Мне кровным братом сделался вокзал
В дурной привычке расставаться молча…
Когда один фонарь на весь квартал,
И тот разбит, как не завыть по-волчьи?
Как не завыть, когда из года в год
Один сценарий: дом – работа – дача,
Когда аптекарша, краснея, подает
Тебе презервативы вместо сдачи?
И каждый вечер, по пути домой,
Как не мечтать свернуть и заблудиться,
Когда квартира, делаясь живой,
Тебя подстерегает хищной птицей?
2 Ұнайды
Плох тот народ, который не помнит, не ценит и не любит своей истории.
1 Ұнайды
Мозг заставляет спешить – ведь надо еще так много успеть до холодов, до снега, душа же требует остановиться или хотя бы замедлиться, не копошиться. Посидеть, посозерцать, подумать… И этот как бы хрусталь удерживает от суеты.
Всё устало, всё хочет покоя и дремы. Или умирания. Перезревшие травы клонятся к земле, начинают сохнуть, открывают свои коробочки с семенами; мухи так настырно лезут к людям, будто хотят, чтоб их скорее прихлопнули; комары пищат над ухом, но уже почти не кусают – вода становится холодной, потомство вывести вряд ли успеется…
1 Ұнайды
Проезжая мимо коровников, папа сбавил скорость, и все посмотрели на эти руины с сохранившейся кое-где на стенах побелкой, со свисающими на ржавых гвоздях осколками шифера, лохмотьями толя. Словно мимо кладбища проезжали.
Но на кладбище памятники, склепы – для мертвых, а это было построено для живых. Наверняка торопились, выполняли план, получали выговоры или премии, гордились сделанным. В полях косили траву и везли сюда, складывали в скирды, выворачивали навоз, отправляли удобрять землю, на которой росли картошка, огурцы, прочие овощи для жителей Кобальтогорска, рабочих комбината. Приезжали сюда по утрам и вечерам доярки, молоко доставляли на местный молокозаводик, делали из него сметану, творог, кефир, варенец… Коров осматривали ветеринары, скотники принимали телят, бычков откармливали и забивали, мясо поступало в магазины.
А теперь ничего. Руины, безлюдье, тоска
от усталости язык не шевелится. Бывает, и мозги тоже перестают работать.
Большой талант всегда тревожит
И, жаром головы кружа,
Не на мятеж похож, быть может,
А на начало мятежа.
Опытные люди знают: вёдро ненадолго. Туча ушла, но скоро она прохудится, ее разорвут ветры на много частей, и эти части будут метаться по небу, поливая землю ливнями или посыпая градом, а потом остатки расползутся хмарью и истекут мелкими, долгими, тоскливыми дождями. После них падут туманы, рассветы станут зябкие, неуютные. И полезут грибы.
Снова солнце, но оно другое – оно сушит, а не печет. Воздух изменился, и даже не знающие стихотворение целиком, не помнящие, кто автор, часто вспоминают строчку: «Весь день стоит как бы хрустальный».
Да, что-то каждый год меняется в природе под конец августа. Необъяснимо, но так, что понимаешь – лето кончилось. Лето кончилось, а осень еще не наступила. Или наступила та, которую Тютчев назвал «первоначальной». Первоначальная осень…
С цепью гор, с увалами всё, в общем-то, ясно – в эпоху молодости планеты происходили сдвиги плит, одна наползала на другую, и получались хребты. То высокие, то нет. А вот эти одиночные… Как, от чего возникли они? За два курса Илья успел многое узнать о строении Земли, но часто не верил теориям, объяснениям, даже аксиомам.
Такие одиночные полугоры-полухолмы, считается, – остатки рифов древних морей; часто они состоят из известняка. Но у них тут не было моря, и «шиханы» имели разное строение – одни из песчаника, другие из гранита, третьи из самых настоящих булыжников, из четвертых, словно хребты динозавров, торчали огромные пластины камня-плитняка.
Полка, где все еще стояли те книги, что любил читать ребенком и подростком, – «Остров сокровищ», «Сорок изыскателей», «Пятнадцатилетний капитан», «Пик»… «Пик» – про паренька по имени Пик, который вместе с отцом восходит на Эверест… Хорошая книга.