Глава вторая

Вина студента Чернавского

Дядька уже не причитал, а просто сидел на стуле и раскачивался туда-сюда. Видимо, нервы у человека сдали. А я колебался – не выскочить и не удрать ли куда-нибудь?

Но тут я понял, что мне самому может понадобиться медицинская помощь.

Рядом со мной, на стене, к которой я прижимался (и сразу вспомнился классик: «Вы помните, вы все конечно помните, как я стоял, приблизившись к стене…» и так далее), висело огромное зеркало в резной раме. Вначале я просто бросил взгляд сбоку – обалдел, не поверив увиденному. А потом, уже не колеблясь, подошел и уставился.

Ё-мое! Это кто там в Застеколье? Что за парнишка отражается? Нет, не парнишка, а целый парнишище. А себя ли я вижу?

Отображение не радовало. Выше меня примерно на полголовы (а мой рост метр семьдесят), шире в плечах. И вес, судя по всему, не мои семьдесят килограммов, а добрых восемьдесят, если не восемьдесят пять. И все это было облачено в темно-зеленый пиджак с многочисленными пуговицами и воротником-стойкой, как у нынешних парадных мундиров. А по воротнику зачем-то идут две золотые полоски. Как их правильно называют? Кажется, галуны.

Не знаю зачем, но я принялся пересчитывать пуговицы. Насчитав девять штук, забеспокоился – зачем столько?

И только рассмотрев фигуру и мундир (это не пиджак и не китель, а сюртук), начал всматриваться в свое лицо.

Ну не я это! Вот точно – не я! И морда ширше, и скулы обозначены. На подбородке жидкая поросль – наметившаяся бороденка.

Странно, что я спокойно отнесся к перемене в фигуре и внешности (как бы спокойно!), но вот эта поросль меня убила. Да я отродясь не носил ни бороды, ни усов. Чтобы растительность на лице выглядела прилично, надо за ней ухаживать. А иначе борода превратится в лопату. Нет уж, лучше все сбривать на фиг. И Ленка говорит, что с небритыми целоваться не любит.

Ленка?!

Кажется, я издал какой-то звук. Не то грудное рычание, не то всхлип, напоминающий храп. Не знаю, откуда этот звук пошел, не то из горла, не то из самого желудка.

– Ванюша, что с тобой? – подскочил ко мне дядька, сразу же позабывший про свои стенания и рыдания.

– Я в зеркало на себя посмотрел, – ответил я, не узнавая своего голоса.

Дядька посмотрел на мое отражение в зеркале, перевел взгляд на меня и с недоумением спросил:

– И что не так?

– А все не так, – хрипло ответил я. – Морда не та, бороденка какая-то дурацкая, как у козла.

– И чего это тебе морда не нравится? – удивленно переспросил дядька. Встав рядом со мной, приобнял за плечи и кивнул с толикой гордости: – Вон погляди – у меня тоже морда такая, только постарше. Кровь Чернавских!

Елы-палы, а ведь мы с этим дядькой и на самом деле похожи, словно отец и сын. Правда, он меня пониже.

Словно отвечая на мой вопрос, Чернавский сказал:

– Вымахал ты, Иван, словно верста коломенская. Но это ты в мамку пошел! – Не потрудившись спросить разрешения, дядька потрогал мой подбородок и хмыкнул: – А бороденка дурацкая, я согласен. Так ее сбрить – и делу конец. Я тебе еще в прошлый раз говорил – не нужна она тебе. А ты заладил – мол, принято так. Студенты, мать вашу! Все-то у вас не как у людей.

– А чего я сделал-то? – беспомощно спросил я, начиная чувствовать себя учеником класса… пятого.

Ну это как раз на Камчатке было, когда мы с ребятами отправились ловить крабов. Надыбали старую лодку, запаслись ловушками, закупили мяса. Вот только лодка вдруг принялась течь, кружка, которой мы вычерпывали воду, себя не оправдала. Хорошо, что неподалеку оказались рыбаки, спасшие малолетних лоботрясов. Шуму было! Но я тогда искренне не понимал, отчего на меня орет отец и почему плачет мама? Ведь я не утонул, чего расстраиваться?

За крабами мы потом все-таки сходили. Правда, со взрослыми. И мне эта ловля совсем не понравилась. Да и не ловля это была, а проверка ловушек, в которые забираются крабы. Я знаю, что крабы – хищники, но все равно они живые существа. А мы их в кипящую воду! Бр-р.

– Так… батюшка, в чем я таком провинился-то? – недоумевал я.

Вот отчего-то вырвалось слово «батюшка». А отчего оно вырвалось – сам не понял. Ведь не похож этот дядька на моего отца, ни капли, ни капелиночки. Наверное, у меня все-таки крыша съехала. Или я сейчас лежу в реанимации, а моя душа путешествует по иным мирам.

– А что, сам не знаешь? – недоуменно спросил «батюшка».

Я выпялил глаза с еще большим недоумением и нисколечко при этом не врал. Как можно знать то, чего я не помнил? А раз не помнил, так значит – не совершал. Ну пусть даже что-то и совершал, но это тело, а не мой разум. В общем, как-то так.

– Н-ну… – забормотал я, не зная, как обращаться к «батюшке», – на «ты» или на «вы». К родному отцу обращался на «ты», а как тут принято? Решив, что сейчас подойдет и «вы», проблеял: – Так вы хотя бы намекните, что ли.

Интересно, что мне было в этот момент положено думать? Мозг уже начал прокручивать возможные провинности студента, но ничего толкового в голову не пришло. Допустим, завалил все экзамены и теперь меня исключают из универа. Еще вариант – напился и явился пьяным на лекцию. Естественно, что после такого тоже исключают. А больше ничего в голову не лезло. Слабовата у меня фантазия. Наверное, потому что сам учился более-менее аккуратно. И стипендию получал, и прогуливал лекции и семинары только тогда, когда слишком спать хотелось. А спать хотелось после ночной разгрузки-погрузки вагонов, после гулянки. Ну бывало такое, когда подруга оказывалась на другом конце города, а возвращаться домой было влом. Но это еще до встречи с Ленкой было, так что не считается.

– Эх, ну почему у всех дети, как дети, – горестно вздохнул батюшка. – Вон у моего товарища, князя Голицына, сынок векселя подделал. Кажется, и сумма большая – две тысячи рублей, но тут все понятно. Или там у столоначальника Берестова сынок горничную обрюхатил. Нехорошо конечно, жалко девку, но дело-то житейское.

Боже ты мой! Да что же я такое сотворил, если подделка ценных бумаг и обрюхачивание девок кажутся батюшке ерундой?

А Чернавский-старший продолжал причитать.

– Вексель поддельный – ерунда, мелочь собачья. Заплатит князюшка деньги, сыночка-оболтуса на пару годков куда-нибудь отправит. И с девкой тоже все разрешится. Даст Берестов ей приданое, так ее и с пузом замуж возьмут. А коли не возьмут, так родит и ребетенка в добрые руки пристроит.

– Я что, зарезал кого? – спросил я с обмиранием сердца.

– Так лучше бы ты уж кого-то зарезал, – хмыкнул батюшка. – Я бы тебе адвоката хорошего нанял, а тот бы тебя перед господами присяжными заседателями как картинку представил – дескать, зарезал супостата в силу умственного расстройства. Сейчас ведь главное, чтобы человек не невиновным или виновным был, а как присяжный поверенный его подаст. Уж я бы ради такого дела не поскупился, адвокатишка бы соловьем пел, присяжные бы слезы утерли, да тебя подчистую бы оправдали.

Я обалдело потряс головой, изумляясь отцовским словам. Заодно прикинул, что эпоха, в которую меня занесло, соответствует пореформенному периоду, когда в России появился суд присяжных. А там и на самом деле творилось черт-те что. Вон, суд присяжных, поддавшись красноречию адвоката, оправдал террористку Веру Засулич за покушение на генерала Трепова. Конечно, Трепов и сам хорош – приказал выпороть политзаключенного, хотя пороть арестантов строжайше запрещено, но стрелять в градоначальников и выйти после этого на свободу, тоже неправильно.

Значит, у нас нынче не то шестидесятые – вторая половина, не то семидесятые годы позапрошлого века. Тогда понятно, почему на мне мундир, да еще и бороденка.

– А ты, сынок, сотворил такое, от чего ни я, ни деньги, ни связи в обществе тебя не спасут, – грустно сказал батюшка.

Что, неужели я вляпался в политику? Тогда не семидесятые, а восьмидесятые годы. В это время ужесточилась уголовная ответственность за политические преступления. У Софьи Перовской, которая махала платочком, давая знак «бомбистам», кидавшим самодельные бомбы в императора Александра II, папа был членом Совета министра внутренних дел. По нашему – замминистра. Шишка немалая, но он не смог спасти дочь от петли. А могло так статься, что и не захотел! А мой папаша, скорее всего, занимает должность поменьше. Кстати, какую, интересно бы знать? Спросить бы, но неудобно. Чтобы сын да не знал, какой чин у его отца и какой пост он занимает – нонсенс. Жаль, что батюшка сейчас не в мундире, тогда я бы по петлицам постарался вычислить его чин. Зато сумел-таки определить – в какую эпоху я попал, и вычислил город, в который меня занесло. На столе моего так называемого отца лежала газета «Новгородскiя губернскiя вѣдомости» от 2 июля 1883 года.

И куда это я вляпался? Неужели в кружок, основанный старшим братом товарища Ленина? Теоретически, если я студент Санкт-Петербургского университета, то мог. Кто носил мундиры темно-зеленого цвета с золотыми галунами на воротнике? Нет, в униформологии я не силен. Я даже пехотного офицера от кавалериста не отличу, куда уж различать форменную одежду Российской империи.

Правильнее назвать не кружком – кружок нечто мирное. Ну да, именовалось это «Террористическая фракция», во главе которой стояли Александр Ульянов и Александр Шевырев. Не упомню среди революционеров фамилии Чернавского, но эта фамилия могла и затеряться. Скажем – повесили меня вместе с остальными, а вот фамилию позабыли. Что-то мне такая биография не слишком нравится. Едва успел умереть в одном месте, так теперь стану помирать в другом? Не хочу.

А этот, который мой тутошний батюшка, зачем он мне жилы тянет? Сказал бы прямо – в чем я виновен? Поэтому, пока меня не прижмут, ни за что ни в чем не признаюсь. А даже если и прижмут – все равно уйду в полный отказ. Я сам ничего такого не совершал, а за поступки моего тела не отвечаю.

– Батюшка, чем угодно могу поклясться, что ни к каким противоправным деяниям против государя я не причастен, – твердо заявил я, удивляясь собственным словам. Как это я так витиевато-то завернул! Нет бы сказать попроще.

– А прокламацию кто читал? – сурово спросил Чернавский-старший.

– Не упомню такого, – честно ответил я. Слегка оттопырив губу, пожал плечами: – А может, даже и читал что-то этакое, если в руки попалось. Но ведь за чтение какой спрос? – Решив пошутить, усмехнулся. – Может, мне какая бумажка в сортире попалась, так что тогда?

– В сортире, – фыркнул Чернавский-старший. – Я и говорю, что у вас все не как у людей. Нет бы по-русски сказать – в нужнике.

Батюшка замолк, разглядывая своего отпрыска, а я уже начал мяться, потому что стоять было тяжеловато. Тело немного не то, к которому привык. Отчего-то подумалось, что при таком росте и при моем нынешнем весе, обувь выходит из строя гораздо быстрее, нежели раньше.

– Ладно, садись, в ногах правды нет, – фыркнул Чернавский-старший, уступая мне место на стуле, а сам прошел за свой письменный стол.

Отец тянул паузу. Взяв со стола серебряный колокольчик, позвонил, а когда на звон явился пожилой дяденька в долгополом пиджаке (ливрея, что ли?), приказал:

– Степан, сделай мне водочки. Ну как обычно. – Посмотрев на меня, хитро сощурился: – Студент, выпьешь?

Я чуть было не брякнул, дескать, всенепременно выпью, чтобы поставить башку на место, в стрессовой ситуации сто грамм – это лучшее лекарство, но, малость подумав, отрицательно покачал головой. Кто знает, как поведет себя новое тело после водки? Нет, лучше не рисковать.

– Я бы стаканчик чая, а еще лучше – кофе.

Кажется, отец остался доволен моим решением. И правильно. Какой родитель обрадуется, если сыночек будет сидеть рядом с ним и пить водку?

– Степан, мне, как я сказал, а господину студенту сообрази чая, – кивнул отец слуге, а мне сказал: – Кофий надо с утра пить, а нынче у нас вечер. Ужинать скоро, так что ты чаем особо не надувайся.

Я посмотрел в окно. Солнышко еще не село, но заметно, что и на самом деле вечер. Кажется, на дворе стоит лето.

Степан, в лучших традициях театральных лакеев поклонился, пробормотал: «Слушаю-с» и вышел.

Вернулся слуга минуты через две, а может и три. Оперативно. Или у него уже был заготовлен подносик, на котором стояла рюмочка водки, а на блюдечке сиротливо лежал соленый огурчик? И ему оставалось только налить стакан чая.

Батюшка, опрокинув рюмку, сочно захрустел огурцом (я тоже хочу!) и с неким благодушием сказал:

– Ты, голубчик, прежде чем прокламации читать и о политике государя нашего императора рассуждать, поинтересовался бы – с кем дело имеешь.

– Провокатор? – наобум поинтересовался я, и, судя по тому, как отец сморщился, я понял, что угадал.

Но Чернавский-старший не стал вдаваться в подробности, как-то витиевато ответил:

– Все мы порой болтаем о чем ни попадя, но только болтаем с теми, кто языком не мелет и доносить на тебя не побежит. А лучше – вообще лишнего не болтать и свои взгляды не излагать. Понял?

– Ага, – кивнул я, отхлебывая чай.

А чай был хорош! Пожалуй, даже получше тех, что я пил на своей «исторической родине». Или правильнее сказать – в своей реальности? А отец, между тем, продолжал:

– Радуйся, что в полицейском департаменте у меня друзья есть. К тому же – люди они неглупые. Рассудили, что Иван Чернавский пока до государственного преступника не дорос, нужно ему время дать, чтобы дурь из головы вышла. Вот потому и отправили они тебя ко мне, как бы под домашний арест.

Ну да, помню такое. Политически неблагонадежных учащихся высылали из столицы по месту жительства, под надзор родителей. Так, насколько помню, с Питиримом Сорокиным поступили. Или как Владимира Ильича Ульянова, будущего Ленина, под надзор тетушки. Потом прощали, позволяли восстанавливаться в университетах и прочее.

– Так и что мне с тобой делать-то, а, Ваня? – спросил отец. Спросил как-то устало, словно уже все мне простил, а теперь не знает, как разговаривать с непутевым сыночком.

– Может, на работу… то есть на службу куда? – предложил я, прикидывая, куда я могу пойти работать. В лавку приказчиком? Нет, если мой батюшка такая шишка, то не по чину. На завод какой-нибудь? Тоже самое, даже и хуже. Канцеляристом? Вариант, но я не знаю – сумею ли писать? Почерк у меня разборчивый, но не более.

– На службу, – фыркнул батюшка. – Если ты из университета уйдешь, – а тебе придется уйти, – будешь в армии лямку тянуть. Тебе же двадцать годочков, а скоро и двадцать один. Ладно, если ты б выпустился кандидатом, тогда бы служить поменьше, да и служба где-нибудь в столице. А теперь?

Я попытался напрячь память. Вроде бы после реформы 1874 года выпускник университета должен был отслужить три месяца, а если мне в зачет пойдет только гимназия, то полгода. Опять в армию? Но с другой стороны, полгода как-нибудь отслужу. А заодно адаптируюсь к нынешней реальности.

Полгода, если записывался вольноопределяющимся. А так придется мне пахать полтора года. Не хочу. Вслух же сказал:

– Если призовут, пойду служить.

– Конечно пойдешь, куда ты денешься? – усмехнулся отец. Посмотрев на пустую рюмку, уже взялся за колокольчик, но передумал: – Авось ефрейтора через полгода получишь, в запас унтер-офицером выйдешь. Куда ты потом из унтеров-то подашься?

– Так можно экзамен на офицерский чин сдать.

– На прапора военного времени? Можно, конечно. И даже на службе остаться можно, если командир полка возражать не станет. Но коли экзамен на прапорщика выдержишь, то что потом? Без военного училища и до полковника не дослужишься. Да что там, до полковника – и капитан не светит. Войны у нас – тьфу-тьфу-тьфу – слава богу нет, подвижек не будет. До самых седых волос просидишь в штабс-капитанах. А куда годится, чтобы Чернавские в отставку выходили ниже восьмого класса?

Глава третья

Адаптация в новом мире

– Ванечка, родной мой! – донесся до меня женский голос.

В комнату стремительно вошла очень рослая (чуть пониже меня) и статная женщина.

Я сразу же подскочил, а женщина крепко обняла меня и запричитала:

– Ванюшка, милый мой мальчик! Как же я по тебе соскучилась!

Не будешь же отстраняться, верно? Я поневоле обнял женщину, которая плакала, заливая мое лицо слезами, и мне было страшно неудобно. Чувствовал себя самозванцем, пытающимся втереться в доверие.

Но если честно, кроме неловкости я ничего не чувствовал. В сущности, она для меня совершенно чужая женщина, которую вижу впервые. Понимаю, что она мать Ивана Чернавского, но мне-то какое до этого дело? У меня совсем другая мама, я ее очень люблю.

Но по мере того, как женщина меня обнимала и целовала, я начал в ответ поглаживать ее по спине и неуклюже бормотать:

– Ну что ты, мам, перестань…

В моей семье было не принято демонстрировать родительские чувства к ребенку. Отец никогда меня не бил (даже после того случая с рыбалкой), но никогда и не обнимал, И мать не упомню, чтобы обнимала или целовала меня. Если только тогда, когда был уж совсем маленьким. Нет, вру. Когда я в армию уходил, обняла и поцеловала. Да и я сам не стремился заполучить родительскую ласку и не считал, что я недолюбленный или недоласканный. Я ж не девчонка, в конце концов. Знал, что папа и мама меня любят, зачем это демонстрировать лишний раз?

– Ванечка, голова не болит? – спросила матушка, слегка отстранившись от меня и принявшись осматривать и ощупывать мою голову.

– Да нет, не болит, – неуверенно отозвался я. Неуверенно, потому что болеть вроде и не болела, но кружилась, и вообще все было как-то странно. Так, словно на тренировке пропустил удар. Нет, удара я никакого не пропускал, иначе еще бы в ушах шумело, да и на ногах я бы не устоял.

Повернувшись к отцу, женщина укоризненно покачала головой.

– Ты, Александр Иванович, мог бы серьезный-то разговор на потом отложить. Может, мальчика надо врачу показать?

– А зачем врачу? – оторопел отец.

– Ты что, не знаешь? – возмутилась матушка. – Кучер не сказал, что коляска опрокинулась, когда со станции ехали и Ванечка выпал? Может, у него сотрясение?

Теперь настал черед беспокоиться отцу.

– Иван, ты как? – спросил он, а потом повторил вопрос супруги: – Голова не кружится? Не тошнит?

Отец тоже принялся ощупывать мою голову. Не отыскав ничего, крякнул:

– Так ничего страшного. Кто из нас из коляски не выпадал?

– Ага, если пьяным ехать, – парировала матушка. – А пьяный-то и с коня навернется, ничего не станется.

– Оленька, отродясь пьяным не был и из коляски спьяну не выпадал, – обиделся отец. – А с Иваном, ежели бы что и случилось, так увидели бы.

Кажется, матушка успокоилась относительно здоровья сына.

– Ванечка, ты, наверное, голоден?

– Папенька меня чаем поил, – сообщил я.

– Чай – не еда! Саша, почему ты не отложил разговор на потом? Мальчик голоден! Умываться – и к столу!

Куда умываться-то идти? А тут уже какая-то женщина в фартуке повела меня вниз, где в закутке рукомойник, вроде тех, что в деревнях до сих пор висят. Сует полотенце. Я бы еще кое-куда сходил, но это, оказывается, чуть подальше. Вишь, позабыл студентик родительский дом, не помнит, где и что.

Умывшись, пошел к столу. Кажется, ничего не перепутал – вилку держал в левой руке, а нож в правой. А чем меня кормили в мой первый день – даже не помню. Ел вроде и вкусно, но все как в тумане. Отвечал на вопросы тоже, словно в бреду.

Несколько ляпов я все-таки допустил. Все перечислять не стану, только один, самый крупный – перед едой-то нужно молиться, а я сразу плюхнулся на свое место. Хорошо, что догадался быстро вскочить, а родители восприняли мою оплошность спокойно – мол, поднабрался господин студент плохого в столице. Опять-таки отмазка была – из коляски выпал и ударился.

После обеда отправился в свою комнату, отыскать которую оказалось непросто. Потыкавшись и глупо поулыбавшись попадающейся навстречу прислуге, попал-таки в собственные апартаменты. Ничего так комнатка. Примерно шесть на восемь, есть кровать, письменный стол, платяной шкап (да-да, именно так!) и этажерка для книг. Обстановка для сына вице-губернатора почти спартанская, но мне больше и не надо. На стенах нет ни картин, ни положенной для учащегося географической карты. Из всех украшений – только образ Николая Угодника. А на стене висит шнурок. Я зачем-то его подергал, и тотчас же явилась горничная, поинтересовавшаяся – не нужно ли барину что-нибудь? Оказывается, это сонетка, с помощью которой можно позвать прислугу. Пояснил девушке (сорока с лишним лет!), мол, ошибочка вышла, отослал ее. Не выдержав, плюхнулся на кровать прямо в одежде и уставился в потолок.

М-да, угораздило меня. Куда, кстати, сознание первого обитателя этого тела девалось? Он тут из коляски выпал, головой стукнулся, я там в ДТП попал. Весело. Если мое тело в реанимации и в него переселится сознание студента из 19 века? Бедный парнишка. Ему-то придется похлеще, чем мне. Ох ты, а ведь там, с этим хреном в моем теле, моя Ленка!

Но гнать, гнать от себя дурацкие мысли. Надо думать, что мне теперь делать… Пойти и заявить родителям – я не ваш сын, а попаданец? В лучшем случае не поверят, в худшем – вызовут доктора и окажусь я в психушке, где меня станут лечить. Читал, что психов в те времена лечили обливанием холодной водой и электричеством.

Придется жить. Значит, надо продолжать исследование своей будущей личности. Я даже не знаю, на кого учился.

Может, мне подскажет вон тот чемодан, обитый полосками железа? Стоит у входа, нетрудно догадаться, что с ним неблагодарный студент прибыл из столицы. Сам прибыл или меня доставили к родителю с полицией? Не знаю. Отец не сказал, а сам я постеснялся спросить. Или еще не понял, что надобно спрашивать.

С трудом открыв тугие замки, начал перебирать содержимое. Обратил внимание, что носитель моего тела был порядочным свином. Это что за дела? Грязное белье лежит комом. Вон еще один студенческий мундир – вернее, тужурка. Но тоже грязная и скомканная, словно ее из задницы вытащили. Еще здесь сложены книги, занимающие добрую половину всего объема. Понятно, отчего чемодан такой тяжелый. Что хоть за книги-то он, то есть я, читал?

Ого, парень-то, похоже, учился на математическом факультете. Тетради с неизвестными мне формулами, цифирь, снова цифирь. Еще тут учебники по арифметике, справочники. И на русском, и на немецком. Иван Чернавский изучал алгебру с геометрией на иностранном языке? Да мне и на русском-то не осилить. Умный парнишка-то был.

Так, тут еще несколько книг в мягкой обложке – это уже беллетристика, но не на русском языке. Везде стоит автор mile Gaboriau, а книги… «L’Affaire Lerouge», «Le Crime d’Orcival». Язык я определил – французский, но по-французски я ни бум-бум. Ле крими, скорее всего, что-то связанное с криминалом, то есть с преступлениями. А автор? Что за Габория? А, так это Габорио. Читать я его не читал, но слышал. Один из основоположников бульварного чтива, как раз в жанре детектива.

Любопытная подборка у парня. Серьезные научные книги и детективы. Может, и правильно. Мозг от серьезных вещей должен хоть иногда отдыхать.

И почему я попал в такого умника? Как выкручиваться-то стану? Основной язык, что я учил – английский. Немецкий знаю через пень-колоду, французский – никак. А ведь выпускнику гимназии положено знать как минимум два живых языка, одним из которых был именно французский.

А что мне делать с латынью и древнегреческим? Латынь, допустим, знаю в цитатах, а язык Сократа и Аристотеля?

Французский я когда-то учил. В классе, кажется, во втором или в третьем, когда отца перевели в Кяхту, где у нас иностранным языком был именно французский. А вот потом, когда переехали на Камчатку, изучал английский, а второй язык был немецкий. Английским я более-менее владею. Жизнь заставила. А про немецкий я уже говорил.

Но есть книжки и на нашем. Вот дешевое (без переплета) издание под названием «Разсказы судебнаго слѣдователя» некого А. Шкляревского. А почему «разсказы»? Это слово рассказ так писали? Разсказ? Забавно. Так и вспомнишь покойного Задорного и его фразу о том, что если «бесплатно, значит, бес платит». Но не удосужился Михаил Николаевич уточнить, что в прошлом писали не бесплатно, а безплатно. А ведь я на этом могу влипнуть. В девятнадцатом веке некоторые слова писались иначе, нежели в мое время. А эти все «яти» и еры»?

Книги из чемодана я убрал на полку, белье уже утаскивает одна из женщин в фартуке. Прислуга, что ли? Бесцеремонная тетенька. Или – безцеремонная? Вишь, даже разрешения не спросила – вошла и ухватила.

Неделю уже привыкаю к новым реалиям. Для начала изматерил всех писателей-фантастов, писавших про попаданцев. Вот почему ни одна зараза не написала, что читать со свечой очень трудно? Да что там – почти невозможно.

Еще вдруг вспомнилась старая-престарая картинка, на которой изображена семья, занимающаяся какими-то делами: папа читает газету, мама вяжет, дочь-гимназистка читает толстую книгу, а сын – «гимназенок» – что-то записывает в тетрадь. И все освещение – одна-единственная свеча, стоящая посередине стола! Художник так все видел или он просто решил поиздеваться над своими зрителями? Проснешься ночью, захочешь узнать который час, приходится зажигать спичку. Хорошо, что спички уже изобрели, а то не знаю, как бы я мучился с огнивом.

Оценить достижения современности можно только тогда, когда ты остаешься без них. Молния на штанах – куда уж проще. А вот пуговки… Не страшно, привыкнуть можно, но неудобно. Или нательное белье. Лето же на дворе, конец июня, а я в подштанниках и нательной рубахе! Понимаю, трусы еще не изобрели, но хоть бы кальсоны покороче делали.

Про освещение я уже говорил, а вот еще один крошечный эпизод. Люблю я иной раз попить чаю или сообразить кофейку. В той жизни я попросту шел к газовой плите, ставил на конфорку чайник или турку. А теперь? Чтобы испить чайку, требовалось поставить самовар. Ладно, что в доме оказался «кабинетный» самоварчик на пару чашек, но ведь и его приходилось ждать минут двадцать, не меньше. А чтобы что-то поджарить, вроде яичницы на скорую руку, следовало растапливать печь.

И решил я таки сбрить свою бороденку. И тут-то оказалась еще одна засада. Спрашивается – как побриться бедному попаданцу? Безопасных бритв еще нет. Не то их пока не изобрели, не то изобрели, но до России они не дошли. Опасная бритва – страшное оружие в умелых руках, а в неумелых – инструмент для суицида. Пришлось звать на выручку отцовского камердинера Степана, и тот мне битый час показывал – как точить бритву на специальном бруске, а потом править ее на ремне. Ремень, кстати, лучше на гвоздик прицепить – удобнее будет. Ну а потом самое страшное – сам процесс бритья.

И никаких тебе кремов для бритья или пены. Мыло, помазок и стаканчик для пены. Мочишь, взбиваешь пену. И все сам. Степан предлагал свои услуги, но я отказался. Самому надо учиться.

Поросль на подбородке и на щеках я сбрил, но чего мне это стоило! Штуки три пореза, да еще царапины. Щеки пришлось «украшать» кусочками, оторванными от газеты.

Дом господина Чернавского располагался за рекой Волхов, посреди огромного сада. И сам дом был шикарным. А если выглянуть из окна, можно полюбоваться куполами святой Софии. Дом батюшки, правда, был поплоше, нежели особняк Александра Николаевича Мосолова, но ведь и чин отец имеет пониже, да и должность. Мосолов-то – губернатор и камергер, а мой отец всего-навсего вице-губернатор и действительный статский советник.

Кроме «барского» дома имелись еще два каменных флигеля. В одном жили слуги, а второй предназначен для гостей. Была конюшня, каретный сарай, еще какие-то строения. Определенно – мой батюшка был далеко не беден.

Еще меня удивляли люди, постоянно попадавшиеся в доме и во дворе. Потихонечку стал осознавать, что из мужской прислуги у нас имеется конюх, два кучера (на кой два-то?), садовник, сторож и дворник-истопник. Еще в доме обитает Степан, исполняющий обязанности отцовского камердинера, кухарка, посудомойка и две горничные. И куда нам столько? А горничные – это не хрупкие юные красавицы, как показывают в фильмах, а две дебелые тетки, не стесняющиеся заходить в мою комнату с утра пораньше. Я пытался повозражать, но одна – Ксения – вытаращила глаза и заявила, мол, она меня в детстве купала, поэтому вряд ли увидит что-то новое для себя. Вот если у Ванечки появится жена, тогда конечно, она в комнату не зайдет. Пожаловаться маменьке? Но это как-то неловко.

М-да, никак бы не подумал, что когда-нибудь стану «мажором». Конечно, и в том мире, что я покинул, мой родной отец был не самым маленьким чином, но поверьте на слово – полковник российской армии, пусть и в статусе заместителя командира дивизии, это совсем другое, нежели вице-губернатор и действительный статский советник. В Российской империи генералов – и военных, и гражданских – было гораздо меньше, чем в РФ.

Но это я так, к слову.

Тот, кто в этом мире является моим батюшкой – ну отцом хозяина моего тела (тьфу, как громоздко, но вы меня поняли), уехал в Санкт-Петербург. Как я понимаю – решать мою дальнейшую судьбу. Отец со мной уже провел короткий разговор: мол, коли я математике учен, не хочу ли я в канцелярию губернатора? Или в губернское земство, в статистический комитет? Потом сам же и передумал – дескать, подальше надо законопатить, не в губернский центр.

Возражать против уезда я не стал. Какая разница? А вот заниматься цифрами категорически отказался. Попросил, чтобы службу мне отыскали, не связанную с математикой. Нет, мне бы что-то такое, гуманитарное.

Отец похмыкал и пообещал – дескать, какое место будет вакантным, туда и отправят.

А я был оставлен дома, почти что под домашним арестом. Почти – потому что выходить в город мне все-таки разрешали, но не дальше Торговой площади и Софийского собора. Да я пока и сам не рвался куда-то бежать. Вон вчера наткнулся на пожилого чиновника (судя по мундиру), который долго тряс мою руку, интересовался успехами в университете и поведал, как он гордится тем, что его ученик показывает такие выдающиеся способности в арифметике!

Я догадался, что встретился с кем-то из своих бывших преподавателей. И что сказать-то? Поэтому только беспомощно улыбался и отвечал односложно. Мямлил, говорил, что без его наставничества я бы не стал студентом. Это у меня-то способности к математике? Да их у меня отродясь не было! Самое большое достижение – таблица умножения, и то путаюсь, когда требуется умножить семь на девять. Не то пятьдесят четыре, не то еще как-то. В школе было чуть-чуть получше, но там деваться некуда. Когда сдавал ЕГЭ, то с грехом пополам вытянул на минимальный балл. Теперь же, по истечении десяти с половиной лет, прошедших от выдачи мне аттестата, со знаниями вообще беда. Чем отличается синус от косинуса, а тангенс от котангенса – не вспомню, равно как не пойму – а на кой они вообще нужны?

Но к счастью, бывшие учителя или сокашники по гимназии попадались нечасто.

Но опять-таки, прежде чем пускаться в город и оглядывать Новгород (кстати, не Великий, как у нас), мне пришлось исследовать свой собственный дом. Это тот Иван Чернавский тут вырос и знает каждый закоулок, а мне пришлось действовать, словно разведчику, проникшему в логово врага. Вон как мне было отыскать свою собственную комнату! Еще хорошо, что я правильно предположил, что на первом этаже располагаются хозяйственные помещения, гостиная, кухня и столовая, сократив количество этажей для поиска вдвое.

На Торговую площадь я сходил всего один раз. Поглазел, поприценивался к разной хрени, вроде антикварных вещиц, но так ничего и не купил.

Святая София очень понравилась. Ну еще бы не понравилась! Кажется, выглядит даже лучше, чем в мое время. И рассмотрел-таки Магдебургские врата, потому что раньше как-то времени не было ходить и разглядывать жанровые сцены, которые когда-то отливали неизвестные мастера.

Кто в моем времени задумывается – чем писать? Ну да, в большинстве своем люди не пишут, а если и пишут, то стучат по клавиатуре. Но все-таки авторучка еще не умерла. И большинство видели и чернильницы, и перьевые ручки. В музее, скажем. Ну старшее поколение видело такие в сберкассах. Отец (родной) рассказывал, что пользовался подобной ручкой, когда отправлял телеграммы или заполнял извещение на почте.

Но как обмакнуть стальное перышко в чернила и донести до листа, чтобы не посадить кляксу? Искусство, однако. Но что порадовало, так это то, что мой почерк был неотличим от почерка моего хозяина тела. Специально сравнивал свои письмена с конспектами. Странно. В той жизни у меня был совсем иной почерк, гораздо хуже. Может, специалист-графолог и отыщет отличие, но мне самому оно незаметно.

Так что занятие мне нашлось на целых два дня. Тренировался. Поначалу листы представляли одну сплошную кляксу, потом научился. Перевел дух. Но ненадолго, потому что теперь пришлось набираться терпения и изучать – что и как писать. В теории-то я помню о реформах алфавита. О том, что большевики поотменяли кое-какие буквы. Но нынче не восемнадцатый год, а тысяча восемьсот восемьдесят третий. Придется писать с ятями, ерами и радоваться, что Петр Великий отменил юс большой и юс малый, а также еще что-то. Не помню.

Ять и ер. Оказывается, я их постоянно путал. Ер (пишем так – еръ) – это всего-навсего твердый знак, что ставится в конце слова, оканчивающегося на согласную, а ять – это почти как наша е, но пишется как мягкий знак с перекладиной, вот так вот – ѣ. А вот где и как ее ставить – сплошная головная боль. Хоть учи все слова наизусть.

Без проблем удалось разобраться с буквой i, которая с точкой. Ее следует ставить перед гласной буквой. Ну простой пример – газета «Новгородскіе   губернскіе  вѣдомости». Это я так изначально прочел. Правильно будет – Новгородскiя.

Если я в этом времени стану министром просвещения, то устрою, нафиг, реформу русского языка и повыкидываю те буквы, с которыми у меня путаница.

Глава четвертая

Хозяйка гостиницы

Отстал я от жизни. Или жизнь от меня отстала. Я-то думал, что можно добраться на поезде до Санкт-Петербурга, а оттуда, поездом же, до Череповца. Держи карман шире. От губернской столицы до столицы империи паровозы ходят, а вот до Череповца пока железной дороги нет[2].

Триста верст! И мы тащились пять дней! Хорошо, что батюшка дал мне собственную коляску и кучера, а иначе не знаю, как бы и добирался. На попутках? М-да… Помню, в какой-то книге прочитал про героя, жившего в семнадцатом веке, который ждал в Вологде «попутную телегу до Тотьмы».

Имеются почтовые кареты, но лошадей, как правило, в наличии нет. Они, конечно, отыщутся, но не враз. И чином я не вышел, чтобы лошадей предоставляли по первому требованию. Вот если бы батюшка ехал, тогда да.

Пять дней пути, пять ночей на постоялых дворах с клопами и тараканами! А еще мне как-то предложили разделить постель с каким-то путником. Дескать – ничего страшного, так дешевле. Нет уж, лучше я переплачу, чем буду спать с кем попало. На еду, правда, грех жаловаться. Изысками кухни на постоялых дворах не отличались – щи да каша, но и пузо не заболело, и не отравился ничем.

И как хорошо, что я ехал не на Камчатку. Точно, живым бы туда не доехал. Умер бы от пыли и от мошкары, караулящей проезжающих путешественников. А комары, любопытно, чем кормятся, если людей нет? Или они сидят в засаде, выжидая жертву вроде меня?

Но все-таки доехали-доковыляли.

В Череповце в прошлой жизни я бывал только проездом. Ничего не запомнил, кроме клубов дыма и зарниц здешнего металлургического завода. Знаю, что это один из крупнейших промышленных центров Русского Севера, раскинувшийся на берегах двух рек – Ягорбы и Шексны. Знаю, что, когда создавали Рыбинское водохранилище, затопили кучу деревень и парочку городов. Читал кое-что об истории Череповца, как без этого, но многое уже выветрилось из памяти.

А нынче, въезжая в город, только и усмотрел, что городишко совсем небольшой и почти весь деревянный. Улицы немощеные, узкие, окружены садиками. Зелень, конечно, хорошо, но что тут будет весной, когда снег сходит? Или по осени, если зарядят проливные дожди?

Но вот моя карета вывернула из зелени и поехала по булыжнику навстречу каменному храму. Судя по всему, мы оказались в центральной – привилегированной части. Вот тут уже появились не только деревянные, но и каменные здания. Но все равно – двухэтажные дома, деревья, чахлые цветочки.

Как-то даже и тоскливо стало. И что, мне здесь теперь жить? Но опыт прежней жизни подсказывал, что начало – оно всегда такое. Тоскливо, грустно, а потом ничего, втягиваешься. На всякий случай замечу, что это я говорю про города и школы, которые мне пришлось поменять, таскаясь за отцом. Примерно один раз в пять лет мне приходилось знакомиться с новой школой и новым классом, терять старых друзей и обзаводиться новыми.

Мой кучер остановил лошадей и повернулся ко мне.

– Иван Александрович, куда едем-то? – поинтересовался он.

– Так гостиницу надо искать, – хмыкнул я. – Или, на крайний случай, постоялый двор. Найдем? Или спрашивать станем?

– Так чего спрашивать-то? – пожал плечами Николай. – Вона вывеска – гостиница «Англетер», нумера для господ приезжих. Ежели гостиница на главном проспекте, то хорошая должна быть. Правда, и стоить она будет дороже. Может, на окраинах поискать?

– Давай туда, – махнул я рукой. – От бобра добра не ищут. Пусть будет «Англетер».

Мне уже было все равно – хорошая гостиница или плохая. Клопы все равно кусают одинаково больно, а тараканы везде стадами ходят. Плевать. Я уже понабрал и клопов, и тараканов с разных постоялых дворов, так что, если привез какую скотинку, пусть смешивается с местными. А вычурное название, что тут такого? Вон в моей реальности имеются и «Мир унитазов» и «Империя сумок». Или «Мир детства», наляпанный на каком-нибудь грязном заборе. Самое главное, чтобы меня накормили и показали место, где можно упасть. А завтра уже и займусь делами – вытащу из дорожного сундука свой новенький мундир и отправлюсь докладываться начальству. Хорошо бы этот мундир еще и погладить, но я такое дело, как глажка, уже и забыл. То, что я носил в прежней жизни, оно и не мялось. И вряд ли я смогу справиться с тутошними утюгами. Вот если их вместо гантелей использовать – то да, а как ими штаны гладят – не знаю. Но в гостинице должны быть какие-нибудь горничные, прислуга. Потом уже стану соображать – останавливаться мне в гостинице или искать квартиру. Или, но это вряд ли, у городских властей имеется какое-нибудь жилье для молодых чиновников, приезжающих для несения службы в провинциальный городишко.

Карета въехала прямо во двор. А ведь со стороны проспекта он выглядел меньше, нежели на самом деле. А тут есть где развернуться и куда лошадей поставить.

Я даже не успел вылезти из кареты, как к нам метнулись люди – двое мужчин средних лет. Один тут же принялся помогать моему кучеру распрягать лошадей, а второй, дождавшись моего кивка, начал отвязывать мои многочисленные сундуки и чемоданы.

– Добрый вечер, – донесся до меня женский голос.

Ого! А тут не хозяин, а хозяйка.

– Здравия желаю, – поприветствовал я женщину лет сорока – сорока пяти, в темной юбке и белоснежной блузе. Платка на голове нет, волосы гладко причесаны, да еще и гребенка воткнута. Если гостиницей управляет женщина, она что – вдова? А если вдова, то почему в белом и простоволосая? Или я слишком мудрю, а на самом-то деле все было не так, как написано в книгах?

Обозначая, что я не военный (пусть и в партикулярном платье), а гражданский, приподнял над головой дорожную шляпу.

Выйдя из кареты, прошел пару шагов, разминая уставшие от сидения ноги.

– Еще раз здравствуйте. Как вас звать-величать? Постояльцев берете?

– Анастасия Тихоновна, – представилась хозяйка. – Постояльцам мы завсегда рады. Чего изволите? Просто с дороги отдохнуть, лошадок покормить и самим покушать или комнату снять?

– И отдохнуть, и покушать, и комнату снять, – доложился я, а потом уточнил: – Две комнаты. Одну для меня, а другую для кучера моего. И лошадок пристроить.

– По своему желанию путешествуете, по делу или по казенной надобности? – поинтересовалась хозяйка. – А на сколько дней и ночей комнату снимать станете?

Интересно, а какая ей разница? А, скорее всего, думает – сколько с меня слупить. Одно дело, если человек катается сам по себе (у меня вид не бедный), совсем другое, если он в командировке, что оплачивается его ведомством. Но в командировке, как правило, одеваются в форменную одежду. Пока ехал, успел обратить внимание на такие тонкости.

– Надобность у меня казенная, – строго ответил я. – И я уже не путешествую, а завершил путешествие. Прибыл, так сказать, на место. Я у вас, в Череповце, служить стану.

– Да? – переспросила хозяйка, оглядывая мой дорожный костюм. Потом перевела взгляд на серебряную цепочку. А взгляд был такой профессиональный, сумевший сразу оценить платежеспособность клиента.

– А что не так? – поинтересовался я.

Анастасия Тихоновна усмехнулась, умело переведя разговор на другое:

– Верно, из Москвы прибыли или из Санкт-Петербурга. Как вы наш город-то смешно называете – Черепове́ц. 
– А как надо? – удивился я.

– А надо говорить – Чере́повец, – покачала головой хозяйка.

Вот оно как! А я и не знал. Всю жизнь считал, что надо говорить Черепове́ц. Ах да, легенда же есть, что город назвали по милости Екатерины Великой, что споткнулась о череп овцы.

– Ну, значит, Чере́повец, – покладисто согласился я. – Только я не из столиц приехал, а из Новгорода. Теперь буду знать, как правильно говорить. Поживу у вас несколько дней, осмотрюсь, а там видно будет – либо мне казенную квартиру дадут, либо квартирные деньги.

Батюшка мне кое-что растолковал и даже консультанта приводил из Новгородского окружного суда. Но все равно до сих пор много неясностей.

– Комнату где хотите – на втором этаже или на первом? – поинтересовалась хозяйка. Она слегка загрустила. Все-таки одно дело клиент, снимающий комнату недели на две, совсем другое, если на несколько дней. – Если по деньгам, то двадцать копеек за ночь и на первом, и на втором. Завтраки и ужины отдельно считаю. Завтрак – пять копеек, ужин десять. А коли обеды будете брать, то они по пятнадцать.

– То есть, все про все – пятьдесят копеек? – кивнул я. Цены на постой не показались чрезмерными, но все равно – не такие и маленькие. Потом вспомнил, что я не один. – А комната для кучера?

– А за кучера да за коняшек еще полтинник кладите, – усмехнулась хозяйка. – Кучеры у нас в общей комнате спят, им постельное белье не положено. И столуются они тоже отдельно, поэтому дешевле обходятся.

Социальная несправедливость, как она есть. Но я же не могу брать отдельную комнату для слуги, если она ему не положена? И кормить будут Николая почти так же, как и меня, но поплоше. Получается в общей сложности рубль в сутки? А у меня от сотни, полученной на дорогу, всего семьдесят рублей осталось.

Что там батюшка говорил про мое жалованье? Сорок пять рублей в месяц? Так я разорюсь с этакими ценами. Нет, надо что-то дешевле подыскивать. И деньги квартирные мне обязаны выдать. Вопрос только – когда? Конечно, батюшка сказал, чтобы я, если туго придется, ему депешу отправил, деньги он немедленно вышлет, но пока подожду.

– Давайте так сделаем, – решил я. – Для начала я у вас на три дня комнаты и все прочее возьму, а там – либо съеду, либо продлю. Пойдет? И как лучше – вперед трешку отдать или потом, по выезду?

– Тогда лучше вначале аванс внесите – рубль, а окончательный расчет позже сделаем, – ответила хозяйка. – Я бы вам советовала наверху комнату брать, там воздуха больше.

Пока мужики таскали наверх мое имущество, я заплатил хозяйке бумажный рубль и принялся оформлять документы о пребывании. А вы как думали? Пришлось показывать хозяйке гостиницы свой паспорт, а она вписала в книгу приезжих, что губернский секретарь Чернавский Иван Александрович прибыл в Череповец для прохождения дальнейшей службы.

– А паспорт ваш нужно в полицейское управление принести, чтобы они запись в журнале для новоприбывших сделали, – сообщила хозяйка. – Но это если вы больше трех дней пробудете.

Вот так вот. А вы говорите, что прописку советская власть придумала? Ага, как же. Даже если ненадолго прибыл, то все равно нужно отмечаться.

– Могу сходить или мужа послать, но лучше, если сами зайдете.

А, значит, муж у хозяйки все-таки есть. Но гостиницей заправляет именно она. Любопытно.

– Вы, господин Чернавский, в баню пока сходите, сполоснитесь. Там сегодня не топлено, но вода теплая со вчерашнего дня, вам хватит. Успеете, пока светло. Чего зря керосин-то жечь? А как вернетесь, кушать подам. Не возражаете, если я вас в общем зале покормлю? А уж потом, как сами решите – в нумере ли или вместе со всеми.

– Ага, – кивнул я, метнувшись в свою комнату за чистым бельем.

Если не вымыться, то хотя бы сполоснуться – и то великое дело. За всю дорогу такой возможности не было. Этак на мне грибы скоро начнут расти. А коли электричества у нас еще нет, а керосин следует экономить, то и на самом деле – нужно бежать. Хотя баню нынче и не топили, но есть опасность, что сядешь куда-нибудь не туда.

Мать моя женщина! Половина комнаты заставлена сундуками и чемоданами. Это все мой багаж? Ну да, маменька постаралась. Как он и поместился?

Но разбираться буду позже, потом, когда отыщу себе постоянную квартиру. Пока живу в гостинице, смысла нет. Распакую, а кто опять собирать станет?

Белье вроде бы в кожаном чемодане? Хорошо, что чемодан поставили сверху, не надо передвигать сундуки. Там же и полотенце. Ага, вот теперь я готов. Нет, а где мои тапочки? Как я пойду в чужую баню босиком?

Вода в котле была чуть тепленькая, а свет заходящего солнца едва-едва пробивался сквозь крошечное стекло. Кое-как умудрился и тело ополоснуть, и даже помыть голову.

Вытерся, переоделся в чистое белье и понял, что жить можно. А вернувшись в гостиницу и усевшись за стол, в конце которого уже чавкал мой кучер, окончательно осознал, что жизнь прекрасна.

На ужин хозяйка поставила мне тарелку жареной рыбы с куском черного хлеба. Простенько, зато много.

Рыба была мне незнакома. О, неужели та самая стерлядь? А если и не та, а просто дальняя родственница той стерляди, воспетой поэтами, то все равно хороша. Не успел оглянуться, как все умял и принялся пить крепкий чай с куском пирога. Надеюсь, после такого чая не стану страдать бессонницей.

Анастасия Тихоновна, дождавшись, пока я все не доем и не выпью, подсела ко мне.

– Вы, если квартиру будете искать, не задаливайте, – сказала хозяйка. – Скоро в Череповец учащиеся нагрянут, все хорошие квартиры разберут.

– А в Череповце так много учащихся?

– Конечно. У нас ведь и реальное училище имеется, и техническое. Мальчишек со всех сторон везут – и из губернии нашей, и из Вологды с Тихвином. Жить-то им где-то надо? И девчонок везут в гимназию. У нас многие домовладельцы тем и живут, что жилье сдают. Если надо, я вам хорошую хозяйку найду.

Я немножко другими глазами посмотрел на Анну Тихоновну. Ишь – беспокоится о своем постояльце. А может, у нее какие-то свои выгоды? Но я пока не знаю – понадобится мне здесь квартира или нет.

– Спасибо, – кивнул я.

– Вы, Иван Александрович, по какой части служить станете? – поинтересовалась женщина.

Ишь, любопытно ей. Но мое назначение не бог весть какой секрет. Поэтому я ответил:

– По судебной. Завтра себя приведу в порядок, а послезавтра отправлюсь к председателю окружного суда, а тот уже скажет – здесь ли меня оставят, или в другой город пошлют.

– У нас останетесь, – заявила хозяйка, потом пояснила: – У меня брат в канцелярии господина исправника служит. Суд-то у нас окружной, на четыре уезда, но в Устюжне, Белозерске и Кириллове следователи уже есть, а наш с полгода как помер. Руки на себя наложил.

– А чего это он? – спросил я. Про смерть моего предшественника я не знал.

– Как чего? – хмыкнула хозяйка. – Работа у него тяжелая: то убийство, то кража, то еще что-нибудь. Убийства у нас не очень часто – не больше, чем два раза в год, кражи почаще. Но покойный следователь – натура тонкая, очень переживал. Он по вечерам себя водочкой и лечил. Пил сильно, жена от него ушла – с каким-то поручиком снюхалась и сбежала, так ему совсем тошно стало. Пока жена была, хотя бы присмотр был, а так… Вот взял как-то да и удавился. Брат мой ругался – мол, мог бы и записочку оставить, попрощаться да все разъяснить, а тут пришлось из-за него народ опрашивать. Так что, когда вы на службу-то выйдете, сильно не пейте. Жены у вас нет, присмотреть некому.

– Думаете, тоже решу удавиться? – усмехнулся я.

– Ну почему же сразу удавиться? Бывает, что и топятся или ядом каким травятся. Или если вам пистолет дадут, так и застрелитесь.

То, что гостиница не вариант для дальнейшего проживания, я убедился этой же ночью. Только улегся спать и заснул, как за стеной во дворе раздался шум. Похоже, что в гостиницу приехал очередной постоялец. Сначала ржал один конь, потом второй. Когда замолкли лошади, раздались человеческие голоса. И новоприбывшие разговаривали так, словно вокруг все были глухими или им было плевать на нормы человеческого общежития.

Потом разговоры переместились вниз, в общий зал, и стало потише. Я задремал было, как дверь в мою комнату распахнулась.

– Эй, кто тут есть? – послышался нахальный мужской голос.

– Ну я здесь есть, – отозвался я. – И что вы хотели?

В мой нумер без разрешения ввалился молодой парень со свечкой в руке. Поставив свечу на прикроватный столик, заявил:

– Давай-ка, парень, вставай, да выметайся отсюда.

– С каких это рыжиков? – несказанно удивился я.

– А с таких, что Фрол Фомич привык останавливаться именно в этом нумере. И всякие путешественники, вроде тебя, пусть другие комнаты ищут.

Сказано было таким тоном, словно я, услышав имя некого Фрола Фомича, должен немедленно проникнуться и выскочить вон.

– Ты сам-то кто будешь? – спросил я.

– Я – приказчик Фрола Фомича. Вставай добром, а иначе я тебя выкину.

От такой наглости я слегка опешил. Но потом собрался и достаточно миролюбиво сказал:

– Слышь, убогий. Сделай так, чтобы я тебя долго искал.

– Чаво?

– Я тебе сказал – выйди вон и закрой дверь с той стороны. Что непонятного?

– Да ты чё, супротив Фрола Фомича?!

Нахал уже стаскивал с меня одеяло.

Приказчик был невысокого роста, но гонора и высокомерия было не занимать. Я вздохнул, встал с постели и, цепко ухватив наглеца за воротник, принялся открывать дверь. Но она отчего-то не пожелала открываться. И чего этот дурак орет? А, понял. Дверь-то открывается внутрь. Ну подумаешь, что я открывал дверь головой наглеца. А дверь крепкая, дурной башкой ее не высадишь. Так я ее потом открыл и выкинул наглого приказчика в коридор.

– Семен, ты зачем в чужой нумер пошел? – услышал я укоризненный голос хозяйки, а приказчик, который Семен, пробурчал что-то невнятное. Еще послышался звук, напоминавший шлепок, словно кто-то кому-то отвесил затрещину, и снова голос Семена, но уже плачущий.

Я закрыл поплотнее дверь, в коридор выходить не стал. Мысленно выматерился – почему нет никакого запора или внутреннего замка? Есть наружный – едва ли не амбарный ключ мне Анна Тихоновна выдала, – так неужели было так сложно установить крючок или изладить какую-нибудь задвижку?

Свеча так и осталась стоять на столе, словно трофей. Я вытащил отцовский подарок, чтобы посмотреть, который час. И снова облом. Часы швейцарские, дорогие, с трехдневным заводом, но стрелки стоят на двенадцати часах тридцати двух минутах. Я их завести забыл!

Только заснул, как снова раздался стук в дверь и голос хозяйки жизнерадостно произнес:

– Иван Александрович, завтрак уже на столе. Остынет – будет невкусно!

Да ёрш твою медь! Я спать хочу, но теперь уже точно не заснуть. Пришлось вставать, умываться и выходить к общему столу.

На завтрак была пшенная каша и оладьи со сметаной. Все очень вкусно.

Хозяйка, дождавшись конца трапезы, подсела ко мне.

– Иван Александрович, Фрол Фомич просил передать, что он прощения просит за ночной инцидент. Он нынче по делам уехамши, но как прибудет, то лично придет извиняться.

– Угу, – кивнул я, протягивая руку за второй чашкой чая. Чай с каким-то интересным и непривычным вкусом, но мне понравился.

– Но вы, Иван Александрович, тоже хороши, – покачала головой хозяйка, подливая мне чай. – Неужто из-за такого пустяка следовало драться?

– А как надо было? – вытаращился я. – Дождаться, пока холуй меня из постели вытащит?

– Вам следовало выйти из нумера и пойти ко мне, – твердо заявила хозяйка. – Все неприятности в моей гостинице я решаю сама, а не постояльцы. Хорошо, что у вас силы хватило, чтобы с ним сладить, а если бы нет? И Семен – он не холуй, а приказчик.

– Нет, Анна Тихоновна, – ответил я, стараясь, чтобы мой голос прозвучал не менее твердо. – Если человек пытается вытащить другого человека из комнаты, которую тот, кстати сказать, оплатил, да еще – простите за грубость – задницу ради хозяина рвет, то он уже не просто приказчик, а холуй. Вы лучше скажите, почему в комнате никаких засовов нет?

Хозяйка, кажется, собиралась ответить что-то касающееся моего поведения, но вопрос о засове слегка сбил ее пыл.

– Как это нет запора? – удивленно спросила она. – Задвижка есть, только она высоко расположена.

Анна Тихоновна показала рукой, и я понял, что задвижка где-то сверху. А я-то и не заметил. А хозяйка пустилась в объяснения:

– У нас так бывает, что и семейные люди останавливаются, с детишками. А был как-то случай – мальчонка запор закрыл, а сам открыть не сумел. Весь изорался, пока открывали. Пришлось дверь выламывать, а это расходы. Вот я и велела мужу, чтобы он все запоры повыше сделал, чтобы дети не дотянулись. Надо бы внутренние замки поставить, но это дорого. Один замок и ключи к нему десять-двенадцать рублей стоят. А нумеров у меня двенадцать. Но я же не могу на два или три нумера замки поставить, а на остальные нет? Вот посчитайте, во сколько все обойдется?

Я покивал, делая вид, что я все понял, и принялся собираться. Надо же осмотреть город, заранее отыскать адрес Череповецкого окружного суда, в котором мне предстоит служить. Договорился с хозяйкой, что к завтрашнему дню мне отгладят мундир. Форма – это лицо чиновника.

Глава пятая

Председатель окружного суда

К зданию Череповецкого окружного суда на углу Воскресенского проспекта и Крестовской улицы я подошел без четверти девять. В девять, как известно, в Российской империи начинают работать все присутственные места. Надеюсь, у председателя окружного суда не назначено на сегодняшнее утро какое-нибудь совещание? Вроде до революции не слишком-то практиковались совещания и собрания на рабочих местах. Да и зачем они нужны, если каждый чиновник знает круг своих обязанностей и в меру сил их исполняет.

Постоял немного, чтобы еще раз полюбоваться зданием. Двухэтажное, очень солидное, казавшееся чужеродным рядом с деревянными домами обывателей. Я знал (со слов хозяйки гостиницы), что это здание некогда принадлежало дочери городского головы Марии Лентовской. А несколько лет назад, когда в Череповец переместился окружной суд, она передала его под нужды суда. Вернее – дочь выполнила просьбу отца, потому что реальным владельцем дома был как раз голова – Иван Андреевич Милютин[3]. Иван Андреевич – ярый патриот города, учредивший в Череповце множество учебных заведений, включая те, которые по статусу уездному городу не положены – реальное училище и женскую гимназию. Именно Иван Андреевич и добился того, чтобы в Череповец перевели окружной суд, тем самым еще больше подняв престиж Череповца.

А то, что председателем окружного суда стал зять городского головы – действительный статский советник Лентовский, – это лишь совпадение.

Приветливо кивнув швейцару, встретившему меня удивленным поклоном, посмотрел в ростовое зеркало, стоявшее в фойе. То, что увидел, мне даже понравилось: молодой человек в темно-зеленом сюртуке с отложным воротником и петлицами, показывавшими мой нынешний ранг. Коллежский секретарь – это вам не хухры-мухры. Уже не коллежский регистратор, как Хлестаков.

Белый жилет, шелковый черный галстук. Жаль, что по летнему времени брюки положены белые, а не зимние, в тон сюртуку.

– Скажите, а его превосходительство у себя? – поинтересовался я у швейцара, зачем-то приложив два пальца к околышу фуражки.

– Так точно! – вытянулся швейцар во фрунт и тоже вскинул к своей фуражке ладонь. А, так этот дядька из отставников. Вон даже какие-то медали украшают грудь. Всегда с уважением относился к ветеранам.

– Благодарю. Не подскажете, куда пройти?

– Вам, ваше благородие, следует на второй этаж подняться, а там увидите дверь. Ну а на двери табличка висит, – сообщил отставник. – Там все указано – действительный статский советник господин Лентовский.

Еще раз поблагодарив швейцара (или я неправильно называю? это служитель?), мысленно усмехнулся. Благородием меня еще никто не называл, но все когда-то бывает впервые.

Поднявшись наверх, я сразу уперся взглядом в массивную дверь с табличкой.

Впрочем, за дверью пока отыскался только «предбанник». Все правильно. Начальству положено иметь секретаршу. Правда, вместо женщины за столом, заваленным бумагами, сидит молодой человек в точно таком же мундире, как и у меня, только в его петлицах имелась одна звездочка. Нет ни пишущей машинки, ни компьютера. С компьютером, с ним все понятно, а что у нас с пишущими машинками? Их-то, кажется, уже изобрели? Листы бумаги и чернильный прибор.

Ясно. Это у нас скромный коллежский регистратор, исполняющий обязанности секретаря и мальчика на побегушках. Будем считать, что он служит адъютантом, а если мерить по армейским меркам, то младший лейтенант в адъютантах у генерал-майора – вполне нормально.

– Здравствуйте, – поприветствовал я собрата-чиновника. – Доложите его превосходительству, что коллежский секретарь Чернавский прибыл для прохождения дальнейшей службы.

Коллежский регистратор посмотрел на меня круглыми глазами и скрылся в кабинете шефа. Вернувшись через пару секунд, вежливо поклонился:

– Господин председатель вас приглашает.

Раз приглашает, надо идти. И стучаться не нужно, раз дверь уже открыта.

– Разрешите, ваше превосходительство? – поинтересовался я, входя в кабинет.

А ручонка сама собой снова потянулась к фуражке. Ну что поделать, если мундир способствует проявлению рефлексов, намертво вбитых за время службы в армии? И то, что следует приветствовать вышестоящего начальника отданием воинской чести, и то, что в армии нет слова «можно» (можно Машку за ляжку или козу на возу), а есть только слово «разрешите».

Из-за письменного стола поднялся невысокий солидный человек в мундире гражданского генерала. И лет ему под шестьдесят. Но если так выглядит, то реально он помоложе лет на десять. Что поделать, если люди в девятнадцатом веке выглядят старше, чем у нас.

– Приветствую вас, молодой человек, – сказал Лентовский, протягивая мне руку. – Присаживайтесь. И давайте без церемоний. Называйте меня попросту – Николай Викентьевич.

Не чинясь, я скинул фуражку и присел.

– Судя по всему, вы наш новый судебный следователь? Опыта, как я думаю, у вас нет? – спросил Лентовский. – Образования юридического тоже?

Про образование я с отцом говорил, тот только руками замахал и захохотал. Мол, в России половина прокуроров не имеют юридического образования. Даже в Санкт-Петербурге встречаются и семинаристы бывшие, и выпускники совсем иных специальностей. Кажется, юристов университеты выпускают, но куда выпускники деваются? В провинции вообще никто не желает работать. Да что там про прокуроров говорить, если даже у судей иной раз нет нужного образования! А выпускник гимназии, с тремя курсами физмата, он человек грамотный. Законы Российской империи изучит, а нет – старшие товарищи подскажут.

– В Новгороде консультировался со знающими людьми, но о службе имею самые поверхностные представления, – признался я. – Очень рассчитываю, что мои коллеги помогут мне вникнуть в суть дел, а там уже и сам начну работать.

Его превосходительство покивал, потом подтащил к себе вскрытый пакет с раскрошенными сургучными печатями. Покопавшись, вытащил из него еще один пакет, поменьше.

– Почту я только вчера получил, с приказом губернатора о вашем назначении ознакомился, но все прочие документы не успел прочесть, – сказал Лентовский, словно оправдываясь.

Из тонкого конверта председатель суда вытащил несколько бумаг. Этих бумаг я в руках не держал, но со слов батюшки знал, что там должен быть мой формулярный список – главная святыня для чиновника, а также копии документов о крещении, об образовании и выписка из дворянской книги.

– Так, – сказал Николай Викентьевич, раскрывая формулярный список. – Коллежский секретарь Чернавский Иван Александрович, от роду имеет двадцать лет, вероисповедания православного, знаков отличия не имеет, содержания от казны не получает.

Согласен. Знаков отличия у меня нет, и содержания я еще не успел получить. Вся надежда на жалованье. И еще – убрать из лексикона слово «зарплата». Здесь такого слова еще не знают.

А Лентовский продолжал читать:

– Из какого звания происходит – из потомственных дворян. Род Чернавских вписан в VI часть родословной книги Новгородской губернии.

Прочитав эту запись, председатель суда вскинул на меня удивленный взор:

– Вы из Рюриковичей или из Гедиминовичей? Или бояре в роду были?

Я, пока сидел дома под «домашним арестом», успел кое-что прочесть по собственной генеалогии. Интересно же. Поэтому ответил просто, но твердо, соблюдая достоинство «столбового дворянина»:

– Нет, Чернавские из простых дворян, нетитулованных. Но первое упоминание о них еще при Василии Темном. Мы просто служилые люди. Куда пошлют, там и служим.

– Вот оно как, – хмыкнул Лентовский и снова зашелестел листами. – Есть ли имение? У самого нет, но у родителей имеются имения в Новгородской, Псковской и Владимирской губерниях. Отец также владеет каменным домом с двумя флигелями и службами в Новгороде.

Вон оно как. А я и не знал, что мои родители такие крутые помещики. Сколько у нас до революции осталось? Тридцать четыре? В принципе, не так уж и мало. А там все имения отойдут народу. Я эти имения не видел, так что пока не жалко.

– Подождите-ка, – остановился Николай Викентьевич. – Выходит, что ваш батюшка – вице-губернатор Новгородской губернии Александр Иванович Чернавский?

– Так точно, вице-губернатор, другого батюшки у меня нет, – скромно сказал я, потупив очи. А он что, сразу не понял? Я же не виноват, что родился в семье вице-губернатора? Ну, может, здешний отец в ту пору еще им не был, но все равно сын за отца не отвечает.

Лентовский же, будто мысли мои подслушал:

– Я, когда приказ о назначении получил, решил, что однофамилец. С чего бы это вице-губернатору своего единственного сына в наш медвежий угол посылать?

– Ну не такой уж он и медвежий, – заступился я за город, в котором пребываю всего лишь два дня. – О Череповце и в Новгороде хорошо известно, и даже в Санкт-Петербурге. Хвалят и ваши учебные заведения, и культуру, и все такое прочее.

О достижениях Череповца я узнал только вчера, но какая разница? Мне все равно, а председателю приятно.

– Ну это все благодаря трудам Ивана Андреевича, – заметил Лентовский и опять принялся изучать мой формулярный список. – Следующий пункт: где получал образование? Стало быть, закончил полный курс Новгородской мужской классической гимназии и заслушал три курса физико-математического факультета Санкт-Петербургского Императорского университета.

Запись о моем образовании заставила Лентовского задуматься. Он придвинул к себе копии документов об образовании. Похмыкал.

– Значит, на основании аттестата и справки о том, что вы прослушали три курса и успешно сдали экзамены, вам присвоен чин коллежского секретаря? – поинтересовался Лентовский.

Вообще-то на его месте я бы тоже задумался. В Российской империи классный чин зависел от образования. Низший чин – четырнадцатого класса – коллежского регистратора присваивали тем, кто закончил гимназию. Я бы его получил с чистой совестью еще три года назад. И как бы не смеялись над «елистратишками», не горевали об их несчастной участи, но сколько канцеляристов без чина мечтают заполучить петлицы и просветик с единственной звездочкой? Коллежский регистратор – совсем другой коленкор. Это и жалованье, и денежные выплаты на форменную одежду, и квартирные деньги и все прочее.

А вот десятый класс полагался тем, кто не просто закончил университет, а закончил его с отличием. Мне же, с учетом гимназии и трех курсов университета, полагался только чин губернского секретаря, а это, как ни крути, гораздо хуже, нежели коллежский.

Вопрос – как же мне присвоили такой чин? Есть у меня мысль, что батюшка расстарался, но эту мысль я озвучивать не стал. Но с другой стороны – мне же не титулярного советника присвоили, верно?

Поэтому я только улыбнулся самой невинной улыбкой и развел руками. Председатель суда сложил мои бумаги в стопку, а потом посмотрел на меня:

– Иван Александрович, я, разумеется, такие вопросы задавать вам не в праве. Но все-таки, хотелось бы узнать – отчего это сын вице-губернатора и действительного статского советника, решил податься в судебные следователи в уездный город? И почему бросили университет? Судя по выписке – вы были блестящим студентом. Поверьте – я спрашиваю не из праздного любопытства. Хотя… – Вот здесь господин Лентовский позволил себе улыбнуться и стал похож не на столп российской юстиции, а на нормального человека. – Мне тоже по-человечески любопытно – почему вы не отправлены завершать учебу куда-нибудь в Вену или в Сорбонну? Я слышал, что ваш батюшка скоро получит более высокую должность.

А ведь у моего здешнего отца и на самом деле имелись планы отправить меня доучиваться за границу. Вот только я сам воспротивился его намерениям. Учиться математике во Флоренции или в Берлине? Ну на фиг. Уж лучше в следователи.

Я тоже улыбнулся в ответ господину Лентовскому и сказал:

– Если называть вещи своими именами, вам интересно, где нашкодил сынок вице-губернатора и отчего папенька не отправил его из России, чтобы улеглись страсти? Нет, ваше превосходительство, я не проиграл в карты папенькино имение, не подделывал векселя и не соблазнял дочь какого-нибудь великого князя.

– Ну, если не желаете рассказать, то не надо, – развел руками штатский генерал. – Но истина все равно всплывет, а так я подумаю – чем же смогу помочь.

А что если сказать правду? Или ту правду, которую я сам знал? Попробую.

– Николай Викентьевич, на самом-то деле никакого секрета здесь нет. На самом-то деле есть две причины, почему я оказался в Череповце. Сказать? – Дождавшись, пока Лентовский кивнет, я принялся за рассказ: – До моего батюшки дошли слухи, что среди моего окружения имеются если не революционеры, то люди радикально настроенные. И он решил, что следует убрать меня куда-то подальше. В том смысле – что от греха подальше, пока я и на самом деле не измазался и не стал каким-нибудь анархистом или большевиком.

– Простите, кем? – не понял Николай Викентьевич. – Что за большевики такие?

Ну вот, что я такое ляпнул! Об анархистах-то известно, а какие могут быть большевики? Скорее всего, еще и о социал-демократах никто не знает, да и имеются ли они в России?

– Оговорился, – поспешно ответил я. – Хотел сказать большаки, а вышло большевики. А большаками у нас называли тех, кто в народ собрался идти. Мы смеялись – дескать, чтобы донести до крестьян правду, нужно на большак выйти да орать громче.

– А, вот оно как, – с облегчением выдохнул Лентовский. – А все-таки у вашего батюшки имелись основания подозревать вас в причастности к революционерам?

Хороший вопрос. А черт его знает. Но не станешь же отвечать именно так. Попробую выкрутиться.

– Вот честное слово – не знаю. Вполне возможно, что я и читал какие-то антиправительственные прокламации, вел беседы, но, честное слово, не воспринял все это всерьез. Или это просто все как-то прошло мимо меня. Я искренне считаю, что цареубийство – это уже само по себе страшное преступление. А те горячие головы, что призывают народ к топору, не понимают, что гражданская война – самое страшное, что может произойти со страной.

Скорее всего, это говорил именно Иван Чернавский, сидевший во мне, а не я сам. Ведь я-то был убежден, что Октябрьская революция была неизбежна и необходима. Да что там – я и сейчас так считаю. Но разглагольствовать о судьбе страны, о социальном перевороте – нелепо. Уж точно я не обращу действительного статского советника в коммунистическую веру.

– Знаете, я вам верю, – кивнул Лентовский. – А ваш отец, скорее всего, что-то услышал, получил какую-то информацию и очень испугался за вас. Возможно, он это сделал напрасно, но отец – это отец. Отцам свойственно переживать за своих детей. У меня у самого есть дети от первого брака, я за них очень переживаю. Возможно, вы уже слышали, что у Череповца есть основание для грусти. Один из наших воспитанников стал цареубийцей.

Я кивнул. Слышал я о Николае Рысакове – бомбисте, участнике покушения на Александра Освободителя. А вчера, когда гулял по городу, специально пошел смотреть на здешнее реальное училище, в котором учился цареубийца.

Посмотрев на грязно-синие стены здания, только вздохнул, вспоминая исторические параллели. В 1591 году, после смерти царевича Дмитрия, в Угличе наказали колокол за то, что тот ударил в набат, созывая народ к восстанию. У несчастного колокола вырвали язык, оторвали ухо, его пороли плетьми и отправили в ссылку в Тобольск.

В Череповце же в 1881 году было наказано реальное училище. Понятно, что наказание – это символ, но все-таки выглядело это странно. Да и нынешние реалисты не виноваты, что им приходится учиться в таком страшном здании.

– Да, вы сказали, что имеется еще одна причина, – сказал Лентовский.

– Причина? – не понял я.

– Вы сказали, что имеются две причины, отчего вы бросили университет и оказались у нас, – пояснил председатель суда.

– Ах, да, – спохватился я. – А вторая причина еще более грустная. Революционных взглядов у меня нет и никогда не будет. А вот с учебой – здесь хуже. Я отучился три года на физико-математическом факультете и осознал, что на самом-то деле я терпеть не могу ни алгебру, ни геометрию. Вернее, это я осознал еще в гимназии, но математика мне почему-то давалась легко. Вот, скажем так, я и плыл по течению, но при этом мучился. Осознал, что меня больше интересует история, философия.

Вот здесь я наполовину говорил правду, наполовину врал. Математику я терпеть не мог со времен средней школы – правда. А то, что она легко мне давалась, – это ложь.

– То есть ваше пребывание у нас – выбор? Выбор, некая остановка.

– Или промежуточная станция, – хмыкнул я. – Возможность перевести дух, как следует все обдумать и решить, как мне жить дальше. А просто болтаться где-то в Европе, проматывать отцовские деньги – это и батюшке неприятно, да и мне скучно.

– А вот это уже совсем похоже на правду. Меня вы убедили. Сын влиятельных родителей, стоящий на распутье. Вполне-вполне. Значит, Иван Александрович, на вопросы «как?» и «что?» так и отвечайте – взяли паузу, чтобы обдумать свою будущую жизнь. Ну и карьеру естественно.

Глава шестая

Первое дело

Анна Тихоновна, которая говорила, что кроме меня следователей в уезде нет, была не совсем права. Речь шла только о самом городе Череповце, потому что в уезде их насчитывалось аж четверо, только они жили в селах. Все-таки крестьян в уезде гораздо больше, нежели горожан, поэтому в селах и деревнях и преступления совершались чаще. А в моем ведении только сам город Череповец и волости, что к нему прилегают. Но это тоже немало.

Кажется, с одной стороны, жить в селе очень скучно. А с другой – чем это житье отличается от нашего, городского? И жизнь в сельской местности дешевле, да и начальства немного. Правда, с точки зрения уголовного законодательства империи, у меня вообще нет начальников. А круг обязанностей, хотя и регламентирован, но все равно допускал множество толкований. Как там в правилах? «Следователь возбуждал следственное дело, как только находились достаточные данные для уверенности в событии преступления». То есть теоретически следователь это дело мог и не открывать, и в этом случае ни прокуратура, ни суд ему не указ. Следователь извещал прокуратуру о начале открытия следственного дела, не имел права закрыть уже начатое и не делал никаких юридических выводов. Стало быть – не нужно писать никаких обвинительных заключений, на которые потом станет опираться суд.

И что интересно – должность следователя несменяемая. Значит, никто не может снять меня с должности, кроме губернатора. Но и здесь имеется своя тонкость. Череповец и его уезд находятся в ведении Новгородского губернатора, но окружной суд подчиняется Петербургской судебной палате. Так что, пока на меня напишут представление, переправят из ведомства (из минюста) в ведомство (МВД), я уже успею уйти на пенсию.

Вот уже целую неделю я тружусь судебным следователем. Прихожу в здание окружного суда, сажусь за стол и перечитываю бумаги, что поступают в суд из ведомства полицейского исправника. Как я уже понял, они имеют чисто ознакомительную задачу и вмешательства судебного следователя не требуют. Как мне уже сказал господин Лентовский: коли понадобится следователь, к вам прибегут и ночью. Но я особо-то и не рвусь выполнять свои обязанности. Работы нет, значит, никто никого не убил, не ограбил и не изнасиловал. Но бумаги я все-таки просматриваю, делаю выводы. Вот, скажем, отчет исправника за первые два месяца 1883 года.

«12 января 1883 года. Установлено, что 5 декабря прошлого, 1882 года крестьянин Пусторадицкой волости деревни Кадуй Николай Круглов, 58 лет, нанес рану в голову крестьянину Григорию Петрову Власову, 20-ти лет. Круглов и Власов вместе пили на празднике. По возвращении домой Круглов ударил Власова поленом за то, что тот избил его друга. Власов Петр жалобы на Круглова не подал;

28 января 1883 года найден в лесу труп крестьянина Семена Дмитриева, 70-ти лет. При опросе выяснилось, что работал в лесу, а зрение слабое. Вероятно, заблудился и замерз;

10 февраля 1883 года. Крестьянину деревни Фролово Ульяну Иванову, 33 лет, нанесена рана ножом в голову. Нанес Петр Евлампиев. Почему – не знает. Оба были пьяны;

26 февраля 1883 года деревни Успенское Луковецкой волости вдова Надежда Афанасьевна Леонова заявила, что в 7 утра, пока она была в церкви, из ее дома совершена кража со взломом навесного замка. Украдено ¼ фунта чая – 50 копеек, 20 фунтов сахара – 3 рубля 20 копеек, 2 фунта сахарного песку – 30 копеек, денег – 70 копеек и пр. Всего на сумму 4 рубля 70 копеек. В краже подозревает крестьянку Ганичеву. Ганичева утверждает, что все время находилась дома. Но крестьянка Анна Ефимова видела Ганичеву, когда та шла от дома Леоновой. Похищенного при обыске не найдено. Материал передается господину судебному следователю».

А где, кстати, материалы? Или мой предшественник успел сдать все в архив?

Я бы не сказал, что у следователя было много дел. И чего это он повесился? Может, дело-то вовсе не в его «тонкой и чувствительной натуре», а в чем-то другом?

За эту неделю я подыскал-таки себе квартиру – снял две комнаты у пожилой женщины Натальи Никифоровны Селивановой, вдовы коллежского асессора. Пенсию в размере половинного жалованья за покойного мужа ей платили, но все равно концы с концами сводить трудно, и вдова сдавала свои комнатенки либо ремесленникам, либо «александровцам» – учащимся Александровского технического училища.

Дом, где проживала вдова, был не слишком большим, но и не маленьким. Сени, миновав которые упираешься в русскую печь. Справа кухня и две комнаты, где обитала сама хозяйка. А слева, в комнате поменьше, а потом побольше, обитал я. Первую комнату я занял под гардеробную, там же установил свои чемоданы, а вторая стала мне одновременно кабинетом и спальней. Там даже письменный стол сохранился и книжный шкап, набитый книгами.

Своего кучера Николая вместе с коляской я отправил обратно в Новгород. Он свою задачу исполнил – молодого барина доставил до места проживания, квартиру осмотрел, помощь оказал. А что еще?

– Вы, Иван Александрович, не забывайте матушке письма писать, – сказал на прощание Николай, а потом смущенно добавил: – Ольга Николаевна, матушка ваша, очень просила, чтобы я о том напомнил. И сейчас бы черкнули ей пару строк. Одно дело, если я на словах передам, совсем другое – если она от сыночка весточку получит.

Я только вздохнул и отправился писать письмо. О чем писать-то? Ну написал, что все хорошо, что очень ее люблю, что на службу устроился, а более подробно отпишу о своем пребывании в городе Череповце в следующем письме. И батюшке нужно обязательно передать поклон и сообщить ему о своем уважении.

Закончив письмо, с удовлетворением отметил, что не оставил ни одной кляксы и правильно поставил все i и твердые знаки. А вот с буквой е не уверен, но матушка, надеюсь, отметку за правописание мне ставить не станет.

Свернув лист бумаги вчетверо (конверты тоже денежку стоят), отдал кучеру. А тот, убирая мое письмо за пазуху, опять застенчиво улыбнулся и вытащил откуда-то несколько монет. Ба, так это же золотые червонцы! Их еще называют лобанчиками, но почему так, я не знаю. Целых пять штук. Да на них здесь можно полгода жить.

– Вот, Иван Александрович, матушка ваша велела отдать. Но так, чтобы батюшка не знал. Будете писать – не пишите про это.

– Спасибо, – искренне поблагодарил я кучера, а потом спросил: – А сам-то на что добираться станешь?

– Так у меня еще пять рублей осталось, – сообщил Николай. – Мне же только на сено да на овес надо, да на еду, а спать я и в коляске могу.

– Нет, так не годится, – покачал я головой. – Три, а то и четыре ночи в карете – да ты, брат, ошалеешь. Ну-ка, возьми лобанчик.

– Не-а, лобанчик лишка, – отшатнулся кучер. – Если еще пару рублей дадите, тогда можно.

Я отдал дядьке два бумажных рубля, а потом крепко его обнял. Нахлынуло то чувство, какое у меня когда-то было, когда родители впервые отправили в летний лагерь. Вроде и ничего страшного, а все равно – остаюсь один-одинехонек в незнакомом мне городе. А Николай – это единственное, что связывает меня с семьей.

После переезда на новую квартиру по вечерам мне нашлось дело. Разбирал сундуки и чемоданы. Обнаружил, что самый большой сундук заполнен зимней одеждой. Тут были и тулуп, и шапка, и даже валенки. А что, матушка не знает, что чиновникам положено зимой ходить в шинелях? Хотя если зима будет суровой, то можно плюнуть на все условности и ходить так, как теплее.

Матушка напихала мне не только одежду, но сменное белье – постельное и нательное, посуду. И даже самоварчик, именуемый «эгоистом», на пару чашек.

Наталья Никифоровна была очень рада, что к ней на постой встал солидный молодой человек, готовый платить пятнадцать рублей в месяц за квартиру и за стол. Обычно эти пятнадцать рублей платили ей родители подростков, а в комнаты набивалось аж по пять человек. Но есть ведь разница, если у тебя живут пять мальчишек, от которых сплошной шум и гам, и один человек, да еще и чиновник? Не пьет и не курит. Однако моя новая хозяйка, потупив глаза, попросила:

– Иван Александрович, понимаю, что вы – человек молодой, но никаких женщин или девок ко мне в дом не водите.

– Не буду, не буду, – поспешно отозвался я, не представляя себе, откуда в городке, где живет всего только три тысячи человек, могут взяться женщины или девушки, которых можно водить к себе.

– Ну, разве что, если я к родственникам уеду в Устюжну или на богомолье.

Ну нифигасе! А я-то решил, что моя хозяйка эталон морали.

Первое дело нашло меня в конце недели, когда я уже размышлял, чем стану занимать себя в выходной день. Суббота-то, оказывается, рабочая.

И вот, как оказалось, мальчишки обнаружили в Макаринской роще, что в трех с половиной верстах от Череповца, покойника. Конечно же, положено допросить мальчишек, но где уж там. Ладно, что сообщили.

Не надо быть врачом или фельдшером, чтобы понять – этот человек мертв. Иначе с чего бы ему лежать, уткнувшись носом в ручей, который курица посуху перейдет, не спать же он тут устроился. Лезть в лакированных ботиночках в воду для осмотра тела не хотелось. Был бы у нас эксперт-криминалист, не стал бы сам ничего трогать, но в тысяча восемьсот восемьдесят третьем году про такого еще не слыхали. И врача, которому положено, осмотрев тело, зафиксировать смерть, у нас тоже нет. Ну нет так нет. За неимением гербовой…

– И что скажете, господин следователь? – повернулся ко мне немолодой пристав в белом мундире с тремя серебряными звездочками в ряд на погонах с одним просветом.

До сих пор слегка вздрагиваю, заслышав такое обращение. Ишь – господин следователь! Пора бы привыкнуть, что это я.

Будь пристав полицейским нашего времени, счёл бы его старшим лейтенантом, хотя звездочки у нас расположены по-иному. Что за чин соответствует таким погонам в этом времени, я не знал. Придется обращаться по имени-отчеству, так даже лучше. Отчество же у моего коллеги замысловатое, не враз и выговоришь. Но выучил, пока сюда ехали.

– Антон Евлампиевич, распорядитесь, чтобы тело вытащили.

Прозвучало и вежливо, и твердо. Согласно законодательству, следователь должен руководить полицией. Вот и руковожу.

– Смирнов! Егорушкин! – окликнул пристав сопровождающих нас городовых. – Слышали, что господин следователь сказал? Вытаскивайте.

Городовые выволокли тело на землю и уже собирались перевернуть его лицом вверх, но я остановил ретивых служителей закона. Сам же, превозмогая страх перед мертвецом пополам с брезгливостью, принялся осматривать верхнюю часть туловища. Эх, где одноразовые медицинские перчатки или хотя бы влажные салфетки? А нетути! Стараясь не дышать, оттянул ворот рубахи и осмотрел шею мертвеца. Ага, так и есть.

Я-то рассчитывал на несчастный случай, а тут убийство. Первое мое дело в должности судебного следователя Череповецкого окружного суда.

И вот я стою около мелкого ручья и смотрю на покойника, которого вытащили из воды.

– Ну нашли что-то? – с усмешкой поинтересовался пристав.

Отвечать на вопрос я не стал. Я уже и так понял, что не понравился господину приставу. Ему, судя по внешности, лет сорок пять, а то и все пятьдесят, а ходит в том же чине, что и я. У меня в петлицах тоже просвет и три серебряные звездочки, а еще эмблема Министерства юстиции – столп в лавровом венке, олицетворяющий законность. Но я не серебряный талер, чтобы всем нравится. Из вежливости только пожал плечами, мол, я не доктор, а к доктору нам это тело доставлять предстоит. Вернее – в больничный морг. А там, как оказия выпадет, эскулап и посмотрит. По правилам-то положено доктору на место убийства выехать, но где его взять, доктора, если на весь Череповецкий уезд их пятеро? Трое живут где-то в сельской местности, а те, что обитают в городе, разошлись по делам. Один уехал к больному, а второй вроде бы сам болен. Имеются фельдшера, но они к судебным расследованиям не привлекаются – по регламенту не положено.

Что я могу сказать о мертвеце? Если судить по одежде, то не крестьянин, а, скорее, либо мастеровой, либо мелкий торговец. На ногах сапоги, но это еще ни о чем не говорит. Если крестьянин поехал в город, то он поедет именно в сапогах. Но тут сапоги красивые, узенькие и изрядно начищенные. Штаны на нем «городские», а крестьяне, я уже видел, ходят в домотканых. И косоворотка фабричная, и пиджак сверху.

– Можно перевернуть, – распорядился я.

Судя по внешности, еще не успевшей измениться после смерти, покойному лет тридцать, может и тридцать пять. Красивый. Ну был красивым.

Антон Евлампиевич, как только увидел лицо, присвистнул:

– Тимка Савельев. Приказчик из табачной лавки.

– Ага, он самый, – подтвердил один из городовых. – Видел я его вчера в кабаке на Ильинской. Выпивши был, но не пьян. Сказал, что хозяин у него в отъезде, а без хозяина лавку не велено открывать. Мол – крыша протекла, ремонт надо делать.

– Так что, господин следователь, как запишем? – спросил пристав, хитренько сощурив глаза. – Вон, – кивнул он на подчиненных, – ребята видели, что пьяным покойничек был. Скорее всего, пошел за город, споткнулся да мордой, то есть лицом, в ручей и упал. Запишем в несчастный случай? И вам легче, и нам хорошо.

– Да нет, господин пристав, – покачал я головой. – Не так хорошо, как нам кажется. Убийство это, а не несчастный случай. Видели, что у него на шее след? Синюшный такой, словно кровоподтек.

– Видел, – усмехнулся пристав.

– Я вначале подумал, что его веревкой задушили, а потом тело в ручей бросили. Но глянул – странгуляционной борозды у него нет, а сзади – сплошная синева.

– Какая-какая борозда? – нахмурился Антон Евлампиевич.

И как я сам-то о такой борозде вспомнил? Видимо, память сама подсказала. Не зря я в свое время сериал «След» смотрел.

– Странгуляционная, – любезно подсказал я. – На себе не показывают, но если человек сам удавился – петельку куда приладил, – то спереди отметина будет. Ну вес тела-то на горло придется. А сзади веревка никакого следа не оставит.

– А, вот оно что, – успокоился пристав. – Про это я знаю. Только названия не слыхал. Но я гимназий с университетами не заканчивал, мне можно и не знать. С нижних чинов службу начинал.

– Так вы, господин пристав, ничего не потеряли, оттого что гимназию не заканчивали. Зато дети ваши вами гордиться станут, – усмехнулся я и, чтобы не уйти в дебри да не начать рассуждать, поспешил сообщить: – Наверное, убийца – человек достаточно сильный. И еще, как мне кажется – ростом он повыше меня.

Я обратил внимание, что оба городовых и пристав переглядываются между собой.

– А с чего вы решили, что убийца повыше вас? – поинтересовался пристав.

– Так этот, как вы его назвали – Тимка? то есть Тимофей Савельев? – сам немаленький, а чтобы его сзади за шею взять, нужен кто-то повыше. И ручища у него, у злодея… – Я поднял свою ладонь, осмотрел ее и сказал: – В общем, чтобы так за шею ухватить – здоровая лапища нужна. Конечно, человек может быть и не слишком высокий – Савельев, положим, мог в этот момент сидеть, – но ручища у убийцы все равно большая. За шею Тимофея он крепко взял, а потом лицом в ручей сунул. А там подождал, пока Савельев помрет, да и ушел. Не исключено, что у покойного еще и шея сломана. Но об этом нам доктор скажет. Оговорюсь, господин пристав, это моя первичная версия.

– Молодец, господин следователь, – кивнул пристав.

Интересно, это он иронизирует или хвалит?

– А что-то не так? – нахмурился я.

– Нет, все так, как по писаному, – с уважением сказал пристав. Повернувшись к подчиненным, спросил: – Значит, что господин следователь сказал? Убийца – здоровенный детина, ростом не меньше сажени. Вот его мы и станем искать. Или не станем?

– Не станем, ваше благородие, – весело отозвался один из городовых, с медалью за русско-турецкую войну на груди. Да, который Егорушкин. – Чего искать-то, если и так ясно? Тимку Николка Шадрунов убил, кузнец с завода господ Милютиных. Вона господин следователь его правильно описал – сажень и кулачищи огромные. Тимка-то с его бабой давно шашни водил, а Николка терпел. Вот, значит, терпение и закончилось. Сейчас телеги дождемся, Тимку в покойницкую отправим, а потом за убийцей и съездим.

– Вот и отлично, – обрадовался я. – Задержим Шадрунова, допрос проведем, а если признание получим, я все бумаги господину прокурору представлю.

Н-ну вот оно, мое первое дело. Можно сказать, что и раскрыто. Если верить словам городового, мотив у Шадрунова был, возможность совершить преступление тоже. А я пока судебно-медицинский акт начну оформлять. Но не чернильной ручкой, а карандашом. Потом в спокойной обстановке все перепишу, поставлю свою подпись и схожу за подписью пристава. Но черновик следует составить прямо сейчас, чтобы ничего не забыть. Надо указать, где находился «смертельно убитый труп мертвого покойника», во что он одет, что обнаружили на его теле.

Общее дело, казалось, сблизило нас, и в ожидании телеги, на которой покойника повезут в морг, вся наша компания расселась на бережку. Мы с приставом устроились на бревнышке, а городовые – прямо на земле.

Антон Евлампиевич вытащил из кармана медный портсигар, а оба городовых принялись крутить цигарки из специальной табачной бумаги. Поначалу мне был неприятен запах дыма, но потом отчего-то захотелось закурить. Интересно, это тело моего реципиента реагирует? Сам-то я не курил, а вот что сказать о Чернавском? Среди его вещей не было ни папирос, ни спичек, но кто его знает? Возможно, господин студент Императорского университета и покуривал. Но мне удалось убедить себя, что курить вредно, а мое желание втянуть в свои легкие табачный дым временное, из-за расстройства.

Городовой Смирнов, затягиваясь вонючей махоркой, спросил вдруг:

– А скажите, ваше благородие, а правду болтают, что вы в Череповце оказались оттого, что супротив государя императора пошли?

Глава седьмая

В каком полку служили?

Я обалдело посмотрел на городового, задавшего такой вопрос. Откуда, интересно, такие слухи? Неужели Лентовский повел себя как сплетник? Подумав, ответил:

– Правда.

Оба городовых, сидевших на голой земле, и даже мой сосед на бревнышке – пристав – сразу же как-то напряглись. Нижние чины аж руки протянули к своим «селедкам». А я, посмотрев на собеседников, принялся за рассказ:

– Вот проснулся я как-то поутру. Умылся, помолился, а потом решил чаю испить. Иду в столовую, а там облом…

– Что там? – не понял пристав.

Вот, блин, опять я с неологизмами, которые возникнут лет через сто, а то и больше.

– Ну… облом, в том смысле, что неудача или форс-мажор, – принялся объяснять я. – Н-ну… обманулся в своих ожиданиях. Вроде как припрятал на утро бутылку пива, чтобы голову поправить, а ее кто-то выпил.

– А! – в один голос произнесли все полицейские.

– Или… – посмотрел я на одного из городовых, Егорушкина, что помоложе. – Пошел это в гости к знакомой, а у нее муж дома.

Пристав и городовой Смирнов покатились со смеху, а Егорушкин побагровел.

– И никогда я к замужним бабам не ходил, неправда, – пробурчал полицейский.

– А кто с голой жопой в крапиве сидел, пока Силантий Светлов свою бабу мутузил? – Обличительно ткнул пальцем в грудь сотоварища городовой Смирнов. – Застал ведь он вас. Скажи спасибо, что выручили тебя, дурака, отвлекли мужика, а иначе он бы тебе харю-то начистил.

Ишь ты, и как это я угадал? Ну неважно.

– Так вот, я говорю – полный облом. Хозяйка самовар поставила, а воду залить забыла…

– О, а самовар-то и распаялся! – догадался господин пристав. – В трактире у Мясникова такое в прошлом годе было. Мальчонка-половой самовар поставил, так тоже воду забыл налить. Ох и лупил же его хозяин!

Верю. Трактирный самовар – а я их по дороге из Новгорода насмотрелся! – десятиведерный и дорогущий. Не знаю, можно ли такой починить, а если и да, то постояльцы, оставшись без чая, все матюги сложат.

– Так вот, остался я утром без чая. Сижу, расстраиваюсь и думаю, а не пойти ли мне против государя императора?

– А при чем здесь государь-император? – не понял Смирнов. – Самовар-то из-за бабы-дуры распаялся, а государь при чем?

– А государь, как известно, всегда при чем. И чтобы у нас ни случилось, всегда начальство виновато, – сказал я. Предупреждая новые вопросы и возгласы, продолжил: – И вот, стало быть, отправился я в Летний сад… – Я приготовился объяснять, где этот сад расположен, но вся троица дружно закивала – мол, знаем-знаем. Откуда бы? Ну знают и знают, мне разъяснять не нужно. – И иду я к Лебяжьей канавке, а на ней государь-император лебедей кормит. Вот я иду прямо-таки на него, против государя, значит, иду, а он мне: «Иди-ка ты, господин Чернавский, отсюда да прямо в Череповец. Там как раз должность судебного следователя вакантна». А потом развернул меня спиной к себе и… как даст леща! Рука у нашего государя тяжелая, как даст, так мало не покажется. Вот я прямиком сюда и пришел.

И пристав и оба городовых грохнулись со смеху.

Ну вот, контакт с полицейскими я установил. Может, какой-нибудь анекдот рассказать, чтобы сойти за своего парня? Но нет, не стану. Подождав, пока народ отсмеется, я встал со своего места:

– И вот еще что, городовой Смирнов, – сказал я ласково. Так «ласково», что городовой вскочил. – Если тебе кто еще разок скажет, что судебный следователь Чернавский против государя императора шел, то разрешаю плюнуть тому мерзавцу в морду. А коли я еще раз такое услышу, то сам тому морду-то и набью. Понял?

– Так точно, ваше благородие, – обалдело ответил Смирнов, а пристав и Егорушкин очумело уставились на меня. Видимо, не ожидали перехода от шутки к жесткости тона.

А пристав зачем-то ухватил меня за руку, словно решил, что я прямо сейчас начну бить его городового, и сказал:

– Вы, господин следователь, не сердитесь на дурака. Я ему сам потом морду начищу. – И показал кулак подчиненному.

А мне что, жалко, что ли? Хочет пристав своего подчиненного поучить – пусть.

– А чего я-то? – обиделся Смирнов. – Тихонович у нас болтает, что господин следователь из бывших студентов, а студенты, они все против царя идут.

Я осторожно избавился от руки пристава и снова сел, давая разрешение всем прочим расслабиться.

Возможно, что зря я так себя повел. Скорее всего – было достаточно одной шутки, но у меня не было цели стать «своим» среди полицейских чинов. Напротив – сейчас это лишнее. А что они про меня станут говорить между собой – мне все равно.

– А Тихонович-то – он кто такой? – поинтересовался я. – Откуда он про меня знает?

– Так Тихонович – канцелярист наш, без чина, – пояснил Антон Евлампиевич. – У него сестрица, Анна, гостиницей управляет. У Аньки-то первый муж хозяином «Англетера» был, а потом помер. Анька во второй раз замуж вышла, мужа себе подыскала смирного и хозяйственного, а сама она в гостинице за мужика.

Вот оно что. Анна Тихоновна – хозяйка гостиницы. Ну да, ей-то я говорил, что я из студентов, а то, что мой отец вице-губернатор, не новость. Значит, это она сплетню-то распустила.

– Спросите-ка у своего Тихоновича, как он считает – поставили бы в следователи человека, который против царя идет? Был он студентом, нет ли – тут дело десятое. У следователя, как и у вас, одна задача – порядок в государстве блюсти. Разве не так? А вот скажи-ка, городовой Смирнов, можешь ли ты себе такое представить, чтобы полицейский против царя пошел?

Вроде и недалеко Макаринская роща от Череповца, но все равно мы вернулись только к обеду. Смирнов сопроводил телегу с покойником в морг, а господин пристав посмотрел на меня.

– Ну что, Иван Александрович, сейчас пойдем Шадрунова брать или потом, ближе к вечеру, когда он домой придет?

Я призадумался. Не специалист я по арестам, но и в том, и в другом случае имелись свои плюсы и минусы. Конечно, лучше бы брать кузнеца прямо сейчас, пока он не начал дурить. Если он и на самом деле убийца, то о находке трупа уже знает – город-то маленький, – и знает, что скоро за ним придут. Но вот кузница меня смущала.

– В кузнице народу много работает? – поинтересовался я.

– Человек пять, – отвечал пристав.

– Если мы нагрянем, заступаться за Шадрунова не станут? А иначе у нас боевые действия пойдут, а не арест.

– Заступаться не станут, – уверенно ответил Антон Евлампиевич. – Тимка Савельев – тот еще кобелина, ему уже несколько раз зубы пересчитывали. Но одно дело по зубам дать, совсем другое – убить, да еще так скверно.

Я мысленно присвистнул. Скажите, где патриархальность русского народа? Где хваленая женская верность? И где чистота женатых мужчин? А тут… Городовой, которого муж снял со своей жены, сидит в крапиве с голой, простите, жопой. И какой-то приказчик, которому рады жены!

Нет, не стоит идеализировать нашу историю. Впрочем, и мазать черным цветом не стану.

На всякий случай господин пристав взял с собой еще пару человек. Мужик-то здоровый, но если навалимся всем миром – как-нибудь да справимся.

Но на заводе Шадрунова не оказалось. Мастер, что начальствовал над кузнецами, сказал:

– С утра на работу не вышел. Жена прибежала, сказала, мол, заболел. Знаю, как он болеет. Нажрется, а потом два дня в себя приходит. Если бы не был лучшим кузнецом, давно бы его уволили.

Что ж, может, оно и к лучшему. Если кузнец сейчас лежит, то возьмем его без проблем.

– Давай, Епифанов, первым зайдешь, а мы следом.

Городовой Епифанов мелко перекрестился, вздохнул и, открыв дверь в дом, отважно шагнул вперед.

Но только полицейский вошел, как изнутри раздался протяжный рев, и Епифанов, словно пробка из бутылки, вылетел наружу. А следом за ним выскочил здоровенный мужик, показавшийся мне настоящим чудовищем – на полголовы выше меня, а кулаки размером с мою голову. И мало того – Шадрунов держал в руках сучковатое полено.

Похоже, подозреваемый был не в самом доме, а в сенях, и ждал появления непрошеных гостей. А еще – он был пьян. Не настолько, чтобы упасть и заснуть, а настолько, чтобы уже ни хрена не соображать и оказывать сопротивление полиции. При толковом адвокате у Шадрунова был шанс свести убийство любовника мужа к каторжным работам лет на восемь, а вот за убийство полицейского чина он рисковал головой.

Кузнец с завода братьев Милютиных выскочил во двор и махнул поленом, описав круг, а все мы – и городовые, и я – шарахнулись от него, едва успев ускользнуть от удара. А если бы попало – пиши пропало. Да еще занозы бы пришлось выковыривать.

– Шадрунов, не дури! – строго сказал пристав, хлопая себя по кобуре. – Станешь дурить, я в тебя пулю засажу, понял?

Но господин пристав не спешил вытаскивать свой табельный револьвер. Интересно, с чего это вдруг? Кобура не пустая – вон рукоятка револьвера торчит и шнур болтается. Тут до меня дошло, что пристав попросту не зарядил свое оружие. Может, забыл, а может, решил, что ходить со снаряженным револьвером чревато.

У полиции, что пришла за арестантом, вообще никакого оружия не было. Вот, разве что, форменные палаши, которые обзывают «селедками», но что может палаш против полена в руках трудящегося человека?

– Твою мать, – вырвалось у меня, когда я увидел, что Егорушкин отважно, словно в бою, кинулся на пьяного кузнеца.

Я едва успел ухватить ретивого городового за шиворот и отшвырнуть его в сторону. Вовремя! В том месте, где только что была голова в фуражке, просвистело полено.

Невольно я заозирался по сторонам. Так, поленница… Полено, это хорошо, но неудобно. А вот тут очень удачно отыскалась чурка – круглая, удобная.

Я сделал шаг в сторону разъяренного кузнеца.

– Эй ты, хрюн моржовый! – выругал я Шадрунова, привлекая к себе его внимание.

– Ах ты про… и х… – отозвался кузнец, переводя дух и опять готовясь взмахнуть поленом. Дальше из него полилось столько нехороших слов, что я бы их лучше не слушал.

Вот ведь как в жизни бывает несправедливо. Я-то его выругал почти ласково. Ну, если и не совсем, так хоть подцензурно.

– Шадрунов, ты слышал, что тебе дяденька полицейский сказал? – поинтересовался я. – А сказал он тебе, дураку: бросай полено, а иначе тебе его в зад засунут. И еще провернут.

Похоже, мои коллеги из полицейского ведомства обалдели от моих слов. А вот взбесившийся кузнец не оценил, снова взревел и ринулся на меня, замахнувшись поленом.

Эх, ну где мои двадцать два года и срочная служба!

Раз!

Шадрунов, получив удар по пальцам, что держали оружие, завыл от боли и уронил полено.

Два!

И моя чурка врезалась в лоб кузнеца, словно бильярдный кий, ударивший по шару. Я даже сам удивился, что получилось так четко и точно. А ведь мог бы и в глаз попасть.

Три. Нет, три – отставить.

Вон городовые уже навалились на лежавшего без чувств кузнеца, переворачивают его и вяжут. А один, фамилия которого мне неизвестна, еще и ударил Шадрунова в лицо. Я сделал шаг вперед, чтобы пресечь это безобразие, но пристав оказался раньше меня. Перехватив кулак подчиненного, оттолкнул его с такой силой, что городовой полетел.

– Я тебя, сукин сын, сейчас так отделаю, что тебя родимая мать не узнает, – пообещал пристав.

– Вот-вот, а я ему тоже добавлю, – вставил и я свои шесть копеек. – Ноги вытащу, спички вставлю.

Полицейские смотрели на меня с непонятным чувством. Не то со страхом, не то с уважением. Нет, скорее всего, с уважением, смешанным со страхом.

Когда связанного кузнеца укладывали в полицейскую телегу, ко мне подошел Егорушкин.

– Ваше благородие, спасибо вам, – пробормотал мужчина. Помявшись, спросил: – Ваше благородие, а ведь вы не в студентах были, а в пехоте служили?

– А с чего ты взял? – деланно удивился я. – Не служил я в пехоте, не было такого.

Вот здесь я почти не врал. В этой жизни я ни в какой пехоте не служил, а в той, когда проходил срочную службу, наш род войск именовался «мотострелковым», а уж никак не пехотой. За один год многому не научишься, но кое-какие навыки я приобрел. Вот уж никак не думал, что они могут пригодиться.

– Я ж видел, ваше благородие, что вы с этой чуркой делали, – улыбнулся Егорушкин. – Самого учили приемам штыкового боя: делай раз, потом – делай два. А вот на счет три, на добивание, вы не пошли.

Тема была скользкая, и я решил от нее уйти. Потом придумаю, откуда я знаю приемы штыкового боя.

– Шипка или Баязет? – поинтересовался я, кивая на его медаль.

Серебряными медалями в память о войне 1877–1878 годов награждали именно тех, кто оборонял эти крепости.

– Шипка, – отозвался городовой, а потом вздохнул: – У меня ведь еще и другая медаль была.

Я кивнул. То, что у городового имелась еще и «аннинская» медаль, я знал и так. Если бы ее не было, то в полицию бы не взяли.

– Ты как-нибудь соберись, да копию закажи, – посоветовал я. – В формуляре у тебя медаль указана, так что – можешь. Наверняка у товарищей такие медали есть, сделают тебе.

– Точно, – хлопнул себя по лбу Егорушкин. – Просто народ свои медали только по праздникам носит. Да и я сегодня нацепил…

Мужчина смешался, а я понял, что наверняка бравый унтер-офицер – две лычки на погонах опять собрался на свидание с дамой своего сердца.

Но мы не успели довести разговор до конца. К нам подошел сам господин пристав.

– Егорушкин, чем языком болтать, лучше в церковь сходи и поставь две свечи. Одну за себя, за дурака, что жив остался, а вторую за здравие господина Чернавского, который твою башку уберег. – Егорушкин порывался что-то сказать, но пристав его оборвал. – Езжай в участок, арестанта в камеру сопроводи. Дежурному скажешь, что господин следователь завтра все бумаги на арест выпишет.

– Может, Шадрунова доктору нужно показать? – предложил я. У меня отчего-то начались угрызения совести. А как им не быть? Первый раз в жизни взял да и заехал чурбаком по голове человеку.

– Ничего, он уже в себя приходит, – отмахнулся пристав. – А фельдшер или доктор, что они скажут? Скажут, что сотрясение мозга, что надобно лежать. Лекарства-то все равно никакого не дадут. Так я это и без них знаю. Вот пусть пока Шадрунов в камере полежит. Водички попьет, очухается денька через два. А как оклемается, вот тогда вы его и допрашивать станете.

Видя, что Егорушкин топчется, пристав повысил голос:

– Ты еще здесь? Езжай давай. А мы с господином следователем пешком пройдемся. Не возражаете?

Идти пешком не хотелось, а хотелось побыстрее доехать до дома, потому что хотелось есть. Но пристав явно хотел со мной о чем-то поговорить. Да и идти мне тут всего ничего – минут десять.

И мы пошли рядком – немолодой уже пристав и молодой следователь.

– Егорушкин вам своими медальками хвастался, но у нас и такие есть, у кого их побольше.

Я искоса посмотрел на пристава. Вот уж не удивился бы, если бы оказалось, что он говорит о себе. А что, возраст у него вполне позволяет – лет сорок пять. Может, он в Хивинский или Кокандский походы ходил?

– Слышал, о чем вас Егорушкин спрашивал, но я вам точно скажу – не служили вы в армии.

– Так я и не говорил, что служил, – хмыкнул я, хотя и почувствовал себя задетым. Вот был бы я весь такой загадочный.

– Так я не про то. Выправки воинской у вас нет, господин следователь, – сообщил пристав. – По человеку видно – кем он служил, когда и сколько. Нижний он чин или офицер. А я определю – с нижних чинов он в офицеры вышел или после юнкерского училища. Я-то ведь в армии двадцать лет отслужил, еще Крымскую войну застал.

– Крымскую? – обалдел я от услышанного. Крымская война в моем мире казалась неимоверно далекой, да и здесь произошла не вчера.

– А что такого? – слегка удивился пристав. – Я рекрутом начинал, в пятьдесят втором году. А потом, как война началась, с пятьдесят четвертого в Севастополе был. Государь император, в бозе почивший, указ издал – нам всем сроки службы пересчитали, один месяц войны за год службы сошел. А у меня, пока не ранили да в тыл не вывезли, девять месяцев набежало. Так что и служить оставалось всего ничего – каких-то четыре года.

Ишь – каких-то четыре года. А мы ныли, что год долго тянется. Тогда сколько же лет приставу? Если стал рекрутом в одна тысяча восемьсот пятьдесят втором… А ведь не так и много – пятьдесят два, может, пятьдесят три.

– Я после госпиталя в юнкерском училище пятнадцать лет вахмистром отслужил, а уж потом в запас вышел, домой вернулся. А что мне дома-то делать? Я уже и крестьянствовать не умею, и ремесла никакого не знаю. Не в приказчики же подаваться на старости лет? Вот пошел в полицию, в урядники, а потом меня в становые приставы перевели и коллежского регистратора дали. А теперь вот в городе служу.

– Здорово, – только и сказал я, всегда с уважением относившийся к тем людям, которые всего добивались сами. И особенно тем, кто шел с самых низов. А уж участие пристава в Крымской войне, о которой даже в двадцать первом веке вспоминают с печалью, еще больше добавило уважения к Антону Евлампиевичу. Солдаты – от нижнего чина до генерала – сражались достойно, и не их вина, что мы эту войну проиграли. Так и то – победа Европы в Восточной войне очень сомнительна. Пиррова победа. Не случайно же ни Франция, ни Англия с Россией больше воевать не желали.

– Так вот что я вам хотел сказать, господин следователь, – продолжил пристав. – Человек вы молодой, но неплохой, и голова у вас хорошо соображает. Это я к тому, что как следователь вы еще неопытны, но все сделали правильно. И Егорушкина спасли, и злодея утихомирили. А еще – здорово вы нас сегодня умыли. Но голову свою вам надо беречь. Она у вас думать должна. Поняли?

Я только вздохнул. И кивнул.

– Еще раз прошу меня простить, что такие слова вам говорю. Но кому другому бы не сказал. Сует дурачок башку туда, куда не нужно, так и пущай сует. Не обиделись?

– От вас стерплю, – отозвался я. Вспомнив родословную рода Чернавских, сказал: – Моего отца отец, мой дед то есть, на Крымской войне погиб. Только он еще до Севастопольской обороны погиб, в Силистрии. А отец до сих пор переживает, что по возрасту на войну не попал. – Еще немного подумав, добавил: – Я бы вам руку подал, но не положено младшему по возрасту и по опыту старшему первым руку тянуть.

Антон Евлампиевич крякнул и протянул ладонь. Крепко пожимая мне руку, сказал:

– Одно дело делаем, господин следователь. Ну, бог даст, сработаемся.

Глава восьмая

И все на ять

Я стал судебным следователем, значит вошел в коллектив Череповецкого окружного суда. Сам коллектив не особо большой – председатель суда, двое помощников, прокурор и его помощники, а еще два секретаря в статских чинах и два присяжных поверенных. Но, как выяснилось чуть позже, я совершил кое-какие ошибки, о которых, даже не подозревал.

Например, новоприбывший чиновник обязан был на третий день выхода на службу устроить для своих сослуживцев корпоратив. Нет, это слово не использовалось, даже не говорили «простава», а именовали – посиделки, вечеринка. Сумеет ли молодой чиновник, только-только вступивший в службу, отыскать деньги для организации банкета? Ладно я – у меня средства имеются, но ведь простому новичку первое жалованье выплачивают через месяц. Но это никого не волновало. Положено – и все тут.

Разумеется, я догадывался, что мне требуется «влиться» в коллектив, но не знал, как это сделать. Подсказал бы кто, что ли, так нет. Видимо, народ считал, что имеются традиции, существующие десятилетиями, и все вокруг обязаны им следовать.

В свое время, когда я устраивался на работу в школу, потом в университет, никаких «простав» не требовалось. Купил, скажем, тортик и пару килограммов конфет к чаю – вот и все. И было место, где все собирались. А тут все сидят по своим кабинетам. Мне что, отправить служителя в лавку, чтобы тот прикупил водки с шампанским, какой-нибудь закуски, а потом пройтись и позвать всех к себе? Или я должен организовать вечеринку на своей квартире? Или в ресторан вести?

А хрен его знает, как надо.

Коллеги при встрече здоровались со мною сквозь зубы. А я решил плюнуть. Если считают, что сын вице-губернатора пренебрегает общественным мнением, пусть считают. Я уже и так ощутил холодок, исходивший от прочей чиновничьей братии. И что теперь? Организую вечеринку, так скажут, мол, подлизывается папенькин сынок, желает за своего прослыть, а не устрою – высокомерный гордец. Мажор, блин.

Я в свое время мажоров недолюбливал. Впрочем, не слишком-то с ними и сталкивался. «Золотая» молодежь жила в своем мире, а мы, «простые смертные», обитали в своем и практически не пересекались.

Еще раз повторюсь – я решил плюнуть и заниматься своими делами. А дело по обвинению крестьянина Николая Егорова Шадрунова далось мне большой кровью. Не в том даже смысле, что мне пришлось огреть подозреваемого по башке, а в другом. И не возникло проблем с доказательствами. Шадрунов не запирался, на допросе он честно рассказал, что давно собирался убить любовника жены, но не решался. Кузнец, несмотря на свой рост и внушительные габариты, был добрым человеком. Да и жену Николай сильно любил. Да так любил, что не просто прощал измены, а когда узнал, что Тимоха его супругу бросил, а та горюет, решил наказать неверного любовника. Чтобы набраться смелости, решил выпить. А в трактире обнаружился и сам Тимоха. Ну чего бы с ним и не впить? Выпили, показалось мало, но денег при себе не было, а идти домой за деньгами – так жена ругаться станет. Приказчик сам предложил ему сходить за город, добавить еще немного. У Тимохи в деревушке Миленьево, что за Макаринским ручьем, жила знакомая баба, у которой всегда можно было заполучить бражку.

И вот прошли они три версты от Череповца, и тут Николай понял, что сама судьба дает шанс – вокруг ни души, Тимоха идет впереди. Ну как же тут не поддаться искушению? Поэтому Шадрунов попросту взял своего соперника сзади за шею да и сунул мордой в ручей. Подержал там немного, а осознав, что приказчик мертв, пошел домой.

О том, что на него может пасть подозрение, кузнец не подумал. А дома вытащил из заначки рубль, пошел и купил себе водки.

Я слушал и записывал показания подозреваемого. Даже не стал комментировать слова кузнеца о том, почему тот решил убить Тимоху! Да тут романы впору писать, а не протокол допроса подозреваемого. Впрочем, любовь – штука злая.

Так что я, как положено, открыл уголовное дело, подшил в картонную папочку судебно-медицинский акт (у нас это называлось бы протоколом осмотра места происшествия); рапорт господина пристава 1-го участка, коллежского секретаря Ухтомского (это фамилия моего нового приятеля, но к княжескому роду он не имеет никакого отношения), где докладывалось о факте обнаружения трупа; справку от врача, в которой говорилось, что «смерть наступила вследствие захлебывания водой и перелома шейного позвонка», и протоколы допросов. Отдельно шли рапорта городовых, свидетельствующих о «сопротивлении при задержании».

Опыта проведения следствия у меня никакого, но, на мой взгляд, в нашем мире одного только признания подозреваемого для доказательства совершенного преступления было бы маловато. Бьюсь об заклад, что от меня потребовали бы свидетельских показаний о том, как кузнец и его жертва вместе пили, а потом ушли за город.

Поэтому я не поленился вызвать на допрос неверную жену кузнеца – маленькую женщину, чем-то напоминавшую мышь. Она долго стеснялась, но призналась-таки, что с приказчиком у нее была любовная связь. Но всего один раз. Наверное, врала, но выбивать показания – не мое дело. Главное – удостоверен сам факт прелюбодеяния. Мотив, скажем так.

И еще – а это тоже была моя инициатива – вызвал на допрос трактирщика, и тот подтвердил, что накануне убийства Шадрунов на самом деле пил с Тимохой.

Еще одним изобличающим фактом стало сопротивление кузнеца при аресте. Вот здесь, кстати, в нашем мире я должен был вменить кузнецу еще одну статью УК, которую он нарушил. Не то сопротивление, не то неповиновение. А в этом мире ничего не требуется. Это уже сам судья решает. А следователь не имеет права указывать – по какой статье следует привлечь преступника, не его это дело.

И вот я сижу в кабинете помощника прокурора, которому должен сдать это дело для надзора и для дальнейшей передачи его в суд.

Титулярный советник Виноградов – мужчина лет сорока, с изрядной лысиной и маленькими злыми глазами, в поношенном вицмундире, полистал материалы, почитал, а потом посмотрел на меня.

– Нет, господин коллежский секретарь, я решительно отказываюсь принимать это дело, – сказал Виноградов, брезгливо отодвигая тоненькую папочку от себя.

– А что не так? – удивился я. – Вы нашли нарушение законности с моей стороны или в деле мало материалов, изобличающих преступника?

Я слышал себя словно со стороны. Вон как заговорил! «Нашли нарушения законности», «изобличение». А что делать? Пусть я еще не так много времени провел в новом для себя мире, но от окружения никуда не деться. И говорить станешь так, как говорят все вокруг. Наверняка скоро начну говорить вместо буквы «ч» букву «ц», как принято в Новгородской губернии. Изучал, помню, про «новгородские говоры». Первое время слух царапало, а теперь ничего, привык.

Я еще из школьного курса обществознания помнил, что мне не следовало называть Шадрунова преступником, пока нет решения суда, но в этом мире таких строгостей нет. Да и разговор у нас частный.

– Материалов достаточно, даже сверх того, что требовалось для суда, дело в другом…

– И в чем же?

– В ваших бумагах огромное количество орфографических ошибок, – покачал головой помощник прокурора.

Про свои ошибки я догадывался. А что поделать? Я уж и так половину времени проводил, сверяясь с орфографическим словарем. Но разве упомнишь все?

– Неужели так много? – деланно изумился я. Ну да, я старался, сверялся, но наверняка все-таки допустил ошибки. Как же без этого?

– Ну вот, господин коллежский секретарь, – торжествующе ткнул перстом титулярный советник в дело, опять подтянул его к себе, быстро отыскал нужную страницу. – Вот, – повторил он. – Вы здесь допрашиваете супругу подозреваемого Веру Иванову Шадрунову, в девичестве Санину. Так?

– И что с ней не так? – озабоченно поинтересовался я. Уж тут-то какие ошибки я мог допустить? – Женщина допрошена, ей доведено, что в суде она станет давать показания под присягой. А то, что эта Вера Иванова неграмотна, здесь не моя вина. Крестик она поставила.

– Вы пишете ее имя через е, а следует писать через ять.

Вон оно как… Я уже знал, что слово вера (имеется в виду вера в бога) пишется через ять. Значит, и в имени следовало писать не Вера, а Вѣра. Ну теперь буду знать. Еще следовало писать через ять слова бѣлый и блѣдный, лѣсъ и лѣший. И даже нѣмец положено писать через ять, да еще и с ером на конце.

– И что вы предлагаете? – поинтересовался я.

– Что я предлагаю? – усмехнулся Виноградов. – Я предлагаю вам уйти со службы и отправиться учиться в гимназию. Думаю, для вашего папеньки не составит труда устроить вас в первый класс. А еще лучше – в подготовительный.

Самое обидное, что титулярный советник был прав. Не дело, если государственный служащий, чиновник, пусть и не самого высокого ранга, допускает орфографические ошибки. Возможно, если бы Виноградов высказал мне замечания в какой-то иной форме, то я бы просто утерся и ушел исправлять ошибки. Правда, не знаю, как бы я это сделал. Я уже думал над этим. В штате окружного суда имеются два канцеляриста, которые переписывают служебные бумаги. Но протокол осмотра места происшествия, допросы должны быть написаны самим следователем. Можно, конечно же, отыскать какого-нибудь грамотея, за скромную плату отдать ему мои документы, чтобы тот исправил ошибки, а потом все взять и переписать, но здесь имелся один нюанс. Мои документы, хотя и не содержали в себе никаких секретов, но все равно относились к разряду служебных и давать их читать посторонним людям нельзя.

Циркуляров, обязывающих судебных следователей писать без грамматических ошибок, тоже не было. Видел я бумаги своего предшественника, так у него немногим лучше, чем у меня. В деле о краже коровы он написал «карова».

Меня взбесило упоминание папеньки, но я сдержался.

– А ведь вы правы, господин титулярный советник, – улыбнулся я. – Придется мне взять это дело и отправить специальным курьером в Санкт-Петербург, в судебную палату. Я даже оплачу расходы из собственного кармана. Авось там не станут придираться к моим ошибкам. Совершено убийство, в тюремном замке сидит злоумышленник, которого подозревают в убийстве. И папеньке я сегодня же отпишу – мол, титулярный советник, помощник Череповецкого окружного прокурора Виноградов настоятельно рекомендует вам, как вице-губернатору, похлопотать перед министром юстиции о лишении меня классного чина и отправить на учебу в гимназию.

Я протянул руку за уголовным делом, но Виноградов меня опередил. Ухватив папку, прижал ее рукой.

– Вы, господин коллежский секретарь, службу не с того начинаете, – прошипел он.

– Почему не с того? – вновь улыбнулся я. – Мне кажется, что все делаю правильно. Вы, как более опытный человек, высказали мне свои претензии, дали менее опытному коллеге наставление, как все исправить. Я принял ваши замечания к сведению. Более того – могу вам сказать за это огромное спасибо. Что ж, впредь я стану проводить работу над ошибками. Я даже восхищен вашей храбростью. Не сомневаюсь, что и мой батюшка оценит ваши слова и скажет вам спасибо. Не каждый титулярный советник осмелится давать наставления генералу.

Титулярный советник спал с лица. Не знаю, чего он хотел, начав придираться к моим документам? Себя потешить? Поиграть в небольшого начальника? Прокурор не является начальством для следователя, но испортить ему жизнь может. И в то же время вице-губернатор Новгородский не является начальством для помощника прокурора, потому что Череповецкий окружной суд подчиняется Петербургу. А вот испортить Виноградову жизнь сумеет похлеще, нежели он мою.

Понимаю, что я использую запрещенный прием, упомянув своего отца. А что делать? И не я это начал. А вот раздувать скандал не в моих интересах. В моих – сделать еще одну зарубку в памяти и форсированно изучать нынешнюю грамматику.

– Знали бы вы, господин титулярный советник, как меня бесит, если меня начинают тыкать носом в имя отца, – вздохнул я. – С детства слышу: «Чернавский, ты думаешь, если ты сынок вице-губернатора, то тебе все можно?» Или – «Ай-ай-ай, как вам не стыдно! А еще сынок вице-губернатора! А что на это ваш папенька скажет?»

– Вы считаете, что, если бы к вам обращались: «Эй, попович», было бы легче? – огрызнулся Виноградов.

Стало быть, титулярный советник вышел из поповской среды. Ну да – его фамилия Виноградов, такие называют «семинарскими». И, скорее всего, заканчивал он даже не духовную семинарию – иначе ходил бы в свои годы в чинах повыше, – а что-то вроде приходского училища, не дающего прав на получение классного чина. И шел по карьерной лестнице из канцеляристов, с самых низов. Вот интересно, мой приятель пристав Ухтомский (который не князь) о своем продвижении по служебной лестнице говорит спокойно, претензий к вице-губернаторскому сыну не высказывает, а этот обижен.

– Если бы я был сыном священника, то за обращение «попович» сразу бил бы в морду, – сообщил я.

Виноградов уставился на меня ошалевшими глазами, потом спросил:

– Как это – бить в морду?

– А как бьют в морду? – продемонстрировал я свой кулак. Поменьше, нежели у арестованного кузнеца, но тоже увесистый. Сам до сих пор не могу привыкнуть к такому кулаку. – Сжимаешь ладонь в кулак и бьешь в морду. Или по морде, как удобнее. Вице-губернаторскому сыну бить в чужую морду зазорно, но вам-то можно.

– Вас послушать, то все в жизни можно решать с помощью кулаков, – пробормотал Виноградов.

– Господь с вами, – отозвался я слегка испуганно. – Кулаками ничего не решить, общеизвестно. Да я в жизни не решал никаких проблем с помощью кулаков. Но если мне станут хамить, не стерплю.

Я немного помолчал, посматривая – сильно ли напугал титулярного советника. А потом решил-таки спросить:

– Скажите честно – у вас претензии именно к моей грамотности или к тому, что я сынок вице-губернатора, который сразу же получил высокий чин?

– К сыну вице-губернатора претензий у меня нет, – выдавил из себя титулярный. Посмотрев на меня исподлобья, добавил: – Вы отлично поработали. И дело ваше по обвинению Шадрунова, конечно же, отправится в суд, раз явный убийца пойман, изобличен и пребывает под стражей. И кто осмелится ставить вам отметку? Но я все равно не понимаю, почему человек, закончивший курс гимназии и отучившийся в университете, допускает столько ошибок? Для меня гимназия была несбывшейся мечтой, не говоря уж об университете. Но вам-то это счастье принесли на серебряной ложечке, на золотом блюдечке. Ну вы поймите, что мне просто обидно.

Верю, дорогой сын священнослужителя, верю. Самому бы было обидно.

– Ответить вам, отчего я пишу с ошибками? – спросил я и, не дожидаясь ответа, сказал: – Да потому что никогда не думал – как писать правильно. Если меня понимают – уже хорошо. Тем более, что существует проект реформы, по которой из нашего языка уйдут и яти, и еры, и даже и, которая с точкой. Ну сами-то подумайте, сколько нужно времени, чтобы освоить правописание? А если соотнести с экономией древесины?

– При чем здесь древесина?

– Так сколько бумаги удастся сэкономить, если в книгах не будет еров? Зачем они? Ладно, в старославянском языке эта буква делила предложения на слова, но теперь-то? Мы и так отделяем слова друг от друга, к чему мудрить? Вот, сами подумайте – сколько деревьев сбережем, если, скажем, из сочинений графа Толстого уберем еры?

Глава девятая

Благотворители

Дверь моего кабинета открылась, и без стука вошел наш начальник – председатель Череповецкого окружного суда действительный статский советник Лентовский.

– Не помешаю, Иван Александрович? – деликатно поинтересовался главный судья.

– Никак нет, ваше превосходительство, – сорвался я с места. Все-таки великое дело сила мундира, пусть у штатских чиновников команду «смирно» и не подают.

– Н-ну, Иван Александрович, я же просил вас – без чинов, – поморщился наш генерал.

– Виноват, Николай Викентьевич, исправлюсь, – бодренько отозвался я.

– Не возражаете, если присяду?

Я только руками развел. Разве генералы должны спрашивать разрешение у старлеев? Мне стало неловко. Мог бы и сам предложить стул.

– Чем заняты? – спросил Лентовский.

Я слегка замялся. Срочных дел у меня не было – да их вообще в последнюю неделю не было, поэтому штудировал книги.

– Вот, Николай Викентьевич, изучаю «Уложение о наказаниях уголовных и исправительных».

Я не врал. А если и врал, то только отчасти. Кроме «Уложения» читал еще и учебник грамматики для земских школ. Его я нашел в книгах, оставшихся от мужа моей домовладелицы.

– Похвально, – одобрил мою деятельность Лентовский. – И что вы скажете о нашем законодательстве?

– Трудновато, – признался я.

Еще бы не трудновато! Вот как определено в «Уложении» понятие преступления: «Всякое нарушение закона, чрез которое посягается на неприкосновенность прав Власти Верховной и установленной Ею власти или же на права или безопасность общества или частных лиц, есть преступление». И что, нельзя было как-то попроще изложить?

– Охотно верю, – улыбнулся гражданский генерал. – Я, с тех пор, как закончил Ришельевский лицей, а было это, не соврать бы, почти тридцать лет назад, занимаюсь вопросами, связанными с гражданским и уголовным правом. Так мне и то иной раз трудновато.

Ришельевский лицей – это во Франции? Вона куда занесло на учебу нашего генерала[4].

А я сидел как на иголках. От появления начальства, пусть даже и считающегося формальным, я ничего хорошего не ждал. Но с другой стороны – если бы я в чем-то провинился, так генерал вызвал бы меня к себе в кабинет.

– Я, Иван Александрович, хочу вас поздравить, хотя повода для поздравления нет, но смею надеяться, что он будет, – заявил вдруг Лентовский.

– А с чем меня можно поздравить? – слегка оторопел я. Насколько мне известно, дело по обвинению Шадрунова в убийстве суд еще не рассматривал – там очередь, а если бы и рассмотрел, так поздравлять не с чем.

– Наш уездный исправник написал на вас ходатайство о награждении.

Уездного исправника, коллежского асессора Абриотина, которому подчинялась наша полиция, включая моего приятеля пристава Ухтомского, я почти не знал. Видел пару раз, вот и все.

– А с чего вдруг – о награждении? – недоуменно спросил я.

– Наш исправник, Василий Яковлевич – человек очень справедливый. Ему доложили, что во время ареста Шадрунова судебный следователь Чернавский проявил себя с самой лучшей стороны, более того – спас нижнего чина полиции, поэтому глава уездной полиции решил, что вас следует наградить.

Я чуть не застонал. Ну за что награждать-то? За то, что ухватил за шкирку городового и отшвырнул его в сторону? Или за то, что треснул кузнеца чуркой? После того инцидента, когда страсти немного схлынули, мне стало стыдно. Скорее всего, городовой бы по голове не получил, потому что пьяный кузнец наверняка промазал бы. Так чего огород-то городить? А если мой нынешний отец узнает? Матушка? Они же переживать станут. Я, кстати, письмо собирался написать, но так и не собрался. Вот как домой приду – сразу засяду. А то и прямо здесь, подожду только, пока председатель уйдет.

– Василий Яковлевич пришел ко мне, попросил, чтобы я дал вам краткую характеристику. И я, разумеется, ответил, что вы очень добросовестный человек, что занимаетесь изучением права, даже дома по вечерам читаете книги. А ведь в вашем возрасте у молодых людей другие интересы. Девушки там, общение со сверстниками.

Ага, другие интересы. У меня пока никаких интересов. Ни к девушкам не хочется, ни с ровесниками общаться. Какие девушки? Да они все умерли за много лет до моего рождения! Я до сих пор еще привыкаю. И книги читаю – учебники по географии Российской империи и карты Череповецкого уезда, памятные книжки Новгородской губернии. Еще изучаю адрес-календари дома Романовых, чтобы не забыть кого-нибудь из великих князей или не перепутать. Иной раз кажется, что я шпион, которому нужно вжиться в чужой образ. А еще огромное спасибо моей квартирной хозяйке, что оставила в моем распоряжении библиотеку мужа и за ее бесчисленные консультации. Если бы не Наталья Никифоровна, как бы я узнал, что мои носовые платки следует называть гарнитуровыми? Я-то считал, что это просто шелк, а гарнитур всегда ассоциировался с мебелью. И что летние ботинки с верхом из ткани, в которых любят щеголять юные черепанки (да-да, не череповчанки, а именно так!), именуют прюнелевыми. А люстриновые платья не имеют отношения к люстрам, хотя шерсть, из которых они сотканы, и блестит.

А Лентовский продолжал свой монолог.

– Исправник отправит свое ходатайство в Новгород, губернатору, а его высокопревосходительство уже примет решение – передать ли ходатайство выше, министру внутренних дел, чтобы тот отправил в министерство юстиции, или он сам вас наградит, властью губернатора.

М-да, дела. Нет, письмо я обязательно напишу, чтобы родители знали – сынок в порядке. Губернатор непременно известит моего отца. А то и совсем просто. Масолов частенько бывает в столице или объезжает губернию, а в его отсутствие губернаторские обязанности кто исполняет? Ответ очевиден – вице-губернатор. Но есть надежда, что при здешней бюрократии, когда нужно передавать из родного ведомства в другое, времени пройдет изрядно.

Не дай бог, действительно наградят меня чем-нибудь на первом-то году службы, а сослуживцы живьем сожрут.

– Иван Александрович, на самом-то деле я пришел к вам по другому вопросу.

Ну вот, я так и думал. Неужели сейчас станет читать нотацию о моей безграмотности? Но Лентовский заговорил совсем о другом:

– Вы ведь знаете, что существует Череповецкое тюремное отделение Новгородского комитета Общества попечительства о тюрьмах?

О существовании такой организации я не знал, но говорить о том вслух не стал. Конечно же, сделал значительный вид и кивнул.

– Так вот, в Общество входят очень значительные особы. Разумеется – в рамках города и уезда: тут и наш городской голова – Иван Андреевич Милютин, и благочинный, настоятель нашего собора отец Кузьма, господин Сомов – предводитель дворянства, и председатель земской управы господин Румянцев. Есть еще именитые граждане, купцы. Да и наш господин окружной прокурор тоже входит в этот комитет.

Я слушал действительного статского советника, не очень понимая, к чему он клонит. К благотворительным обществам я относился со скепсисом. А Лентовский, прищурив глаза, сообщил:

– Иван Александрович очень хотел бы, чтобы, помимо всех этих господ, в состав комитета вошли и вы. Вы – человек молодой, образованный. Внесете, так сказать, свежую струю в общество.

Эх, хитрит господин генерал. Ивану Андреевичу Милютину – самому влиятельному человеку в уезде – нужен не молодой и образованный, а сын вице-губернатора. Непонятно лишь – зачем? У Милютина, как я успел узнать, хватает связей и в столице. Если бы не его знакомства, то не было бы в Череповце ни реального училища, ни всего такого, что отличает этот город от прочих уездных городков.

– Николай Викентьевич, про свежую струю я прекрасно понял. Но у меня встречный вопрос: а мне-то это зачем? Терпеть не могу заседания.

– Зачем это вам? – вскинул брови председатель окружного суда. – Во-первых, если вы собираетесь продвигаться по служебной лестнице, запись об участии в Обществе, пусть даже и провинциальном, украсит ваш формуляр. Поверьте – титулярный советник вам обеспечен не через три года, а через два. Во-вторых – вы завяжете нужные знакомства, установите связи. Вы, кстати, не задумывались о женитьбе?

Я чуть не упал со стула. Вот уж о чем о чем, а о женитьбе я не задумывался.

– Я помню ваш формуляр. Пока вы молоды, и вам двадцать лет. Год-другой еще ладно, но скоро придется задуматься о семье. В Череповце вам могут подобрать прекрасную партию. Или у вас уже кто-то имеется на примете?

Я судорожно помотал головой, а потом мгновенно охрипшим голосом сказал:

– Женитьба – очень важный вопрос. Чтобы его решить, нужно не только мое желание, но и согласие родителей.

Забыл сказать самое главное. Нужна еще и девушка, которую я полюблю. А где взять похожую на мою Ленку? Как она там? Может, себе уже другого парня нашла? Если нашла, то пусть будет счастлива.

– Безусловно, воля родителей священна, – не стал со мною спорить Лентовский. – Но в нашем городе и в уезде есть красивые и образованные девушки, чьи родители имеют неплохие состояния. Если вы подберете выгодную партию, уверен, что ваши родители не будут против. Не скрою – ко мне уже обращались, интересовались, как вы и что? Это вы не задумываетесь, а у нас на вас уже посматривают и прицениваются, как к очень выгодному жениху. В провинции следует жениться как можно скорее. А при порядочной и богатой супруге, да с вашими-то родственниками, вы в Череповце недолго задержитесь. Года за три-четыре дослужитесь до коллежского асессора, а еще лучше – лет за семь до надворного, а потом – в столицу. Поверьте, в Санкт-Петербурге вам такую карьеру не сделать.

М-да, вот такого я не ожидал. Меня уже рассматривают как жениха? Нет, не хочу жениться. И чиновничью карьеру не хочу строить. Может, в бега податься? Уйти куда-нибудь в скит, если они еще остались, и сидеть там.

Но если в скит, там работать нужно. Пахать, сеять и все такое прочее. А я этого не умею. Косил один раз в жизни, кровавые мозоли себе за час натер. Надеюсь, совещания этого общества не каждый день…

Как выяснилось, заседания «Череповецкого тюремного отделения Новгородского комитета Общества попечительства о тюрьмах» (Фу ты, какое название-то длинное! Пока выговоришь, уже устанешь) собираются не каждый день и даже не каждую неделю, а только раз в месяц. И совещания проходят в помещении Городской управы – деревянном двухэтажном здании с пожарной каланчой[5]. И там же находятся некоторые городские чиновники и проходят заседания Городской думы. И как вся власть умещается в одном доме[6]!

Я это здание знаю, потому что в нем располагается кабинет уездного исправника и его канцелярия.

Меня представил член отделения и наш прокурор – коллежский асессор с трудновыговариваемой фамилией Книснец, соответственно, и мне представили присутствующих. Но из-за того, что народ подобрался исключительно бородатый, чем-то схожий между собой, я постоянно путал – кто есть кто? Вот, разве что, Ивана Андреевича Милютина – городского голову – запомнил сразу. Еще отличил от других настоятеля собора – отца Кузьму. Ну этот тоже с бородой, но в рясе, а не в костюме. Еще выделил тощего мужчину с бородой поменьше, чем у других. Запомнил, что это предводитель дворянства, господин Сомов. И чин у него небольшой – губернский секретарь. Вот этот сидел как-то странно, слегка покачиваясь, и еще – говорил с трудом. Болеет, что ли? Так он просто пьяный… Ну ничего себе!

Первым взял слово не городской голова, являющийся председателем Общества, а мужчина помоложе. Как я понял – это казначей.

– Итак, господа, у нас первый вопрос – станем ли мы распределять все собранные средства или как обычно?

– Леонтий Васильевич, сколько у нас собрано денег на этот месяц? – поинтересовался голова.

– Собрано сто тридцать рублей пятьдесят копеек, – немедленно доложил казначей. – Здесь у меня подписные листы, – вытащил он несколько листов бумаги. – Здесь указано, кто и сколько сдал на нужды нашего отделения, с подписями. Я считаю, что если мы условились распределять сто рублей на месяц, то остаток следует перенести на сентябрь.

– Поддерживаю, – кивнул Милютин. – В следующем месяце может статься, что не соберем столько же. Придется добавлять из своих средств. Распределим нынче сто рублей. Станем голосовать?

Народ закивал. На голосование предложение ставить никто не стал.

– Тогда начнем, – опять кивнул городской голова. – Какие у нас нынче прошения?

Казначей принялся называть имена и фамилии – в основном, женские. Мужское имя мелькнуло всего один раз, но под смешок присутствующих его ходатайство было отклонено. Мол, уже который раз просит, но не дадим – пусть работает.

А я сидел, слушал, не очень хорошо понимая, а чего и кому дают? Ну да, это я понял, что женщинам с детьми дают по пять рублей, а бездетным только по два. Но что это за женщины такие? Знаю, что в тюремном замке – нет, правильно называть это заведение окружная тюрьма, я у городовых нахватался: замок и замок – сидят и женщины. Это им что-то перечисляют? А дети откуда взялись? В тюрьме у нас дети не сидят, это точно. Знаю, что на питание арестанта идет девять копеек в день от казны. Скудновато, конечно, но ноги не протянешь. На хлеб, на крупу хватает. И рыба перепадает, и даже мясо бывает. И во дворе тюрьмы имеется свой огород, где узники выращивают капусту и картошку. Из капусты и щи варят, и квасят ее. Витамины опять-таки. А овощей столько, что не только на стол заключенным хватает, но еще и излишки остаются. Директор тюрьмы их продает, а на вырученные деньги зимой закупает дрова. На дрова и на свечи денег всегда не хватает. От казны же им выдают одежду и обувь.

Так кому мы деньги-то раздаем?

И тут я услышал знакомую фамилию.

– А вот еще прошение – Шадрунова Вера, отчество не указано. Двадцать семь лет, проживает на собственной квартире. Сама неграмотная, писал с ее слов уездный писарь. Муж – Шадрунов Николай, крестьянского сословия, работал кузнецом на судостроительном заводе, убийца, в настоящее время пребывает в тюрьме в ожидании суда.

Это не та ли Шадрунова, из-за которой приказчика придушили и притопили? А ведь похоже, что именно та.

– Дети у нее есть? Сколько? – отрывисто спросил Городской голова.

– Не указано, – хмыкнул казначей.

– Следовало узнать у исправника, он должен знать, – недовольно буркнул Милютин. – Получается, сами и виноваты, что не узнали? Если сами, придется давать пять рублей. Два дадим, а у нее семеро по лавкам скачут, есть просят.

В помещении нависло молчание, прерванное вопросом прокурора Книснеца, обращенным ко мне:

– Иван Александрович, у Веры Шадруновой есть дети? Ведь вы вели это дело.

– Детей нет, – на автомате выпалил я.

– У нее первое прошение? Тогда можно не два рубля дать, а все три, – сказал голова. – Дом есть – уже хорошо, теперь бы работу сыскать, коли муж бабу кормить не станет. Пока она на свои ноги встанет, время пройдет.

Вот только тут до меня дошло, чем занимается наше отделение, имеющее такое длинное название. Оказывается, мы собираем деньги на помощь семьям арестантов, сидевших в нашей тюрьме.

А я ведь и не слышал ни о чем подобном. Историк хренов. Уже ради такой информации стоило стать членом благотворительного общества.