Оглавление

Апрель 1663 года, Карпаты

— От времен расселения колена Иафетова живем мы в горах Гавош, ныне Карпатских. А род наш берет свое начало еще раньше, задолго до Потопа. В этом роду мы великими волхвами были. Только ныне того, что допрежь было, уж нет, все кануло в лету. Нет более нашего рода. Один я остался, от перевала Ужокского до самой Трансильвании. И зовут меня теперь православные християне колдуном Фомой. Живу же я в месте под названием Стужица, на берегу ручья Черный по́ток, при впадении его в речку Уг, вот уже шестой десяток лет.

— Ты куда близнецов увёл, душа твоя вурдалачья? Признавайся! — начал выходить из себя пристав.

— Погоди, погоди, как учиню тебе настоящий допрос, ты мне все скажешь, людоед. Это же дети! А ты, ворожбы своей ради, даже их не пожалел! — пристав встал из-за стола и начал нервно расхаживать по комнате.

— Уж не молод я, но и не настолько стар, чтобы из ума выжить, только не

ведаю, о чем ты, — отстраненно ответил Фома.

— Да ведь свидетели есть! — пристав склонился к смуглому лицу колдуна, — люди видели, как ты близнецов в ущелье уводил, Сатана!

— Что ж, ищите, — так же отстраненно отвечал Фома, — да только я не ведаю, про каких близнецов речь.

— Ищем, дьявольская твоя душа, — пристав схватил колдуна за грудки, — ищем и найдем, будь уверен. А уж когда найдем, тогда с тебя и спросим, ох спросим…

Глаза их встретились и тут не по себе стало приставу. Руки сами собой повисли, дыхание перехватило, ноги подкосились, едва не упал. Только и хватило сил доплестись до лавки и плюхнуться на нее. Долго молчал пристав, приходя в себя. Молчал и Фома.

Пристав хотел что-то сказать, но не смог. Мысли путались, язык не слушался. Пришлось ждать, пока он снова смог заговорить.

— Что ж ты делаешь, нелюдь! — медленно, словно через силу, выговаривал он слова. Потом, словно решившись на что-то, добавил:

— Ладно, коль здесь не хочешь говорить, так я тебя в Ужгород свезу. Там тебе язык развяжут, не сомневайся, — бубнил он, глядя в стол, боясь взглянуть в глаза колдуну.

— Эй, хлопцы, приготовьте подводу, седлайте коней, едем в Ужгород! — открыв окно прокричал пристав.

— Солнце уже садится, ехать опасно, пан пристав, — отозвался со двора один из подручных.

— Мы — власть, нам бояться нечего, запрягай! — раздраженно ответил он.

Солнце уже коснулось вершин Карпатских гор, когда небольшой отряд, состоящий из троих верховых — пристава и двух его подручных, а также подводы с возницей, на которой лежал, связанный по рукам и ногам Фома, выехал со двора Стужицкого старосты в Ужгород.

Дорога пролегала вдоль русла горной речки, в глубоком ущелье. Не успело Солнце закатиться за Черемху, как путников накрыла непроглядная тьма. В воздухе повисла тягостная тишина. Слышны были лишь скрип подводы, стук копыт и лошадиное фырканье, да еще шум речки.

Навстречу путникам, по дну ущелья, ползло облако густого, как молоко, тумана. Обычное в этих местах явление. Путники неспешно въехали в это облако. Туман скрыл их из виду. А затем все стихло. Лишь шум воды доносился от бурной речки. С тех пор их никто не видел.

Месяцем позже. Сторожевой пост на границе Волыни с Литвой

— Эй, старче, здесь уже земля Великого Княжества Литовского! Вы не заблудились случаем?

— Что вы, пан рыцарь, конечно же нет! — ответил косматый старец, держа за руку мальчика лет пяти.

— Мы идем в Великую Литву, чтобы поселиться здесь.

Откуда же вы пришли? — стражник склонился над мальчиком.

— Он не говорит, пан рыцарь, — ответил за мальчика Фома, а это был он, — он не говорит с тех пор, как турки, напав на наше село, почти всех перебили, а тех, кто остался жив, в полон увели. А пришли мы с гор Карпатских.

— А что ж, турок уже и там безобразничает? — удивился военный.

— Так, пан рыцарь, уже и там, — с сожалением в голосе ответил Фома.

— Да что же ты меня все время рыцарем называешь? Я простой солдат, никакой не рыцарь, — смутился стражник.

— А вот и нет, не простой ты солдат, быть тебе рыцарем, и честь эту ты своей доблестью добудешь во многих боях, верно тебе говорю, — словно глядя в будущее, ответил старик.

— А ты никак вещун? — изумился солдат.

— Есть такой дар, — кивнул косматой головой Фома, — а еще я лекарь, знахарь, по-вашему.

— Так ты и по-нашему знаешь, откуда же? — заинтересовался стражник.

Фома уже хотел ответить, но подошёл второй стражник:

— Чего ты к ним прицепился, Самуль? Не видишь разве — убогие они, пусть идут себе с Богом.

— А и правда, — согласился солдат, — идите с миром, Великая Литва всех приютит.

— Благодарю тебя, пан рыцарь, вспомнишь еще мои слова.

— Опять про рыцаря сказал, что ты заладил, — взмолился стражник, — я простой шляхтич.

— Будешь, будешь рыцарем — уходя повторял Фома.

Долго еще смотрел им во след, будущий рыцарь и полковник войска Великого княжества Литовского, Самуил Кмитич.

Учение волхвов. Три года спустя

— Диду, диду, а где мои тато с мамой?

— Они далеко, Ионушка, — отвечал Фома, — они отдали тебя мне, чтобы ты учился науке нашей. Вот как обучишься, так сразу отпущу тебя к ним.

— Диду, диду, а где мой братко?

— Он остался дома, будет там тебя ждать. Скоро придут времена другие, встретишься со своим браткою, а я со своим. Вот и заживем тогда.

— А у тебя тоже братко есть?

— Есть, как же не быть. У нас у всех браты есть.

— Диду, а кто такой ведьмак?

— Где же ты это слово услышал?

— А диты у нас в Рудовлянах тебя кличут так и пугают друг друга. А мне кажут, что мой дед ведьмак и чародей.

— Не, внучек, то неправда. Хоть наука колдовская ведома мне, да только не творю я колдовства, скотину не порчу, сглаз не навожу, чар не напускаю, пустое это. Наша наука вельми мудра и сложна, не чета колдовской. А люди, что люди, не понимают они. Оттого и зовут нас колдунами. Ну и пусть зовут. Вот когда научишься и ты этой науке, тогда все поймешь. А теперь пора за учебу браться, времени у нас мало, а научиться тебе нужно многому. Наше учение дюже старое. Такое оно старое, что никто, даже в былинах и сказаниях не помнит его. Звали нас всегда не колдунами, да ведьмаками, а великими волхвами, и по всей земле было к нам уважение большое. Только теперь оскудел род наш. Остался я один из всех. А учение наше мы передаем от дедушки к внуку. А внук подрастет, да и дедушкой станет, тогда ему, из особого рода, из семьи особой, мальчика дают в обучение. Вот как тебя мне отдали. И опять дедушка мальчика учить станет, как его когда-то учили. Так мы и передаем наше учение мудрое. Каждый из нас должен свою лепту внести в постижение сей мудрости вселенской. А лепта эта состоит в трудах, для простых людей непонятных. Поэтому все думают, что мы колдуны. Теперь же давай знаки учить.

— Диду, диду, а чего мы знаки учим, а не буквы, как все: «аз, буки, веди…»

— Азбуку-от успеется, выучишь. А знаки учить гораздо важнее, да и труднее. Потому, их сначала учи. А азбуки эти что, тьфу на них, выучишь быстро, только пальцами щелк, и готово. Возьми-ка писание наше, открой, где вчера остановились, повторяй, что видишь, какие знаки?

— Знак «Охм», Диду.

— Правильно, только ты его произнес, словно охаешь, вроде как больно тебе. А надо его произносить по-другому, я же вчера говаривал. «О» — нужно громко с выдохом говорить, а «хм» — уже с закрытым ртом, как будто носом говоришь. А ну, еще повтори-ка. Ага, похоже, но не совсем. Давай-ка еще. О, так получше будет. Теперь погляди-ка, на этот знак. Он называется «Ом». Его нужно животом произносить, словно там жбан большой и в нем «о» раздается как эхо, тянуть надо долго ее, а потом, сомкнув губы тянуть «м-м-м». Как корова мычит. Попробуй-ка. Молодец, так мы быстро знаки выучим.

— Гляди-ка на этот знак. Вишь какой мудреный. Это знак «Кхм», его нужно произносить, как в нос кашляешь.

— Потешные у тебя знаки, Диду, то кашляешь, то жбаном себе кажешься.

— Оно-то так, да тут как сказать. Они только на первый взгляд потешные, зато силу имеют такую, что сильней всех чар колдовских вместе взятых.

— Как же это так, Диду?

— А вот так. Сила в них огромная в этих звуках. Тебе этого пока не понять, мал ты еще. Но скоро подрастешь, всему научишься, глядишь и сам учить начнешь. Дай срок. Теперь гляди-ка, вот какой знак начертан. А знаешь ли, что его голосом произнести нельзя? То-то. Этот знак не голосовой. Но свой звук он имеет. Возьми-ка сушеную лапку лягушки, да не бойсь, не кусается она. Вот, хорошо. Теперь возьми кусочек коры кленовой и лапкой по той коре проведи.

— Ничего ж не слыхать, Диду.

— А ты не гляди, что не слыхать. Кто надо и где надо, да услышит. Хотя не звук тут важен, внучек, а то, какие движения от него происходят.

— Где движения происходят, Диду?

— В другом мире.

— А где этот мир, кто там живет?

— Мир тот и нигде, и везде, только нам его не видно. Живут же в нем существа разные, добрые и недобрые, всякие, в общем. Мы, между собой, называем их миром Яви, Нави и Прави. Только это не те миры, о которых в легендах сказывается. Это у нас, только так, для обозначения. На самом деле они иначе называются, али ж тебе этого пока не понять. Посему запомни, мир Яви — это тот мир, в котором мы сейчас живем. Мир Прави, там живут существа добрые и вельми мудрые, этими звуками, которые мы с тобой изучаем, мы с ними говорим. Еще мир Нави есть, он вместе с миром Прави, тако ж невидим, но там живут существа злые, они нашим звукам подчиняются, но если ошибку допустить, то беда может выйти. Есть среди них и такие, которые не злые вовсе, они к нам навеки приставлены и все наши повеления исполняют. В мире Нави у них силы иссякли, вот их к нам и отправляют, чтобы они от нас силой напитывались.

— Как же это, Диду, как приставлены? И у тебя есть такие?

— Есть, детонька, есть. Лучше бы не было, но не мной заведено, не мне и отменять. Так наши старшие решили.

— А кто это, старшие?

— Это те, кто до нас науку эту изучал и нам передал.

— Диду, диду, страшно мне, а ну, как эти страшилища набросятся!

— Не бойсь, Иона, никто тебя не обидит, да и не страшны они вовсе. Они мне служат, а потом и тебе служить будут. Придет час, передам тебе свою силу, тогда и ты ими повелевать станешь.

— А ну, как они не послушают!

— А на что я тебя учу тогда? Если науку всю нашу выучишь, никто тебя не посмеет ослушаться.

— Однако, пора обедать. Книгу отложи. Ставь-ка ботвинью на стол, да хлеба возьми. Вот, поешь, проголодался небось.

— Ой, проголодался, Диду, спасу нет.

— Ну, ну.