Оглавление

1. Заповедник
2. Заповедник
   1. Глава 1. Медуза
   2. Глава 2. Договор
   3. Глава 3. Регенератрон
   4. Глава 4. Красноморск
3. Море Тетис
4. Большая рыба
5. Божественное дыхание

Любовь Малиновская

Сборник фантастических рассказов

«Заповедник»

Заповедник

Глава 1. Медуза

— Ну что там, Алексей Иваныч? Пробка что ли?

— Да, Илюша, похоже, надолго. Сейчас схожу, узнаю, а то ощущение, что совсем все глухо.

Алексей Иваныч бодро выскочил из Мерседеса и отправился опрашивать публику, стоящую в пробке. Он проходил вдоль машин, стучался в форточки, задавал всем один и тот же вопрос. Народ толком ничего не знал, но ходил слух, что это опять надолго перекрыли гайцы. Алексей Иваныч остановился, вздохнул, зачем-то быстро повернул голову в сторону жилой застройки, так, что длинная прядь густых светлых волос резко метнулась в сторону, немного постоял и решил написать Анохину в Телеграмм. Анохин, его давний друг и коллега, до сих пор был в Министерстве, имел неплохие связи и умел быстро доставать нужную информацию, особенно, насчет всяких ЧП. И особенно по Москве. Он очень уважал Алексея Иваныча, поэтому ответ пришел быстро. Анохин отрапортовал: «Иваныч, МДЗ, 2 ЛАГ ОПОВ, А-103-Хроматрон».

Ну воооот. Опять. Подумал Алексей. Он вернулся к машине, сел за руль и прохрипел: «Илюша, это Медуза. Опять въезд в Москву перегородила, сидит на МКАДе, на съезде со Щелчка. Часа через два дадут оповещение. Не ранее. А уберут ее примерно через четыре. Так что, дорогой мой товарищ, можешь вздремнуть или в свою игрушку для слабоумных порубиться».

— Алексей Иваныч, опять… Ну как так? Я хотел к Лизе заехать. Теперь, видимо, накрылось.

— У всех все накрылось. У всей планеты.

— А вы народу в пробке не скажете?

— Нет, дружочек. Информация секретная, блатная. Да они и сами через полчаса узнают, раньше, чем оповещение сработает. Народный конвейер же. Да и если скажу, что толку. Пока она не слезет, не поедем. У нас же еще система не обкатанная, согнать ее не так уж и просто. Пока антимедузин подвезут в необходимом количестве, пока намажут, пока тех, кто раньше мазали отругают за прогалины… брызгать на нее нельзя же, можно только на трассу наносить. Она будет отползать потихоньку. Для нее это как легкие удары тока, не приятно, но и не больно. Все гуманно, дружочек, сам знаешь, из каждого утюга вещают. У нас же теперь политика гуманизма и зоотерпимости. Иначе хана нам всем. Вот поэтому Собянин бордюры и трассы мажет антимедузином.

В Москве постоянно ездили поливалки. Обрабатывали все дороги и тротуары раз в три дня. Без того немаленькие пробки стали еще больше, и горожане выражали недовольство с активностью, напоминающей пузырьки на болоте — булькнули и рассосались. Некоторые выходили на одиночные пикеты, с плакатами: «Москва без медуз!», даже пробовали митинг организовать, но тут под шумок Навального опять посадили, так что, молодая интеллигенция заползла обратно в раковину и затаилась. Возникали проблески общественных движений с хождением по бульварам, но их «зеленые» лопатами побили. Скорее, у народа были одиночные истерики, из серии «накипело». Например, кто к любовнице не успел, кто на работу, у кого родственник помер по пути, кого уж просто-напросто доконало все это. В основном же, люди понимали, что теперь это новая реальность и надо учиться с ней уживаться и встраиваться в нее, иначе никаких нервов не хватит.

Между прочим, органическую формулу щадящего антимедузина дали сами Древние, когда осуществили высадку. Это оказалась смесь меда с горчицей в пропорции 1 к 3 плюс секретный ингредиент на основе Полония. Пищевой комбинат в Лыткарино обогатился страшно. Особенно, владелец. Как гриб вырос новый олигарх. А когда начали мазать всю Москву, предприимчивые бомжи стали соскребать с тротуаров эту жижу ложками, чтобы макать в нее украденные из супермаркетов сосиски и колбасу. Но, так как сверху это было объявлено вредительством, их отлавливала полиция и отвозила в участки. Потом всем надоели эти катания и обе стороны угомонились.

Сейчас в окрестностях Москвы находилось 17 медуз. Они были разного размера, самая крупная — 140 метров в диаметре, самая мелкая — 45. В этот раз на МКАДЕ сидела средняя, метров 85. Они были студенистой консистенции, форму держали не очень жестко, напоминая мягкий сглаженный конус. Сиреневые с фиолетовым отливом, в темное время они мерцали неоновыми пятнышками на макушке, что было весьма красиво. У медуз были коротенькие щупальца, которыми они медленно перебирали. В целом им отвели просторную резервацию в тверской области, но периодически они выпрыгивали за ограду. Причем, какой бы не была высокой ограда, они всегда ее преодолевали. Дело в том, что внутри медузы был ядерный реактор, который копил заряд, и в нужный медузе момент вырывался огромной струей из ее клоаки. Медуза моментально взмывала над барьером и летела к Москве. Они очень любят города. Вот сколько помоями не корми, все равно в город лезут. Обожают прогуляться. Древние предупреждали, что животные эти свободолюбивые, и надо относится к ним с пониманием. В еде медузы были неприхотливы. С вертолета им сбрасывали помои, они быстренько все подъедали и хорошо росли. Пробовали кормить пластиком, но что-то им не по вкусу пришелся, кашлять начали. Тут же природоохранные начальники в штаны наложили, не дай Бог с медузами что-то случится! А жаль, такая бы польза была. Когда медуза приземлялась в городе, вызывали МЧС с антимедузином. Тут же все огораживали и начинали операцию «Мягкое вытеснение». Под щупальца со всех сторон лили в небольших количествах горчицу с медом, медуза подбирала свои конечности, делалась фиолетовой, начинала фыркать, но сидела еще примерно минут сорок-час. Потом вытягивалась в длину, сгруппировывалась и отпрыгивала в неизвестном направлении. Пробовали крепить на них датчики, но не получалось, они из датчиков вытекали.

Глава 2. Договор

В марте 2023 года на всей планете Земля начался чудовищный переполох. Сначала была обнаружена искусственная кротовая нора около Марса, а через 15 минут в Тихом океане приземлились 6 кораблей Древних. Наши средства ПВО не успели отреагировать, да и к тому же, вокруг кораблей был магнитный щит, который никакое из земного оружия не могло пробить. Посол Древних, Аарон Исаакович Михельсон, тут же вышел на связь со всеми, кто этого хотел. Он объяснил, что разумная фаза их цивилизации насчитывает около 700 тысяч лет, что они жили себе преспокойненько в окрестностях Табби Лебедя, но тут случилась биологическая неприятность в их атмосфере, и медузы начали болеть и чахнуть. Надо сказать, что взаимодействие Древних и медуз напоминало взаимодействие муравьев и тли. Древние собирали с их тел полезную жижу, которую медузы вырабатывали раз в три земных года. Эта жижа служила топливом, а в переработанном виде материалом для строительства городов-муравейников, в которых жили сами Древние, поэтому новая биологическая катастрофа начала существенно влиять на жизнь всех полисов. Их Верховным советом компартии было принято непростое решение отправить здоровых животных на Землю, так как наша планета все равно давно являлась галактическим зоопарком. Но сперва надо было договориться с людьми, которые по мнению Древних были расой примитивных производителей. Если сравнивать, то для людей это было бы сродни контакту с неандертальцами. Поэтому Аарон Михельсон сразу начал с позиции силы и продемонстрировал землянам умозрительную дубину. Он четко обрисовал ситуацию, и сказал, что на Землю таки высадят порядка 3000 племенных медуз для сохранения популяции. И если людишки, не приведи Господь, на это не согласятся, то они их разбабахают ровно за 27 минут и 6 секунд. Конечно, тут же был подписан Договор о непротивлении медузам насилием, организованы резервации по всему миру, обустроены огромные территории на материках и островах.

Ведь Аарон Исаакович понимал природу всех форм жизни. Что природа эта агрессивна. Что любая жизнь, даже на клеточном уровне, вечно находится в состоянии войны и искоренить эти инстинкты существования, лишить жизнь этого стремления к агрессии невозможно. Возможно только быть сильнее, побеждать в гонке вооружений, как более сильное растение вытеснят слабое, как вирус убивает клетку. И таковы повсеместно законы этой Вселенной. И таковы были наши Демиурги.

А потом, между делом, Аарон Михельсон сообщил, что они намерены немного скорректировать мировой порядок с движением по направлению к минимизации правящих сил. По мнению Древних, слишком большое количество правительств и управленческого аппарата ведет к разногласиям и конфликтам, что может огорчить медуз, и, так как они просто не переносят военные конфликты, расстраиваются, перестают выделять нектар и начинают кашлять, то часть госаппаратов надо упразднить. А кашель для медуз очень тяжелый симптом, означающий скорую гибель. Поэтому было решено создать четыре территориальные структуры, основанных на близости менталитетов: Соединенные штаты америк, включая Австралию и Великобританию, Скандиропа, Китопония и АфрорОссия. Так возникли четыре туза мировой политики, а остальные главы государств вошли в кабинет министров или отправились в отставку. Любой протест подавлялся расщеплением на атомы.

После того, как все немного улеглось, люди стали просить Древних передать им технологии. В частности, перемещения по Вселенной, устройство сфер Дайсона, одну из которых Древние соорудили вокруг своей звезды в целях добычи энергии, а в 2015 году люди ее почти разглядели в свои телескопы. На запрос об обучении Древние лишь качали своими метровыми лысыми головами и говорили, что в детскую комнату реакторы не ставят. Однако, кое-что выудить все же удалось. Это были пирамиды восстановления и обновления клеток. Впрочем, внешне такие же и у нас на Земле есть, их много повсюду, только это сродни карго-культу, когда аборигены мастерят самолет из соломы. Они отдали эти штуковины главам государств, чтобы те могли вечно омолаживаться и править хотя бы до Второго Пришествия, а это всего-то каких-то пять тысяч лет. По мнению главы компартии Эдема (планеты В4567ТаббиЛебедя) власть не должна меняться, а должна быть глобальная стабильность и отсутствие нервирующих перемен. Сами понимаете, медузы кашляют.

Несмотря на укрощение звездного вещества, Древние использовали медуз для внутренних планетарных нужд, а также подходили к этому с точки зрения поддержания этой фауны. А с фауной в Эдеме была напряженка. Осталось буквально несколько десятков живых существ с момента Великого вымирания, в следствие технологического прогресса. Подобное ожидало и нашу землю в далеком будущем, когда вместо насекомых будут металлические микрокрылы, а вместо рыб — плавниковые роботы, мечущие нано пластиковую икру для поддержания экосистем. К тому же, Древние были традиционалистами, они отдавали дань прошлому, когда их неразумные предки существовали исключительно за счет медуз. Да и в целом, на переработанном нектаре жилось как-то веселее и экологичнее. В США все-таки произошел ощутимый технологический прорыв: Илон Маск посторил Теслу на медузьей жиже. Разгонялась она до скорости аж 27 км/ч, на что АфроРоскосмос постил саркастичные твиты. Но это пока что. Дайте время.

На Земле же все окончательно устаканилось лишь к 2027 году: были подготовлены резервации, утвержден план питания сытными отходами, разработан антимедузин, как щадящее средство контроля передвижения, созданы охранные комиссии на основе силовых ведомств, в одну из которых до отставки и входил генерал-майор Бобров Алексей Иваныч.

Глава 3. Регенератрон

— Товарищ Бобров, зайдите к Верховному главнокомандующему.

— Есть!

И Алексей Иваныч, тяжело вставая и опираясь на трость с серебряной головой медузы, заковылял по коридору Министерства.

— Алексей Иваныч, здравия желаю.

— Здравия желаю, Сергей Кужугетович!

— Что-то вы совсем расклеились, генерал. Сколько вам уже стукнуло?

— 77, товарищ министр. Вот в отставку подал на днях, если вы об этом.

И он медленно почесал огромную лысину, как всегда делал в минуты смущения.

— Я не об этом, Алексей Иваныч. Ваш ум ясен и свеж. Хочется с вами еще поработать, но вот храм души вас подводит, тело, так сказать.

— Понимаю. Но другого не имею, к сожалению. Ехидно заметил генерал.

— А вот и напрасно! Пора бы и заиметь. Я для этого вас и позвал. У нас проводятся некоторые научные изыскания, так сказать. Со стороны Древних руководит группой инженер Наум Яковлевич Берц. С нашей же стороны — академик Самуил Исаакович Швойсман. В общем, лучшие умы обоих миров, как видите. Так вот. Сейчас в стадии испытания находится наша биологически-активная пирамидальная установка. Первые 40 запусков прошли крайне успешно. Вы назначены на 41-й.

— Кем? Кем назначен?

— Мной.

— Я понимаю, я имел ввиду…

— Будете проходить сеанс клеточного обновления. Через три дня. В 8:00 на Синхрофазатроне. С собой, паспорт, удостовение и молодежная одежда. Вольно!

Алексей Иваныч вышел из кабинета министра, проковылял обратно до своего, и пока ковылял, мысли в его ясной, по мнению Главнокомандующего, голове, чередовались с фантастической скоростью. «Меня… испытывать… я что, буду подопытным… но зачем. Да вроде все ясно… А вдруг и правда я стану молодым, так как я объясню это своей старухе! Или меня изолируют, спрячут и сыграют по мне поминки. Похоронят в закрытом гробу… Ничего не понимаю. Не будет мне спокойной старости, верно цыганка на вокзале говорила»

В час икс Алексей Иваныч стоял у входа в Синхрофазатрон. Его долго вели по коридору, говорили, что времени нет, надо поторопиться, пока реактор в фазе. Он выронил трость из рук, но ему не дали ее поднять, сказали, она больше не понадобится! Потом подхватили под руки и буквально понесли сквозь пространство, и, пожалуй, что и время. В огромном зале кучно стояли люди, а над ними возвышался Древний. Алексей Иваныч его не сразу заметил, как-то взгляд не упал… Но вот когда разглядел… Это был гуманоид, ростом 5,5 метров, одетый в подобие гидрокостюма из тростника. Его огромная голова, казалось, с трудом держалась на плечах, а под прозрачной кожей шеи бились алые артерии. Глаза его были огромными и карими, а пучок кудрявых волос нависал слева на ухо. Алексей Иваныч вспомнил ангелов Блавацкой. Вот тебе на… Рерих, Тибет. Внезапно в зале произошла вспышка света.

— Кладите на лазерную гильотину. Скорее.

— Куда? Что происходит? Заорал вдруг Алексей Иваныч

— Голову вам быстренько отрежем, пока установка готова. Кладите! Наркоз!

Ко рту Алексея Иваныча понесли маску, через мгновение он закрыл глаза, тело его обмякло, а ясный ум поглотила тьма.

Голову отделили, положили в емкость с обогащённой медузином биомассой, пропустили разряд, перезарядили, снова разряд… и пошло божье чудо. В течение 10 секунд снова отросла шея, кожа разгладилась, заколосились светлые волосы… Ниже шеи начался процесс нарастания клеточной массы. Как на 3D принтере печатались плечи, руки, торс, ноги. И уже через час перед коллективом ученых лежал юноша спортивного телосложения, лет 20 на вид.

— Эх, чутка перестарались, сказал Самуил Исаакович. Генерал все же…

— Ничего, ничего, коллега, — отозвался Наум Яковлевич, будет запас человеческих лет.

На данный момент Регенератрон позволял печатать новые тела всего несколько раз на протяжении срока существования мозга. Человек мог прожить пока только 400 лет. Задачей всех ученых было оттянуть момент старения на 2000 лет. И тогда уже можно было бы подвергать регенерации Президента. На это отводилось лет 5, не больше, и Науму Яковлевичу приходилось доставлять из Эдема все больше девайсов.

Через девять дней Алексей Иваныч пришел в сознание. Капельницу с медузином уже отключили, и он мог свободно шевелиться. Первое, что он заметил, были его прекрасные молодые руки. Он мгновенно вспомнил, что с ним произошло и зажмурился. Потом снова открыл глаза и взглянул на руки. Молодые, прекрасные руки. Он позвал людей. Пришли люди в белых халатах с огромным зеркалом. Алексей Иваныч стремительно соскочил с кровати и метнулся к зеркалу. Он инстинктивно открыл рот. В отражении он видел молодого себя, студента Правовой Академии, красавца-спортсмена, веселого задиру и тусовщика. «Опять… Все по-новой, девочки, триппер, алкоголь…» Он упал в обморок. Очнувшись, он снова встал напротив зеркала. Сделал пару шагов. Они оказались так прекрасны и легки. Он подпрыгнул. Ничего не хрустело и не хотелось материться. Он заглянул в трусы. Не, все, как и всегда. Не увеличили.

Дальше ему выдали джинсы и кеды, так как молодежную одежду он все-таки не взял. Начался курс психологической адаптации, ему выписали обновленные документы с другой датой рождения. Сказали, на собственные похороны не ходить, не светиться. Семья все равно не узнает и не поверит. Алексей Иваныч погоревал от разлуки с близкими, напился водки, проснулся без похмелья, обрадовался, снова напился водки… Потом водку все же отняли.

— А кого закопали-то?

— Всмысле? Переспросил врач.

— Ну в качестве меня кого закопали?

— Тебя и закопали. Без головы.

— В закрытом гробу?

— А то как же. Все по правилам.

— Где закопали?

— А зачем тебе? Все равно не вернешь, посмеялся врач.

— Ну, навестить…

— Навестить! Ха-ха-ха! Спокойно, товарищ генерал, никого навещать не положено.

Врач понял, что Алексей Иваныч найдет свою могилу и все равно туда придет, но сам способствовать этому не хотел.

После выхода из Регенератрона Алексей Иваныч бегом носился по Москве, купил гироскутер, но девчонки на ВДНХ обозвали его «Вчерашка» и сказали, что надо было покупать моноколесницу. Потом его обуяла тоска по всему на свете, эдакая светлая советская депрессия. Он начал разыскивать свое тело. Обратился к Анохину, тот направил на Новодевичье. О, подумал Алексей Иваныч, почетненько. Он разыскал могилу, порадовался большому красивому кресту, подумал о прекрасном будущем памятнике. Только, главное, без ангелочков. Он же боевой генерал. Об этом и было написано на могильной табличке. Здесь похоронен боевой генерал, герой войны в Сирии, Бобров Алексей Иванович. И даты. Ну что, вполне достойно. Он постоял возле могилы, подумал о своем старом теле, о том, что эти несчастные суставы наконец-то отболели, а эта несчастная печень уже не примет на себя новый удар.

На сороковой день Алексей Иваныч притаился за памятником с параллельной просеки с бутылкой водки, он ждал, когда придут его безутешные родственники, готовился рыдать навзрыд вместе с ними… Но вместо этого увидел спокойную вдову в норковой накидке, равнодушных детей и веселых внуков. Внучка Леночка выдернула пластмассовую орхидею из пафосного венка, а его вдова, Софья Петровна, только улыбнулась и не стала отнимать. Алексей Иваныч наблюдал за всем этим, ощущая непонятное волнение, ему хотелось выскочить, закричать, что он живой. Вот же он! Тут стоит! Но потом пришла мысль, что так лучше. Зачем нарушать закономерные процессы, зачем баламутить близких людей, заставлять страдать Соню. От ревности, старости. Ее в Регенератрон ведь не отправят… Да и зачем? Пожили свой срок. Все как у людей. Умер старый генерал в почете и достатке. На том и спасибо. Служу АфроРоссии.

Алексей Иваныч, после недолгого траура, знакомился с девушками, они смеялись над его интеллигентностью и старомодностью, учили новым словам, ублажали. Он ходил в клубы, но потом все-таки явился на ковер к министру и доложил о своем самочувствии. Официально его отправили в отставку, но, естественно, оставили трудиться в министерстве по расследованию Чрезвычайных происшествий и предотвращению военной угрозы во имя спокойствия медуз. Дали в подчинение Илью Белова, молодого перспективного сотрудника сорока четырех лет.

Глава 4. Красноморск

— Ну что там, Алексей Иваныч? Пробка что ли?

— Да, Илюша, похоже, надолго. Сейчас схожу, узнаю, а то ощущение, что совсем все глухо…

Прошло два часа. Из громкоговорителей наконец раздалось: «Уважаемые граждане, при съезде на МКАД находится медуза. Просьба соблюдать спокойствие, бригада МЧС уже производит Мягкое вытеснение»

После того, как медузу сдвинули, и она вспорхнула, открыли проезд, и Мерседес Алексея Иваныча сам вспорхнул и понесся по шоссе к Министерству.

— Алексей Иваныч. Для вас есть ответственное задание. Вам необходимо вместе с полковником Беловым немедленно отправиться в Красноморск и расследовать ситуацию с кражей антимедузина в промышленных масштабах. Дело это может касаться военных террористов-сектантов. Гамбит опасный. Вам будет выдано специальное оружие. Вы прибываете под прикрытием.

— Есть, товарищ Главнокомандующий.

Ночью самолет приземлился в аэропорту имени Черномырдина, заспанный Илья недовольно пробурчал что-то об отсутствии сухого пайка, а Алекей Иваныч был бодр, он думал о задании, испытывал азарт и счастье от возможности работать.

В течение трех дней они производили разведывательные действия и им удалось выяснить, что ниточка тянется далеко за пределы курортной зоны, через Луксор. Еще через два дня они выехали из Красноморска (бывший Шарм-Эль-Шейх) по направлению к Карнаку. А потом еще сутки добирались на перекладных до точки вброса.

Жара стояла страшная, Илья потел, кряхтел, но старался держаться. Вокруг него скакал Алексей Иваныч со стаканчиком свежевыжатого сока.

— Ну, тут всего три километра до поселения Сорокояев. Пошли.

— Всего три километра… ага. Алексей Иваныч, мне 43. Это не всего, а еще три километра.

— Илюша, а мне 78. Засмеялся Алексей Иваныч.

— Смейтесь, смейтесь, товарищ генерал. Без Регенерации кряхтели бы тут.

— Я бы кряхтел не тут, дорогой мой. А у себя на даче. В Барвихе. У меня там такой можжевельник! Так разросся… Ну ладно, не трави душу. Умеешь ты настроение испортить. Пошли.

Они дошли до поселения Сорокояев. Перед ними стояли стройными рядами новенькие избушки, в огородах росла репа и ананасы, и среди пустынной территории это казалось миловидным островком старой России. Будто бы они находились где-то в Воронежской области, а не тут.

Секта вышла из подполья после контакта с Древними. Они объявили об апокалипсисе, спустя год начали дебоширить, их моментально свинтили и отправили с котомками на выселки в Красноморский округ. Там они быстро построили дома, развели огороды, живность и окончательно приняли свой символ веры. Некоторые из них прокатились в центр материка, пытались сманить на свою сторону аборигенов, но те ничего не поняли и забили одного, самого дерзкого из них, палками.

В центре поселения стояла самая нарядная изба с резными наличниками и свежеокрашенным забором. Возле входа находилась искусно вырезанная из дерева фигурка Крокодила в подряснике, осенявшего всех входящих двумя поднятыми перстами. Это было здание поселковой администрации. Внутри здания за столом сидел статный мужчина с длинной зеленой бородой в робе с вышивкой в виде пальм и двумя кельтскими крестами по бокам.

— Здоровы будьте, странники. Кто такие?

— Мы туристы, от группы отстали, заблудились. Очень пить хочется.

— Эвона как. Отстали они. Наше поселение заповедное. Так просто не отыскать. Кто вы такие?!

— Туристы мы. Отвечал Алексей Иваныч.

— А чего, пидарасы что ли? А ну отвечайте! Ты чегой-то, мужик в расцвете сил с пацаненком таскаешься!

— Мы фотографы, коллеги, приехали по путевке делать фоторепортаж о Красноморском округе.

— Блогеры что ли?

— Блогеры! Да.

— Значит, пидарасы! Васька! Неси дубину!

— Нет. Нет. Что вы. Мы обычные. Гетеросексуалы. Мамой клянусь.

— Ну, раз гетеросексуалы и мамой… хм… Васька, неси тогда самовар! Дубину далеко, токма, не убирай.

В дверях появился Васька с самоваром, пузатенький мужичок с розовой бороденкой, тоже в робе с пальмами, но с одним маленьким кельтским крестом справа.

— Вот, Дмитрий Максимыч. Вот. Свеженький чаек. Пожалуйте.

— А водички нет? Прохрипел Илья.

— Нет вам водички, чай пейте!

— Ну раз мы здесь, в таком святом месте, начал Алексей Иваныч, хотели бы познакомиться с вами, услышать мудрые слова. Наставления.

— Ну это мы могем, — потер бороду Дмитрий Максимыч, — Это мы могем… В этом году репа уродилась знатная! Нил-батюшка разлился! Благодать-то какая. Всюду орошения да мелиорация. Вот. Мы молились неделю. В аккурат храмушек построили. Нам вспоможение пришло из Москвы, чтоб мы не буянили. Мы и не буяним покамест. А там, как у нас сил да рублей хватит. Да терпения. Хотите храмушек наш покажу? Помолимся?

— Конечно, батюшка. — Сказал сладкозвучно Илья.

Они втроем подошли к храму. Это оказалась украшенная изба, побольше всех остальных. Крыша была сделана из пальмовых листьев, а древесина финская. Вокруг избы бегали бабы, что-то кричали, останавливались, потом снова начинали бегать и кричать. Как только увидели отца Дмитрия с чужаками — совсем разгалделись. Но только он посмотрел на них укоряющим взором доминирующего самца, как они затихли, попятились задом, а потом вовсе скрылись за храмушек. Илья и Алексей Иваныч оказались внутри. Изба была ярко раскрашена радужными цветами, на полу лежали большие ворсистые ковры, а вдоль стены располагался иконостас. В центре, на почетном месте, окруженное цветами и пальмовыми ветвями, было изображение крокодила в кокошнике и в славянском платье. Эта фигура стояла по пояс в воде и благообразно смотрела поверх всех входящих.

— Это матушка-крокодилородица! Заступница! Мы, сердобольные, ей поклоняемся, чтобы детушек наших ее детушки не хватали. И барашков чтоб наших не хватали. И козочек. Мы ей мясца подносим. И молимся. И вы помолитесь.

Под «иконой» лежал кусок сырого мяса, который Алексей Иваныч и Илья не сразу заметили, так впечатлились всем происходящим. Сдавливая смех, Алексей Иваныч опустился на колени, наклонил голову к груди, сложил ладони и зашептал: «Первый, первый, код 648. Стоянка».

Помолясь, отец Дмитрий встал с колен, за ним встали Илья и Алексей Иваныч.

— Пойдемте чай пить. Люди вы совестливые.

— Так пили же… Осекся Илья.

— Так это ж полчасу назад!

Они вернулись в центральную избу и снова налили чаю.

— Отец Димитрий, не скучно ли вам живется тут? Что у вас происходит? Как жизнь идет? Спросил Алексей Иваныч.

— Да вот, идет. Давеча ходили к местным, меняться. Мы им девок, они нам скот. Няшку рябую отдали и Нинку. Глашку передумали отдавать, она стряпуха хорошая. Тут у нас баб много, на каждого мужика по четыре. И все дородные. Арабчата на них слюни пускать приходили. Мы их дубинами отлупасили. Они старшим нажаловались, старшие подъехали. И как раз медуза пришла. Раскорячилась посреди деревни. Мы калаши приготовили. А они нам и говорят… Вы почто оружие тут кажете, как Древние какие-то. Антимедузина у вас нет что ли?

Тут в избу залетело огромное насекомое, типа овода, и начало жужжать. Отец Дмитрий махал руками, потом успокоился и замолчал.

— Ну!?

— Антилопа Гну! Произнес Отец Дмитрий. Мы, знать, говорим, антимедузин мы не отдадим. Как ни просите. Ой, что-то я не в ту степь пошел. Так вот. Баб мы наших наменяли на баранов. Хорошие бараны у них тут. Да, хорошие… А тут на Ананасовый спас вернулись наши Прошка и Федька из центра, хватились, а баб ихних и нету. А мы про них и думать забыли. Сгинули, считали. Съели их пигмеи, так мы разумели. Вот тут-то и скандалище возник! А как раз местным по снабжению антимедузин подвезли. Наши Прошка да Федька схватили калаши, встали на трассу, отбили цистерну с атимедузином и ушли к третьему посту и радио-глушилку поставили. А местным наказали: пока баб не отдадите, антимедузин не вернем. Местные переполошились. Не принято у них назад отдавать, что наменяли. Но шибко они медуз боятся. Вот и кумекают.

— А сейчас как? Отдали?

Тут отец Дмитрий вытянулся, и низким голосом произнес: «Мы находимся в стадии переговоров».

Уже вечерело и Алексею Иванычу с Ильей предложили ночлег. Их проводили в избу к Машке-портнихе. Когда-то она работала у Юдашкина, но связалась с сектой и уехала из Москвы. Как только они вошли внутрь, то увидели молящуюся женщину. Она сделала вид, что не заметила гостей, лишь принялась наигранно биться лбом об пол. Как только она закончила, Алексей Иваныч спросил: «Чему вы так молитесь, уважаемая?»

— Я молюсь супротив гиены огненной.

— Это как?

— А так. Чтоб оказия более не случалась. Наши отроки, Митька и Шурка, поймали гиену и привязали к ее хвосту петарду, которую в городе сперли. И подожгли. У гиены хвост разгорелся. Она метнулась в село и давай лезть на избу Проньки. Изба занялась! То-то шороху было. Жара же какая! Мы поливать, тушить, кричать. Все выгорело. И еще три избы ненароком. Люд спасся, Крокодилородица, уберегла, видать. Мы тогда всех баранов меняных, порезали и спустили в воду. Уважили матушку. Так Шурку и Митьку излупили и в сенном сарае заперли. А они обиду затаили. И говорят, что будете нас держать, мы еще двух поймаем. Вот я и молюсь, чтоб не поймали. Супротив гиены огненной.

Афророссийская ночь легла плотным брезентовым покрывалом на селенье Сорокояев. Алексей Иваныч сообщил все разведданные в штаб. Был отдан приказ вернуть баб и отослать местным цистерну.

С утра Алексей Иваныч с Ильей направились к месту, где Прошка и Федька держали цистерну. Встретили их выстрелами из калашей. Они едва успели залечь на песок. Тут внезапно Алексей Иваныч нажал кнопку на жилете и из кармана выбросилась магнитная сеть. Алексей Иваныч голосом управлял сетью. Она подлетела к цистерне, просочилась под нее, нано-боты тем временем, скрутили Федьку и Прошку. Сеть обвила цистерну и подняла ее в воздух. Зрелище было великолепное. Цистерна двинулась по воздуху, а обездвиженные Прошка и Федька остались лежать у поста. Цистерну вернули местным. Те сами отдали баб селянам. Бабы им не понравились. Красивые, да очень уж своенравные. Одежду местную не носят, дерутся, новых мужей дубинами лупасят. А не отдавали их из принципа. Мол, гордый народ не отступает до последнего. Одному арабчику так Няшка зарядила в глаз, что три дня белый свет не видел.

За обезвреживание малой террористической группы в лице Прошки и Федьки Алексею Иванычу и Илье по возвращению торжественно были вручены почетные медали за заслуги перед Афророссией.

— Алексей Иваныч, а почему не орден? За заслуги-то. — Поинтересовался Илья.

— Зебра зебре рознь. — Усмехнулся Алексей Иваныч и направился к своему Мерседесу. На улице уже вечерело. Он поехал на кладбище, подошел к своей могиле и, глотнув минералки, закопал медаль.

Море Тетис

Жила была Каракатица Элеонора. Блондинка. И вот она думала, что дела у нее плохи: ни работы, ни приличного мужчины — все получается через то место, откуда щупальцы растут. Зато ноги от ушей — успокаивала она себя. Пробовала она устроиться моделью нижнего белья, но взяли какую-то толстую рыбу с выпученными глазами. Обидно. На вас, сказали, трусы не налезут — у вас ноги и руки в избытке.

Поплыла домой. А там уже Иван Петрович Глазунов отирается. Хвостом виляет.

— Лерочка, а у вас не будет три пятнадцатых до Годовщины издыхания человечества? Сегодня море разверзлось и небеса заодно, а оттуда голос: «Выпей, Ваня!». Ну вот я и решился, раз сам Бог велел, только наличности нет.

— Ну ладно, раз уж так. Держите. Только три шестнадцатых.

— Спасибо. Заплывай к Красным, может работу какую предложат…

— Страшновато. Там мужики рукастые.

— Ничего-ничего. Они на этой неделе по расписанию добрые. Вот на следующей… не советую. Клешни наточат.

Элеонора подобралась к крабам. Они были действительно добрые в тот день: даже с падалью были деликатны.

Работа началась у нее суровая. Приезжали состоятельные скаты, акулы на тюннинг плавников. Крабы кромсали, делали шрамирование «Феррари» и устанавливали антикрылья. Бедная наша каракатица почти не успевала регистрировать клиентов — чернила кончались.

Однажды приплыл Ираклий Феодориди, попросил оттюнить аудио систему. Знатный он был дельфин. Любил часто вводить в заблуждение сбившихся с пути рыбех. Прикидывался Богом. Сверху, затаясь, вещал Ивану Петровичу Глазунову и другим обалдуям всякие пакости. Особенно насчет выпить. А те и слушались. Наверное, думала она, когда были живы люди, у них такой глупости и произвола сильных не было. Верила она в сказки. Правда, когда ей дед осьминог рассказывал про какую-то «бонбу» и про то, как потом всему был «пиздец», она слушала, но никогда не понимала, что это значит. Ведь в мякишах таких слов она не встречала. Их и листать-то было трудно из-под защиты. Она видела только три мякиша: сказку Библию, гениальные СНиПы и великую металлическую Азбуку, по копиям которой, всвязи с развитием разума от радиации, подводный мир научился читать.

Сложно было прошлое для Элеоноры. Краб Семен был сведущ в вопросах такого запредельного. И говорил, что где-то в глубине живут существа с настоящими руками. Чушь, наверное.

…..Элеонора работала в тюннинг-ателье не покладая щупалец. Первая неделя из 12 дней закончилась. Потом Эля ничего по закону не делала: красила щупальца, моргала и щебетала. Вот так и провела Дни безделья.

И вот снова пора на работу. Эля отодвинула дверь ателье и на нее тут же набросились крабы. Один очень больно ущипнул, второй почти перекусил свеженакрашенное щупальце. Конечно, они же на этой неделе злые, все как полагается! Ужас просто! Элеонора еле выскользнула и помчалась во Свояси. Еле доплыла, отдышалась.

«Свояси» был обычным приютом для всех пострадавших. Что-то вроде Больницы, станции псих. помощи, ночлежки, кормежки — и все одновременно. Ее отловили какие-то большие рыбы в халатах, усадили на камень, всучили морской огурец, сели успокаивать напротив и стали замазывать глиной раненые конечности, укладывая спать. После такого ухода Элеонора собралась. Она осмотрелась и решила тут полюбопытствовать. На полу увидела много мелких инструментов и удивилась: «ведь для работы с такими штуками плавники не подойдут, нужны гибкие костяные манипулы…» Она спросила проплывающую сотрудницу: «А кто этими штуками работает?» на это сотрудница выпучила глаза, надулась и смоталась. «Странно», — размышляла Элеонора, «что-то тут тайное». Надо узнать…..

Сложно быть каракатицей-блондинкой. Да еще и любознательной. Элеонора незаметно прошмыгнула вглубь приюта-больницы. На нее внезапно обрушилась темнота. Как-то неуютно она себя почувствовала. Вдруг она села на что-то мягкое и приветливое. «Добро пожаловать» — отозвалась мякоть.

— ты кто?

— Лишайник в пальто!

— А ты как тут оказалась?

— Я больная.

— Вижу.

— А что вы здесь делаете?

— Я подушка.

— Что?

— Подушка доктора.

— Того, что с гибкими манипулами. (Элеонора пошла ва-банк.)

— Да, Юрия Андреевича.

— А можно мне с ним поговорить?

— Можно.

«Юрий Андреич, вас какая-то каракатица жаждет увидеть» — прокричал лишайник.

Из ржавой бочки высунулась манипула. Потом еще три. Далее было тело. Элеонора испугалась, заморгала, но все же посмотрела в сторону субъекта. Это было странное существо. Кожа его была бледная, и складывалось впечатление, что у него много костей. Эля попятилась; она вспомнила, что видела такое в мякише «Библия». Это же… человек! Епта! Секундой позже существо выплыло на свет.

— Здравствуйте.

— Эээ. Вы кто?

— Доктор Юрий Андреевич. И он протянул что-то Элеоноре. Она осознала, что это называли «рука».

— Вы человек что ли?

— Вообще-то да.

— А почему вы не сдохли, когда всему был «пиздец»? — Выпалила она, вспомнив слова деда осьминога.

Доктор засмеялся.

— А вы такие интересные и смешные! Нас осталось несколько десятков. Миллионы лет мы адаптировались к океану, не афишируя свое существование. В подводном мире много опасностей. Мы потихоньку передавали знания и опыт морским жителям, но после того, как хищники напали на колонию, стали более осмотрительны.

Элеонора заметила, что у человека были странные, завораживающие глаза. Таких она не встречала в подводном мире. Она даже стала судорожно перебирать щупальцами. Появилось смущение…

— А можно я буду к вам приплывать? — Спросила каракатица.

— Можно. — усмехнулся Юрий Андреевич.

Элеонора поджала щупальца и опрометью выскользнула из больнички. Она плыла, краснела, и не понимала, что с ней происходит. И почему эти глаза так ей запомнились? И почему они как-будто светились?

Влюбленная каракатица не могла работать. Она написала чернилами на двери тюнинг-ателье поранивших ее злых крабов, припоминая древние ругательства: «Спасибо, мудаки! До свиданья!» и довольная уплыла.

Она ела, красила щупальца, сибаритствовала и ходила на кастинги. Однажды ей из жалости предложили работу модели на аукционе блестящих камешков. Это были непростые показы: на нее наклеивали кучу мелких камней, она с трудом плыла, но помимо этого, должна была еще и призывно моргать и щебетать! А рыба-еж, директор показа, еще ее и подгоняла: «Дура, подслюнявь бруллианты, а то соскочат!»

— Да кому эти камушки нужны! — в сердцах стонала Элеонора. — Тоже мне, эффект!

Вдруг кто-то из бочки крикнул: «Сорок семидесятых!»

— Сорок семидесятых раз! Сорок семидесятых два! Сорок семидесятых три! Продано! — заверещала рыба-еж. Номер 3! Баба в бочке! Оплачивайте в кассу.

— Ну, каракатица, хоть толк от тебя появился. Камушки продали! — еж была явно довольна.

— А кому? Я не заметила.

— Да, какая-то костистая тварюга с манипулами гнущимися купила. Да какая разница!

— А она уже уплыла?

— Вон, смотри, отплывает. Только грабить ее пока не надо. Нужно еще клиентов наработать, а потом можно!

Элеонора бросилась за тварюгой в бочке. Она явно была похожа на человека. На Юрия Андреевича. Этого было достаточно, чтобы начать слежку.

Следопыт из Элеоноры получился плохой. Она, выпучив глазища, плыла, не разбирая ничего на своем пути. Вдруг она ощутила тяжелое, но мягкое прикосновение.

— А что это вы, Лера, за моей женой следите? Здравствуйте.

— Юрий Андреевич! — Эля покраснела — Я это… я хочу объяснить, как камешками пользоваться. — наспех соврала каракатица.

— И как же? — в вопросе Юрия Андреевича явно таился сарказм.

— Ну, их, это… клеить мало, надо подслюнявливать, чтоб не упали.

— Спасибо, Элечка, а то так бы дураками и померли, если б не вы. Хотите чаю?

— А что это?

— Это морская куст-трава в вулканическом кипятке. Древний человеческий напиток.

Надо сказать, что чай Элеоноре понравился, а вот наличие жены у Юрия Андреевича — нет. Тем более, что люди по традиции заводили себе только одну жену, в отличие от фауны.

— А, познакомьтесь, это Ирина. А это Элеонора, она у нас лечилась.

«Ну спасибо, представил» — подумала Эля. «А она какая-то тощая, нижние щупальца кривые, костистые, не то, что у меня — сразу десять и все стройные! Чем же она ему понравилась? А-а, у нее горб на лице большой. Нос! У Юрия Андреича аккуратненький такой, а у нее — перило!»

После визита к людям, Элеонора решила соорудить себе большой нос, чтобы наглым образом увести Юрия Андреевича у жены. У каракатиц с нравственностью попроще, чем у людей. И она придумала обратиться к крабам, по старой памяти, чтобы те приладили ей огромный нос, раза в три больше, чем у «Ирины».

Элеонора приплыла к крабам. По расписанию они снова были добрые. Юркнула внутрь и обнаружила, что крабы очень заняты: они возились с какой-то круглой штукой с рожками. Эля никогда такого не видела. Да, металл встречался в их мире, но здесь было его слишком много и конструкция выглядела устрашающе.

— Что это? — спросила Эля у крабов.

— Ничего. Не твое это дело, дорогая. Чего пожаловала?

— А сделайте мне огромный нос!

— Нос?

— Ну да, из металла или еще из чего-нибудь.

— Ну… тебе это обойдется в одну третью.

— А что так дорого?

— У нас срочное дело, это за отвлечение.

— Да, нам бонбу доделать надо — пропищал самый маленький краб.

— Бонбу? Это же опасно!!! От нее ж…

— Проговорился, мелочь. Да бонбу. Заказали нам. Из верхнего мира.

— Откуда?!!! А где он? Что это? Разве еще что-то есть?

— Да что пристала, высунься да посмотри, только скафандр возьми, а то там задохнешься.

— Все, плыви домой.

— Никуда я не поплыву! Дайте скафандр, а то я про бонбу всем расскажу, и вас казнят на мясо.

— Вот зараза! Скафандр у деда осьминога возьми. И помалкивай. А то покромсаем!

Эля помнила, что люди как-то связаны с бонбой. И вдруг Юрию Андреечу грозит опасность!?

Элеонора приплыла к деду осьминогу взволнованная и попросила скафандр для верхнего мира.

— Деточка, зачем тебе это? Погибнуть можешь!

— Это очень важно! Это касается одного человека.

— Человека? Эти люди совсем бессовестные! Егаисты иобаные!

— Дедушка, ну дайте скафандр!

— Ладно, ладно, только сперва напиши мне, что отдаешь свой подкаменный домик в случае погибели.

— Ах вот откуда у вас недвижимость! Это все вам отписали!

— Ну так будешь писать или нет?

— Да.

Эля получила скафандр и полную инструкцию по управлению водяной камерой. Бросив все, она взметнулась к верхнему миру. Ее охватывали чувства: страх и азарт смешались в ней, когда она достигла поверхности.

Элеонора облачилась в скафандр и вынырнула! Видно было не очень хорошо. Вокруг один океан и воздух. Больше ничего. Никаких существ. Вдруг она увидела кусок дна, плывущий по водной ряби. Она разогналась до 900 км/ч и настигла объект. Элеонора вскарабкалась на островок и заметила зеленых лохматых существ и существ в чешуе. Они тоже заметили ее.

— Ты кто?

— Каракатица, Элеонора из моря.

— А вы?

— Мы козюли, сухопутные жители. Чего тебе надо?

— Я хотела узнать насчет бонбы (Эля снова пошла ва-банк)

— А что, готово уже?

— Ну почти… замешкалась Эля. А для кого она?

— Для нас. Нам надоело жить в таком ужасающем мире. И мы хотим себя подорвать! И заодно все вокруг! Нашли сведения, как и из чего создать бомбу. Ведь все существа мучаются, наш материк — огромная пустыня, мы вечно голодные и больные. У нас шерсти почти не осталось! А так раз — и все! И все сдохнем!

— А море тоже сдохнет?

— Море? Да нет… Только люди. У них чувствительность к плутонию, когда его много. Вы же приболеете немножко. Лет на 300 по человеческому календарю. Потом пройдет.

— 300 многовато… Мне еще и 2500 не исполнилось….

— Вот. А нам уже по 10 000! И все измучались!

— Но ведь люди не переживут!

— Да что тебе до людей? Какая разница? Они костлявые, мелкие, живут мало. В лучшем случае до 300 лет дотягивают, и то если чаем не потравятся. Вон, сухопутных людей почти нет. Говорят, живет один какой-то в центре пустыни и хранит записи. Мафусаил, говорят, зовут. От силы до 900 лет доживет без опасностей и без чая!

— Так переселяйтесь к нам, в море!

— Неудобно это. Мы воздухом дышим. А там нас сожрут поодиночке. У нас итак депрессия, а тут вообще психоз начнется!

Эля не знала, что такое депрессия и психоз, к тому же, от телепатического общения голова разболелась. В море легче общаться — там и другие знаки есть помимо телепатии, а тут только она. Но все же, Элеонора хотела спасти Юрия Андреевича. Без него как-то все померкнет.

— А как может человек от вашей бонбы спастись?

— Может. Надо его отвести на середину моря и построить огромный купол. Твердый.

— Из чего?

— Из говна.

— А если я вашу бонбу сломаю?

— Не сломаешь. Взорвешь только в море. И люди последние сдохнут. Лучше мы ее на суше взорвем.

Дальше общение теряло смысл. Козюли были настроены радикально. Элеоноре оставалось только спасать своего возлюбленного.

Она вернулась на глубину. Мыслила судорожно: «Юрий Андреевич! Бонба! Пиздец! Ааааа!»

А тем временем крабы доделали Эле нос. Хороший получился! Полметра в длину! Из легкого металла.

Элеонора же думала, как спасти Его. Единственного. «Где же мне за короткий срок взять столько говна, чтобы построить убежище для Юрия Андреевича? Как мне его туда заманить? А жена его пусть пропадает!»

— Элька! — криком телепатировал краб.

— Чегой?

— Забирай нос!

— Хорошо! А вы можете все говно, которое получаете от себя и от клиентов давать мне?

— Ты с ума сошла? Нда, путешествие в верхний мир губительно!

— Ну так дадите? А я вам за это сделаю татуировки своими концентрированными чернилами.

— Идет!

Элеонора примерила нос. Очень хорошо! Пора к Юрию Андреевичу!

Она плыла нарядная, в бруллиантах напрокат, щебатала и моргала.

А в больничке было тихо. Юрий Андреевич делал какие-то записи под куполом. Когда он увидел Элеонору с накладным металлическим носом, то упал с лишайника. Лишайник чертыхнулся и засопел. Юрий Андреевич валялся. Эля обрадовалась. «Это же он от восхищенья!»

— Элечка, милая, что случилось?

— Я знала, что вам понравится!

— Эээ. Когда я тебя увидел, мне ненароком вспомнилось слово «Апокалипсис».

— Какое красивое слово! Я так рада!

— Ээээ.

Ну я еще приплыву! И довольная каракатица упорхнула из «Свояси».

«Скоро Он будет мой!» — мыслила Элеонора.

А между тем, от крабов говно поступало регулярно. Эля переносила его за 1000 км. от их рифа. Она наняла мегачервей, чтобы те вырыли в дне яму и построили из него бункер. Надо сказать, что это была тяжелая работа, ведь свинец нуждается в серьезной обработке. Дело в том, что эволюционно говно морских жителей на 70% состояло из свинца и на 30% из… говна. Бункер все же был готов! Эля возвращалась ночью со стройки, когда увидела, что 300 крабов тащат огромную бонбу к верхнему миру. Она, надев скафандр, полетела за ними. Сверху уже с нетерпением ждали Козюли. Они затащили адскую машину на остров и готовились, было, взорвать, как Элеонора выскочила на поверхность и заверещала: «Дайте мне 3 часа! Умоляю! Потом взрывайте сколько хотите!». Тронутые козюли обещали подождать.

Каракатица неслась, как торпеда, разрезая волны. Она ворвалась во Свояси, проломила купол, надела на Юрия Андреевича кислородную подушку и метнулась к бункеру. Юрий Андреевич явно не понимал, что с ним произошло. И откуда такая вонь.

— Все, ты спасен!

— От чего? Что я тут делаю? Как? Зачем…?

— Козюли с минуты на минуты взорвут бонбу, полезай в бункер из говна, иначе пиздец!

— Что?

Повторять Эля не стала, а зашвырнула Юрия Андреевича в бункер и закрыла его там. Он стучал, ругался, спрашивал про жену, но Эля уже начала телепатировать козюлям: «Взрывайте!»

И прогремел взрыв. И была огромная встряска. А в верхнем мире материк раскололся на две части. Мафусаил натянул противогаз и обмотал фольгой яйца. Из космоса было видно гриб.

Чудовищно. Страшно. Немыслимо. Все козюли передохли. Люди тоже. Кроме Юрия Андреевича, который сокрушался в говняном бункере семьдесят лет. Элеонора же осознала, что такое «пиздец». Она все эти семьдесят лет болела и скучала. Крабы оправились быстрее. Даже дед осьминог выжил. Эле говорили, что в ближайшие 250 лет у нее изредка будет легкая мигрень, а так все обойдется. Только щупалец прибавится. И прибавилось. В два раза. И, о чудо, вырос нос! Довольная Эля, выздоровев, метнулась к бункеру.

— Юрий Андреевич! Телепатируйте! Вы живы?

— Жив!

— Как вы там?

— Хуево!

— Как? А у меня нос вырос! Я теперь похожа на вашу жену! И щупалец теперь 20!

— А у вас?

— А у меня 10.

— Что?

— Заплывай, я двери разблокирую сейчас.

Этого момента Эля ждала столько лет! Больная, расстроенная, она верила, что снова услышит его мысли, что снова увидит его и сможет обвить.

Элеонора увидела Его. Юрий Андреевич прилип к стене и болтал десятью ногами. Он был фиолетового цвета, без рук и переливался.

— Что с вами?

— А ты перенеси взрыв, семьдесят лет поживи в говне, сожри всех червей-строителей и научись дышать жопой — тогда и поговорим! Все эти годы я мечтал задать тебе один вопрос, нет два, нет, три! Ты зачем меня спасла? И почему тайком? Почему не спасла других людей и мою жену!

— Я люблю вас.

— Ооо, черт! Ты ответила сразу на все мои вопросы!

— Что мы будем делать?

— Я не знаю.

— Вы можете выплыть. У вас теперь генерация. Не задохнетесь уже.

— Я попробую. Уже все равно.

И они поплыли вместе. Посетили Свояси. Его отстроили. После взрыва помощь требовалась практически всем. Теперь главным стал лишайник. Олег Петрович. У него выросли клешни и зубы. Он увидел Юрия Андреевича и сразу оценил его мягкую ворсистую спину.

— Юрий Андреич! Счастье–то какое! Возвращайтесь в больничку! Оперировать вы, конечно, теперь не сможете, но у меня открыта вакансия подушки! Жду вас!

Юрий Андреевич зарыдал в голос.

Он думал два дня, рассуждая примерно так: «Ладно, хуже уже некуда! Мало того, что мне теперь предстоит остаток жизни прожить с каракатицей, так на мне еще будет сидеть лишайник! Почему я не погиб с козюлями!»

Элеонора же кормила его червяками, заваривала чай на вулкане, учила оптимально использовать конечности. И постепенно Юрий Андреевич начал приходить в себя, научился делать колесо, садится на пять шпагатов и держать ногами кружку. А Эля все моргала и щебетала. И однажды, оставив свои печали за ворсистой спиной, Юрий Андреевич поднял голубые глаза и рассмотрел любовь. Он увидел жизнь, научился оперировать ногами — ведь человек — это звучит гордо! И человек не должен быть подушкой! Этот пост-пост-апокалиптический мир был ласков с ним, был нежен. В нем теперь нет места депрессиям и психозам. Он освежился. Но была одна проблема: все, кроме Юрия Андреевича и Элеоноры утратили способность к воспроизводству. Так эволюционировала Любовь.

Через миллиарды лет потомки Юрия Андреевича и Элеоноры заселили верхний мир. Часть из них осталась в море, остальные выбрались, становясь то огромными динозаврами, погибшими от столкновения с метеоритом, то миниатюрными млекопитающими, распространившимися по всему земному шару….А однажды часть из них встала на две ноги…

Большая рыба

В пригороде Каяни располагался небольшой поселок, он был полурыбацким, полу… непонятно каким. Поселок потихоньку вымирал, большинство его жителей были старше среднего возраста. Детей бегало немного, они были чумазыми и вдохновленными местной скудной природой и байками стариков.

Финляндия пасмурно любовалась последними деревенскими детьми, забавляла их и не давала ни о чем забыть.

Сын рыбака, мальчик Ласло дружил с сыном мясника, Хольфу и сыном контрабандиста — Эйнеке. Они весело гонялись за впечатлениями вокруг небольшого озера, холодного, как сама зима и темного, как вечная память. Разговаривали немного, в основном вечером у костра, собравшись втроем на берегу озера.

— Ребята, а я услышал недавно одну историю, только она страшная. Я ее расскажу ночью около костра. — Сказал Ласло.

— Да мы не боимся твоих историй, когда про Нильса-привидение рассказал, все только смеялись! — отозвался Эйнеке. Хольфу как всегда молчал, так как был немым. Он только один раз кивнул головой в сторону Эйнеке.

— Нет, уж, в этот раз все перепугаетесь! — Радостно протянул Ласло.

Вечером, когда все собрались у костра, Ласло оживился и начал свой рассказ.

— Помнишь, Хольфу, я уезжал с отцом на ярмарку в Лоогань, там мы видели настоящую ведьму! Когда я сидел на повозке, она ко мне подошла! Ну и страшна! Одна нога короче другой, зубы длинные и страшные! Глаза навыкате и рога торчат!

— Ну, уж ты ври, да не завирайся! Рога торчат! — Передразнил Эйнеке.

— Правда! У отца спроси!

— Да и спрошу!

— Да и спроси! Отец увидел, что она ко мне подошла, и как заорет на нее: «пошла вон, старая, сглазишь мне сына»! она только ногой шаркнула и ушла. Вечером я пошел побродить по ярмарке, думал, крысу поймаю. А тут опять она! Братцы, я обмер! У нее глаза светились!

— Ну, уж ты ври, да не завирайся! Глаза светились!

— Правда! У отца спроси!

— Да и спрошу!

— Да и спроси! Ну вот. Она так тихо говорит мне: «Мальчик, ты веришь в чудесное»? — Я говорю, верю, бабушка. — «Тогда послушай: в каждом поселке есть свой дух или плоть. Она охраняет поселок от порчи злых сил. Ты знаешь духа своего поселка? Знаешь, где он есть?» — Нет, бабушка. — «Тогда думай о нем почаще, вспоминай его. Он тебе раскроется. Дети ближе к НИМ, недалеко ушли еще, могут уловить. Лови. И друзьям скажи, пусть тоже ловят. НЕ забывайте.» Повисла пауза.

— Ну как? Страшно?

Эйнеке передернуло, ему стало жутковато, но конечно, как храбрый малый он весело произнес: «Чушь, какая!» Хольфу кивнул два раза Эйнеке.

— Ну, будем думать о духе или плоти? — заупрямился Ласло.

— Если только делать нечего!

— А делать и нечего. Давайте попробуем, может, узнаем кто он.

— Ты в это веришь? Уже 1950 год, а ты как ребенок, байками забавляешься.

— Ой, уж ты взрослый! 12 лет от горшка!

— Сам такой! — Обиделся Эйнеке. (Он всегда хотел казаться взрослым, хотя сам боялся темноты до ужаса.)

— Ну, давайте попробуем! И Хольфу кивнул на этот раз Ласло.

— Ну ладно. Начинай! — скомандовал Эйнеке.

И Ласло стал прислушиваться к лесу, озеру, мельнице, полю… Он слушал голоса, звуки, жесты и запахи. Он слушал этот маленький мирок, он не боялся его, как Эйнеке. Он любил жить. И жить здесь.

— Может это лесной дух? — крикнул Ласло.

— Нет, в лесу все спокойно, там светло и такому духу было бы непривычно.

— Да, точно.

Ребята еще долго перебирали возможные места и подходящих духов, и не заметили, как уснули. Они спали долго и безмятежно, им ничто не угрожало, казалось, они находились под невидимой защитой, которая силиться открыться им, и скоро откроется.

Эйнеке встал первым и разбудил ребят… «Мне приснилось»! — орал он истошным голосом и все скоро встрепенулись как воробьи и замерли в нетерпении.

— Мне приснилось озеро. Сначала тихое и голубое, но потом подул ветер, и казалось, неспроста! Волны были острыми, а из глубины доносился тихий и властный стон. Я подошел к озеру, и оно отхлынуло и успокоилось. Вот.

— Да! Точно! Озеро! Оно же темное и загадочное. Как же мы вчера не догадались! Молодец, уловил! — обрадовался Ласло.

У Эйнеке было напуганное выражение лица, он хотел поскорее уйти и вдруг посмотрел на Хольфу. Тот размахивал руками и мотал головой.

— Что?

— Что? Ты видел?

Хольфу медленно кивнул.

— А что ты видел?!!!

Хольфу стал показывать на дно озера, растягивать широко руки, прыгать, мычать, достал из сумки носовой платок, потряс им, потом показал бритву.

Все впали в оцепенение. Надо было срочно понять, что это было.

— Эх, уродился! Что ж ты, немой, как рыба!!! — заорал Эйнеке.

— Рыба! Хольфу, это была рыба? — закричал Ласло.

Хольфу радостно замотал головой.

— Она большая?

— кивок

— Очень?

— два кивка.

А что такое бритва и платок?

Хольфу растерялся. И потом целый день ребята представляли себе эту чудесную рыбу, и только оставалось понять, добрая она или злая.

Ласло не спалось. Он чувствовал что-то. С утра он побежал к Эйнеке. Но его мать сказала, что он болен, внезапно поднялась высокая температура, даже за доктором в Каяни послали.

Ласло задумался, и ему вдруг стало страшно. Страшно за все, что случилось, и могло случиться. Может, не стоило слушать эту ведьму? Может, нельзя соваться куда не звали. Он пошел домой. Когда отец вернулся, Ласло сознался ему во всем. И что разговаривал со старухой, и что снилось ребятам. Отец для начала как следует выпорол сына и только потом начал говорить. «Вы, глупые дети, натворите бед. Пойдем к старому Пильно, он чего скажет.»

Старый Пильно был полусумасшедший дед, живший на опушке леса и не разговаривающий ни с кем, кроме своей собаки. Но, тем не менее, его почитали мудрецом и ходили на опушку за советом. Ласло с отцом шли два часа, и наконец, вечером, уставшие, подошли к его дому. Они постучались. Никто не открыл. Тогда Отец толкнул дверь, и Никого не увидел в доме. Они решили подождать. Но как-то неуютно было в доме старого Пильно, двери скрипели, печь смотрела страшно и горбилась от удивления.

Так прошло три часа в едином безмолвии отца и сына. Ласло не выдержал и вышел на улицу. И как же он удивился, увидев ту самую старуху с лопатой и псом. Они только подходили к дому. «Отец, выйди сюда!» — заорал Ласло. Отец вышел, мальчик тут же спрятался за его спину. Отец крикнул:

— Эй, старуха, что ты делаешь у дома старого Пильно?

— Потише, не кричи. Это больше не дом Пильно.

— А почему? Где он сам? — заволновался отец.

— Он там, где духи поют ему вечные песни и прозрачными ладонями едва дотрагиваются до его бороды. Он там, где покой живет с самого начала сотворения мира, он счастлив. Я знаю.

— Он, что умер?

— Да, умер. Вчера вечером.

— А ты откуда узнала?

— Я его кровь. Родная сестра. Я знала давно, когда он умрет. Я пришла три дня назад, чтобы похоронить его.

— Так он был еще жив!

— Был жив. Потом умер.

— Ведьма! — закричал отец Ласло.

— Не кричи, все и так знают.

— Отец взял сына за руку и поспешил прочь от этого места. Он говорил мальчику: «Ни за что не ходи сюда! Никогда!»

Ласло кивнул головой.

Вечером он пошел навестить Эйнеке. Тот уже сидел на кровати и весело болтал ногами.

— Ну, что ходили к ведьме?

— Ходили. А ты откуда знаешь?!

— Да она под окном прошла и подмигнула мне. Тут все как рукой сняло. Потом доктор пришел и сказал матери: «Будете мне еще голову морочить своими делами. Здоровый парень, жара нет, только зря проездил». Мать развела руками и дала ему денег сколько-то. Слушай, надо к ней сходить и рассказать про рыбу!

— Да ты, что! Меня отец побьет! — просопел Ласло.

— А откуда он узнает?

— Да мало ли.

— Трус?

— Нет. Не трус. Завтра пойдем.

Ласло пришел домой. Лег в постель, и ему вдруг показалось, что старуха смотрит в окно и улыбается. Ласло перевернулся на другой бок и уснул. Ему приснился удивительный сон: будто на дне их знакомого темного озера лежит большая, пятиметровая коричневая рыба; она всматривается в толщу воды своими выпученными глазами, вроде ищет кого-то. Она прекрасно видит и много знает. Она не шевелится и только иногда подергивает своими плавниками: один из них острый, как бритвенное лезвие, а другой, нежный как шелк. Рыба видит над собой ноги купающихся ребятишек, донья лодок и сети, с недавно пойманными. Она слышит всплески воды, бульканье и все подводные шумы. Она застыла в ожидании. Но все же, одно эта рыба знала точно: то, что она никогда не умрет…

Ласло проснулся. Он давно не просыпался дома, ведь приезжал домой где-то раз в полгода. Он уже три года работал и учился в Каяни. А тут Все было по-старому: Запахи дома, темное озеро… Из переписки с друзьями Ласло знал, что Эйнеке женился, стал контрабандистом, ездит с отцом «по делам», Хольфу уехал в город и открыл школу для глухонемых детей, иногда приезжает домой к родителям. Да и сам он, Ласло жил хорошо. Только волновал один вопрос: что стало с ведьмой, сестрой старого Пильно.

Ласло оделся, вышел на улицу. Он вдруг вспомнил себя совсем юным, двенадцатилетним, вспомнил, как они с ребятами собирались у костра, пели песни, рассказывали страшные истории. И как-то грустно стало ему оттого, что не вернуть прошлого, и больно оттого, что его нельзя забыть.

И вот уже взрослый человек подходит к опушке леса, отворяет дверь и видит там старуху. Она заметно рада его видеть, сажает за стол, наливает суп, угощает грибами и просит не забывать, приходить почаще, приходить также как Хольфу и Эйнеке, хотя бы раз в неделю…

А большая коричневая рыба на дне темного озера все также всматривается в воду и бороздит ее плавниками: одним, острым, как бритвенное лезвие, другим — нежным как шелк…

Божественное дыхание

Андрей ехал в ЦЕРН. Он был молод, но уже успел написать несколько заметных теоретических работ по физике элементарных частиц и получил приглашение на амбициозный проект, связанный с работой Большого адронного колайдера. Андрей был очень рад. Это приглашение воодушевило его, и тут же было принято решение — ехать. Немедленно. Помимо научной ценности предложенной работы, ему очень хотелось попасть в Европу, посмотреть на чистые поезда, пожить в уютной квартирке без советских плешивых ковров и мебельной «стенки». Но все же самое главное — это Коллайдер! Тот самый Большой адронный коллайдер известный в мире науки ускоритель, предназначенный для разгона и столкновения частиц. Андрей волновался. Можно представить себе трепет молодого ученого в такой ситуации. Он много размышлял об этом устройстве, его поражала техническая мощь, устрашающая незримая сила мысли, заключенная в металл, и, особенно, микросхемы машины, ее мозг, который пронзают электрические токи могучего сознания.

Андрей приехал один, без своей жены Ани, которая осталась в Москве и ждала, пока он обустроится и пригласит ее к себе. Он вспомнил, что Аня говорила про коллайдер. Она мистифицировала его форму и представляла в виде гностического Уробороса — змеи, кусающей свой хвост. Змеи, связанной с символикой круга, и имеющей две половины — темную и светлую. «Вполне похоже» — мысленно усмехнулся Андрей. «Добро и зло, модель частиц в полях анода и катода» — всплыли в его голове строки Дольского. К чему приведет работа коллайдера? К черной дыре — нет, это сказки обывателей. Скорее, его темная сторона связана с познанием, к которому человечество пока не готово. Это все равно, если бы дошкольнику дали управлять локомотивом. Ученые прогнозируют результат, пишут обоснования и составляют гипотезы, но все может сложиться по-другому, не так, или не совсем так, как выглядит в теории. Порой самые новые научные статьи казались Андрею покруче фантастики, но он понимал и приветствовал их.

Заботливая француженка Элен показала Андрею квартиру. Это было небольшое жилище, мебель в скандинавском стиле, но все же отдавало какой-то казенностью. Шторки были приторные, а так все вполне устраивало нового хозяина. Андрей выдохнул и после ухода Элен запел. Пел он почему-то Интернационал, да так громко, что ему постучали в стену. Он вышел на балкон и увидел старичка на соседнем балконе. Старичок был холеный и, видимо, любил тишину. Э-эх — подумал Андрей, — а звукоизоляция-то хромает! Привет хрущевке! Он извинился перед старичком и прилег на диван. Вскоре уснул.

И вот наконец-то Андрей попал в святая-святых, вернее, в лабораторию. У него дух захватывало! Здесь его рабочее место. Здесь. Он, парень, немного более удачливый, чем его московские коллеги, стоит тут!

Позже была вводная экскурсия по коллайдеру. Проводил ее пухленький профессор с невообразимыми бакенбардами, Мэйсон Бробвич, авторитетный ученый, который контролировал работу ускорителя. Андрей свободно говорил по-английски и понимал все, что до него хотели донести. Коллайдер поразил его больше, чем он мог себе представить, но если вдруг это устройство могло быть наделено душой, то, скорее всего, душа эта была бы добрая, но скрытная, опасливо прячущая свои порывы в запредельное.

После того, как он мысленно закончил преклонение перед этой многослойной сверхмашиной, он заметил женщину со взглядом библиотекарши. Она была одета в белый халат из-под которого высовывался угрюмый свитер. В целом она казалась весьма миловидной итальянкой средних лет, с легким налетом светлой заплесневелости. Ученая представилась — Беатричче Равелли, но Андрей не мог сосредоточиться — рядом парочка молодых ученых играли в небольшой надувной мяч. Андрей захотел было к ним присоединиться, но подумал, что это отдает абсурдом и, к тому же, нужно еще очень много осмотреть и прочитать, а потом уже можно будет и поиграть. Диковатой, но веселой и несерьезной показалась ему эта игра в мяч. Однако, та самая библиотекарша позвала его за собой. В светлый научный мир.

Шли дни. Вот уже два месяца Андрей вникал в работу. Старался, удивлялся, следил за столкновениями частиц. Слышал возгласы по поводу открытия новых частиц, восторгался и работал, работал, работал. Он жил как-будто в изоляции, но этот эфемерный плен был ему совсем не в тягость. Наслаждение чередовалось с усталостью, как день чередуется с ночью. Даже толком спеть времени не хватало.

А в Москве Аня уже готовилась к переезду. Виза была на руках и сладкое ожидание наполняло ее с ног до головы. «Вот и Андрюшеньку увижу!» — вертелось у нее в голове. «Пирогов ему испеку. С ежевикой. А то сидит, бедный, гоняет свои субатомные частицы взад-вперед, похудел небось!»

Аня была слегка полновата. Она походила на наливную деревенскую девицу, огламуренную и избалованную, но это не мешало ей производить на всех приятное впечатление. Но все же, она была не так проста, как могло бы показаться с первого взгляда. Порой приходили ей в голову диковатые мысли, что-то эзотерическое всегда подманивало ее, но как-то издали. Не в полной мере.

Анечка любила читать, занималась теорией богословия, историей Христианства, сравнивала Евангелия. Любила и мифологию древних племен, языческие представления о космосе. Язычники и ранние христиане как-то по-детски смешили ее, но их понимание мира в то же время было глубже и насыщеннее, чем сейчас.

Анюта имела способность остро видеть и понимать отвратительное в человеке, но как-то не боялась его. Она рассуждала и философствовала, порой становясь на место униженных или сволочей.

У Ани бывали такие дни, когда в метро ей попадались на удивление мерзкие рожи. Вот и сегодня она стояла в вагоне, и ее взгляд упал на полупьяного мужичонку, который находился в приторной алкогольной истоме. Он как-то по-садистски хмыкал тонким бабьим носиком и трогал за руку ребенка, девочку, лет трех. Девочка, пока не испытывая омерзения к своему родителю, сидела спокойно, но как-то отрешенно. Рядом сидела женщина с провальными коровьими глазами, с синеватыми мешками под глазами, тщательно замазанными дешевым тональным кремом. Мужичонка был мерзок. Лицо его так и говорило Ане: «Мне так нравится издеваться!». Он был весь какой-то мелкий, с узкими свернутыми губками, которые вроде даже насвистывали что-то ханжески-извращенное. На голове у него была ощипанная меховая шапка, которую он как-будто в последний момент вытащил из гроба. Аня заметила, что он стал по-паучьи перебирать тонкими пальцами и заглядываться на девочку. Казалось, та женщина, его жена, внутренне вздрагивает от этого похотливого «смотрения навырост». Она понимает, чем это может обернуться для всей «семьи», но какая-то зачарованная сила терпения сдерживала ее от любых действий. «Что же это за бесконечное дурацкое терпение русских женщин?» — думала Аня. «Это просто мазохизм какой-то! Несчастные бабы годами мучаются со всякого рода изуверами и при этом, ничего не хотят менять в своей ничтожной жизни! Что же мешает этой синекожей, пока еще молодой дамочке собрать остатки воли и уехать? Снять комнату (уж комнату за 10000 рублей на окраине вполне найти можно), забрать ребенка и навсегда вытравить омерзение, которое всосалась в ее жизнь, в ее кожу, которое сковывает и пронизывает ее несчастное нелюбимое тело, ее тонкие груди и безысходно отражается в зрачках».

Потом Аня увидела другого мужика. Именно мужика, а не мужчину. «Хмырь!» — подумала она. Ну надо же так! Вот он сидит в прокуренной куртке непонятного цвета, краснеет, пыхтит от мнимой духоты, погано кашляет и смердит. Она вдруг вспомнила, как стояла возле бассейна в турецком отеле, и к ней подошел знакомый турок-бармен и разочаровано, но с гордостью на чистейшем русском языке произнес: «Ваши русские мужчины совершенно не следят за собой, они очень некрасивы и ведут себя по-свински. Как вы с ними живете?»

Дальше, в углу, обнаружился шар обвисшей кожи, — это была бабка в родинках, явно маразмирующая с миром. Сегодня Аня видела в вагоне женщин с лошадиными лицами, мужчин с толстыми губами и бабьими боками. Ее все это удручало. Неужели, — думала она, — это и есть божий замысел? Неужели в каждой из этих пародий на людей присутствует божественное дыхание? Но есть же и прекрасные глаза, одухотворенные лица, светлые помыслы… Может, они просто не ездят в метро? Или люди — это полузвери, полубоги, как говорил поэт? И в человеке порой может устанавливаться доминанта божественного? Но… все же, чаще звериного. Хотя, молодость дает нам иллюзию чистоты и одухотворенности, но потом, с годами все мерзкое обнажается, и мы все превращаемся в портрет Дориана Грея…

Андрей ждал приезда своей жены. Ждал сильно. Все-таки он иногда, в свободные минуты тосковал по России, по Москве, даже по сладким блаженным бомжам, уподобившимся насекомым. Аня была часть его России, его жизни. Он ждал, когда эта Россия в лице Ани сама приедет к нему. Легче становится жить с ощущением родины под боком. Андрей думал: «Аня-это и есть моя Россия. Моя жена».

Утром он помчался а в аэропорт. Андрей успел уже обзавестись смартиком — эдаким европейским коробком на колесах. Он подъехал к зоне прибытия и успел разглядеть Аню, которая потерянно крутила головой и материлась.

— Анечка! Солнце ты мое! Приехала! — завопил Андрей.

Аня вышла на стоянку и увидела Смарт. «Дорогой мой, это твой коробок? Какое убожество! С твоим-то ростом! Ты что, вчетверо складываешься?» Андрей улыбнулся, рост у него действительно был немаленький — 190 см, но, несмотря на это, он вполне помещался в этот «коробок». Доехали они спокойно, лишь изредка Анечка вскрикивала, что-то вроде: «Евросоюз, сейчас сиськи покажу! Сдохнете от зависти!»

Андрей был доволен.

Первой в квартиру забежала Аня:

— Андрюшка, а чего это у тебя шторки какие-то приторные?

— Ничего, новые купим!

— А кота заведем? Жирного?

— Конечно.

— Я тут Генку встретила, он, как узнал, что ты здесь, решил тебя навестить. Он во Францию через неделю приедет. Посидим!

Андрей предчувствовал обустройство, разные хлопоты и дальнейшее оживление этого дома. Все было так радостно, и Аня беззаботна в своей заботе, и цветы в горшке, и длинноворсовый ковер. Серьезного ничего не хотелось.

Генка объявился через две недели. Приехал вечером. Он был весь всклокоченный, уже подвипивший, но какой-то все равно наивно-лощеный. Ботиночки новые, пальтишко не за пять рублей. Однако это все смотрелось на нем чужеродно. Аня всегда говорила: «На Генке дорогие шмотки, как на корове седло. Ему бы курточку попоганее и ботинки рваные. Тогда самое то!» Гена и правда казался слегка нелеп. Сам он был тоненький, но с огромными руками и ногами; все время ходил лысый, немного причмокивал и любил при случае наблюдать, как голуби гадят на дорогие машины. «Это вам буржуям, чтобы знали! Паразиты!» — мысленно приговаривал он. Гена был сам далеко не беден, но всегда помнил, что он родился в мухосранском роддоме №1, в холодной, застарелой кафельно-скользкой палате №44.

Друзья собрали на стол. Анечка принесла водки, пирогов, оливье, мяса побольше. И сели.

— Андрюх, ну как там твой большой гудронный коллаэдер? Гудит? — ухмылялся Гена.

— Гудит.

— Вот скажи мне, Андрюха, — после того, как наелись, начал Генка. — Что ты понимаешь о людях? Что ты думаешь? Это тебе не твои молчаливые частицы.

— Да уж ладно. Частицы мои последнее время много говорят, водку не пьют и матом не ругаются. Существуют сами по себе.

— Вот! — И Гена по-алкашески поднял палец. — Вот! Сами по себе! — А люди? Все твари! Паразиты. Я тебе сейчас объясню! Все мы паразиты с самого рождения. Представь, внутри человека, бабы, развивается плод. Жрет ее соки, растет, живет. Отращивает себе органы, конечности, глаза… Все за счет своего природного паразитства. Потом вылупляется и паразитирует всю жизнь. Насилует планету, угнетает и сжирает животных, деревья пилит и смердит. Ничего святого! Сплошное паразитсво. И самое страшное, что оно осознанное. Все живые существа — паразиты. Жизнь сама по себе паразитична. И вирусы, и бактерии, и твари. Все. И один паразит живет внутри других. Мы не лучше бычьего цепня, Андрюха! Жизнь — это не гармония, это то, что ее нарушает, и космос мстит ей за это метеоритами и кометами, но жизнь сложно вытравить. Это как клещи, блохи, на гостеприимной шкуре Земли. Вот и анекдот такой есть: Подлетает одна планета к Земле, а Земля ей отвечает: «Держись подальше, у меня Хомо Сапиенс», «Ничего, это пройдет» — говорит планета. И разлетелись.

— Ну ты даешь, — сказал Андрей и выпил.

Тут Анечка тихонько подозвала Андрея, и шепнула на ушко: «Андрюш, у нас паразитик будет»…Андрей был очень рад. Детей он любил всегда, и своих хотел давно.

— Генка, — окрикнула Аня, — в прошлой жизни ты был змеей! Или червяком! Точно тебе говорю!

Утром все разошлись. Гена уехал, Андрей пошел на работу, Анютка — покататься в коробке.

На коллаэдере кипела работа! Все носились туда-сюда, показывали зубы, приплясывали, и вводили какие-то данные. Андрею показалось все это диким муравейником и он вспомнил историю Вавилонской башни. «А вдруг, это все — Вавилонская башня», — резануло в голове Андрея. Сколько же здесь народа! Французы, немцы, итальянцы, греки, англичане… черт ногу сломит! И все говорят по-английски. А что, если случится миг, когда мы перестанем понимать друг друга? В глобальном смысле. Найдем что-то и не договоримся. Мы лезем во Вселенную, как бомж в помойный бак, на что-то надеемся, но до конца не знаем, то ли там рыбья кость, то ли пиджак. Господь видит, как мы гордимся своими «знаниями», своими фантазмами Теории струн и М-теории, что мы волочимся за своими идеями, как хмельная девка за матросом!

Но работа все шла. Было очень много движения, распечаток, возгласов и проверок, казалось, ученое сообщество находится на пороге чего-то важного, как-будто готовится открыть дверь в неведомое.

Андрей нашел друзей, тоже молодых ученых, и теперь мог спокойно играть с ними в мяч. Без оглядки. Одного звали Эрик. Он приехал из Голландии, и был наблюдателем с правом научных разработок, как и Андрей. Эрик любил восторгаться. Всем подряд. Идеями, архитектурой, полицией, цветами, животными. Андрей противопоставлял его колючему буржую Генке. Да и самому Андрею хотелось «позитива», может, это Европа на него так влияла, что дала задремать его глубинным стенаниям, его разорванной русской душе, которая гнездится и плачет в просторной груди.

Эрик был гомосексуалистом, верил в Бога и говорил: «Эндрю, весь мир одухотворен, у всего есть биополе, мысль, душа. Я отчасти пантеист и считаю, что божественная душа во всем. Все так ровно и мерно дышит, а этого почти никто не видит. Мы купаемся в этой душе, мы должны быть счастливы, Эндрю! Посмотри, какие красивые листья, какие величественные деревья, и все с душой! С душой!»

А тем временем коллаэдер не останавливался. Он как-будто вырос. Суета была страшная. Наблюдения не переставали удивлять озадаченных ученых. Столкновения частиц давали ошеломительные результаты, во многом подтверждались теории; параллельно приходили данные о расщеплении других частиц. Микроскопические бомбардировки ежесекундно давали почву для ума. Они бомбили гипотезы, рушили предположения, но и перерождали их. Казалось, все это уносило разум в огромную черную дыру, время сжималось и квантовалось. Человек был на пороге горизонта событий. Ядерные взрывы умов, научная чехарда и сменяющая ее сомнительная упорядоченность воздействовали на распаленные, горячие умы с огромной силой, порождая буйство мысли, соотносимое с высвобождаемой энергией в миллион мегатонн.

Прошло несколько лет упорных, нескончаемых исследований. Андрей даже немного поседел. Теории возникновения материи все расширялись, пухли, и готовы были окончательно прорваться из мира идей в наш мир.

И однажды, серым утром ЦЕРНа пришли данные о расщеплении последних неопознанных частиц. Результат было сложно описать даже научным языком. То, что находилось в первооснове всего, было не материально. Это была неосязаемая колеблющаяся энергия, это был ветер. Это было Божественное дыхание.