ть дурацкий фильм, чтобы она посмеялась. Отправляться через полгорода пешком, потому что она больна или ей плохо или просто грустно. Когда выкидываешь все свои галстуки, если она ненавидит галстуки, или красишь дом в розовый, потому что ей нравится розовый. Когда готов пересечь ради нее полстраны или разбить свое сердце вдребезги, лишь бы не разбить ее... Вот это, по-моему, и есть истинное признание в любви, а не брошенное второпях «я тебя люблю», засаленное привычкой и ничего, если уж всерьез, не стоящее.
Так
удобнее залезть, но я медлю. Тогда он начинает злиться, и я, чертыхаясь, подчиняюсь. Усаживаюсь ему на плечи и взвизгиваю: кажется, что вот-вот упаду.
— Я держу, — успокаивает меня Мэтью, передавая фотоаппарат. — Только не урони, иначе могу и отпустить.
Вместо ответа бью его пяткой в грудь. Глядя в видоискатель, навожу «Роллейфлекс» на танцующих зомби и прочих чудовищ, молясь, чтобы не отвалилась вспышка, приделанная к корпусу, по моему мнению, на соплях, и нажимаю кнопку.
— Погоди, ты сейчас поцарапаешься.
Чувствую, как он берется за застежку.
— Чтобы еще раз я тебя послушала! Холод собачий, я воспаление легких заработаю!
Мэтью не отвечает. Медленно расстегивает молнию, обнажая лопатки, проводит пальцами вдоль позвоночника, отчего ноги у меня превращаются в кисель. Черт! Его ладонь опускается еще ниже, он придвигается вплотную, теплое дыхание согревает шею, щекочет ухо.
— Если заболеешь, буду готовить тебе отвары и делать ингаляции, чтобы ты скорее поправилась. Какое же это веселье — писать путеводитель в одиночку
Если я хочу ее заставить, единственно верная стратегия — взять на слабо. Кошусь на хмурую мордашку:
— Так-то я тебя понимаю, не всякому хватит смелости на такое.
— Даже не пытайся, — упрямо мотает она головой.
— Нет, я серьезно. И ко всему прочему, пожертвовать твоим знаменитым костюмом светофора ради банального наряда скелета — это упадок стиля.
Митчелл открывает рот, закрывает, после чего подходит, и я получаю удар кулаком в предплечье. Хороший удар, ничего не скажешь.
— Я тебе уже говорил, что особенно ценю твою властную сторо
ГондонГовард: Для этого у нас есть ты, Сахарный Пончик. Едва ты откроешь рот, как они сразу разбегутся, поняв, что твои клыки и когти куда длиннее.
Грейс: У призраков нет никаких когтей.
ГондонГовард: Считай это поэтической вольностью.
Грейс: Как же с тобой весело! Почти как залезть под душ и обнаружить, что кончилось мыло. Считай это тоже поэтической вольностью.
Что я, черт возьми, несу?
ГондонГовард: Мм, какой возбуждающий образ, представляю: ты под струями горячего душа...
Сама виновата. Знала же, что он не пропустит неудачную подачу.
Мэтью присылает мне файл с фотографиями уже в девять вечера. Услышав вибрацию телефона, я ликую. Письмо на удивление короткое.
ГондонГовард: Я не нашел ошибок.
Грейс: Невероятно, но факт: тебе там нечего исправлять.
ГондонГовард: Просмотри фото, я отобрал те, которые показались мне наиболее подходящими.
Грейс: Прошу, не утруждай себя использованием сослагательного наклонения, повелительное тебе подходит куда больше.
ГондонГовард: Это кто же кого теперь третирует
шивает она.
— Одеваться в красное тебе должно быть запрещено по суду.
— Красное настолько мне не идет? — Она явно издевается: прекрасно же понимает, что ужасно мне нравится.
— Да, настолько, что я безумно хочу его с тебя сорвать.
Еще шаг. Ее грудь вздымается и опадает все быстрее и быстрее. Она дрожит, неотрывно глядя мне в глаза снизу вверх.
— Так вот чего ты хочешь? — переспрашивает она, и я молюсь, чтобы все это прекратилось, потому что наш словесный пинг-понг наводит меня на мысли о том, о чем сейчас лучше не думать.
— О боже, твой рот и эта твоя улыбка... — бормочу я и сразу же об этом жалею, а может, и не жалею.
Слегка наклоняюсь.
— Мы пьяные, — напоминает она хриплым, дрожащим от желания шепотом, который возбуждает меня
Столик из знаменитой сцены отмечен свисающей с потолка круглой табличкой: «Здесь Гарри встретил Салли... Надеемся, вы сможете получить то же, что и она».
— Смотри, Митчелл, столик свободен. Мы хорошо сделали, что заглянули сюда.
Качаю головой и смиренно пересаживаюсь:
— Теперь тебе следует сказать: «Большинство женщин иногда делают это». А я отвечу: «Мои этого не делали». И так далее.
Мои глаза невольно сужаются.
— Я не буду имитировать оргазм, даже не рассчитывай.
Соображаю, что поднесла ему прекрасный повод позубоскалить на мой счет и прикусываю язык. Поздно.
— О нет, разумеется, на подобное я не рассчитываю. Если когда-нибудь я услышу, как ты стонешь от удовольствия, это будет потому, что я тебе его доставлю
— Лучше бы ты меня послушалась и надела черное, — брякаю я.
— Почему? — возбуждающе-нежно выдыхает она.
— Потому что красное платье на тебе все очень усложняет, — отвечаю честно.
— Говард, если тебе плохо, не смотри.
— Проблема не во мне. Проблема в том, что все мужики в зале на тебя пялятся, и я не знаю, то ли выколоть им глаза, то ли заорать, какая ты стерва.
На
довериться другому человеку, рискуя, что тебе вновь разобьют сердце, не означает быть слабым. Это означает иметь смелость быть счастливым