автордың кітабын онлайн тегін оқу  Там, где не хоронят

Егор Курганов

Оглавление

I

«Закусочная Ребекки» была институтом городской жизни, а не просто столовой. Таким же незыблемым, как трещина на асфальте перед ней или красный пожарный гидрант, чуть в стороне от входа, которому, казалось, сто лет. Она ютилась в угловом здании, стены которого когда-то были белыми, но теперь отливали серовато-жёлтым цветом папирусной бумаги от постоянного солнца и пыли проезжающих грузовиков.

Неоновая вывеска с названием давно сдалась: половина букв не горела, и холодными вечерами она робко предлагала прохожим просто «…кусочная Ребе…». Неисчерпаемый повод для шуток, как у новичков, так и завсегдатаев.

Дверь, обитая потрескавшимся дерматином, с привычным дребезгом колокольчика впускала внутрь. Воздух ударял в лицо почти осязаемым коктейлем: едкий жир с раскалённой сковороды, сладковатый пар от перца чили, который, кажется, варили здесь с утра, и кисловатый запах чего-то старого, въевшегося в стены. Всё это висело под табачным дымом — «Винстон» здесь курили почти все, тем более что уже неделю на него держалась скидка.

Вдоль левой стены тянулась длинная стойка-бар из тёмного дерева, постоянно от чего-то липкая, за которой властвовала массивная хромированная эспрессо-машина с вентилями и рычагами, похожими на приборную панель старого самолёта.

За стойкой, у плиты, двигалась единственная оживлённая точка во всей этой застывшей картине — Ребекка, хозяйка и вечная официантка здесь, в заляпанном жиром белом фартуке. Её ловкие руки швыряли на гриль котлеты, закидывали на сковороду яйца, стейки и одним движением наполняли до краёв толстые керамические кружки чёрным, как смоль, кофе.

Над стойкой висел маленький, чёрно-белый телевизор «Филко», его экран мерцал и плыл, показывая мыльную оперу, бейсбол или новости, но на него почти никто не смотрел. Сейчас он передавал очередной репортаж из Вашингтона. Звук был вывернут на ноль — здесь царило своё царство звуков из приглушённых разговоров.

Это было место без времени.

Здесь 1969-й год ощущался, как 1959-й, а мог быть и 1979-й.

У окна, в своей привычной «кабинке», сидели двое завсегдатаев. Хэнк, бывший механик с сильно волосатыми руками, до которых уже добралась седина, и Джо, помоложе, в заношенных ковбойской шляпе и рубашке на выпуск.

Хэнк тыкал вилкой в стейк, кивнув в сторону молчащего экрана, где мелькало серьёзное лицо какого-то чиновника.

— Опять эти умники в галстуках жизнь нашу устраивают, — хрипло проворчал он, не обращаясь ни к кому конкретно.

Джо проследил за его взглядом.

— Это кто ж теперь? Макнамара что ли?

— Какой-то его подручный. Опять про армию свою толкуют и, наверняка, опять про «новые стандарты», — Хэнк фыркнул и отпил глоток кофе, густого и чёрного. — Стандарты они понизили. До уровня плинтуса, если не ниже.

Джо мрачно усмехнулся

— Слышал я. Мой племянник, тот, что из Карсон-Сити, писал. Говорит, у них теперь в части парень есть, который инструкцию от туалетной бумаги прочитать не может. Зато в окопе сидеть может. Или пулю ловить.

Они оба замолчали, глядя на немые, скачущие картинки. По экрану прошла строчка: «Поддержка призывной кампании».

— До чего ж докатились, — тихо, почти про себя, сказал Хэнк, отодвигая тарелку. — Раньше хоть отбор был. А теперь… дебилов собирают. Чтоб на войну отправлять. Цифры им нужны, а не люди. Цифры в отчётах, я тебе говорю!

Он не успел добавить ничего ещё. К их столику подошла Ребекка с дымящимся кофейником в руке. Её лицо, слегка помятое долгими годами, не выражало никаких эмоций. Она одним движением налила Джо кофе, потом Хэнку. Затем её взгляд скользнул на телевизор. Без лишних слов она потянулась к пульту, валяющемуся рядом со свежим номером «Гленвилльского вестника», и нажала на кнопку. Слабый, хриплый звук голоса диктора на секунду ожил, заполнил пространство и так же резко оборвался.

— Надоело, — коротко бросила она, убирая пульт в карман фартука. — И вам советую не забивать голову. От этого стейк сочнее не станет.

И, шлёпая стоптанными туфлями, она пошла к следующему столику.

Стекло в окне закусочной было старым, но сияло, будто его мыли не один раз за день. Сквозь него мир выглядел чуть мягче, чем он был на самом деле. В выцветшем воздухе городка не чувствовалось ничего особенного — всё тот же облупившийся фасад, тусклые фонари, и… дворняга, лениво пробегающая мимо и по привычке поднимающая лапу над гидрантом.

Тейлор смотрел на неё так, будто в этой самой минуте было больше смысла, чем во всех предыдущих пяти годах. Его глаза — цвета штормового моря — не выражали ни раздражения, ни улыбки. Только усталое, неподъёмное «зачем» мужчины, едва достигшего двадцатипятилетнего возраста.

Он вернулся. После долгих пяти лет бегства — от слишком правильных родителей, от города, от тишины, от самого себя. Полицейская академия, перспектива Нью-Йорка, казалось, всё шло правильно, гладко, как по расписанию. И вдруг — звонок. Сухая речь мэра, слишком ровный голос: автокатастрофа. Заезжая фура. Водитель трезв, день ясный, только сна у него не хватило. Какая теперь разница?

На похоронах Тейлор почти не слышал слов. Люди вставали, качали головами, произносили чужие, одинаковые речи. Он говорил тоже — коротко, правильно, как и все, но внутри был пуст. Он и при жизни родителей тратил на них не больше пяти минут раз в несколько дней. Пять минут дежурных фраз, и всё. А теперь тишина. И вина, которая не укладывалась ни в какие слова.

Мэр подошёл после, пожал руку и говорил что-то о долге, о городе, о том, что отец до последнего верил в возвращение сына. «На месяц, на два, пока не пришлют кандидата с округа, — говорил он. — Ты ведь учился на полицейского, Тейлор. Встань на место отца. Шерифом. Город тебя примет».

Тейлор тогда кивнул. Даже не знал, согласился ли он на самом деле или просто устал от убеждений, от взглядов, от слов. И вот он здесь, за стойкой в старой закусочной, в форме шерифа. Без отца. Без планов. С городом, который он покинул и который, похоже, всё это время никуда не исчезал.

Эспрессо-машина издала звук, похожий на вздох, — устала жить в этом городе?

Тейлор сидит у окна. С виду случайно, но в его позе есть что-то обрядовое, будто он пришёл сюда специально, чтобы взглядеться в своё прошлое. Его взгляд упустил дворнягу и теперь упирается в пожарный гидрант — и он смотрит на него так, словно тот может ответить за всё: за годы молчания, за отца, за дорогу, которая увела слишком рано…

Краем глаза он замечает движение. Чёрный катафалк медленно, почти торжественно проплывает мимо закусочной. Как будто специально… Тейлор, не без усилия, отогнал эту мысль. Переключился, но и следующая не принесла покоя.

Он знал: вернуться — значит рано или поздно встретить и её. Он надеялся, что это случится потом. Намного потом.

И вдруг — он поднимает глаза. На улице, под светом фонаря, стоит Эшли. Собиралась зайти в закусочную. Увидела его.

Она изменилась. Чуть старше, чуть твёрже в чертах, но узнавание пронзает мгновенно — как запах дома, как голос близкого, который узнаёшь и во сне.

Время становится густым и вязким. Он смотрит ей прямо в глаза.

И там шрам. Не физический. Внутренний, тонкий, свежий. Такой, что больно самому.

Эшли не улыбается. И не удивлена. Она просто смотрит.

Так не смотрят на чужого. Так смотрят на того, кто когда-то был всем, а потом выбрал уйти.

В груди Тейлора что-то сжимается до боли. Все те слова, которые он однажды написал в письме — про шанс, про академию, про Нью-Йорк, про мечту — сейчас звучат фальшиво, как дешёвое оправдание. Да, он уезжал за будущим. Но в ту ночь он даже не попрощался. Сбежал, словно её любовь была цепью, а не вдохновением. Цепью, которую он порвал.

Он хотел бы сказать: «Я не умел иначе. Я думал, что так будет правильно. Я хотел большего, Эшли».

Но слов нет.

Она отводит взгляд.

И просто уходит. Без драматического разворота, без укора — спокойно, размеренно. Так, как уходят навсегда.

Тейлор остаётся сидеть.

Возвращает глаза к гидранту — цепляется за красный металл, будто за спасательный круг. Но теперь он кажется издёвкой: пустой символ тревоги, которую когда-то зажёг сам и бросил гореть.

С улицы тянет холодом.

А в груди — пустота. Та самая, в которую не помещается даже Нью-Йорк.

— А чего ты ждал, Тейлор? — женский голос раздался за спиной.

Он вздрогнул. Голос узнал сразу. Слишком живой для этой застывшей минуты.

Ребекка. Мачеха Эшли. Она пришла в её жизнь через два года после смерти матери, и просто осталась — без разговоров и попыток занять чужое место в её душе. К Тейлору относилась спокойно, как к своему, и, кажется, одобряла его без лишних слов. Её отличал взгляд… перед которым врать не получалось.

Тейлор медленно повернулся. Но глаза её так и не встретил. Его взгляд упал ниже — на её руки, держащие поднос. На нём дымился кофе и лежала яичница, такая, что пахла бы домом, если бы дом ещё существовал.

— Действительно… а что тут скажешь? — пробормотала Ребекка и Тейлор ясно почувствовал, что она чуть нахмурилась.

Она поставила поднос и перенесла содержимое на столик — аккуратно, без лишнего шума. Тарелка и чашка оказались прямо перед Тейлором.

Он смотрел на яичницу, поднял вилкой кусок… и понял: не идёт. Хоть и аппетитно, хоть и пустой желудок, — не до еды. Внутри было глухо.

Тейлор перевёл взгляд на окно, но видел за ним сейчас не тусклую улицу, а другое место. Тот самый старый амбар на отшибе, у которого земля была утоптана до глянца и пахла чем-то кислым, животным.

Первое же дело в должности шерифа. Пришло к нему в виде почтового конверта, чистого в графах отправитель и адресат. Лежало на пассажирском сиденье машины, будто подкинули в приоткрытую щёлочку окна. Внутри, записка и фотографии — смазанные, тёмные, но на них угадывались глаза, полные немого ужаса, ярости, и тела со шрамами. Собаки.

Он помнил, как сжалась его гортань от тошноты. Он поехал немедленно.

Машина ещё не заглохла, как из-за дверей амбара донёсся звук — не лай, не рык. Короткие, пронзительный, обрывающийся визг. Точка. Тишина.

Тейлор выскочил из машины.

— БУТЧ! — крикнул Тейлор. Именно это имя значилось в анонимном послании.

Дверь амбара приоткрылась, и на пороше возник, видимо, сын Бутча, здоровенный детина, вытирающий руки о засаленные штаны. Увидев форму, он замер, но в его глазах мелькнула быстрая, хищная оценка, и ни следа испуга.

— Ты Бутч?

Детина отрицательно покачал головой.

— Бутча! — бросил Тейлор, и его собственный голос прозвучал хрипло и чуждо. — Немедленно!

Из темноты, из-за спины сына, медленно вышел мужчина в солидном возрасте. Сам Бутч. Не торопясь. На его лице была уверенность, почти насмешка.

— Чего надо… шериф? — спросил он спокойно.

— Открывай амбар. Сейчас же.

— Ордер есть?

Это слово — «ордер» — прозвучало, как пощёчина. Воспоминание о том визге ударило в виски. Тейлор двинулся вперёд, его рука сама потянулась и вцепилась в рукав Бутча.

— Я сказал, открывай!

И тогда Бутч сделал нечто немыслимое. Он не сопротивлялся. Он обмяк и с театральным стоном рухнул на землю, будто его сбили с ног.

— Пап! — завопил сын и ринулся вперёд, подставляясь под Тейлора, защищая «пострадавшего» отца.

Тейлор, ослеплённый яростью, оттолкнул его. Толчок был несильный, но парень с преувеличенным воплем отлетел к стене амбара и съехал по ней, закатывая глаза.

И тут же, словно из-под земли, возникли они. Несколько мужчин в кожаных куртках и дорогих, но грязных ботинках. Зрители. «Свидетели».

— Ты чего людей бьёшь, шериф? — сипло спросил один, с лицом обрюзгшего мажора. — Без ордера суёшься, права качаешь! Что-то требуешь!

— Ещё раз здесь появишься — мы все дружно к окружному прокурору пойдём. Дадим нужные показания, — поддержал другой, помельче, пряча глаза.

Бутч медленно поднялся с земли, отряхнулся. На его лице не было ни злости, ни боли. Только холодное, торжествующее презрение.

— Понял, шериф? — тихо спросил он, глядя Тейлору прямо в глаза. — Понял, что будет, если начнёшь раскачивать лодку? Иди своей дорогой. Мы — своей.

Он развернулся и, не спеша, скрылся в тёмном проёме амбара, уводя за собой сына и свидетелей. Перед тем, как захлопнулась дверь, Тейлор услышал звук — собачий рык, стремительно переходящий в визг. Почему то пришла мысль: «Добили проигравшего.»

Тейлор остался один посреди пыльной площадки, слушая, как бьётся его собственное сердце. Он не спас собак. Он не доказал правду. Он вляпался в провокацию. Первое дело. И полный, оглушительный провал…

И Эшли…

Он взялся за кофе. Горячая горечь обожгла язык, и в этом ощущении было хоть что-то живое.

II

Комната Эшли была маленьким, собранным из простых вещей островком уюта. Ничего лишнего — кровать, узкий шкаф, стол у окна и стул с потёртой спинкой. Всё выглядело так, будто здесь живут не ради красоты, а ради порядка. Но стоило задержать взгляд, как проступали детали: на стенах — выцветшие вырезки из газет, кое-где закреплённые неровно, между ними — засушенные полевые цветы, а на столе и подоконнике — книги, разные, не из одного набора, словно собранные годами по случаю. Их было не так много, чтобы бросаться в глаза сразу, но достаточно, чтобы понять — они здесь не для вида. Свет керосиновой лампы мягко колыхался, цепляясь за бумагу и стекло, и комната казалась тише, чем остальной дом.

На кровати, поджав под себя ноги и лениво опираясь щекой на ладонь, сидела Джен — в коротком тёмном платье, как будто не совсем к месту в этой комнате, но именно поэтому притягивающем взгляд. Она выглядела уставшей, но даже в этой усталости оставалась слишком собранной, слишком живой, словно в любой момент могла выпрямиться, улыбнуться и снова стать центром внимания.

— Ну, Эш, читай уже своего «Великого Гэтсби», — пробормотала она, потирая глаза. — Или я тут усну.

Эшли, сидевшая на полу, не ответила. Она лишь подтянула к себе колени и открыла лежавшую на них потрёпанную, заляпанную чернилами тетрадь. Рыжие кудри, непослушные, выбивались во все стороны, падая на лицо; она машинально сдула прядь, не отрываясь от страниц. В ней не было той лёгкости, что в Джен — плотная, крепко сбитая, с руками, привыкшими к работе, она держалась прямо даже в такой позе, упрямо и спокойно, как человек, который не привык отступать ни в мелочах, ни в главном. Она задумалась на мгновение, потом её тихий, ровный голос нарушил тишину. Но это были не слова Фицджеральда.

— Солнце садится в ржаном поле,

И каждый стебель — будто нерв земли…

Джен перестала зевать. Она выпрямилась.

Эшли читала дальше, переходя от стихотворения к стихотворению:

— Она взывала к небу, но немо,

О боли лишь ветра её спроси…

Это не было высокопарной поэзией. Это была плотная, густая проза, переходящая в свободный стих — о земле, которая помнит шаги всех, кто по ней ходил, о старом амбаре, что «стоит, как застывший часовой, храня секреты спрятанных лет», о боли, которая «не кричит, а прорастает тихими трещинами в граните души».

Она читала о любви. Не о розовых соплях, а о чувстве, которое «не греет, а жжёт изнутри, как июльское солнце на выжженом поле», о котором «вспоминаешь не улыбкой, а молчаливым взглядом в спину уезжающего поезда».

Когда она закончила, в комнате повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием фитиля в лампе. Джен смотрела на неё широко раскрытыми глазами. В них не было и тени сна.

— Боже, Эшли, — выдохнула она наконец. Голос её дрожал. — Это… это же невероятно. Это про нас. Про всё это. — Она махнула рукой в сторону окна, за которым спал тёмный мир фермы. — Ты должна это опубликовать. Серьёзно! В каком-нибудь журнале. Ты на этом… ты на этом состояние сколотишь!

Эшли медленно закрыла тетрадь, словно стараясь запереть выпущенную на волю боль обратно. Она потупила взгляд, проводя пальцами по потрёпанной обложке.

— Не для этого, Джен, — тихо сказала она. — Не для денег и не для славы.

— Но почему?! — воскликнула подруга. — Это же талант! Это…

— Это как гнойник, — перебила её Эшли, поднимая на неё свои серьёзные, печальные глаза. — Понимаешь? Всё это копится здесь — она ткнула пальцем себе в висок, — и давит изнутри. Или оно должно вылиться на бумагу, или оно сожжёт тебя самого. Я не писатель. Я… я просто сливаю душу. Чтобы не сойти с ума.

Она произнесла это без пафоса, просто как констатацию факта. Поэзия была для неё такой же необходимостью, как доить корову или полоть огород. Это была гигиена души.

Джен молчала, наконец понимая. Она смотрел на свою подругу — на её грубые, рабочие руки, сжимающие исписанную тетрадь, на её простое лицо, озарённое внутренним огнём, который был невидим днём, при свете солнца. В этой комнате, в этот час, она была не дочерью фермера, а жрицей, проводником чего-то огромного и настоящего.

— Ладно, — тихо сказала Джен. — Тогда почитай ещё. Пожалуйста.

Эшли слабо улыбнулась и снова открыла тетрадь. Снаружи дул ветер, и где-то вдали мычала корова. Но здесь, в комнате, рождались вселенные.

Дверь скрипнула. На пороге стоял Джек, на ходу вытирая руки о замасленную тряпку — видно, только что что-то чинил во дворе. Ему было уже за пятьдесят: седина в волосах, плотная, рабочая сила в плечах. Чуть выше среднего роста, крепкий, он стоял спокойно, заполняя собой проём. Его взгляд — один глаз серый, другой карий — скользнул по тетради, по Джен, и заметно смягчился.

— Извини, что отрываю. У Генри готово то колесо для трактора. Нужно съездить, забрать. Он погрузит сам, тебе только довести. Возьми пикап.

Эшли кивнула, поднимаясь с пола. Дело было пустяковое, но необходимое.

— Хорошо. Джен, поедешь со мной? Развеешься.

— О, нет, — засмеялась та, уже надевая куртку. — Мне хватит на сегодня приключений. Удачи с колесом, фермерша! А о публикации подумай. Серьёзно подумай!..

Вскоре Эшли уже вела старенький пикап по пыльной дороге в город.

Генри, молчаливый, как и его отец, вместе с сыном, погрузили массивное колесо в кузов, кивнули почти синхронно и удалились в свою мастерскую.

Задание было выполнено за пять минут. И вот она уже стояла на развилке, глядя на дорогу, ведущую к закусочной. К Ребекке.

«Зайду, — мелькнула мысль. — Проведаю. Просто так».

Она припарковалась чуть поодаль и направилась к знакомой двери, но замерла в нескольких шагах. Сквозь сияющее, вымытое стекло она увидела его. Тейлора. Вернулся?! Когда?!

Тейлор смотрел на неё.

Вид его силуэта за стеклом, этого знакомого до боли и абсолютно чужого профиля, ударил её в солнечное сплетение, вышибив воздух. Она резко развернулась.

«Нет. Только не сейчас. Только не сегодня».

Она прошла мимо закусочной, ускорив шаг, спиной чувствуя тот самый взгляд, который когда-то прожигал её насквозь, а теперь, она знала, будет скользить по ней как по чужой, невидящий и пустой. Холодок пробежал по коже, хотя вечер был тёплый.

Город вокруг неё не изменился. Тот же потрескавшийся асфальт, те же выцветшие вывески. Но сегодня он смотрел на неё иначе — не тихий, уютный мирок, а клетка с нарисованными стенами. Клетка, из которой он сбежал, а она осталась.

Она шла, не видя дороги, её пальцы судорожно сжимали друг друга.

«Нужно пройтись!»

В ушах стоял гул — гул тишины, которая наступила после того, как долгие годы назад заглох звук мотора его машины. Она тогда не плакала. Что-то в её душе просто замолкло. И молчало до сих пор.

Её путь лежал мимо старой беседки, вернее, того места, где она была. Теперь там лежала груда серых, полусгнивших досок, заросшая бурьяном. Она всегда обходила это место стороной. Сегодня она остановилась и смотрела на него, словно могла разглядеть в прошлом ответы на вопросы, которые даже не могла сформулировать.

«Зачем?» — билось в висках. Не «зачем он вернулся?», а «зачем он тогда уехал?». Зачем оставил слова в письме — про мечту, про будущее, про Нью-Йорк, — которые звучали, как насмешка? Зачем заставил её поверить, что она — его дом, а потом уехал, как будто дом этот стал ему тесен?

Она сжала кулаки, чувствуя, как подступают предательские слёзы. Гневные, жгучие. Она ненавидела себя за них. Ненавидела эту слабость.

Резко развернувшись, она пошла прочь, к пикапу. Нужно вернуться туда, где был труд, тяжёлый, физический, вышибающий из головы все мысли.

Голоса.

На старой скамейке, под раскидистым клёном, сидели две девушки. Высокая блондинка в балахоне с накинутым капюшоном — лица не разглядеть, только прядь светлых волос, выбившаяся из-под ткани. Рядом с ней — смуглая, среднего роста, на вид дет восемнадцать-двадцать, не больше. Она сидела, поджав под себя ногу, и слушала.

— Бекки, — говорила блондинка, — это же не навсегда. Я понимаю, что вы с матерью не ладили, но может, отец прав? Не нужно враждовать. И то дело, о котором рассказывал тебе отец… — она понизила голос, но Эшли всё равно услышала, потому что шла мимо. — Это может на тебе отразиться. Полгода у матери — и назад?

Бекки вздохнула. Эшли не видела её лица, но по голосу поняла: девушка устала от этого разговора.

— Я помню её хорошей, — сказала Бекки. — Но она себе на уме. Она меня любит, это чувствуется, но та, кем я стала, — лишь благодаря отцу. Он всегда был рядом. А она… она ушла.

Блондинка хотела что-то ответить, но Эшли уже прошла мимо. Она не обернулась. Ей было не до чужих разговоров. В голове всё ещё стоял Тейлор.

Зачем он заставил её поверить?

Она дошла до пикапа, села и завела мотор. Фары выхватили из темноты дорогу, и она покатила прочь.

Ферма.

Привычную тишину нарушает лишь мычание коровы в загоне и кудахтанье кур. Отец, сгрузи колесо и покатил его к трактору. Он лишь кивнул ей в ответ на её появление. В их семье не было привычки к лишним словам. Боль утраты жены, а потом и бегство Тейлора выжгли в них всё лишнее, оставив лишь умение работать и молчать. Появившаяся в их жизни Ребекка, по сути, была такой же.

Эшли вышла из пикапа, попыталась захлопнуть дверь. С первого раза не получилось, только со второго.

Направилась к овчарне. Недавно окотилась одна из овец, нужно было проверить приплод.

Воздух в сарае был спёртым, пах шерстью, молоком и жизнью. Она замела в дверях, привыкая к полумраку. И тут её слух уловил странный звук. Не блеяние ягнёнка, а тихие, прерывистый, хриплый писк. Полный такого отчаянного страдания, что у неё похолодело внутри.

Она бросилась вглубь, к загону. Молодая овца беспокойно переступала ногами, а у её ног, на грязной соломе, лежал её новорождённый ягнёнок. Но с ним что-то было не так. Он не пытался встать, не тянулся к вымени. Он просто лежал, неестественно выгнув шею, и хрипел, его бока судорожно вздымались. Он умирал.

«Нет», — прошептала Эшли, падая а колени рядом. Она аккуратно, дрожащими руками, попыталась поправить его голову, проверить, можно ли помочь. Но всё было бесполезно. Ягнёнок был жив, но жизнь из него утекала с каждым хриплым выдохом. Он был слишком слаб, а может что-то было повреждено внутри.

Она сидела на коленях в холодной, влажной соломе, и смотрела, как умирает крошечное, беззащитное существо. И вдруг это стало последней каплей. Всё, что она держала в себе годами — боль предательства, горечь одиночества, ярость от своей беспомощности, вся та пустота, что осталась после его ухода, — всё это нахлынуло на неё, сдавив горло.

Слёзы, которые она не позволила себе пролить у развалин беседки, хлынули потоком. Они текли по её грязным щекам, капали на шесть умирающего ягнёнка. Она не рыдала, не всхлипывала. Она просто плакала тихо и безнадёжно, гладя тёплый, слабеющий бок своей рукой. Она плакала по нему, по их любви, по тому будущему, которое он увёз с собой в Нью-Йорк, по этому ягнёнку, по себе самой, застрявшей в этом городе, в этой жизни, из которой он сбежал.

Она сидела так, может быть, минуту, может быть, час. Пока ягнёнок не затих окончательно. Тишина в сарае стала абсолютной, давящей.

Эшли медленно поднялась. Её лицо, подсохшее от слёз, было каменным. Она взяла лопату, висевшую на стене, и вышла во двор. Молча, с яростной решимостью, начала копать. Копать яму под старой яблоней, на краю поля.

Она хоронила ягнёнка. И хоронила последние остатки той наивной девочки, что когда-то ждала его в беседке.

Когда всё было кончено, она вытерла лицо рукавом, оставив на нём грязные разводы. Её взгляд был пустым и твёрдым, как кремень. Она посмотрела в сторону города, туда, где осталась закусочная и он.

Боль никуда не делась. Она просто ушла внутрь, в самый её стержень, превратившись в холодную, неподъёмную тяжесть. Ту самую тяжесть, что он увидел в её взгляде у окна закусочной. Но теперь этот взгляд принадлежал только ей. Пора к отцу…

Тот встретил её молчаливым кивков, стоя на крыльце с наполовину выкуренной сигаретой, но отбросил её, когда Эшли шагнул на первую ступеньку и открыл дверь.

Поели в тишине. Отец взял тарелки и отнёс в раковину, включил воду.

— Была у тебя зелёная кукла — внезапно произнёс он, моя посуду и решивший возобновить этот старый спор лишь затем, что бы «переключить дочь». — С зелёными же волосами. Она у тебя часто падала в песок, потом отмыть не могли.

— Не было! — так же упрямо стояла на своём Эшли, готовь принять у него тарелки с полотенцем, чтобы их вытереть. — У меня была только одна необычная, в розовом. И волосы у неё были жёлтые.

— Зелёная, — отрезал отец. — На чердаке, гляди, валяется ещё.

Чердак. Эшли вздохнула. Она ненавидела этот чердак старого амбара. Добраться до него можно было только по шаткой наружной лестнице, а низкая дверь, заколоченная ещё дедом, будто говорила: «Оставь надежду, всяк сюда входящий». Раньше там хранили сено, но теперь для него было отдельное помещение. А здесь десятилетиями копился хлам — немудрёное наследство нескольких поколений фермеров.

Но упрямство отца, его уверенность засели у неё в голове занозой. Вздохнув, она взяла фонарь и отправилась на штурм.

Дверь скрипнула и подалась, осыпая её грузом пыли. Луч фонаря выхватывал из мрака причудливые очертания: сломанные стулья, свёрнутые ковры, сундуки с отвалившимися крышками.

И игрушки. Их было много.

Эшли присела на корточки перед картонной коробкой. Из неё на неё смотрело стеклянными глазами целое поколение плюшевых зайцев и кукол, растерявших свои конечности. Она взяла в руки лохматого медвежонка с одним глазом.

«Барни, — пронеслось в голове. — Его подарил дядя Джо на пятый день рождения. Интересно, он так и не выкинул эту ковбойскую шляпу?». Она прижала его к лицу, вдыхая запах старой пыли и времени. И вдруг ясно, как будто это было вчера, вспомнила, как пряталась с ним под одеялом во время грозы, уверенная, что он защитит её от любого грома и молний.

Она копала глубже. Вот деревянная лошадка на колёсиках, которую она катала по всему дому, пока мама (она тогда была ещё жива) не прятала её со словами «уже поздно!». Вот коробка с кубиками, из которых она пыталась строить башни выше себя.

Эшли улыбалась, сидя в пыли, и постепенно тяжёлый ком обиды и усталости, что сидел в груди, начал потихоньку таять. Они хранили ощущение — безусловно безопасности, безграничной веры в то, что мир прост и полон чудес.

И тут луч фонаря выхватил её.

Не зелёную куклу. Куклу в зелёном платье, с выцветшими от солнца и времени рыжими волосами. Платье было в пятнах, одна туфелька потеряна, но это была именно она.

Эшли замерла, держа её в руках. Память с щелчком встала на место. Она видела себя маленькой, сидящей в песочнице, и эта кукла в зелёном платье — важная свидетельница всех её тайн — лежала рядом. Отец был прав. Как всегда.

Она улыбнулась. Эшли сидела среди призраков своего счастливого детства, и впервые за долгие месяцы её улыбка была не горькой, а по-настоящему светлой, беззащитной и чистой. Этот пыльный, забытый чердак вдруг перестал быть складом хлама. Он стал ковчегом, спасающим её от самой себя. И она был бесконечно благодарна отцу за этот ночной, упрямый спор.

III

Тейлор залпом допил, достал из кармана несколько монет и бросил их на стол. Пятьдесят центов — хватит с головой. Сейчас, за кофе и яичницу это даже щедро.

Не сказав ни слова, он встал и вышел.

Дверь закусочной скрипнул и захлопнулась за его спиной.

Холодный воздух ударил в лицо, и Тейлор на секунду задержал дыхание, словно хотел убедиться, что всё это по-настоящему. Закусочная осталась позади — с её неоном, запахом масла и тихим голосом Ребекки. Впереди была улица, которая вела в самую сердцевину города.

Дома стояли плотными рядами, и каждый будто хранил чью-то историю. Краска на ставнях облупилась, заборы перекосились, но в этом не было ни запущенности, ни бедности — только привычная, почти уютная атмосфера спокойствия. В Нью-Йорке такого не увидишь. Там усталость рвёт человека изнутри, а здесь она оседает на стенах и тротуарах, как пыль.

Фонари гудели в холодном воздухе, и свет их ложился мягкими кругами на потрескавшийся асфальт. На углу скрипели качели — пустые, но всё ещё живые, будто кто-то только что соскочил и побежал домой. В окнах домов горели жёлтые огни — то ли лампы под абажурами, то ли телевизоры. Маленькие прямоугольники тепла в чёрном стекле улицы.

Когда-то он любил этот город. Когда-то ему казалось что он слишком тесный, слишком простой. В Нью-Йорке он научился забывать о нём, вытравил воспоминания работой, шумом, бесконечным движением. А сейчас — видит его так, будто впервые. И от этого особенно больно.

В памяти всплывают детали: как он катался на велосипеде по этим же кварталам; как отец, перед выходом, проверял кобуру — не на месте ли защёлка, и каждый раз щёлкал ею дважды, будто одному разу не доверял; как мать ставила на подоконник банку с водой, и в ней медленно оседала рыжая пыль с дороги, пока цветы стояли слишком долго. Всё это теперь — как картинки из чужого детства. Чужого, но не его.

Дом был всего в двух кварталах отсюда. Там, где на крыльце до сих пор скрипит доска, во внутреннем дворе, наверное, стоит тот же ржавый мангал, а перед домом… беседка? Идти туда сейчас он не мог.

Сначала — офис шерифа. Может там, как и в машине, его ждал сюрприз?

Но там дела, которые нужно принять, чужие тревоги и заботы, которые теперь стали его обязанностью. А уж потом можно будет встретиться лицом к лицу с пустым домом и тишиной внутри.

Тейлор шагнул дальше по улице, и каждый шаг отзывался внутри, как будто он идёт не по асфальту, а по собственной памяти, которая вдруг ожила и не собиралась отпускать.

Путь был близким.

Офис шерифа Гленвилля располагался в том, что когда-то было мотелем «Санспот». Длинное, приземистое здание из выцветшего розового шлакоблока с рядом одинаковых заколоченных дверей по фасаду. Лишь одна дверь, бывший вход в лобби, была жива. Над ней криво висела вывеска из потрескавшейся фанеры с надписью «Шериф», нарисованная белой краской. Парковка представляла собой утоптанный участок гравия, где пылились две патрульные машины — белые «Форды» с одинаковой шерифской звездой на дверях и тусклыми красными маячками на крышах. «Второй — запасной», — шутил отец.

Дверь скрипнула.

Тишина офиса была пустой, подобно той, что царит на забытом чердаке.

Взгляду открывалась одна большая комната — бывшее кафе и стойка администратора, теперь служившие всем сразу. Слева, у стены, стояла скамья для ожидания — деревянная, с потёртым тёмным лаком. Напротив неё, у другой стены — притулился массивный сейф цвета хаки, на котором валялась стопка старых газет.

Центр мира здесь — большой деревянный стол, заваленный бумажным хаосом. На нём громоздилась чёрная радиостанция «Моторола», её зелёный глазок-индикатор светился в полумраке. Рядом — телефон с пожелтевшим диском для набора, тянувший к стене спиральный чёрный провод. Между стопками бумаг и пачкой листовок, ютилась пишущая машинка, в которой намертво заклинило букву «Е». Рядом с ней — стеклянная пепельница, переполненная окурков.

За этим столом и правил своим маленьким царством Джейкоб, отец Тейлора. Его кресло с поскрипывавшей кожзамовой обивкой стояло спиной к зарешечённому окну, из которого открывался вид на пустынную сейчас улицу.

Справа от входа, в углу, на тумбочку поблёскивала алюминиевая кофеварка. Рядом висели на гвоздях две чистые кружки.

В глубине комнаты были две двери. Одна, ближняя, была открыта настежь, и в проёме было видно груду картонных коробок, старый папок и сломанных стульев. Это был архив — бывший номер мотеля, превращённый в склад. Другая дверь, дальняя, была всегда закрыта. На ней висела самодельная табличка из картона. Это была камера. А заодно — и единственное место, где был душ. Джейкоб даже вмонтировал в неё импровизированную решётку. Ключ от неё торчал в замке снаружи.

Это место не было ни уютным, ни дружелюбным. Оно было функциональным и пропитанным насквозь скукой, одиночеством и тяжёлой, мужской работой…

Один шериф на весь город.

Лишь иногда — пара добровольных помощников, которых выбирал совет. Но охотников было мало, а доверия к ним — ещё меньше. В памяти Тейлора, помощники были редкостью и надолго не задерживалось. Максимум два или три месяца. Сейчас офис пустовал.

Тейлор подошёл к столу. Столу отца. Его взгляд упал на стопку свежих листовок, ещё пахнущих типографской краской. Пару дней назад напечатали, не больше.

Он взял одну.

На ней — девочка, улыбчивая, с косичками, и рядом — собака. Под фото — слово «РОЗЫСК». Ниже описание: приметы, кличка. Понятно было сразу: ищут собаку. Но на снимке они были вместе.

И его пронзило.

Собака! Та самая, что он видел у закусочной. Та, что поднимала лапу у старого гидранта.

Тейлор схватил листовку, смял и сунул в карман, будто боялся, что кто-то увидит его озарение. И сразу же выскочил на улицу.

Город принял его бег молча. Фонари дрожали в холодном воздухе, окна домов глядели вслед квадратам и тёплого света, но никто не окликнул, никто не вышел навстречу. Только звук его шагов по асфальту — быстрый, тяжёлый — бился об пустые стены, отражался и возвращался, как эхо.

Тейлор бежал так, будто догонял не собаку, а самого себя, ускользнувшего из этого города пять лет назад. Улицы мелькали, витрины закрытых лавок, редкие автомобили, припаркованные у тротуаров, и всё это складывалось в картину чужого и всё же родного мира.

Добегая до закусочной, он замедлил шаг. Гидрант был на месте, дворняги — нет. Вспомнилось: она свернула правее, туда, где подворотня и мусорный контейнер.

И точно — оттуда доносился знакомый звук: шуршание пакетов, глухие удары лапами, возня. Собака рылась в отбросах, вытаскивая на свет остатки чужих ужинов, надеясь найти хоть что-то.

Тейлор остановился.

Его дыхание сбивалось, сердце колотилось так, что отдавалось в висках. Но в этой возне у контейнера было больше жизни, чем в его собственном доме, в участке и в самом городе вместе взятых.

Собака заметила его сразу. Приподняла морду, уши насторожились. Когда он сделал шаг ближе, она зарычала — низко, хрипло, будто предупреждая: «Моё. Не подходи!»

Тейлор замер, а потом медленно отступил на два шага.

— Ладно, понял… — выдохнул он.

Он прислонился спиной к холодной кирпичной стене закусочной и медленно сполз вниз, пока не оказался сидящим прямо на потрескавшемся асфальте. Несколько секунд слушал, как стучит сердце, как шуршит собака в мешках, как шуршит внутри собственная пустота. А потом заговорил.

— Я не знаю, с чего начать… — слова вырвались сами. — Знаешь, я столько лет бежал отсюда. Академия… Нью-Йорк… казалось, что там всё по-настоящему. Большие дела, большие люди. А тут — просто город. Маленький, смешной.

Он провёл ладонью по лицу.

— А потом… звонок. Фура. Автобан. Родители… — голос оборвался, но он не стал его поднимать. — Я при жизни-то им уделял… пять минут раз в несколько дней. А теперь этих минут нет совсем. И пустота внутри такая, что хоть кричи.

Шорох за контейнером стих. Собака замерла, уставившись на него.

— А ещё Эшли, — выдохнул Тейлор. — Я думал, что правильно — уехать. Что она будет цепью, удерживающей меня. А оказалось — сердцем. А я бросил. Даже не попрощался.

Он уронил голову на руки.

— Теперь я шериф. Смешно, да? Отец бы, наверное, улыбнулся. Хотя нет… он ведь верил, что я вернусь. Вот только я понятия не имею, как быть этим человеком. Правильным шерифом. Как отвечать за город, за чужие беды, если со своими не могу справиться. Знаешь, чем моё первое же дело закончилось..?

Тишина затянулась. Тейлор поднял глаза — собака уже не рылась в отбросах. Она медленно шла к нему. Подошла. Посмотрела настороженно, потом легла у его ног, тяжело вздохнув.

Он медленно протянул руку и коснулся шерсти. Она не отпрянула.

— Вот так… — сказал он тихо. — Ты хотя бы слушаешь.

Он гладил её между ушей, а слова продолжали идти, сами, без усилия: про сомнения, про переживания, про пустоту, которую не заполнят ни значок, и городская печать. И чем больше он говорил, тем меньше было камня на сердце.

Через какое-то время Тейлор собрался с силами. Встал, стряхнул с формы пыль и посмотрел на собаку.

— Смайли, — произнёс он. — Так тебя зовут. В листовке было.

Собака моргнула и чуть шевельнула ушами.

— Пойдём домой, — сказал он мягко и взглянул на листовку. — Далеко же ты забрался. Нам чуть больше двух часов идти до фермы.

Впервые за долгое время Тейлор почувствовал, что у него появился спутник.

Смайли шёл рядом — не впереди, не позади, а точно вровень, будто сам чувствовал: ведут его домой. В