Позже, находясь в 1920 году в Одессе, 28-летний Паустовский, идущий по канату времени, запишет в своём дневнике:
«Есть три важных города, где я хотел бы жить, — Москва, Париж и Рим.
В Москве — потому, что там есть Гранатный переулок и “в ноябре на Тверской лежит снег”, потому что там прекрасные русские девушки, милый ласковый быт и белые соборы в Кремле»6.
1 Ұнайды
особенная привязанность к семье, к дому и нежелание впускать в свой маленький мир иную череду событий.
1 Ұнайды
Юлия Кесарева из города Калинина в письме от 5 февраля 1937 года была ещё более категорична и даже уличила Паустовского в плагиате:
«Должна заметить, что Вы работаете с браком и скверно… Дочитала до 32 страницы и ничего не пойму.
Это можно и нужно бы показать было в отношениях Невской и Габуния»176, — упрекал Паустовского в письме от 7 февраля 1936 года А. К.
Иванов, возглавив «Моряк», «сколотил» неплохую редакционную команду, в которую вошли Исаак Лившиц, Эдуард Багрицкий, Валентин Катаев, Исаак Бабель, Марк Эйбер, Николай Подорольский, Василий Регинин, Лев Славин, Семён Юшкевич, Андрей Соболь… Паустовскому Ивановым была отведена роль заместителя редактора, а затем её ответственного секретаря. Екатерина Загорская получила должность заведующей иностранным отделом.
Приехавший в Одессу в июне 1920 года почётный чекист, основатель ВЧК и нарком внутренних дел РСФСР Феликс Дзержинский, одобрив работу чекистов, потребовал ужесточения действий «чрезвычайки» в борьбе с разрастающейся контрреволюцией. В Одессе, и без того утонувшей в облавах и арестах, началось повальное задержание бывших царских чиновников и белых офицеров без разбора их причастности к контрреволюционной деятельности.
своему. В уединении от людской суеты, в единении с природой для каждого из них открывается свой путь принятия жизни, возможность услышать себя как бы со стороны.
«Четверо» действительно «эскиз». Своеобразный этюд, штрих к большой литературной картине, название которой — «Повесть о жизни». Штрих — и не более! Юношеский максимализм пробрался и сюда. Оттого и рассказ получился несколько нагромождённым и хлипким, наигранным, а потому и путаным. Паустовский, хорошо понимая слабость этого рассказа, никогда не делал на нём акцента как на первом своём литературном опыте, «выскользнувшего» к читателю по юношеской наивности автора.
И всё же для Паустовского публикация двух этих рассказов была подобна желанию взлететь, воплощению детско-юношеской мечты, когда взятие любой высоты — большой праздник.
Стоит отметить, что первые литературные опыты Паустовского были отнюдь не в прозе, а в поэзии. И в литературу его долгое время «манила» именно поэзия.
«Когда я был гимназистом, я, конечно, писал стихи, такое множество стихов, что за месяц исписывал толстую общую тетрадь. Стихи были плохие — пышные, нарядные и, как мне тогда казалось, довольно красивые. Сейчас я забыл эти стихи. Помню только отдельные строфы
«Седой, небритый, в мешковатом люстриновом пиджаке, обсыпанном табачным пеплом, он торопливо подымался на кафедру», и, когда начинал говорить, «мы, студенты, уже ничего не замечали вокруг».
И всё же: «…денег мне хватало на еду и на библиотеку, и я в то время совершенно не ощущал, должно быть по молодости, никакой тяжести и тревоги», — признается впоследствии Паустовский.
таким он предстаёт с автопортрета. Фицовский, напротив, — «коренастый, с русой прядью на лбу»…
Фаддей — «был всегда невозмутимо спокоен и относился ко всему как к глупой суете», и, по всей видимости, весьма аристократичен. Эмма — «чёрный мальчик с весёлыми глазами» жил в артистическом доме, где всё «было оперное» и «даже шум, не затихавший в квартире у доктора (глава семьи был врачом. — О. Т.), был совершенно оперный».
Первый — мечтал стать художником, брал уроки живописи, хотя и без этого изумительно рисовал, второй — тяготел к слову, увлекался чтением, языком «эсперанто» и любил устраивать в каморке, где жил, некое подобие литературных вечеров, где присутствующие «разыгрывали из себя лермонтовских гусар, читали стихи, спорили, произносили речи и пели» и порой «засиживались… до утра». Может быть, именно поэтому Костя Паустовский, бывавший в шумной квартире Шмуклеров в доме 151/1 по Мариинско-Благовещенской, всё же больше предпочитал уютную каморку Фицовского на Святославской, 6.
И тот и другой для Кости Паустовского были словно два берега одной реки, в русле которой, как в сказочном зазеркалье, скрывался романтический мир, способный заслонить собой реальную жизнь. Именно этот мирок, сотканный в кругу друзей, помогал Паустовскому пересилить тяжести и тревоги юных лет, разноречие и несовместимость