Жизнь — единственное состязание, в котором соперники не спешат прийти к финишу первыми. И главнейшее препятствие на этой трассе — время. Его невозможно ни остановить, ни перескочить, это не гимнастический козел и не межа, отделяющая наши владения от соседских, и даже самый быстрый летательный аппарат способен лишь перенести нас в безвременье.
1 Ұнайды
Добился ты этого? Ты это видишь? Смотришь ли ты на самого себя прямым взглядом, без всякой примеси двойственности?.. Ты видишь себя в этом состоянии? В таком случае ты получил свой видимый образ; верь в себя; даже оставшись на прежнем месте, ты возвысился; ты больше не нуждаешься в руководстве; смотри и постигай
Если ты еще не видишь в себе красоты, поступай как скульптор, придающий красоту статуе: он убирает лишнее, обтачивает, полирует, шлифует до тех пор, пока лицо статуи не станет прекрасным; подобно ему, избавляйся от ненужного, выпрямляй искривления, возвращай блеск тому, что помутнело, и не уставай лепить свою собственную статую до тех пор, пока не засияет Божественный блеск добродетели.
Впервые в истории человечества рынок и модернизация, выдвинув нестандартные модные идеи и назвав их перформансом, породили Искусство без Творения.
Спустя десять минут на крошечном детском велосипеде без педалей, отталкиваясь то одной, то другой ногой от растрескавшегося асфальта, приехал писатель-самоучка, он же шофер-дальнобойщик. Разговаривая, он задыхался, мало того — сипели под его весом и шины велосипеда.
Он выложил на стол четыре с половиной листа машинописного текста.
— Не знаю, уж насколько я здоров. Ума не хватило растянуть это на пять!
— Пять чего?
— Страниц.
Пожав руку коллеге-самоучке, Петер принялся читать. Толстяк напряженно провожал взглядом каждую
— Тем более! Смотришь ли ты на камни, идя по дороге?
— Нет.
— Так смотри же! Примечай, кружит ли в воздухе мошкара, дует ли ветер, есть ли вокруг люди, как они глядят, бегают ли кошки… Не забывай: чтобы писать, нужна упрямая голова и чуткое сердце!
Спустя десять минут на крошечном детском велосипеде без педалей, отталкиваясь то одной, то другой ногой от растрескавшегося асфальта, приехал писатель-самоучка, он же шофер-дальнобойщик. Разговаривая, он задыхался, мало того — сипели под его весом и шины велосипеда.
Он выложил на стол четыре с половиной листа машинописного текста.
— Не знаю, уж насколько я здоров. Ума не хватило растянуть это на пять!
— Пять чего?
— Страниц.
Пожав руку коллеге-самоучке, Петер принялся читать. Толстяк напряженно провожал взглядом каждую переворачиваемую страницу — с трепетом, подобным тому, который испытываешь во сне и через тридцать лет после проваленной переэкзаменовки по математике. Петер вздохнул.
— Так я здоров? — допытывался толстяк.
— Что ты имеешь в виду?
— Да ты ведь сам сказал, что писать полезно для здоровья.
— Пользу приносит только сам процесс, а результат может быть болезненным! Почему твои герои не смотрят на небо? В сербской поэзии звезды говорят!
— У нас говорят даже горы!
Метафора оберегает нас от неизвестности грядущего и хранит истину гораздо лучше, чем реальное событие.
Пока пассажиры выходили из купе и новый локомотив сменял старый, Петер чувствовал себя Ницше, путешествующим в шкуре Беккета.
Победителям приходится тяжело и до победы, и после.