автордың кітабын онлайн тегін оқу  Крокодил на песке

Элизабет Питерс

Посвящается моему сыну Питеру

 

Сестра моя на той стороне.
Но между нами река,
И крокодил на песке поджидает меня.

— Древнеегипетское любовное стихотворение

Глава 1

— 1 —

Впервые я увидела Эвелину Бартон-Форбс, когда она бродила по римским улицам...

Как утверждают ханжи, бродяжничество сродни смертному греху — мол, несчастные оборванцы прогуливаются непременно с какой-нибудь тайной и порочной целью. Однако ради истины и Эвелины я настаиваю, что девушка прогуливалась без какой-либо тайной или тем более порочной цели. Точнее, бедная Эвелина вовсе не имела никаких целей, впрочем, как и средств для их осуществления. Зато у меня цель была, да такая, что ее хватило бы на двоих.

В то утро я вышла из гостиницы расстроенная и слегка озадаченная. Планы мои рушились, а я к такому не привыкла. Чувствуя мое настроение, маленький проводник-итальянец молчаливо плелся за мной следом. Юный прохвост Пьеро вовсе не отличался молчаливостью, когда мы с ним впервые встретились в вестибюле гостиницы. Вместе со своими собратьями по профессии он караулил там беспомощных и бестолковых иностранцев, чтобы приклеиться к ним в качестве гида. Из большой толпы чичероне я выбрала именно Пьеро, потому что мальчишка не выглядел закоренелым злодеем, как остальные.

Я прекрасно знала о склонности чичероне запугивать, обманывать или как-нибудь еще злоупотреблять доверием своих жертв, но у меня-то не было никакого намерения превращаться в жертву. Чтобы донести эту простую истину до Пьеро, много времени не понадобилось. Первым делом я затеяла безжалостную торговлю в лавке, куда Пьеро затащил меня покупать шелк в надежде поживиться хорошими комиссионными. Окончательная цена оказалась столь ничтожной, что Пьеро пришлось довольствоваться смехотворными грошами. О своих чувствах он поведал лавочнику на родном языке, отпустив несколько дерзких замечаний по поводу моей наружности и манер. Несколько минут я помалкивала, а затем, перебив маленького нахала, как следует прошлась на его счет — по счастью, я вполне сносно говорю по-итальянски. После этого случая мы с Пьеро отлично поладили. Я наняла его вовсе не потому, что мне требовался переводчик, а чтобы он таскал мои вещи, бегал по моим поручениям и выслушивал мои разглагольствования.

Знанием языков, как, впрочем, и средствами, позволявшими мне путешествовать, я обязана покойному отцу, который был ученым и знатоком древностей. В нашем маленьком городке, кроме учебы, заняться было нечем, а меня интересовали языки — как живые, так и мертвые. Папочка же отдавал предпочтение мертвым. Он всецело посвятил себя прошлому и лишь временами выныривал оттуда, чтобы, прищурившись, посмотреть на меня и изумиться, как я выросла с тех пор, когда он в последний раз заметил мое существование. Мы вполне были довольны нашей совместной жизнью; я — младшая из шести детей, мои братья значительно старше меня и давно покинули семейное гнездо. Из братьев получились отличные коммерсанты и профессионалы своего дела; они раз и навсегда отвергли отцовские научные занятия. Таким образом, лишь я одна служила опорой нашему родителю на склоне лет. Как я уже сказала, такая жизнь меня вполне устраивала. Но пусть читатель не воображает, будто я не имела никакого понятия о практической стороне жизни. Папа питал к ней стойкое и непреодолимое отвращение, а потому ругаться с пекарем и торговаться с мясником приходилось мне, что я с удовольствием и вполне успешно проделывала. Так что после нашего мясника мистера Ходжкинса с маленьким Пьеро у меня не возникло никаких хлопот.

В конце концов отец умер, если можно употребить столь конкретное слово к тому, что с ним произошло. Скорее уж он постепенно увядал или у него кончался завод. Слух, пущенный нахальной экономкой, будто он на самом деле умер за два дня до того, как это заметили, является наглым преувеличением. Должна, однако, признаться, что я затрудняюсь установить точный момент смерти. Папа полулежал в большом кожаном кресле и, как я полагала, размышлял. Внезапно, словно повинуясь какому-то предчувствию, я нагнулась к нему и увидела в его остекленевших глазах то же выражение легкого недоумения, с каким он всегда смотрел на меня. Думаю, это была достойная и спокойная кончина.

Никто не удивился, что всю собственность отец оставил мне, вышеупомянутой опоре и единственной из его детей, у кого не было собственного дохода. Братья восприняли это известие вполне терпимо, как до этого вполне терпимо воспринимали мою преданность папе. Взрыв произошел лишь после того, как стало известно, что этой собственностью является не какая-то жалкая сумма, а состояние в полмиллиона фунтов. Они допустили обычную ошибку, полагая, будто рассеянный ученый обязательно должен быть непроходимым глупцом. Нежелание моего отца склочничать с мясником было вызвано вовсе не неумением, а отсутствием интереса. Зато вопросы, связанные с вложением капитала, биржей и прочими таинственными материями, его очень интересовали. Свои финансовые дела наш родитель вел чрезвычайно скрытно и, к всеобщему изумлению, скончался весьма состоятельным человеком.

Как только этот факт обнаружился, произошел взрыв. Мой старший брат Джеймс опустился до того, что принялся кричать, будто отец на старости лет сошел с ума, а я, мол, воспользовавшись его невменяемым состоянием, втерлась к нему в доверие. В спор пришлось вступить мистеру Флетчеру, нашему семейному адвокату. После скандала, учиненного Джеймсом, ко мне потянулась вереница заботливых племянниц и племянников. Они наперебой заверяли в своей преданности, которая последние десять лет выражалась в полном отсутствии этой самой преданности. Золовки в нежных выражениях приглашали поселиться у них. Со всех сторон на меня обрушились предостережения о зловещих охотниках за состояниями.

Эти предостережения нельзя было назвать бескорыстными, однако они были совершенно излишними. Девица средних лет — а мне к тому времени стукнуло тридцать два года, и скрывать этот факт я считала унизительным, — должна быть совсем уж дурочкой, чтобы не понять, что своей возросшей популярностью она обязана внезапно свалившемуся наследству. А собственную наружность я всегда считала весьма посредственной.

Попытки родственников, как и многочисленных не обремененных брачными узами джентльменов, завоевать мое внимание то и дело ввергали меня в мрачное веселье. Гостей я не гнала, даже, напротив, всячески поощряла светские визиты — неуклюжие усилия родственничков и женихов заставляли меня смеяться до слез.

Но в один прекрасный день мне вдруг пришло в голову, что нельзя так много хохотать — недолго превратиться в прожженного циника. Именно поэтому я и решила уехать из Англии, а вовсе не потому, что испугалась выскочить-таки замуж за какого-нибудь болвана, как намекали некоторые злобные людишки. С детства мечтая о путешествиях, теперь я решила посетить все те места, которые изучал мой отец, — Грецию и Рим, Вавилон и Фивы.

Приняв решение, я тотчас погрузилась в предотъездную суету. Уладила дела с мистером Флетчером и получила от него предложение вступить с ним в брак, от которого отказалась с тем же добродушием, с каким оно и было сделано. Адвокат, по крайней мере, был честен.

— Я думаю, стоило попытаться, — спокойно заметил он.

— Кто не рискует, тот не выигрывает, — согласилась я.

Мистер Флетчер задумчиво посмотрел на меня.

— Мисс Амелия, могу я спросить, на этот раз уже как адвокат, есть ли у вас намерение вступить в брак?

— Никакого! Я принципиально возражаю против брака. — Седые брови мистера Флетчера поползли вверх, и я поспешила добавить: — Для себя, разумеется. Полагаю, что для некоторых женщин брачные узы — вполне приемлемая кабала, поскольку бедняжкам больше ничего не остается. Но зачем независимой, умной и энергичной особе подчинять себя капризам и тирании глупого мужа? Уверяю вас, я еще не встречала мужчины разумнее себя.

— Охотно верю! — рассмеялся мистер Флетчер.

Адвокат на мгновение заколебался; я поняла, что он борется с желанием задать еще один непрофессиональный вопрос.

— Почему вы носите такие ужасные платья? — неожиданно выпалил он. — Если для того, чтобы отпугивать ухажеров...

— Ну знаете, мистер Флетчер! — возмутилась я.

— Прошу прощения... — Мистер Флетчер вытер лоб. — Не могу понять, что на меня нашло.

— Я тоже. Что касается платьев, то они вполне соответствуют той жизни, что я веду. Нынешние моды совершенно непрактичны для деятельной женщины. Юбки такие узкие, что в них ковыляешь как парализованная, а корсеты такие тесные, что каждую минуту рискуешь умереть от удушья. А уж турнюры! Из всех идиотских изобретений, навязанных беспомощным женщинам, турнюр, безусловно, самое гнусное. Конечно, деваться от них некуда, но, по крайней мере, я имею право не навешивать на себя всякую дребедень. До чего ж глупо я бы выглядела во всех этих рюшечках и оборках! Или в платье, отделанном мертвыми птицами, я такое однажды видела, представляете?!

— И все же, — с улыбкой заметил мистер Флетчер, — я всегда считал, что вы бы выглядели значительно привлекательнее именно в оборках.

Возможность прочесть лекцию вернула мне хорошее расположение духа. Я улыбнулась в ответ и решительно покачала головой.

— Не стоит, мистер Флетчер! Вы мне не польстите, я слишком хорошо знаю свои недостатки. Я чересчур долговяза, слишком тоща в одних местах и толста в других. Нос не мешало бы укоротить, а мой волевой подбородок отпугнет кого угодно. Кроме того, бледность и черные как сажа волосы в этом сезоне не в моде. А уж про глаза мне все уши прожужжали — мол, они наводят страх даже тогда, когда я пребываю в благодушном настроении, что случается со мной крайне редко. Полагаю, мы покончили с этим вопросом, мистер Флетчер? Давайте же перейдем к делу!

По предложению адвоката я составила завещание. Нет-нет, я вовсе не собиралась умирать в ближайшие полвека, но прекрасно понимала, что в путешествии всякое может приключиться. Особенно если речь идет о путешествии по столь нездоровым местам, как Египет. Все свое состояние я завещала Британскому музею, где отец провел столько счастливых часов. К этому музею я питала особые чувства — папа вполне мог бы скончаться в читальном зале, и служителям потребовалось бы несколько дней, чтобы понять, что он перестал дышать.

Последнее, что мне предстояло сделать перед отъездом, — это подыскать себе компаньонку. Хотя мой пол и подвергается угнетению в эти якобы просвещенные времена, все-таки женщина моего возраста и положения способна путешествовать в одиночку, не задевая ничьих чувств, кроме, быть может, отъявленных ханжей. Я взяла себе компаньонку потому... словом, чтобы не изнывать от скуки. Всю свою жизнь я заботилась о папе, и компаньонка требовалась мне вовсе не для того, чтобы она квохтала надо мной, а как раз наоборот.

Мисс Притчетт оказалась замечательной компаньонкой. Моя новая подруга была на два десятка лет меня старше, но по ее манерам и одеяниям об этом бы никто не догадался. Она обожала идиотские «элегантные» платья с ворохом оборок, которые кулем сидели на ее костлявой фигуре. Голос мисс Притчетт с полным правом следовало назвать нелепым пронзительным визгом. Моя компаньонка была неуклюжей. А глупость ее была столь чрезмерна, что граничила с полным идиотизмом. Мисс Притчетт обожала падать в обморок — стоило на горизонте появиться какой-нибудь трудности, как она валилась в ближайшее кресло, прижав к груди руки и закатив глаза. Я любила наблюдать за этими ее упражнениями и предвкушала, как весело и непринужденно мы станем проводить время, развлекаясь подобным образом. Наши совместные прогулки по зловонным улицам Каира и пустыням Палестины дадут моему деятельному уму достаточно поводов отдохнуть от размышлений.

Но, к великому моему сожалению, мисс Притчетт не оправдала возложенных на нее надежд. Люди такого склада редко болеют; они слишком заняты тем, чтобы прикидываться больными. И все же едва мы добрались до Рима, мисс Притчетт не устояла перед тифом. Ее малодушная натура спасовала перед этим недугом, и, хотя она поправилась, мой отъезд в Египет отложился на две недели. К тому же стало ясно, что поспевать за моим быстрым шагом мисс Притчетт сможет только после окончательного выздоровления. Поэтому я отправила ее назад в Англию, естественно взяв на себя обязательство выплачивать жалованье до тех пор, пока она не подыщет новое место. Мисс Притчетт с ног до головы залила меня слезами, покрыла поцелуями и отбыла на родину.

Это нелепое создание нарушило мои тщательно продуманные планы, и именно бестолковая мисс Притчетт была причиной моего дурного настроения, когда я вышла из гостиницы в тот знаменательный день. Я отставала от графика уже на две недели, кроме того, путешествие было подготовлено с расчетом на двух человек. Найти другую компаньонку или обречь себя на путешествие в одиночестве? Требовалось как можно скорее принять решение, и именно над этим я размышляла, вышагивая в направлении римского Форума.

Стоял прохладный декабрьский день; солнце то и дело скрывалось за облаками. Пьеро напоминал продрогшую собаку, несмотря на то что я купила ему теплый жакет. Сама я холода не чувствовала — сумрачное небо и холодный ветер вполне соответствовали моему безрадостному настроению. Разрушенные колонны и древние камни скрывались в сплетенных зарослях пожухлой травы. Среди развалин бродили редкие посетители. Прочитав несколько полустертых надписей и с удовлетворением определив место, где скончался Цезарь, я присела на остатки колонны, дав волю своему унынию.

Пьеро свернулся у моих ног, подтянув колени и обхватив руками корзинку. Мне же холодный и жесткий мрамор показался вполне удобным — все-таки у несносного турнюра есть свои преимущества, — и лишь из сострадания к Пьеро я велела ему открыть корзинку, где лежали бутерброды и термос с чаем. Однако он отказался от горячего чая и жалобно посмотрел на меня. Полагаю, мой чичероне предпочел бы бренди.

Я машинально прихлебывала чай, когда в нескольких шагах от нас внезапно образовалась небольшая толпа. Послав Пьеро разузнать, что там такое, я продолжила пить чай.

Через некоторое время мой маленький чичероне вприпрыжку вернулся назад. Глаза его так и сверкали. Ничто не доставляет этим господам больше удовольствия, чем чужие несчастья; поэтому я ничуть не удивилась, когда Пьеро сообщил, что turisti собрались вокруг одной молодой англичанки, которая замертво рухнула на землю.

— Откуда тебе известно, что она англичанка? — сурово осведомилась я.

К помощи слов Пьеро прибегать не стал, ограничившись выразительными гримасами. Мальчишка закатывал глаза, всплескивал руками, дергал плечами. Кем же еще может быть эта дама, если не англичанкой?!

Как бы то ни было, я сильно сомневалась, что эта женщина умерла. Просто Пьеро, как и все южане, любил драматизировать события. Но толпа, судя по всему, не собиралась расходиться. Поэтому я поднялась, отряхнула платье и решительно устремилась к зевакам. Зонтик оказался весьма кстати, — угрожающе размахивая им, я проложила себе дорогу. Правда, чтобы подвинуть кое-кого из господ, пришлось ткнуть им в спину. Но в конечном счете я благополучно пробралась сквозь довольно-таки плотную толпу. Как я и предполагала, никто из зевак не спешил прийти несчастной на помощь. Бедная девушка неподвижно лежала на земле, а дамочки вокруг брезгливо перешептывались о заразных болезнях и особах легкого поведения.

Разумеется, я не могла стерпеть столь вопиющей наглости. Бедняжка выглядела такой хрупкой и беззащитной, что равнодушными могли остаться разве что каменные сердца. К сожалению, слишком много людских сердец сделаны именно из этого материала.

Я опустилась на землю и положила голову девушки себе на колени. Какая же я идиотка, что не захватила плащ или накидку! Впрочем, эту оплошность легко исправить.

— Ваше пальто, сэр! — обратилась я к ближайшему господину.

Это был дородный краснолицый человек, многочисленные слои жира вполне могли заменить ему верхнюю одежду. В руке толстяк сжимал трость с золотым набалдашником, которой время от времени тыкал в сторону девушки, словно экскурсовод в музее восковых фигур. Краснолицый господин изумленно уставился на меня.

— Что-что? — пропыхтел он.

— Ваше пальто! — нетерпеливо повторила я. — И побыстрее! — Но толстяк продолжал пялиться на меня, а лицо его быстро обретало свекольный оттенок. — Сэр, ваше пальто, немедленно! — рявкнула я, выждав десять секунд.

Толстяк испуганно стянул пальто и бросил мне. Я укрыла девушку, убедилась, что она всего лишь в обмороке, и принялась рассматривать бедняжку. Меня настолько поразила внешность незнакомки, что я никак не отреагировала на завывания краснолицего толстяка.

Я уже упоминала о своей невзрачной внешности. По этой причине я питаю совершенно бескорыстную любовь к красоте во всех ее проявлениях. А девушка была удивительно хороша.

Вне всяких сомнений, она была англичанкой: безупречная белая кожа и волосы цвета светлого золота встречаются лишь у уроженок туманного Альбиона. Сейчас лицо девушки напоминало гипсовую маску, настолько было бледным.

Это удивительное лицо могло принадлежать Венере или юной Диане. Темные ресницы чудесно контрастировали с золотом волос. Одета девушка была совсем не по погоде, в летнее платье и тонкий синий плащ. Одежда истрепалась и была порвана во многих местах, но когда-то явно стоила немалых денег — материал и покрой отличались изысканностью и хорошим вкусом. Перчатки на ее маленьких ручках были аккуратно заштопаны. Девушка являла воплощение нищеты и одиночества, чем и возбудила во мне любопытство. Как и сочувствие. Мне было интересно, что довело эту утонченную особу до столь плачевного состояния. Похоже, бедняжка не один день страдала от холода и голода.

Внезапно темные ресницы дрогнули, несколько секунд глаза пронзительной синевы недоуменно блуждали по сторонам, потом остановились на мне. Девушка попыталась сесть.

— Не двигайтесь! — велела я, одной рукой решительно укладывая ее, а другой сделав знак Пьеро. — Вы упали в обморок. Вам следует подкрепиться.

Она хотела было возразить, но жадные взгляды зевак привели ее в замешательство. Меня-то эти болваны ничуть не трогали, могли таращиться сколько влезет, но ради девушки я решила их разогнать и, недолго думая, набросилась на толпу. Всех как ветром сдуло. Кроме толстяка, который поспешно отскочил в сторону и замер, не сводя жалобного взгляда со своего пальто. Он что-то недовольно забубнил.

— Ваше имя и гостиница, сэр! — отчеканила я. — Сегодня же вечером вам вернут пальто. Хотя при таком... гм... сложении следовало бы одеваться полегче.

Из-за его спины вынырнула краснолицая дамочка с щеками-брылями и взвизгнула:

— Да как вы смеете, мадам! Никогда не слышала ничего подобного!

— Не сомневаюсь, — согласилась я и одарила обладательницу брылей ледяным взглядом. Она ойкнула и снова скрылась за спиной своего спутника. — Вам лучше уйти отсюда, милая! Да, и прихватите с собой этого... — тут я на мгновение запнулась, поскольку у меня язык не поворачивался назвать толстяка джентльменом, — эту особь мужского пола!

Я подтянула к себе корзинку, доставленную Пьеро, выудила бутерброд и сунула в руку девушки. Она испуганно взглянула на меня, подозрительно посмотрела на еду и неуверенно откусила. Легкая брезгливость, с которой она ела, подтвердила мое предположение — девица не привыкла столоваться в подобных условиях. Тем не менее бутерброды и остатки чая исчезли в мгновение ока. Щеки девушки слегка порозовели, мы с Пьеро помогли ей подняться, и вскоре уже все вместе мчались в экипаже к гостинице.

— 2 —

Доктор подтвердил мой диагноз. Обморок девушки был вызван лишь истощением и холодом. Никаких признаков инфекции не наблюдалось, и она быстро поправлялась.

В голове у меня, естественно, уже зародился план. Я обдумывала его, кружа по гостиной моего номера. Я всегда так поступаю — стоит мне задуматься, как тут же начинаю носиться кругами. На принятие решения много времени не потребовалось. Сколь бы хрупкой ни выглядела девушка, со всей очевидностью она обладала отменным здоровьем, если могла сопротивляться гнилой римской зиме. Ни друзей, ни родственников у нее, судя по всему, нет, иначе вряд ли бы слонялась оборванкой по городу. А оставлять ее одну, да еще в таком состоянии, нельзя.

Словом, решено! Девушка едет со мной!

Я довольно улыбнулась и поспешила к незнакомке, дабы сообщить, что ее ждет.

Она сидела на кровати и ела суп, которым ее кормила моя горничная по имени Треверс. Судя по всему, этот процесс не приносил удовольствия ни той, ни другой. Треверс — живое опровержение глупых теорий физиономистов, ибо ее лицо и телосложение нисколько не соответствуют характеру. Эта маленькая пухлая особа с круглым миловидным личиком обладала душой высушенной селедки. Вот и сейчас кислая физиономия Треверс красноречиво говорила о ее чувствах. Хотя иным способом Треверс свои чувства выразить и не могла. В дискуссии я с ней не вступаю.

— Достаточно! — распорядилась я. — Обильная еда может только повредить. Треверс, ты свободна. Да, и не забудь плотно прикрыть за собой дверь.

После того как Треверс ретировалась с недовольным видом, я внимательно оглядела свою пациентку. Моя фланелевая ночная сорочка была ей слишком велика. Первым делом надо будет купить одежду, изысканную и элегантную. Ту, которую я никогда на себя не надену, но которая замечательно оттенит красоту незнакомки.

Интересно, почему такая утонченная девушка оказалась на улице в рваном платье?

Видимо, мой пристальный взгляд смутил бедняжку. Девушка опустила глаза, но через секунду вскинула голову и заговорила неожиданно твердым голосом. Ее речь развеяла остатки сомнений: так говорить могла лишь особа, получившая хорошее воспитание.

— Благодарю вас, мадам. Не могу выразить, насколько я у вас в долгу, но заверяю, что не стану злоупотреблять вашей добротой. Я уже вполне поправилась, и, если вы велите горничной вернуть мне одежду, то избавлю вас от своего присутствия.

— Вашу одежду мы выкинули, — отмахнулась я, рассеянно разглядывая ее лицо. — Да и вставать вам сегодня нельзя. Я пригласила на завтра портниху. Пароход до Александрии отплывает в следующую пятницу. Недели должно хватить. Вам потребуется сделать кое-какие покупки, но сначала мне нужно посмотреть, что у вас есть. Если вы мне скажете, где остановились, я отправлю за вашими вещами.

Лицо ее было очень выразительным. Сначала синие глаза вспыхнули негодованием, затем подозрительно сузились. Но основным чувством было все же откровенное замешательство. Я ждала ответа, но девушка лишь беззвучно открывала и закрывала рот. Терпеливо выждав минуту, я заговорила сама:

— Вы едете со мной в Египет! В качестве компаньонки. Мисс Притчетт меня подвела, свалившись c тифом. Разумеется, я беру на себя обязанность обеспечить вас всем необходимым для столь дальней поездки. Вряд ли вы можете путешествовать во фланелевой ночной рубашке.

— Не могу, — ошеломленно согласилась девушка. — Но... но...

— Меня зовут Амелия Пибоди. Вы будете звать меня просто Амелией. Я не замужем и путешествую ради собственного удовольствия. Какие-нибудь иные сведения обо мне вас интересуют?

— О, этого вполне достаточно, — пробормотала девушка. — Однако, дорогая мисс Пибоди... хорошо, Амелия, ведь вы-то обо мне ничего не знаете!

— А есть что-то такое, что мне следует знать? — искренне изумилась я.

— Но вдруг я преступница, скрывающаяся от правосудия? Или порочная дрянь?

— Исключено, — решительно возразила я. — Может, я действую подчас несколько поспешно, но уж никак не бездумно. Кстати, хочу довести до вашего сведения, соображаю я быстрее многих. И вижу людей насквозь. Так что я не могла в вас обмануться.

Девушка улыбнулась, но в следующий миг глаза ее потухли.

— Вы ошибаетесь, — еле слышно прошептала она. — Я вовсе не такая, как вы думаете. Я... я должна рассказать вам... И когда вы выслушаете мою историю, вам придется прогнать меня.

— Рассказывайте! — потребовала я. — А уж прогонять вас или нет, я разберусь как-нибудь сама.

— Не сомневаюсь!

Девушка снова улыбнулась, и снова лицо ее превратилось в страдальческую маску.

* * *

Рассказ девушки

Меня зовут Эвелина Бартон-Форбс. Родители мои умерли, когда я была еще младенцем, и меня воспитал дед, граф Элсмир. Похоже, вы слышали это имя. Мой дед... Я не могу говорить о нем объективно. Я знаю, многие считают его эгоистом, но ко мне он всегда был добр. Он даже простил мне то, что я девочка, а не наследник мужского пола, которого он так страстно желал.

Я подозреваю, что вы феминистка, мисс... Амелия? Тогда вы придете в негодование и не удивитесь, узнав, что наследовать титул деда и родовой замок я не вправе. После ранней кончины моего отца следующим наследником графского титула был мой кузен Лукас Хейес.

Бедный Лукас! Я видела его всего несколько раз, но он мне понравился. Дедушка был всегда к нему несправедлив. Разумеется, он никогда бы не признался в своем предубеждении и уверял, будто терпеть не может Лукаса за его экстравагантное поведение и несносные привычки. Но мне думается, что все это пустые отговорки. На самом деле дед ненавидит моего несчастного кузена за то, что он сын своего отца. Видите ли, мать Лукаса, старшая дочь деда, бежала с... неким итальянским господином.

Мой дед — англичанин до мозга костей. Он презирает иностранцев, особенно романского происхождения. Он считает их коварными и лживыми бестиями... Я просто не могу повторить все то, что дедушка говорил про них! Когда моя тетка сбежала с графом д’Имброльо д’Аннунциата, дед лишил ее наследства. Даже когда несчастная лежала при смерти, он не послал ей ни слова утешения или прощения. Он уверял всех, что этот итальянский граф вовсе никакой не граф, а самый заурядный мошенник. Но я думаю, это неправда. Пусть избранник моей тетушки и в самом деле был беден, но ведь это еще ничего не значит...

Однако Лукас, достигнув совершеннолетия, почел за благо сменить имя, поскольку итальянская фамилия доводила нашего деда до исступления. Ныне кузен называет себя Лукас Эллиот Хейес, он отказался от итальянского титула.

Какое-то время казалось, что Лукас своим вниманием и заботой сумел завоевать расположение деда. Я даже спрашивала себя, не собирается ли дед нас поженить? В каком-то смысле это было выходом, поскольку Лукас унаследовал бы титул и имение. Но без личного состояния моего деда, которым тот мог распоряжаться по своему усмотрению, графский титул стал бы скорее обузой, чем привилегией, а дед не скрывал, что свое состояние хочет оставить мне.

Но если подобные планы и были, из них ничего не вышло. Прослышав об очередных сумасбродствах Лукаса, дед пришел в ярость и выставил его вон. Стыдно признаться, но я испытала облегчение. Ведь тогда я была сентиментальной идиоткой и полагала, что брак без любви — это фикция. Да-да, Амелия, я была законченной идиоткой. Нет, больше...

Я всегда любила рисовать. Лукас даже уверял, что у меня талант. И в один прекрасный день дедушка пригласил для меня учителя рисования. Так в моей жизни появился Альберто.

Ах, Амелия, как же он был красив! Альберто плохо говорил по-английски, но тогда его исковерканные слова казались мне божественной музыкой. Это сейчас они звучат в моих ушах нашептываниями дьявола. Он... он... Ладно, скажу прямо и кратко. Альберто меня соблазнил и уговорил бежать с ним. И я бросила немощного старика, который любил меня больше жизни, бросила родной дом...

Правильно говорят — что посеешь, то и пожнешь! Я заслужила свою жалкую судьбу.

Не буду утомлять вас подробностями. Я прихватила с собой подарок деда — драгоценное ожерелье. Вырученных за него денег хватило лишь на дорогу до Рима. Средства быстро растаяли, а Альберто не спешил со свадьбой. Но я все еще вела себя как наивная дурочка — верила его бессовестному вранью.

И вот неделю назад мне нанесли последний удар. Однажды утром я проснулась в обшарпанной холодной комнате на чердаке, куда нас забросила нищета, и обнаружила, что осталась одна. Альберто любезно не стал забирать мое старое платье, драный плащ и пару обуви. Все прочие мои вещи исчезли вместе с ним. Правда, еще он оставил записку.

Вид этого небрежно написанного, изобилующего ошибками послания стал для меня последним ударом. Знаете, Амелия, эти ужасные ошибки уязвили меня даже больше, чем наглое содержание. Альберто предполагал, что дедушка вычеркнет меня из завещания, но надеялся, что со временем старикан, как он его именовал, смягчится. Но увы! Мой бедный дедушка нашел в себе силы составить новое завещание, согласно которому я не получала ни гроша, после чего впал в кому и уже, наверное, не придет в себя.

Вряд ли вы можете представить себе мое душевное состояние, Амелия. Несколько дней за мной с большой неохотой ухаживала отвратительная старуха, хозяйка меблированных трущоб. Должно быть, не хотела, чтобы в ее доме вдруг появился труп. Но как только я пришла в себя, она выставила меня на улицу. И я побрела куда глаза глядят, с одной-единственной мыслью: свести счеты с жизнью. Можете не опасаться, ваша доброта спасла меня от этого преступления. Я не покончу с собой, но оставаться здесь больше не вправе...

— 3 —

Я молчала, затрудняясь с чего-либо начать. Обычная история — в самый ответственный момент все мысли куда-то подевались, образовав в голове неприятную пустоту. Когда молчание стало невыносимым, я судорожно сглотнула и заговорила, но, разумеется, вовсе не о том, о чем собиралась:

— Скажите мне, Эвелина, а на что это похоже? Это приятно?

Изумление Эвелины вряд ли было больше моего собственного, но язык мой продолжал молоть:

— Простите, но до сих пор у меня не было возможности выяснить напрямую... А рассказы, которые удалось подслушать, весьма противоречивы. Мои невестки то и дело шушукаются, непрерывно поминая крест, который должна нести жена. Зато деревенские девушки, которых я как-то видела на лугу в компании мужчин, похоже, так не считали... О боже! Странно, но мне почему-то не хватает слов. А такое со мной случается нечасто. Вы понимаете, о чем я, милая Эвелина?

Девушка несколько мгновений молча смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Затем на лице ее появилось странное выражение. Она быстро уткнулась в ладони, плечи ее судорожно затряслись.

— Простите... — потерянно пробормотала я. — Простите... Теперь, наверное, я уже никогда не узнаю. Я вовсе не хотела...

Меня перебил сдавленный звук, вырвавшийся из горла Эвелины. Она опустила руки. Залитое слезами лицо раскраснелось. Я не верила собственным глазам. Эвелина задыхалась... от смеха.

Бедная девочка! Своими глупыми расспросами я довела ее до истерики. Я рванулась к ней, надеясь успокоить бедняжку (пара пощечин — самое верное средство от истерики), но не тут-то было. Эвелина увернулась, повалилась на кровать и захохотала в голос.

— Только не надо меня бить, — с трудом выдавила она. — Амелия, вы... вы такая... Неужели это все, о чем вы можете меня спросить?

Я чинно присела рядом и обдумала этот вопрос.

— Ну, честно говоря, даже не представляю, о чем тут еще расспрашивать. Постыдное поведение вашего отвратительного деда и вашего мерзавца-любовника в комментариях не нуждается. Полагаю, прочие родственники столь же бессердечны, иначе вы обратились бы к ним за помощью.

Эвелина еще раз хихикнула и озадаченно спросила:

— И вас не пугает моя испорченная репутация?

— Испорченная? С какой стати вы считаете ее испорченной? Между прочим, пережитые испытания наверняка закалили ваш характер.

Эвелина недоверчиво покачала головой:

— Амелия, таких, как вы, не бывает!

— Тут вы ошибаетесь, дорогая. Я самая заурядная особа. Впрочем, вам следует проверить, кто я такая, до того, как мы отправимся в Египет. Мой отец знал в Риме одного священника, так что с рекомендациями...

— В них нет никакой необходимости.

С минуту Эвелина серьезно и внимательно разглядывала меня, потом сказала:

— Прежде чем ответить на ваш вопрос, Амелия, может быть, вы ответите на мой? Почему вы сказали «я уже никогда не узнаю»?

— Маловероятно, что когда-нибудь мне доведется получить непосредственный опыт. Я отлично умею пользоваться зеркалом и календарем. Согласно календарю мне уже тридцать два, а зеркала скупы на лесть. Кроме того, природный нрав не позволит мне снизойти до смиренности, какая полагается жене. Я не смогу выносить мужчину, который согласен, чтобы им помыкали, и не потерплю мужчину, который попытается помыкать мной. И все же мне любопытно. Вот и решила... хотя, наверное, не совсем к месту. Братья утверждают, что я все делаю не к месту.

— Я не ответила на ваш вопрос... но вовсе не потому, что считаю его неуместным. Просто мне трудно дать объективный ответ. Сейчас воспоминания о часах, проведенных... скажем так, в объятиях Альберто, вызывают у меня одно лишь содрогание. Но тогда... тогда... — Она подалась вперед. Глаза ее заблестели. — О, Амелия, при нормальных условиях это... одним словом, это просто чудесно!

— Так я и подозревала! Что ж, дорогая моя Эвелина, я у вас в долгу за столь ценную информацию. А теперь давайте обсудим более неотложные дела. Несомненно, вы пожелаете навести справки обо мне, прежде чем принять решение...

— Нет-нет! — Эвелина энергично затрясла головой. — Мне не нужны никакие справки! И время на раздумья тоже! Я с радостью стану вашей компаньонкой, Амелия. Честно говоря, я думаю, мы прекрасно поладим.

Она быстро наклонилась и коснулась губами моей щеки. Этот порыв так меня поразил, что я опрометью выскочила из комнаты, бормоча бессвязные слова. Я всегда мечтала о сестре. И теперь мой поступок, совершенный из обычного милосердия, мог изменить прежде всего мою собственную жизнь.

— 4 —

Могу сказать без ложной скромности, что когда я решаю что-то сделать, то действую очень быстро. Всю следующую неделю сонный и древний Рим буквально сотрясался под моей безжалостной рукой.

Эта неделя преподнесла мне несколько сюрпризов. Я рассчитывала нарядить Эвелину по своему разумению — накупить ей всяких непрактичных одеяний, которые мне противопоказаны, но не тут-то было. Эвелина вовсе не собиралась играть роль манекена, что незамедлительно дала мне понять. Удивительно, но произошло это как-то само собой. Эвелина вовсе не перечила мне и не закатывала скандалы, но в результате выбрала наряды по собственному усмотрению. Самые элегантные и в то же время самые простые платья и самые дорогие. Более того, каким-то непостижимым образом мой гардероб также пополнился дюжиной нарядов, да таких, каких я бы не выбрала даже под угрозой смерти. На вечернее платье кроваво-красного цвета с огромным декольте я завороженно смотрела несколько минут, гадая, что же заставило меня купить это странное одеяние. Платье было просто нелепым — талия моя вдруг сократилась до совершенно неприличных размеров, а бюст... О боже!

Эвелина оказалась поразительной девушкой. Портниху она приструнила так, что даже я вздрогнула от ее властного и одновременно мягкого голоса. А во мне она открыла тайную и постыдную страсть: я влюбилась в нижнее белье из тончайшего батиста.

Целую неделю я не могла прийти в себя от ощущения, будто вытащила из воды жалкого и трогательного котенка, а он вдруг взял и обернулся свирепым тигром. Правда, несмотря на потрясение, у меня осталось достаточно природных инстинктов, чтобы помимо покупок идиотских платьев и вороха нижнего белья предпринять и кое-какие практичные шаги.

Я вовсе не мужененавистница, несмотря на инсинуации некоей личности, чье имя еще появится на страницах этого повествования. Однако всегда считала, что мало кому из лиц мужского пола можно доверять, и история Эвелины лишь подтверждала мою теорию. Было ясно как день, что Альберто не отличается правдивостью, и то, что он написал Эвелине по поводу ее деда, нуждалось в проверке. Поэтому я отправилась к нашему консулу в Риме и навела справки.

В консульстве я с сожалением узнала, что хотя бы в этом вопросе Альберто придерживался правды. Наш консул лично знал графа Элсмира, и, разумеется, здоровье столь знатного человека не могло не волновать всех. Престарелый граф еще не умер, но известие о его кончине ожидалось в любую минуту. Бедный старик уже много дней находился в глубокой коме.

Я рассказала консулу об Эвелине. Судя по тому, как его лицо вмиг превратилось в невыразительную маску дипломата, до него дошли слухи о ее бегстве. Этот глупый человек безрассудно начал уговаривать меня не связываться с Эвелиной, но я, разумеется, его оборвала и холодно сообщила, где можно будет найти мою новую подругу. Дав свой каирский адрес, я удалилась, оставив консула в полном остолбенении.

Двадцать восьмого числа того же месяца мы сели на корабль и отплыли в Александрию.

Глава 2

— 1 —

Избавлю читателя от описания поездки и живописной грязи Александрии. Всякий путешественник-европеец, способный держать перо в руках, считает святым долгом опубликовать воспоминания о египетских помойках. Если читатель интересуется местным колоритом, то пусть обратится к другим авторам, что так увлеченно живописуют грязь и странные нравы здешних городов.

Путешествие по морю было отвратительным, но, к счастью, Эвелина не стенала днями напролет, и лицо ее вовсе не окрасилось в зеленые тона, как я опасалась. Без каких-либо приключений мы добрались до Каира и поселились в гостинице «Шепард».

Все останавливаются в «Шепарде». Говорят, что среди путешественников, которые ежедневно собираются в великолепной столовой, рано или поздно непременно встретишь кого-нибудь из знакомых. А с террасы праздный турист, попивая холодный лимонад, имеет возможность созерцать панораму восточной жизни во всей ее красе. Вот чопорные английские путешественники тащатся на крошечных осликах, волоча ноги по пыльной дороге. Следом важно едут вооруженные до зубов янычары в расшитых золотом кафтанах. Далее бочком продвигаются местные женщины, эти несчастные с ног до головы закутаны в пыльные черные тряпки. Величественные арабы шествуют в развевающихся сине-белых балахонах, а за ними дервиши со спутанными бородами и весьма оригинальными прическами... Но, похоже, я все-таки поддалась прискорбному искушению путешественника.

Той зимой в Каире обреталось не так много англичан. Видимо, их напугала война в соседнем Судане. Но некий господин, с которым мы познакомились в отеле, заверил нас, что война вот-вот закончится и войско варваров будет разбито в пух и прах. Я отнюдь не разделяла оптимизма этого всезнайки, однако Эвелине ничего не сказала, поскольку собиралась провести зиму, путешествуя по Нилу, и всякие там глупости вроде войны или восстания не могли нарушить моих планов.

Путешествие по воде — это единственно приемлемый способ увидеть Египет. Все памятники древности расположены вдоль Нила. Я была наслышана о преимуществах поездки на дахабия, и мне не терпелось приобщиться к ним. Дахабия — это настоящий плавучий дворец, битком набитый всеми мыслимыми и немыслимыми удобствами.

Оказавшись в Каире, я первым делом помчалась на пристань, чтобы выбрать подходящее судно.

Когда я сообщила о своем намерении нашим соседям по отелю, собравшимся после обеда в гостиной, мои слова были встречены бурным весельем. Эти милые люди злорадно уверяли, что у меня ничего не выйдет. Мол, египтяне — народ ленивый, а дахабия — штука капризная.

У меня на этот счет имелось собственное мнение, но я перехватила взгляд Эвелины и промолчала. Эта девушка действовала на меня самым поразительным образом. Если я проведу в ее обществе еще немного времени, то наверняка превращусь в слабохарактерную сентиментальную клушу.

Вполголоса высмеяв глупых туристов, мы поспешили на пристань, чтобы выбрать себе транспортное средство. Поначалу многообразие судов смутило даже меня. Однако потребовалось не так много времени, чтобы понять: большая часть посудин просто никуда не годится. Из-за грязи. Вообще-то я вполне терпима к грязи, более того, и раньше предполагала, что в Египте санитарные условия не совсем такие, как в Англии, но все же!.. К сожалению, суда почище были чересчур большими. Расходы меня не пугали, но как-то нелепо двум женщинам, если не считать горничной, плыть на судне, оснащенном десятком больших кают и двумя гигантскими кают-компаниями.

По настоянию Эвелины мы наняли проводника.

Их здесь именуют драгоманами. Честно говоря, я не очень понимала, зачем нам нужен этот самый драгоман, поскольку успела вызубрить несколько арабских фраз и не сомневалась в своей способности объясниться с любым египтянином. Тем не менее я уступила Эвелине. Нашего драгомана звали Майкл Бедави. Это был низенький и толстый человечек с пышной черной бородой и белым тюрбаном на голове, хотя, должна признаться, под это описание подходит половина мужского населения Египта. Но Майкл, помимо английского имени, выделялся среди своих соотечественников дружелюбной улыбкой и открытым взглядом светло-карих глаз. А также религией — он был коптом-христианином, а не мусульманином, как большинство египтян.

С помощью Майкла мы и выбрали судно. Называлось оно «Филы» [1], имело средние размеры и отличалось необычной для Каира чистотой. А в его раиса, то есть капитана, мы с Эвелиной просто влюбились. Звали его Хасан, и родом он был из Луксора. Мне понравился его решительный рот, твердый взгляд черных глаз и особенно проблески юмора в этих глазах, когда я опробовала запас своих арабских слов. Видимо, акцент у меня был чудовищным, но капитан Хасан похвалил мое знание языка, и сделка состоялась.

Гордясь тем, что стали судовладельцами, мы с Эвелиной обследовали помещения, которым предстояло стать нашим домом на следующие четыре месяца. На судне имелось четыре каюты, по две с каждой стороны от узкого прохода. Была также и ванная комната с подведенной к ней водой. В конце прохода находилась дверь, которая вела в кают-компанию, повторявшую полукруглые очертания кормы. Она хорошо освещалась благодаря восьми окнам, вдоль стены тянулась длинная изогнутая кушетка. Пол устилали плюшевые ковры, а стены были обиты белыми панелями с золотой отделкой, что придавало салону ощущение воздушности и легкости.

С рвением женщин, изнывающих от желания обставить новое жилище, мы обсудили, что нам может понадобиться в дороге. Шкафов и полок имелось в избытке, и было чем их заполнить. Я привезла с собой большой ящик с отцовскими книгами по египетским древностям. Но нам явно недоставало фортепьяно. Я начисто лишена музыкальных способностей, но обожаю музыку, а Эвелина прекрасно играет и поет.

Я спросила капитана Хасана, когда он будет готов к отправлению, и вот тут натолкнулась на первое препятствие. Судно только что вернулось из плавания. Экипажу требовался отдых, а самому судну — какая-то таинственная профилактика. В конечном счете мы сошлись на том, что выходим через неделю, но при этом Хасан как-то странно глянул на меня своими ласковыми черными глазами.

Честно говоря, с самого начала вообще все пошло не так, как я планировала. Например, поиск подходящего фортепьяно занял уйму времени. Кроме того, я решила сменить в кают-компании занавески, поскольку их цвет непримиримо конфликтовал с моим кроваво-красным платьем. Эвелина безмятежно заметила, что нам некуда спешить, но меня не покидало чувство, что она хотела бы отправиться в путь как можно скорее. Каждый вечер, когда мы входили в столовую, я чувствовала, как она внутренне напрягается. Более чем вероятно, что рано или поздно моя подруга встретила бы знакомого и прошлое захлестнуло бы ее.

— 2 —

Дни эти не прошли для нас впустую — в Каире есть на что посмотреть.

Мы обошли базары, мечети и крепость, после чего решили отправиться на экскурсию подальше. Мне, конечно, не терпелось взглянуть на остатки древней цивилизации, но я плохо представляла себе, что нас ждет, когда мы в первый раз поехали в Гизу.

К пирамидам таскаются все кому не лень. И мы не стали исключением. Выехали рано утром, чтобы успеть все осмотреть.

Обширное плато, на котором стоят три знаменитые на весь свет пирамиды, буквально усеяно гробницами — это и могилы, и курганы, бывшие некогда каменной кладкой, и более мелкие пирамиды, искрошившиеся от времени. Из песчаного углубления выступает голова сфинкса, тело его погребено под вездесущим песком, но несовершенные черты сфинкса выглядят более величественными, чем у любой другой скульптуры, сотворенной рукой человека.

Мы прошли к самой крупной из трех пирамид, являющейся гробницей фараона Хеопса. По мере нашего приближения она становилась все больше и больше. То, что издалека выглядело мелкими неровностями на ее поверхности, оказалось огромными блоками, каждый размером чуть ли не в половину человеческого роста.

— Как же мы взберемся на них! — испуганно воскликнула Эвелина. — Да еще в длинных юбках!

— Ничего страшного, — решительно сказала я. — Что-нибудь придумаем.

И мы придумали! Подниматься будем с помощью арабов — по три на каждую. Двое держали нас с боков, а один изо всех сил толкал сзади. Таким манером мы в два счета оказались на самой вершине. О, какой же оттуда открывался вид! Я смотрела по сторонам, млея от восторга, пока не заслезились глаза.

Желтые волнистые холмы на востоке чудесно гармонировали с зеленой полоской возделанной земли рядом с рекой, чуть дальше белели купола и минареты Каира. К западу и к югу в золотистой дымке простиралась пустыня. А на горизонте высились другие творения рук человеческих — малые пирамиды.

Я смотрела и не могла насмотреться. Очнулась лишь, когда кто-то с силой дернул меня за рукав. Недовольно оглянувшись, я увидела перед собой Эвелину. Выглядела она как-то странно.

— Может, мы спустимся? — взмолилась она. — По-моему, я обгорела.

Нос ее угрожающе покраснел даже под сенью широкополой шляпы. Я нехотя согласилась, и наши веселые проводники, подталкивая и дергая как тряпичных кукол, доставили нас вниз.

Заходить внутрь пирамиды Эвелина отказалась наотрез. Меня она, естественно, разубеждать даже не пыталась. Я оставила ее сидеть в тени, а сама, подобрав юбки, отправилась осматривать пирамидовы лабиринты.

Место и в самом деле выглядело жутковато — спертый воздух, хрустящий под ногами мусор и темнота, с которой не могли справиться свечи. Я наслаждалась каждым мгновением, когда, согнувшись в три погибели, пробиралась к усыпальнице, а потом почти ползком двигалась по крутой галерее с гладким каменным полом. Вокруг носились потревоженные летучие мыши, добавляя приключению еще больше колорита. Душа моя так и пела от восторга. А уж когда я очутилась в усыпальнице фараона, то онемела от восхищения. Пожирая глазами отделанное траурным черным базальтом помещение с саркофагом Хеопса в центре, я испытала давным-давно забытое чувство. Сходный восторг охватил меня в раннем детстве. Тогда, взобравшись на верхушку яблони, я наблюдала, как мой брат Уильям с проклятьями падает с самой нижней ветви. Кстати, этот хвастун умудрился еще сломать руку.

Надо было видеть лицо Эвелины, когда я наконец выбралась наружу. Слегка пригладив спутанные пыльные волосы, я пробормотала в полном восхищении:

— Это было упоительно, Эвелина! Если ты согласишься пойти, я с удовольствием загляну туда еще раз...

— Нет! — содрогнулась Эвелина. — Ни за что!

С того дня я заболела пирамидами. Я перестала наведываться на пристань и досаждать капитану нашего судна вопросом, когда же мы наконец отправимся в путь, прекратила терроризировать наших соседей по отелю, к слову сказать, жутких зануд. Целыми днями я бредила пирамидами. Впрочем, капитан Хасан старательно избегал меня. В последний раз, когда я прибыла на судно, мне удалось заметить лишь краешек полосатого халата, мелькнувший на корме. Должно быть, бедный капитан, завидев меня, сиганул за борт.

На следующий же день после посещения пирамид в Гизе я вскочила ни свет ни заря, мигом натянула на себя платье и растолкала Эвелину. Наскоро позавтракав, я снова потащила подругу в Гизу. О вожделенные пирамиды! Мне хотелось облазить их все до единой, даже самые маленькие курганы из щебня. Но стоило Эвелине увидеть, что я собираюсь ввинтиться в узкую щель, она издала вопль, который, должно быть, услышали и в Каире. Я попыталась вразумить ее, даже согласилась обвязаться канатом, но все тщетно. Эвелина была тверда как скала. Она пригрозила, что, если я все же полезу вниз, то она последует за мной и умрет от ужаса в этой «норе».

Горничная Треверс тоже весьма холодно отнеслась к моему новому увлечению. Она громогласно причитала над испорченными платьями, а уж продукты жизнедеятельности летучих мышей, которые я ненароком извлекла из глубин пирамид, и вовсе не пришлись ей по вкусу. Как-то раз она даже вознамерилась шлепнуться в обморок, остановил ее лишь мой яростный взгляд.

Облазив все пирамиды в Гизе, я нацелилась на Дахшур, где тоже имелось несколько превосходных пирамид, но Эвелина наотрез отказалась ехать туда. Вместо этого она предложила посетить музей. С большой неохотой я согласилась на столь неравноценную замену. К счастью, музей находился неподалеку от пристани, так что я могла улучить момент и застать врасплох нашего капитана.

Мой отец переписывался с директором Каирского музея, мсье Масперо, и я надеялась, что тот вспомнит мое имя. Так оно и оказалось. Его помощник сообщил, что нам чертовски повезло, поскольку большую часть времени мсье Масперо отсутствует, раскапывая древние сокровища.

Помощника звали герр Эмиль Бругш. Я знала это имя, поскольку герр Бругш прославился тем, что открыл тайное захоронение с мумиями. Этот человек с показной скромностью поведал, что он всего лишь решил присмотреться к одному из крестьян, который, как ему казалось, живет не по средствам. Выяснилось, что бедный египтянин обнаружил тайник и потихоньку таскал оттуда всякие древности. Несчастного поймали и бросили в тюрьму, а вся слава досталась герру Бругшу.

Этот господин мне не понравился с первого взгляда — в отличие от директора музея, который оказался радушным толстяком с белоснежной бородкой и искрящимися весельем темными глазами. С истинно французской галантностью мсье Масперо поцеловал мне руку, а от Эвелины пришел в полный восторг. Мы не стали отнимать у него время и сказали, что сами осмотрим музей.

— Можешь записать себе еще одну победу, — шутливо заметила я Эвелине. — Мсье Масперо не сводил с тебя глаз.

— А герр Бругш с тебя! — парировала она. — Он так и рвался тебя сопровождать. Ты разве не заметила?

— Нечего приписывать мне своих поклонников! — возмутилась я. — Не нуждаюсь в лживой лести. Даже если все так и было, герр Бругш на редкость противный тип.

Честно говоря, я порадовалась тому, что с нами нет директора. Я бы наверняка не удержалась и прочла ему нотацию. Безусловно, экспонаты были просто великолепны, но в каком же жутком состоянии находились! Всюду, куда ни глянь, толстым слоем лежала пыль. Я была оскорблена в лучших чувствах. Так и хотелось схватить мокрую тряпку и навести чистоту.

— Будь справедлива, — мягко сказала Эвелина, когда я начала клокотать от возмущения, — посмотри, какая гора экспонатов! А ведь ежедневно поступают все новые и новые.

— Ну и что?! — взвилась я. — Тем более нужны аккуратность и порядок! Не помешало бы здесь немного английской опрятности в противовес французской безалаберности.

Мы добрались до одной из дальних комнат, где была выставлена всякая мелочь, — вазы, ожерелья, маленькие резные фигурки в беспорядке громоздились на полках и в шкафах. В зале находилось еще несколько человек. Не обращая на них внимания, я продолжала метать громы и молнии:

— Хотя бы пыль можно было стереть! Ты только взгляни!

Схватив терракотовую статуэтку, я яростно потерла ее носовым платком и продемонстрировала Эвелине грязное пятно.

Тишину комнаты пронзил вой. Да-да, это был настоящий звериный вой. Прежде чем я успела опомниться, на меня налетел вихрь. Бронзовая от загара мускулистая рука выхватила у меня статуэтку, а в ухе загрохотал голос:

— Мадам! Будьте так добры оставить в покое бесценный экспонат! Мало того что этот безмозглый осел Масперо сваливает все в одну кучу, так вы еще решили довершить его вандализм!

Эвелина поспешно отскочила в сторону, и я осталась одна. Собрав все свое достоинство, я повернулась лицом к обидчику.

Это был высокий широкоплечий человек с коротко подстриженной бородой. На лице, от загара почти таком же смуглом, как у египтян, гневно сверкали синие глаза. Его голос с полным основанием можно было назвать громовым. Выговор у незнакомца был как у джентльмена. Чего нельзя сказать о его поведении.

— Сэр! — произнесла я, обдав его ледяным взглядом. — Я с вами не знакома!

— Зато я знаком с вами, мадам! Такой тип дамочек часто попадается — буйная англичанка, столь же неуклюжая, сколь и высокомерная. О боже! Да ваша порода заполонила всю землю, подобно тучам москитов, и точно так же доводит до бешенства. От вас не укрыться ни в глубинах пирамид, ни на вершинах Гималаев.

Тут он остановился, чтобы перевести дух, и я не преминула этим воспользоваться:

— А вы, сэр, из тех надменных типов, которые столь же громогласны, сколь дурно воспитаны! Если такие, как я, заполонили землю, то лишь для того, чтобы противостоять глупости и грубости таких, как вы! Самодовольных и крикливых болванов!

Мой противник мгновенно пришел в бешенство, на что, собственно, я и рассчитывала. Он разразился невнятными ругательствами, от которых подпрыгивали древние безделушки.

Я натянуто улыбнулась и отступила на шаг, поудобнее перехватив зонтик. Меня не так-то просто запугать, и я далеко не маленького роста, но этот человек навис надо мной настоящей горой, а побагровевшее от ярости лицо не оставляло сомнений, что ему ничего не стоит прибегнуть к насилию. Он так скрипел белыми острыми зубами, что я впервые в жизни по-настоящему испугалась.

Внезапно на его плечо опустилась рука.

— Рэдклифф, — спокойно сказал молодой человек, являвший собой уменьшенную копию моего противника. — Ты пугаешь эту даму. Прошу тебя...

— Я вовсе не напугана, — соврала я. — Меня лишь беспокоит здоровье вашего друга. По-моему, он на грани припадка. Часто у него бывают приступы слабоумия?

Молодой человек покрепче сжал плечо моего врага. При этом он отнюдь не казался встревоженным, напротив, по лицу его блуждала широченная улыбка. Кстати, выглядел он весьма привлекательно. Я бросила быстрый взгляд на Эвелину — вне всяких сомнений, она разделяла мое мнение.

— Это мой брат, мадам, а не друг, — рассмеялся он. — Вы должны его простить. Ну, Рэдклифф, успокойся же! Музеи всегда оказывают на него такое действие, — объяснил молодой человек и снова рассмеялся. — Не вините себя за то, что вывели его из равновесия.

— Винить себя?! — желчно отозвалась я. — С какой стати? Безобразный припадок вашего родственника целиком и полностью на его совести...

Бородатая личность взревела пуще прежнего.

— Амелия! — Эвелина подскочила ко мне и схватила за руку. — Знаете что? Предлагаю всем нам успокоиться. Перестанем сердить друг друга!

— И не думала никого сердить, — буркнула я.

Эвелина обменялась взглядом с молодым человеком. Судя по всему, эти двое поняли друг друга без слов.

Молодой человек оттащил своего возбужденного родственника в одну сторону, а Эвелина более мягко, но столь же настойчиво потянула меня в другую. Остальные посетители музея с жадным любопытством наблюдали за нами. Поймав мой свирепый взгляд, дама с нелепыми кудельками надо лбом опрометью вылетела из комнаты, волоча за собой маленькую девочку. Ее примеру последовала супружеская пара. В зале остался единственный зритель — араб в свободном одеянии, закутанный в платок. Глаза его, прикрытые темными очками, были устремлены на странных чужеземцев.

Быстрые шаги в коридоре возвестили о приходе мсье Масперо, которого, должно быть, встревожил шум. Увидев нас, он замедлил шаг, лицо его расплылось в добродушной улыбке.

— Ah, c’est le bon Emerson [2]. Мне следовало догадаться. Значит, вы все-таки встретились? Вы уже знакомы?

Теперь я знала, как зовут этого неприятного человека. Эмерсон! Ну и имечко.

— Мы не знакомы! — отозвалась бородатая личность. Правда, на этот раз вопль прозвучал не столь угрожающе. — И если вы попытаетесь нас познакомить, Масперо, то рискуете получить взбучку!

Мсье Масперо ухмыльнулся.

— Вот как? Что ж, тогда не буду рисковать. Милые дамы, пойдемте, я покажу вам наши самые ценные экспонаты. В этом зале нет ничего интересного, так, всякие безделицы.

— Напротив, они очень интересны, — с улыбкой возразила Эвелина. — Чудесные украшения! Такие изящные и утонченные...

— Эти побрякушки не представляют никакой ценности, это не золото, а всего лишь фаянс, — рассмеялся Масперо. — Их в наших краях не меньше, чем песка. Подобные браслеты и ожерелья мы находим сотнями.

— Фаянс? — изумилась Эвелина. — Значит, чудесные кораллы и эти бирюзовые фигурки — не настоящие камни?

Бородатый субъект, демонстративно повернувшись к нам спиной, уткнул нос в одну из витрин, но я-то знала, что невежа нас нагло подслушивает. Его брат оказался не таким грубым. Молодой человек стоял в сторонке, застенчиво поглядывая на Эвелину. Он открыл было рот, чтобы ответить ей, но его перебил жизнерадостный мсье Масперо:

— Mais non, mademoiselle, это характерные для Древнего Египта имитации коралла, бирюзы, лазурита, сделанные из цветной глины.

— Все равно они невероятно красивы! — с жаром воскликнула я, косясь на угрюмую спину своего врага. — Один их возраст поражает воображение. Подумать только, этот браслет украшал смуглое запястье египетской девушки за четыре тысячи лет до рождения нашего спасителя!

Бородач развернулся и злобно уставился на меня.

— Три тысячи лет! — проревел он. — Хронология Масперо, как и вся его работа, непростительно небрежна!

Масперо расцвел в очередной улыбке, на сей раз, как мне показалось, несколько раздраженной. Подцепив с полки ожерелье из крошечных синих и коралловых бусинок, он с учтивым поклоном протянул его Эвелине.

— Примите на память о вашем визите! Нет-нет, — отмел он возражения Эвелины. — Я сожалею лишь о том, что у меня нет более изящной вещи для такой очаровательной дамы. А это вам, мадемуазель Пибоди...

И другое ожерелье скользнуло мне в ладонь.

— Но... — пробормотала я, тревожно глянув в сторону бородатой личности, которая тряслась, словно в эпилептическом припадке.

— Окажите мне честь, — настойчиво продолжал мсье Масперо. — Если только вас не пугают глупые россказни о проклятиях и мести фараонов...

— Нисколько! — тут же сказала я и покрепче сжала ожерелье, решив, что теперь-то уж точно с ним не расстанусь. Назло предрассудкам.

— А как насчет проклятий мсье Эмерсона? — весело спросил Масперо. — Regardez [3], судя по всему, он опять собирается пройтись на мой счет.

— Не бойтесь! — рявкнул бородач. — Я ухожу! И так слишком много времени проторчал в вашей обители ужасов. Только скажите мне ради бога, почему вы не приведете в порядок керамику?

С этими словами он взбешенным носорогом рванулся прочь, по дороге подхватив своего куда более миролюбивого родственника. Молодой человек обернулся; его взгляд не отрывался от лица Эвелины до тех пор, пока его не выволокли из комнаты.

— У мсье Эмерсона почти галльский темперамент! — с восхищением прошептал Масперо. — В гневе он просто великолепен!

— Не могу с вами согласиться, — возразила я. — Кто этот неприятный человек?

— Один из тех ваших соотечественников, дорогая леди, что интересуются древностями. На раскопках Рэдклиффу Эмерсону нет равных, но, боюсь, своих коллег он не очень жалует. Вы уже слышали, как он поносил мой бедный музей. Мои методы раскопок он поносит с не меньшим рвением. Честно говоря, в Египте не найдется археолога, который был бы обойден его критикой.

— До чего же нелепый человек! — фыркнула я презрительно.

— Ваш музей очарователен, мсье Масперо, — поспешила вмешаться Эвелина. — Кажется, я могла бы поселиться здесь!

Мы провели в музее еще несколько часов, бродя по залам и внимательно осматривая экспонаты. Я даже почувствовала некую солидарность со злобной бородатой личностью по имени Эмерсон. Экспонаты пребывали в весьма хаотичном состоянии, повсюду лежала пыль. Впрочем, прилюдно признавать правоту мистера Эмерсона я не собиралась ни под каким видом.

Наконец Эвелина сказала, что устала. Мы взяли экипаж и, не заезжая на пристань, вернулись в гостиницу. Всю дорогу моя подруга задумчиво молчала. Когда мы подъехали к гостинице, я осторожно заметила:

— Мне кажется, брат мистера Эмерсона не унаследовал семейного темперамента. Ты случайно не слышала, как его зовут?

— Уолтер. — Эвелина предательски покраснела.

— А-а... — Я с самым невинным видом уставилась в окно. — Мне он показался довольно приятным молодым человеком. Возможно, мы встретим их в гостинице.

— Нет, они остановились не в «Шепарде». Уолт... мистер Уолтер объяснил мне, что они не могут себе позволить такой роскоши. Все деньги у них уходят на раскопки. Его брат не получает финансовой поддержки. У него есть всего лишь небольшой ежегодный доход, но, как говорит мистер Уолтер, будь у него богатство обеих Индий, они все равно бы бедствовали.

— Похоже, вы немало успели обсудить. — Я покосилась на Эвелину. — Жаль, что нельзя продолжить знакомство с младшим мистером Эмерсоном. Рядом наверняка будет вертеться его безумный братец.

— Скорее всего, мы больше никогда не встретимся, — тихо сказала Эвелина.

У меня на этот счет было собственное мнение.

— 3 —

Ближе к вечеру, отдохнув, мы отправились за лекарствами. Путеводители советуют путешественникам запастись всевозможными микстурами и таблетками, поскольку к югу от Каира доктора — большая редкость. Я аккуратно переписала из путеводителя предлагаемый список лекарств и решила закупить все. Не родись я женщиной, непременно посвятила бы себя медицине. У меня природная склонность к этому роду человеческой деятельности: рука твердая, при виде крови я не взвизгиваю и не падаю в обморок, а научного любопытства хоть отбавляй. Кроме лекарств я решила обзавестись еще и набором скальпелей. На всякий случай. Вдруг понадобится кому-нибудь что-нибудь ампутировать — конечность или, на худой конец, палец. Не сомневаюсь, что проделаю я это аккуратно, быстро и элегантно.

В аптеку с нами отправился наш проводник Майкл. Он казался каким-то притихшим, но мысли мои были заняты снадобьями: карболка, хинин, настойка опия, слабительное...

Зато Эвелина не преминула поинтересоваться у Майкла, чем он расстроен. Тот помялся, прежде чем ответить.

— Заболела моя маленькая дочурка, — наконец прошептал он.

Конечно же, мы не могли оставить без внимания слова нашего проводника и, покончив с покупками, решительно зашагали к его дому.

Семейство Майкла обитало в старом здании с вычурным балкончиком — типичное каирское строение. Дом был неимоверно грязен, но, вспомнив другие египетские жилища, я решила, что могло быть и гораздо хуже. Девочка лежала в маленькой темной комнатке, ставни были плотно закрыты, дабы внутрь не могли проникнуть злые духи. Первым делом я бросилась к окну и настежь распахнула ставни. В комнату ворвался солнечный свет.

Особы, задрапированные в пыльные черные покрывала, издали дружный вопль. Их было шестеро, они рядком сидели на полу и бездельничали. Впрочем, нет, не совсем бездельничали, они беспрерывно причитали, не давая бедному ребенку заснуть.

Я выставила плакальщиц вон, позволив остаться лишь матери девочки. Этой довольно миловидной мамаше с большими черными глазами было, как я подозревала, не больше пятнадцати лет.

Эвелина, забыв о своих роскошных юбках, опустилась на пол рядом с соломенным тюфяком, на котором лежал ребенок. Она ласково откинула спутанные кудри с лица девочки. Юная мать протестующе дернулась, но, испуганно глянув на меня, снова замерла. Я довольно улыбнулась — как вовремя мы заглянули в аптеку! Еще больше я обрадовалась, когда выяснила, что стряслось с девочкой. Она всего лишь порезалась, но из-за грязи ранка загноилась. Для меня пара пустяков, особенно если вооружена такой замечательной вещью, как скальпель. Вскрыв нарыв, я прочистила ранку, наложила повязку и велела держать в чистоте.

В отель я вернулась донельзя довольная, чего нельзя сказать об Эвелине. Впрочем, у нее имелись все причины для дурного настроения: бедняжка со дня на день ждала известия о кончине деда. Она исстрадалась от сознания, что он умирает всеми покинутый. Я же считала, что старый граф сам виноват в своем одиночестве.

Тем не менее ужинать мы спустились в столовую. Эвелина была, как всегда, великолепна, я же превозмогла себя и втиснулась в то самое кроваво-красное платье с чудовищным декольте. Наш выход произвел потрясающий эффект. Все постояльцы отеля мужского пола вывернули шеи, наблюдая, как мы шествуем к столику. Внезапно лицо Эвелины залил румянец. Я вздернула брови и огляделась. В дверях стоял... кто бы вы думали? Уолтер Эмерсон собственной персоной!

Не сводя глаз с Эвелины, он быстро пересек столовую, едва не опрокинув какую-то жабоподобную даму.

Следом за ним на пороге возникла и бородатая личность. Я едва сдержала смешок, глядя на угрюмую физиономию Эмерсона-старшего. Смотрелся он чрезвычайно эффектно — вечерний костюм сидел на нем мешком и имел такой вид, словно им не меньше недели забавлялось семейство бегемотов. Воротник рубашки впивался в мощную шею, наверняка причиняя ее обладателю неимоверные страдания. Мистер Эмерсон подрастерял все свое самодовольство и ковылял за братом, мрачно зыркая по сторонам.

Коротко поздоровавшись со мной, Уолтер повернулся к Эвелине, и они тотчас погрузились в беседу. Я вдруг обнаружила, что осталась с глазу на глаз с Эмерсоном. Мой враг стоял столбом и взирал на меня с видом глубокого уныния.

— Должен принести извинения, — пробубнил он.

— Ладно, принимаю! — сказала я и величественно взмахнула рукой, приглашая садиться. — Прошу, мистер Эмерсон. Странно встретить вас здесь. Насколько я поняла, светская жизнь — не в вашем вкусе.

— Это все Уолтер! — проворчал Эмерсон. Он расположился как можно дальше от меня, насколько это позволяло ограниченное пространство дивана. — Терпеть не могу подобные вещи.

— Какие вещи? — спросила я, так и млея от удовольствия.

Как же приятно видеть, во что превратился высокомерный и свирепый мистер Эмерсон! Достаточно было вытащить этого человека в общество, чтобы он ничем не отличался от безобидного ягненочка.

— Гостиницу. Людей. Словом, всю эту дребедень!

Он презрительно обвел рукой прекрасно обставленную комнату с ее изысканно одетыми обитателями.

— А где вы предпочли бы находиться? — спросила я.

— Где угодно, но только не здесь! А лучше всего на раскопках.

— В пыльной пустыне, вдали от благ цивилизации? В обществе невежественных арабов...

— Может, они и невежественны, зато лишены лицемерия, свойственного так называемым цивилизованным людям. Господи, как меня раздражают самодовольные высказывания английских путешественников в адрес «туземцев»!

К нему вмиг вернулся прежний апломб. Я решила подлить масла в огонь:

— Тогда вы должны одобрительно относиться к тому, что мы, британцы, делаем в Египте. Мы взяли на себя ответственность за финансы этой страны...

— Чушь! — тут же разъярился Эмерсон. — Вы полагаете, что англичане действуют из человеколюбия? Пусть мы не столь нецивилизованны, как турки, но цель у нас та же — собственный эгоистический интерес. Да еще позволили этим идиотам французам управлять Ведомством древностей, если это можно назвать управлением! Впрочем, наши собственные ученые ничем не лучше.

— Они все-все никуда не годятся? — ласково спросила я. — Все, кроме вас?

Моя ирония осталась незамеченной. Эмерсон воспринял вопрос всерьез.

— Есть один молодой человек по имени Питри [4], который, похоже, имеет некоторое представление о том, что такое археологический метод...

Я посмотрела на Эвелину. Слышать, о чем они с Уолтером беседуют, я не могла, поскольку Эмерсон галдел, как целая толпа, но, судя по всему, молодые люди прекрасно поладили. Я вновь переключилась на своего собеседника, который продолжал злопыхать:

— ...какие-то там горшки! Знаете, с гончарными изделиями надо что-то делать! Нужно изучить их типы!

— С какой целью?

— Да целей — сотни! Любая безделица, любой маленький осколок прошлого может дать нам бесценные сведения. Большинство этих предметов сейчас просто выбрасывается или, на худой конец, растаскивается невежественными туристами!

— Я поняла! Ученые не собирают кости и мумии, если не считать тех, что выставляют на обозрение в качестве диковинок. А ведь можно было бы столько узнать...

Эмерсон на мгновение лишился дара речи, потом выдохнул:

— Господи... Женщина с пытливым умом? Разве такое возможно?

На сей раз я решила пропустить оскорбление мимо ушей. Разговор меня заинтересовал, и я собиралась выпытать у Эмерсона как можно больше сведений, но тут нас прервали самым драматичным образом.

Эвелина, сидевшая в кресле напротив Уолтера, внезапно вскочила на ноги. Я обернулась и увидела, что, побледнев как полотно, она с ужасом смотрит в сторону входа.

Встревожившись, я обвела взглядом гостиную. В комнате было полно народу, но никого примечательного я не обнаружила. Прежде чем я успела провести более внимательную инспекцию, Эвелина рухнула на пол.

Обморок оказался на редкость глубоким. Битых две минуты я совала ей под нос флакон с нюхательными солями, прежде чем Эвелина очнулась. Наши вопросы она оставила без внимания, твердя как заведенная, что хочет побыстрее оказаться у себя в номере.

Уолтер предложил проводить нас, но Эвелина наотрез отказалась.

— Нет, нет! — срывающимся голосом пролепетала она. — Амелия мне поможет. Со мной все в порядке. Прошу вас, не трогайте меня.

Бедный Уолтер побледнел почти как Эвелина и покорился. Я успела шепнуть, что он может утром зайти проведать ее.

В номере нас ждала Треверс, от безделья глазевшая в окно. Эвелина отказалась от ее услуг, впрочем, Треверс не особенно и рвалась. Я отослала горничную.

— Пожалуй, отправлю-ка эту идиотку домой, — безмятежно проговорила я, словно не было сейчас заботы важнее. — Ей все здесь не нравится — страна, египтяне, наше судно...

— И я. — Эвелина слабо улыбнулась.

— Да и обо мне она не слишком высокого мнения, — рассмеялась я, обрадовавшись, что к подруге возвращается хорошее расположение духа. — Прекрасно обойдемся и без нее! Завтра же все устрою. Эвелина, может, теперь ты мне скажешь...

— Потом! — быстро ответила она. — Потом все объясню, Амелия, когда... Ты не хочешь вернуться в гостиную? Вы так увлеченно беседовали с мистером Эмерсоном. Уверена, он все еще там. Ты можешь успокоить его и... Да-да, извинись за меня. А я лягу. Ничего страшного не произошло, Амелия, честное слово!

Эта тирада, произнесенная быстрой скороговоркой, была вовсе не в характере Эвелины. Я уже хотела наброситься на нее и выудить правду, как раздался громкий стук в дверь.

Эвелина вздрогнула. Лицо ее вновь сделалось смертельно бледным. Я смотрела на подругу, окончательно сбитая с толку. Кто это заявился с визитом в столь неурочный час?! Для светских развлечений было еще не очень поздно, но чтобы ломиться к дамам в номер... Вряд ли воспитанный Уолтер решился на такую дерзость. Да и, судя по лицу Эвелины, моя подруга догадывалась, что за гость к нам прибыл, и догадка эта наводила на нее ужас.

Наши глаза встретились. Плечи Эвелины распрямились, губы решительно сжались. Она спокойно сказала:

— Будь так добра, Амелия, открой дверь. Я веду себя как последняя трусиха.

В моей голове раздался какой-то щелчок. Так вот оно что! Я распахнула дверь и без всякого удивления оглядела нахала. Никогда прежде я не видела этого человека, но сомнений у меня не оставалось. Да и кому еще могли принадлежать это смазливое лицо и сладкая улыбка...

— А-а, — протянула я. — Синьор Альберто!

Глава 3

— 1 —

Альберто прижал руку к сердцу и поклонился. Я едва удержалась, чтобы не отхлестать его по щекам, — до того наглый был у него вид.

— Разве вы не хотеть меня пригласить? — ухмыльнулся молодой итальянец, сверля меня взглядом. — Полагаю, вы предпочитать, чтобы я не говорить о кое-каких вещах на публике?

Заскрежетав зубами, я отступила, пропуская его в комнату, и осторожно притворила дверь. Хотя больше всего на свете мне хотелось заехать Альберто по носу. Похвалив себя за сдержанность, я последовала за незваным гостем.

А тот уже вовсю разливался соловьем, мелкими шажками семеня к моей подруге:

— Ах, моя утерянная возлюбленная! О радость моего сердца! Как ты могла покинуть меня? Я так волноваться, так беспокоиться о тебе!

Эвелина величественно вскинула руку. Альберто остановился в нескольких шагах от нее. Полагаю, этот мошенник собирался заключить ее в объятия, но, осознав, что она не горит желанием припасть к его надушенному сюртуку, остановился и заголосил пуще прежнего, безбожно коверкая слова:

— Ты отталкивать меня! О, Эвелина, ты губить меня! Я понимать. Ты найти богатую покровительницу. Она делать тебе подарки, и ты покидать бедного, несчастного, одинокого возлюбленного, который давать только любовь.

Как же хотелось чем-нибудь огреть этого сладкоречивого болвана! Мой взгляд наткнулся на зонтик. Прекрасно. Теперь можно переходить к решительным действиям! Эвелина по-прежнему помалкивала, должно быть, от наглости этого человека она впала в оцепенение. Но со мной-то все было в полном порядке! Свирепо улыбнувшись, я быстро пересекла комнату и с силой ткнула пришельца зонтиком. Он испуганно ойкнул и отскочил.

— Вот так-то лучше! — прикрикнула я. — Это вы оставили мисс Эвелину, а вовсе не наоборот. Впрочем, от таких слизняков надо бежать куда глаза глядят. Как вы смеете являться сюда после того, как украли все ее вещи и подбросили ту отвратительную записку?!

— Записку?! — Альберто закатил глаза. — Я не оставлять никакая записка. Я пойти искать работа, чтобы купить хлеб для моей любимой, и, когда я переходить через улица, меня убивать лошадь. Несколько недель я умирать в ужасной больнице. А потом выздороветь и бежать домой. Но мой ангел исчезать! Солнце мое исчезать! Любовь моя исчезать! Я не оставлять никакой записка. Не оставлять! Нет-нет! О, это все мои враги! Они кругом! Они хотеть украсть мое счастье! Мою голубку!

Он снова закатил глаза. Я вздохнула. В жизни не видела более бездарного представления. Но Эвелина, похоже, считала иначе. Я покосилась на подругу и онемела от возмущения. Судя по всему, эта дурочка поверила стенаниям напомаженного кретина! Непостижимо.

Но я ошиблась. Бледные щеки Эвелины внезапно вспыхнули. Я довольно улыбнулась — эта краска была не чем иным, как краской гнева. Ну теперь держись, глупый ловелас!

— Как вы смеете? — прошептала она яростно. — Разве мало горя вы принесли мне? Да, быть может, я заслужила ваше презрение. Но не потому, что оставила вас, а потому, что сбежала с вами! Однако если вы скажете еще хоть одно порочащее слово в адрес моей подруги, то берегитесь! Вы недостойны даже дышать с ней одним воздухом! Убирайтесь вон! — И Эвелина надвинулась на своего бывшего кавалера.

Альберто отступил, не забывая корчить гримасы, призванные, должно быть, изображать страдание. На пороге он было остановился, но тут я снова пустила в ход свой зонтик и ткнула ему в живот.

— Эвелина, ты не можешь говорить это серьезно! — взвыл он. — Ты болеть! Ты не понимать! Я ходить жениться на тебе. Я предлагать тебе свою руку и свое имя. Никакой другой мужчина не жениться на тебе, когда узнать...

Наш дорогой Альберто оказался удивительно проворным малым — с ловкостью обезьяны он отскочил в сторону, когда я попыталась ткнуть зонтиком ему в глаз. Я прицелилась снова, но помешала Эвелина, схватив меня за руку.

— Амелия, зонтик нам еще пригодится! — Она презрительно усмехнулась. — Не стоит его ломать.

Свое оружие я опустила весьма неохотно.

— Но надо же его как-то наказать. Он ведь пытается тебя шантажировать. Нет уж! — И, выставив зонтик, я снова бросилась на смазливого прохвоста.

И снова Эвелина успела поймать меня за руку.

— Он может объявить о моем позоре хоть всему миру, — холодно сказала она. — Поверь мне, Амелия, этот человек больше не имеет надо мной власти.

Альберто бочком двинулся к двери, голося:

— Шантаж? Угроза? Dio mio, как же ты меня не понимать! Я тебя любить!

— Любить! — Я демонически расхохоталась. — Любить?! Если вы еще хоть раз посмеете сунуть к нам нос, то я засажу вас в тюрьму! Кстати, по слухам, египетские тюрьмы не грешат комфортом, так что, не сомневаюсь, вам там очень понравится. Если же вы предпочитаете иметь дело со мной... — и я многозначительно глянула на зонтик.

Альберто надменно выпрямился.

— Так вы мне угрожать?! Не надо угроз. Если дама меня не желать, я уходить! Я приходить сохранить ее честь. Теперь я все видеть! У нее есть другой! Ведь это правда? Кто он?!

Сбоку от меня раздался какой-то шелест. Я покосилась на Эвелину и поняла, что она собирается упасть в обморок.

— Амелия, ты не могла бы от него избавиться? — слабо прошептала она.

— Разумеется.

Промаршировав мимо Альберто, который при этом нервно отпрянул, я распахнула дверь. Обычно на этаже всегда есть дежурный, и я намеревалась его позвать. Но в этом не было необходимости. На полу, напротив двери, сидел наш драгоман Майкл. Увидев меня, он вскочил на ноги.

— Майкл, будь так добр, возьми этого человека за шкирку и вышвырни вон! — распорядилась я, не считая нужным спрашивать, почему он здесь.

Майкл удивленно округлил глаза, но без лишних разговоров шагнул к Альберто. Тот отшатнулся.

— Не трогать, не трогать, — взвизгнул он, — я уходить, уходить! Я уезжать из Египта. Сердце мое разбивать, жизнь моя...

— Нас это не интересует, — прервала я поток жалоб. — Один вопрос, перед тем как вы «уходить». Как вы нас нашли и где взяли деньги, чтобы последовать за нами?

— Я ходить к британскому консулу в Риме. По дороге я работать на пароходе — у меня морская болезнь, я мерзнуть, страдать, но работать!

— Довольно. Уходите, или Майкл...

— Уходить, уходить!

Альберто в последний раз закатил глаза в сторону Эвелины, затем Майкл сделал шаг вперед, и итальянец стремительно выскочил за дверь.

— Пойду посмотрю, ушел ли он, — улыбнулся Майкл.

— Спасибо, — благодарно прошептала Эвелина. — Как твоя девочка, Майкл? Может, нам снова ее навестить?

— Нет! — просиял Майкл. — Я пришел сказать, что моей малышке лучше. Она уже попросила есть! Я пришел поблагодарить и сказать, что готов отдать за вас жизнь. А теперь я пойду за этим злым человеком.

Как только дверь за ним закрылась, Эвелина разразилась рыданиями.

Правда, рыдала она недолго. Пока я суетилась, разыскивая нюхательные соли и носовые платки, Эвелина пришла в себя и настояла на том, чтобы я села, предварительно отобрав у меня зонтик, с которым я успела сродниться.

— Ты гораздо больше встревожена, чем хочешь себе признаться, Амелия. Разреши, я закажу тебе стакан вина.

— Нет, не нужно. Но, может быть, ты...

— Нет. — Эвелина пристально взглянула на меня. — Как ни странно, но я испытываю невероятное облегчение. У меня такое чувство, будто я изгнала из себя дьявола.

— Так это Альберто так испугал тебя в гостиной?

— Да. Ты не поверишь, Амелия, но когда я увидела, как он стоит и смотрит на меня со своей наглой ухмылкой, то мне показалось, что это сам демон, явившийся напомнить мне о моем прошлом. А ведь перед этим я чувствовала себя такой счастливой с...

— С Уолтером! Почему ты избегаешь называть его по имени, Эвелина? Ты влюбилась?

— Влюбилась... Это слово для меня запретное, после того как... Я не имею права влюбляться в честного человека.

— Не говори глупостей! Вспомни, на дворе двадцатый век! Так что оставь свою старомодную мораль, дорогая Эвелина.

— Ты думаешь, Уолтер женится на мне, если узнает о моем прошлом?

— Ну... — Я недовольно передернула плечами. — Он кажется вполне приятным молодым человеком, но, в конце концов, он же мужчина. А от мужчин всего можно ожидать! Да, кстати, а как он узнает?

Я посмотрела на Эвелину и испустила раздраженный вздох. Снова ее несносная щепетильность! Уолтер все узнает, потому что она ему скажет.

— Давай сменим тему, Амелия. Я просто хотела объяснить, что обрадовалась, осознав, что Альберто не какой-то там демон, а обычный человек из плоти и крови. С ним покончено! Но все же странно, Амелия! Как он оказался здесь, в Египте? Неужели последовал за мной? Но зачем?!

— Вот именно. Зачем? А вдруг...

— Что?

— А вдруг твой дед все-таки поправился?

Эвелина ошарашенно посмотрела на меня.

— Бог мой, Амелия, если так, то какой цинизм! Неужели... А вдруг дедушка и в самом деле поправился?!

— Не спеши радоваться, дорогая. Наверняка есть и другие, не менее циничные причины, которыми объясняется появление Альберто. Завтра я постараюсь все выяснить. И надо поторопить нашего капитана. Чем скорее мы покинем Каир, тем лучше для нас обеих.

— Да, — Эвелина грустно улыбнулась. — Здесь становится слишком много людей, которых я не желаю видеть. Но Уолтер в Каире надолго не задержится. Они с мистером Эмерсоном выезжают через два дня.

— И куда же направляются? — брюзгливо спросила я.

— Честно говоря, не запомнила название. Какое-то место в нескольких сотнях миль к югу, там еще есть развалины.

— Амарна! — торжествующе вскричала я и повторила уже спокойнее: — Да, Амарна... Что ж, пора спать. Сегодня у нас выдался трудный день.

Но трудный день, как выяснилось, еще не закончился.

Эвелина заснула, как только коснулась головой подушки. Бедняжка была слишком измотана. Лежа под белым противомоскитным пологом, я вслушивалась в ровное дыхание подруги. Ее кровать стояла у противоположной стены, рядом с окном и небольшим балкончиком. По своему обыкновению, я оставила ставни открытыми. В окно струился лунный свет, прокладывая дорожку в центре комнаты, но оставляя углы во мраке. Луч неверного серебристого света коснулся моей кровати.

Я отнюдь не из тех истеричных особ, что страдают бессонницей, но события минувшего дня дали много пищи для размышления. Как ни странно, я обнаружила, что мысли мои заняты в основном этим несносным бородатым субъектом, мистером Эмерсоном. Его, мягко говоря, оригинальные манеры и резкие высказывания будоражили мое воображение. Некоторое время я с удовольствием репетировала ехидные реплики и острые замечания, которые обрушу на этого невоспитанного человека при следующей встрече, но потом обратилась к более насущным вопросам.

Уолтер и Эвелина... Тут имелся один щекотливый момент. Эвелина бедна как церковная мышь, но она благородного происхождения, так что ничего противоестественного в этом браке нет. Вот только и Уолтер, похоже, совсем не богат. Более того, молодой человек находится в полной зависимости от своего взбалмошного родственника. И решающее слово остается за Эмерсоном. Ну и ну! Не хотела бы я вверить свою судьбу этому странному господину... А тут еще мерзавец Альберто! Эвелина, конечно же, поведает Уолтеру о своей ошибке. И скажите на милость, разве мужчина, пусть даже самый благородный, способен легко отнестись к подобной ерунде? Нет! Уж я-то знаю их породу. В лучшем случае Уолтер ее простит и будет прощать всю оставшуюся жизнь. Завидная судьба, ничего не скажешь, — всю жизнь чувствовать себя последней из последних. Так недолго и с ума сойти.

Я беспокойно заворочалась в кровати. Пружины заскрипели, за окном кто-то проскрипел в ответ. Наверное, какая-нибудь птица или насекомое. Я решительно повернулась спиной к лунной дорожке и замерла в твердом намерении заснуть. Но вместо сна ко мне снова явился треклятый Альберто. Почему все же он приехал в Египет? Из-за любви? Ха-ха! Разве что из любви к деньгам. Возможно, Альберто каким-то образом прознал, что его бывшую возлюбленную опекает некая состоятельная дама, вот и решил снова пустить в ход свои чары.

Сна как не бывало. Я с трудом удержалась от того, чтобы вскочить, схватить зонтик и броситься на поиски итальянца. Надо было все-таки огреть его, да посильнее! Чтобы впредь неповадно было. Эти человеколюбивые мысли отнюдь не способствовали сну, зато отлично отвлекали от возни, которую подняли за окном ночные обитатели. Я ничего не слышала, пока у самого уха вдруг не раздался звук. Очень знакомый звук. Так скрипела одна из половиц неподалеку от моей кровати. Раз сто за день я наступила на нее и едва удержалась, чтобы не устроить скандал гостиничным служащим.

Я перевернулась на спину, не предчувствуя ничего дурного. Либо скрип мне попросту померещился, либо это бродит по комнате Эвелина. Но это была вовсе не Эвелина!

Совсем рядом с кроватью стоял призрак. Видение было довольно расплывчатым, но общий облик я рассмотрела хорошо. Больше всего оно напоминало скульптуру из музея, где мы сегодня побывали. Там было полно раскрашенных статуй древних египтян в натуральную величину.

Бронзовое тело, обнаженное до пояса; широкий оранжевый ворот на плечах и голубые бусы; головной убор в красную и белую полоску...

Я окаменела. Но не от страха, разумеется. Еще чего, стану я пугаться каких-то там призраков! Нет-нет, меня парализовало от изумления. Фигура стояла совершенно неподвижно. Я присмотрелась, надеясь разглядеть, вздымается грудь или нет, но, как видно, призраки не имеют привычки дышать. А вот руками махать они умеют очень даже бойко! Видение внезапно угрожающе вскинуло руку. В лунном свете блеснул металл.

Я взвизгнула, подскочила на кровати и вихрем набросилась на призрака. В привидения я не верю, так и знайте, поэтому рассчитывала обнаружить под руками теплую живую плоть. Но не тут-то было. А все эта чертова противомоскитная сетка — я начисто о ней забыла.

Может, кто-то и скажет, что воспитанной женщине, мол, не пристало употреблять слово «чертова». Но как прикажете называть преграду, сыгравшую со мной столь злую шутку? Чертова, да и только!

Разумеется, именно сетка и придавала видению призрачный вид. Я уткнулась лицом в обволакивающую материю, дернулась в сторону, и в следующий миг простыни и ночная рубашка спеленали меня по рукам и ногам, тогда как голова оказалась запутанной в складках проклятой сетки. Когда через несколько минут, чертыхаясь, я выбралась из кокона, комната была пуста. Призрак исчез. Единственный результат, которого я добилась, — это дикие крики, доносившиеся со стороны кровати Эвелины. Моя подруга тоже трепыхалась в сетке, словно гигантское насекомое, угодившее в огромный сачок.

Я кинулась к окну, где меня настигла Эвелина и принялась трясти, схватив за плечи. Наверное, я выглядела совершенно безумной, поскольку волосы, которые я обычно заплетаю на ночь в косы, после битвы с сеткой свисали беспорядочными космами. Как впоследствии призналась Эвелина, она решила, что я вознамерилась свести счеты с жизнью и выброситься из окна.

Убедившись, что ни на балконе, ни в саду нет никаких следов ожившей древнеегипетской статуи, я объяснила, что произошло. Эвелина зажгла свечу. Я посмотрела на ее недоверчивое лицо и тотчас поняла, что она обо мне думает.

— Это был не сон! — взорвалась я. — Конечно, ничего удивительного, если бы мне вдруг приснились призраки, явившиеся из Древнего Египта, но полагаю, я способна отличить реальность от сновидения.

— А ты себя щипала? — невинным голосом поинтересовалась Эвелина.

— Не было у меня времени на всякие там щипки! — огрызнулась я, кружа по комнате, дабы успокоиться. — Ты же видишь порванную сетку.

— Да, сетку и простыни ты и в самом деле победила, — рассмеялась Эвелина и тут же серьезно продолжила: — Просто, наверное, реальность и сон смешались...

Договорить я ей не дала, издав разъяренный вопль. Эвелина вздрогнула и принялась извиняться. Но дело было вовсе не в ее словах. Я быстро нагнулась, подняла с пола какой-то твердый предмет, вонзившийся в мою босую ногу, повертела находку и молча протянула Эвелине.

Это было маленькое украшение, около дюйма длиной, сделанное из сине-зеленого фаянса, в форме бога-сокола Гора. Такие украшения часто встречаются на ожерельях древнеегипетских мертвецов. И сегодня в музее мы их видели в избытке.

— 2 —

Более чем когда-либо я была преисполнена решимости покинуть Каир, хотя, разумеется, ни в какие привидения не верила. Нет, в залитой лунным светом комнате действовал отнюдь не эфемерный призрак, а некий зловредный представитель рода человеческого. И это обстоятельство тревожило меня гораздо сильнее, чем привидения. Первым делом я подумала об Альберто, но не нашла сколько-нибудь правдоподобной причины, зачем ему было прибегать к столь странной выходке. Этот человек порочен, но труслив, а такие люди не способны на убийство. Да и какая Альберто польза от того, что он нас убьет?

В результате некоторого размышления я пришла к выводу, что наш гость был самым заурядным воришкой. Воришкой с богатым воображением. Явившись в облике древнего египтянина, он рассчитывал напугать нас до смерти и беспрепятственно скрыться. Честно говоря, идея была настолько остроумной, что я почти жалела, что не смогла пообщаться с находчивым грабителем.

Полицию я решила не вызывать. Египетские власти славятся своей никчемностью. К тому же вряд ли удалось бы опознать грабителя, даже если получится выловить его на каирских улицах. Этот человек все равно не вернется. Он, разумеется, понял, что со мной связываться себе дороже, а потому постарается найти более покладистую добычу.

Эвелина согласилась с моими выводами, но, кажется, так до конца и не поверила, что это мне не приснилось.

Все-таки я приняла кое-какие меры предосторожности и попыталась выяснить, чем занимался в Каире Альберто. Узнать, где он остановился, мне не удалось. В Каире несчетное количество мелких гостиниц, и, вероятно, прохвост поселился в одной из них, поскольку его не видели ни в одном солидном отеле. Однако я разузнала, что похожий на него человек взял билет на утренний поезд до Александрии. А значит, можно раз и навсегда забыть о смазливом хлыще по имени Альберто.

Но не об Уолтере. Он постучал в дверь на следующее утро в несусветную рань. Эвелина наотрез отказалась встречаться с ним, и я не стала упорствовать: чем меньше она будет его видеть, тем легче переживет расставание. Я заверила Уолтера, что с Эвелиной все в порядке. С миной изнуренного байроновского героя он попросил меня попрощаться с ней от его имени. На следующий день братья уезжали на раскопки.

Мне стало так жаль беднягу, что я едва не проболталась о чувствах подруги, но вовремя прикусила язык. Попрощавшись с Уолтером, я поспешила к себе в номер, чтобы утешить Эвелину. До чего же это утомительное занятие — утешать влюбленных голубков! Вместо того чтобы прибегнуть к услугам здравого смысла, они беснуются, рыдают, завывают и беспрестанно впадают в отчаяние. Жуткие создания!

Тем временем в кают-компании нашего судна установили фортепьяно, а на окна повесили премилые занавески. Потихоньку стали стягиваться члены экипажа. Треверс я спровадила в Англию, так и не углядев в ее глазах ни тени сожаления.

Дел в последние дни перед отплытием у нас было по горло. Навестить выздоравливающую дочку Майкла, прочесть нотацию его женщинам, настроить фортепьяно, еще раз посетить ненаглядные пирамиды, зайти в музей и, наконец, наведаться в британское консульство. У меня голова шла кругом, но, разумеется, я со всем справилась.

В консульстве я наткнулась на старого знакомого отца. Этот господин долго вертелся вокруг меня, но наконец не выдержал и воскликнул:

— Дорогая мисс Амелия, как же вы изменились! Должно быть, воздух Египта вам на пользу. Вы выглядите гораздо моложе с тех пор, как мы в последний раз встречались в Суссексе.

Я была в том самом порочном платье кровавого цвета с немыслимым декольте.

— Новые перья, — сухо сказала я, — красят даже старую курицу. А теперь скажите, не могли бы вы мне помочь...

В консульство я пришла узнать о судьбе деда Эвелины. Увы, оправдались самые худшие ожидания — старый граф умер. Я не стала ничего уточнять, чтобы не вызвать лишних подозрений, — Эвелина не собиралась афишировать свое имя.

Там же, в консульстве, я наткнулась на старого вояку, сэра Ивлина Баринга, служившего военным атташе. Этот человек напомнил мне моих братьев. Британская респектабельность лежала на нем словно слой пыли. Аккуратные усы, пенсне в золотой оправе, круглое брюшко, обтянутое безупречным мундиром, — все говорило о его надежности, расторопности и тупости. Сэр Баринг расшаркался передо мной, сказав, что наслышан о моем отце. Мне даже начало казаться, будто мой папочка при жизни находился в центре паутины, нити которой протянулись по всему миру.

— 3 —

Мы решили отплыть в пятницу. А в четверг к нам прибыл посетитель.

По моему настоянию мы спустились в гостиную. Эвелина весь день была грустной и задумчивой, погруженная в печальные мысли о деде и, как я подозревала, об Уолтере. Братья отбыли на грузовом пароходе. Пожалуй, даже хорошо, что Эвелина никогда не выйдет за Уолтера и не станет плавать в кубрике с матросами. Мне почему-то казалось, что матросы — не самая лучшая компания для моей хрупкой подруги.

В гостиной я задремала: сказывались утомительные дни. Разбудил меня удивленный возглас Эвелины. Я приоткрыла один глаз, решив, что нам предстоит испытать второе пришествие великолепного Альберто. Но на лице Эвелины страха не было и в помине, одно лишь неподдельное изумление. Я открыла второй глаз и вытянула шею — к нам быстро направлялся высокий и смуглый незнакомец. Он весело улыбался.

На мгновение мне показалось, что улыбчивый незнакомец заключит Эвелину в объятия. Но приличия возобладали, и он только радостно сжал руку моей подруги.

— Эвелина! Девочка моя! Ты представить себе не можешь, с каким облегчением, с какой радостью... Как ты могла так меня напугать?

— Боже, что ты здесь делаешь? — выдохнула Эвелина; глаза ее напоминали блюдца.

— Следую за тобой, разумеется, что же еще? Теперь я спокоен! Ты жива и здорова! — Сияя улыбкой, он повернулся ко мне: — А вы, должно быть, мисс Пибоди. Благородная мисс Пибоди! Да-да, я все знаю! Я посетил консула в Риме и все-все про вас выяснил. Дорогая мисс Пибоди! Простите, но я не могу сдержать своего восторга, я вообще восторженный человек!

Схватив мою руку, он сжал ее так же горячо, как до этого сжимал руку Эвелины, сияя при этом как начищенный медный таз.

— Честное слово, сэр... — пробормотала я, слегка растерявшись. — Я несколько ошеломлена...

— Знаю, знаю! — Молодой человек разразился хохотом. — Я то и дело ошеломляю людей! Ничего не могу с собой поделать. Дамы, почему бы нам всем не сесть, а? Давайте же поболтаем.

— Для начала я рекомендовала бы вам представиться, — буркнула я, тайком массируя пальцы.

— Ох, прости, Амелия! — воскликнула Эвелина. — Позволь представить тебе моего кузена, мистера Лукаса Хейеса.

— Я-то позволю, а вот согласится ли он помолчать минутку, чтобы быть представленным, не знаю. — Я внимательно оглядела молодого человека, который продолжал хохотать, ничуть не смущенный моей язвительностью. — Но мне кажется, вас теперь зовут не мистер Хейес. Может, вас следует величать «ваша светлость»?

Лицо Эвелины омрачилось. Новоявленный граф наклонился и похлопал ее по руке.

— Надеюсь, мисс Пибоди, вы будете называть меня Лукасом. У меня такое чувство, будто я знаю вас уже тысячу лет! Кроме того, Эвелине может не понравиться, если мы то и дело будем напоминать о ее утрате. Я вижу, вам уже все известно.

— Да, — прошептала Эвелина. — Я пыталась привыкнуть к этой мысли, но... Прошу тебя, Лукас, расскажи, как это случилось. Я хочу знать все!

— Ты уверена?

— Да!

— Эвелина, я убежден, что наш дед был добрым человеком, несмотря на то... Но я расскажу тебе все по порядку. Только дай собраться с мыслями.

Я рассматривала кузена Эвелины с любопытством, которого не пыталась скрыть. Это был высокий, широкоплечий молодой человек, одетый с изысканностью, граничащей с щегольством. Его начищенные кожаные ботинки блестели как зеркало, жилетка была расшита кокетливыми розовыми бутонами, на широкой груди сверкал огромный бриллиант, а брюки так плотно облегали ноги, что я даже испугалась, как бы они ненароком не лопнули.

Словом, кузен Эвелины мне не понравился. Пусть он вел себя вполне пристойно, хотя и чересчур энергично. Пусть он был добр к Эвелине. Для меня все это не имело значения. Этот человек мне не нравился!

— Полагаю, тебе известно, — трещал тем временем Лукас, — что после твоего... — он на мгновение запнулся, — отъезда наш почтенный предок пришел в такую ярость, что с ним случился удар. Мы не ожидали, что он оправится, но старикан продемонстрировал поразительную живучесть... Ну-ну, Эвелина, милая моя девочка, не надо смотреть на меня с таким упреком. Я любил деда, но ведь он так жестоко и несправедливо поступил с тобой!

Узнав о несчастье, я тотчас поспешил в замок Элсмир и оказался там не единственным гостем. Ты лучше меня знаешь нашу милую семейку и можешь себе представить, в какое столпотворение я попал. Тетушки, дядюшки, кузены всех мастей слетелись как стервятники на падаль. Они только и делали, что ели, пили и строили жалкие заговоры, как проникнуть в комнату больного, где наш дед лежал, словно в осажденном форте. Я никак не мог решить, кто из родственников хуже. Кузен Уилфред пытался подкупить сиделку; тетушка Марианна целыми днями подслушивала у дверей; юный Питер Форбс по наущению своей мамаши вскарабкался по шпалере из дикого винограда к комнате больного и был скинут на землю лакеем...

Тут к нам подошел официант, и Лукас заказал кофе. Он перехватил мой взгляд и вновь разразился хохотом.

— Дорогая мисс Пибоди, ваше лицо как открытая книга! Я могу читать ваши мысли. Сказать, о чем вы думаете? Вы думаете, что я ничем не лучше своих кузенов, такой же стервятник, как и все остальные. Разумеется, вы совершенно правы! Я уважал нашего деда за его достоинства. Располагай я временем, быть может, и сумел бы какое-нибудь вспомнить... Нет, дорогая мисс Пибоди, откровенность — мой самый большой грех. Совершенно не могу делать вид, что испытываю чувства, которых на самом деле нет! Прикажете лицемерить и изображать, будто я без ума от нашего деда? Милая Эвелина — просто святая, она...

Встретившись со мной взглядом, он осекся.

— Эвелина — святая, — повторил Лукас с жаром. — Только святая могла любить нашего деда! И все же мне было жаль старика. Неприятно умирать, когда никто тебя не любит. Я находился в лучшем положении, чем остальные стервятники, поскольку был стервятником-наследником. Когда дед уже не мог говорить, я выставил всю эту шушеру вон. И поразительное дело, тишина самым благоприятным образом сказалась на старикане. Он вдруг пошел на поправку. Через несколько недель он уже прогуливался по своей комнате, распекал сиделок и швырял тарелками в лакея.

Первым делом он вызвал своего стряпчего и накатал новое завещание. Тебе, дорогая моя Эвелина, он оставил пять фунтов, чтобы ты могла купить траурную вуаль. Своим наследником старикан назначил меня, но вовсе не из любви, а потому, что остальных родственников презирал еще больше. Я ничего не имел против наследства, но его хватило бы с лихвой на двоих. Вот я и решил поговорить о тебе, кузина. Но, увы, все тщетно!

В один прекрасный день я уехал из дома по неотложному делу... Ладно, буду до конца откровенным. Захотелось немного развлечься. В мое отсутствие дед вылез из постели и велел слугам упаковать твои вещи. Сама понимаешь, ничего ценного, только одежду, украшения да всякие безделушки. Мне рассказали, что дед носился по твоим комнатам, собирая вещи и швыряя их в ящики. Его вдруг обуяла демоническая энергия. К тому времени, когда я вернулся, ящики были запакованы, перевязаны и отправлены с местным извозчиком. После этого он рухнул, словно мешок с костями. В доме стоял шум и гам, доктора приезжали и уезжали, устраивали консилиумы, слуги бились в истерике, и к тому же целыми днями валил снег, словно в каком-то нудном романе. Это было ужасно!

— Очень трогательный рассказ, — сухо сказала я. — Эвелина, ты испортишь платье. От слез на атласе остаются пятна.

Эвелина еще раз вздохнула и вытерла глаза. Лукас имел наглость мне подмигнуть.

— Что ж, одна загадка разрешилась, ты согласна, Эвелина? Мотивы нашего посетителя стали полностью ясны. Личность, о которой я веду речь, не слышала о последнем несчастье, зато была осведомлена о предшествующем выздоровлении. И у него появилась надежда.

— Тебе следует быть более тактичной, — вяло сказала Эвелина. — Лукас может не знать, о ком мы говорим. До сих пор его поведение было само благородство, но я не стану оскорблять его, приукрашивая свой ужасный...

— Ты оскорбишь меня, если еще раз вспомнишь об этом... нелепом эпизоде, — перебил ее Лукас. — Все в прошлом, а если нет, я с удовольствием повстречал бы эту вашу личность где-нибудь в тихом месте... Эвелина, позволь мне завершить свой рассказ. Ты слышала самую печальную его часть, теперь я перехожу к более радостным известиям.

— Радостным? — Эвелина грустно улыбнулась.

— Надеюсь, что да. Едва над нашим предком был совершен погребальный обряд, я бросился на твои поиски. И вот я здесь, чтобы получить от тебя согласие разделить с тобой наше наследство, ибо не могу назвать его моим. А также, если пожелаешь, наш титул, наши жизни и наше имя!

И Лукас снова засиял как рождественская елка.

Честно говоря, мне стоило больших усилий поддерживать в себе неприязнь к мистеру Лукасу. Пришлось даже ущипнуть себя за ногу. Предложение было щедрым и благородным и сделано с таким тактом!

Но тут до моего сознания дошел смысл последней фразы Лукаса, и я воскликнула:

— Сэр, вы предлагаете Эвелине руку и сердце?

— Кажется, мои слова нельзя интерпретировать как-то иначе, — хмыкнул Лукас.

Эвелина застыла в оцепенении. Дважды она пыталась заговорить, и дважды с ее губ слетали лишь нечленораздельные звуки. Наконец она прокашлялась и предприняла третью попытку:

— Лукас, это слишком... Я не могу поверить...

— Почему, дорогая моя?! Мы ведь были предназначены друг для друга, Эвелина! Да, знаю, ты меня не любишь. Знаю, что твое сердце уязвлено и напугано. Так позволь мне успокоить твою боль, позволь сделать тебя счастливой...

Мне казалось, ни одна женщина в мире не смогла бы устоять перед этим жгучим взглядом, перед этим страстным шепотом. Но Эвелина устояла. Эта девушка продолжала удивлять меня. И откуда только что берется!

— Лукас, — мягко ответила Эвелина, — благодарю тебя. До конца жизни я буду уважать и почитать тебя как самого благороднейшего человека. Но я не могу выйти за тебя замуж.

— Если ты боишься осуждения... — начал Лукас.

— Я действительно боюсь, но не того, что будут осуждать меня, а что будут осуждать тебя. Нет-нет, вовсе не потому я отказываюсь от твоего щедрого предложения. Я никогда не выйду замуж... В своем сердце я лелею один образ...

Лукас отпустил ее руки. Его красивое лицо вытянулось.

— Это не тот гнусный...

— Нет! — Эвелина покраснела. — Конечно, нет!

— Рад слышать... — Вид у Лукаса стал задумчивый, но уже через секунду его лицо прояснилось. — Дорогая моя девочка, я не сломлен! Я был готов к отказу, но со временем непременно возьму верх над соперником, вот увидишь! А пока позволь обратиться к нашей дорогой мисс Пибоди и попросить ее разрешения поухаживать за тобой...

Я встрепенулась и, не скрывая радости, объявила:

— Сэр, завтра утром мы уезжаем! Отправляемся в путешествие по Нилу.

— Завтра утром! — потрясенно повторил Лукас. — Но...

— Прости, Лукас, я никогда не изменю своего решения.

Лукас во все глаза смотрел на кузину.

— Но почему именно завтра?! Кроме того, половина состояния нашего деда по праву принадлежит тебе. И брак тут ни при чем. Тебе вовсе не обязательно выходить за меня замуж. Возвращайся домой, Эвелина! Если Вдовий домик в Элсмире тебя не устраивает, мы подыщем другое жилище...

Эвелина покачала головой:

— Нет, Лукас, нет! Я не нарушу волю дедушки. Кроме того, я пообещала Амелии, что буду сопровождать ее в путешествии. Одна компаньонка уже ее покинула, но я так не поступлю.

— Но весной... ведь весной ты вернешься в Англию?

— Не обещаю.

— Да, но... Ладно, это и в самом деле неплохая мысль. Говорят, египетская зима благотворно сказывается на душевном здоровье. А я тем временем придумаю, что отвечать на вопросы о тебе.

— Нет, Лукас, честное слово...

— Хорошая ложь всегда бывает очень кстати, дорогая! Что ж, Египет — прекрасное место для зимовки! До весны ты все хорошенько обдумаешь и, быть может, переменишь свое решение. Ну, мисс Пибоди, наш дорогой источник мудрости, что вы на это скажете?

— А мне дозволено что-то сказать? — едко осведомилась я. — Что ж, мой дорогой лорд Элсмир, ваше предложение в высшей степени благородно. Эвелина, если ты не хочешь принять часть наследства, то против ежегодной ренты возражать глупо. Ты можешь с чистым сердцем вернуться в Англию.

— Амелия!

— Очень хорошо, — недовольно фыркнула я, дабы скрыть свою радость. — Тогда мы отправимся в поездку по Нилу. Все вместе! Вы считаете это справедливым?

Лукас схватил мою руку и принялся восторженно ее трясти. Эвелина неохотно кивнула.

— Однако, — продолжала я, — мистеру Лукасу придется ухаживать за тобой издалека. Вряд ли я могу предоставить ему каюту на нашем судне. Это было бы неприлично.

— Вот уж не думал, что вас так волнуют приличия! — ухмыльнулся Лукас и многозначительно подмигнул. — Ладно, я найму судно и последую за вами при первой же возможности. Так легко вы от меня не отделаетесь!

— Очень романтично, — холодно сказала я. — Надеюсь, вас не постигнет разочарование. В Каире не так-то легко нанять судно.

— Да? — Лукас пружинисто вскочил на ноги. — Тогда нужно немедленно приступать к делу!

— Сегодня вы уже ничего не успеете, — улыбнулась я, представив, что ждет этого щеголя.

— Вы меня недооцениваете, дорогая мисс Пибоди!

Глава 4

— 1 —

Я предполагала избежать встречи с мистером Лукасом, выехав на следующее утро из гостиницы ни свет ни заря. Но я и в самом деле недооценила кузена Эвелины. Мы спустились в вестибюль отеля, едва только розоватые сполохи коснулись неба, но Лукас уже был там. Взмахнув охапкой цветов, он бросился к Эвелине, мне же досталась чарующая улыбка. Лукас настоял на том, чтобы проводить нас до пристани. И пока хлипкая лодчонка переправляла нас на судно, Лукас метался вдоль берега, энергично жестикулировал и беспрерывно улыбался.

И вот швартовы отданы, гребцы оттолкнулись от берега, огромный парус захлопал на ветру. Мы тронулись в путь! Душа моя пела.

Мы с комфортом устроились на верхней палубе под навесом. Коврики, шезлонги, кофейные столики и прочие приятные пустяки превратили это место в уютную гостиную. Вокруг сновал стюард, улыбчивый юноша по имени Хабиб, снабжая нас чаем и пирожными. Я чувствовала удивительное умиротворение. Даже Эвелина развеселилась, глядя на проплывающую мимо красоту. Еще бы! Солнце, вода и чудесные пейзажи сделают счастливым даже законченного брюзгу. Вдалеке на фоне неба четко вырисовывались контуры пирамид; воздух был настолько чист, что древние громады казались миниатюрными сооружениями, расположенными всего в нескольких ярдах.

Мы провели на палубе целый день, от души наслаждаясь бездельем. К ужину с расположенного на носу камбуза потянулись восхитительные запахи, и мы переместились в кают-компанию. Я сидела в кресле у окна, любовалась изысканными красками, которыми расписало небо заходящее солнце, и слушала, как Эвелина негромко наигрывает Шопена. Это мгновение навсегда останется у меня в памяти.

В те дни у нас было много таких мгновений, но следует поумерить свой восторг, а то у меня получится очередная книга о путешествиях, которые так похожи одна на другую. Кроме того, красоты красотами, а не следовало забывать и о скорости. На то у меня имелись свои причины.

Энергичный мистер Лукас, конечно же, вряд ли сможет найти судно так же быстро, как я, но чем черт не шутит. Рассчитывая на несколько недель спокойной жизни, прежде чем он нас нагонит, я составила план путешествия и отправилась с ним к нашему капитану Хасану.

По тому, как этот человек себя повел, можно было подумать, что я предложила ему нарядиться обезьяной и в таком виде командовать судном. К тому времени я уже начала немного понимать по-арабски и уловила некоторые высказывания, которые Майкл не стал переводить. Если верить капитану, я была женщиной и, следовательно, абсолютно безмозглым созданием. Ничего не смыслящим ни в судах, ни в ветре, ни в парусах, ни в Ниле. Кто я, видите ли, такая, чтобы распоряжаться на корабле?

Я возмутилась: а кто, скажите на милость, нанял судно?! Пришлось напомнить капитану Хасану об этом. Надеюсь, не надо уточнять, кто победил в нашем споре.

У деревушки Бени-Хасан мы сделали первую большую остановку.

Это была обычная египетская деревня. Если бы человек содержал в таких условиях собаку, я бы разорвала его в клочья собственными руками. Крошечные глиняные лачужки, крытые кукурузными стеблями, выглядели так, словно их в припадке безумия разбросал какой-то великан. Женщины пряли, мололи муку, нянчили детишек. Мужчины, разумеется, праздно сидели, поплевывая в небо. Мир везде устроен одинаково.

При нашем появлении деревня забурлила, словно все тот же великан поворошил ее палкой. Мы попали в настоящую осаду из вытянутых рук. Чего нам только не предлагали купить!

Эвелина взвизгнула и отпрянула назад. Я оглянулась и на мгновение обомлела. Кто-то тыкал ей в нос любопытным и жутковатым предметом. В первую секунду мне показалось, что это связка сухих палочек, завернутых в грязную тряпку, но в следующий миг я признала отрезанную руку мумии, из которой торчали высушенные кости.

Продавца ничуть не смутили наши возгласы отвращения, и лишь вмешательство Майкла убедило его, что мы не покупаем трупы, пусть и тысячелетней давности. Кстати, кое-кто из путешественников не брезгует подобными сувенирами. Прихватывают домой даже целые мумии. Интересно, что потом с ними делают? Сажают в уголке гостиной для компании?

Конечно же, мы посетили местные гробницы. Там бродили редкие туристы. Один из них нагло сунул в карман камень с рисунком. Я так и подскочила от возмущения и хотела было ринуться в погоню за грабителем, но меня остановила Эвелина.

Мистера Эмерсона, наверное, хватил бы удар, окажись он здесь.

Честно говоря, я частенько вспоминала эту бородатую личность, разумеется, в несколько ином плане, чем Эвелина младшего из братьев. Нет, Эмерсон был словно москит, который звенит и звенит над ухом, мешая сосредоточиться.

Время бежало незаметно. Мы с Эвелиной наслаждались обществом друг друга и путешествием. О, если бы мы могли жить как сестры, радуясь домашнему уюту в Англии и отправляясь в дальние страны, едва только наскучит размеренная жизнь. Но рассчитывать на это не приходилось. Лукас в конце концов наверняка одержит верх, и моя подруга примет его предложение. Но это было еще впереди, а сейчас я не думала о будущем, впитывая новые впечатления и пребывая на вершине блаженства.

— 2 —

Как-то раз я листала географический атлас, краешком глаза наблюдая за Эвелиной, которая делала набросок пейзажа. Внезапно на ее щеках выступил румянец. Она отложила карандаш и устремила взгляд на скалы, возвышающиеся вдали.

— Как называется это место, Амелия?

Я зашелестела страницами.

— Древнее название этого места...

— Современное название — Эль-Амарна, не так ли?

— Правильно. Здесь находятся три деревни: Тиль, Хаджи-Кандил и Амарна.

— Да, да, я помню... помню, как Уолтер говорил мне. Именно здесь они с Эмерсоном и работают. Ты, конечно же, и думать об этом забыла...

Мне показалось, что в голосе Эвелины проскользнула легкая язвительность. Она редко позволяла себе подобную роскошь, поэтому я пропустила ее замечание мимо ушей.

— Правда? — небрежно отозвалась я. — Но мы вряд ли встретим их. Гробницы отстоят друг от друга довольно далеко.

Майкл доставил нас в деревню. На узких улочках высились груды всевозможного мусора, дымящегося под жарким солнцем. Все было покрыто слоем пыли и песка. Разжившись парой симпатичных осликов, мы двинулись к весьма привлекательным развалинам.

Со всех сторон нас окружала пустыня. Через четверть часа я углядела впереди человеческую фигуру и тотчас сообразила, что человек — не местный житель. На нем были брюки, а не развевающиеся юбки! Сердце (если даме дозволено упоминать о собственных внутренностях) ухнуло куда-то вниз. Но через несколько секунд я поняла, что это вовсе не Эмерсон. Эвелина издала тихий возглас.

Уолтер (да-да, это был именно Уолтер!) узнал нас не сразу. Лишь приблизившись почти вплотную, он понял, кто перед ним. Молодой человек остановился так внезапно, что поднял целый фонтан песка. Мы чинно подъехали к нему, он не сводил с нас потрясенного взгляда.

— Вы здесь! — воскликнул Уолтер вместо приветствия. — Неужели это действительно вы, а не мираж?!

— Это действительно мы, — заверила я. — А что стряслось, Уолтер?

— Рэдклифф... мой брат! — Уолтер провел рукой по влажному лбу. — Он болен! С вами, конечно, нет доктора. Но ваше судно... вы сможете отвезти его к врачу?

Судя по всему, несчастье не лучшим образом сказалось на мозгах юноши. Я поняла, что без моего вмешательства не обойтись, и повернулась к нашему проводнику:

— Майкл, возвращайся на судно и принеси мою аптечку! И поторопись, пожалуйста. А теперь, Уолтер, если вы покажете нам дорогу...

— Врач... Рэдклифф... он... — бормотал Уолтер.

— Вы прекрасно знаете, что врача можно найти только в Каире. Так что я сама осмотрю вашего брата. Вперед же, Уолтер!

И я легонько ткнула его зонтиком. Юноша вздрогнул, развернулся и со всех ног помчался в обратном направлении. Ослики, разбуженные моим решительным голосом, понеслись вскачь. Наши юбки развевались на ветру победными знаменами, в воздухе стояли клубы дорожной пыли — должно быть, мы являли живописное зрелище...

Эмерсон находился в одной из гробниц, которые в незапамятные времена были вырезаны в скалах. Последние несколько ярдов нам пришлось карабкаться по крутой каменистой тропинке. Уолтер бросился помогать Эвелине, а погонщики ослов, может, помогли бы мне, огрей я их как следует зонтиком. Очень надо! Не нужна мне никакая помощь. До входа в гробницу я добралась слегка запыхавшейся из-за... Ладно уж, так и быть, признаюсь, виной тому было не утомление, а волнение. Гнусное, ничем не мотивированное волнение. Я сама себя не узнавала.

Вся гробница была покрыта надписями и рисунками, но мне сейчас было не до древних шедевров. Я нырнула в черный прямоугольник и огляделась. Понятно, почему Эмерсон решил устроиться в пристанище древнего мертвеца, а не в палатке. Это был длинный проход, слабо освещенный рассеянными солнечными лучами. Деревянные ящики служили вместо столов, вся остальная мебель сводилась к паре раскладных стульев и двум походным койкам. На одной из них неподвижно лежал человек.

Он был словно статуя, я на миг перепугалась, но тут же постаралась справиться с волнением. Не хватало разводить сейчас истерику! Решительно шагнув к кровати, я опустилась прямо на пол.

Эмерсон изменился до неузнаваемости. Короткая и аккуратная бородка превратилась в буйные заросли, глаза запали, лицо было изможденным. Мне хватило одного взгляда, чтобы понять: его бьет лихорадка.

Эвелина села рядом со мной.

— Что мне делать, Амелия? — спокойно спросила она.

— Будь добра, смочи в воде какую-нибудь тряпицу. Уолтер, пожалуйста, позаботьтесь о воде!

— Он не станет пить, — потерянно прошептал Уолтер.

— У меня станет! — мрачно пообещала я и засучила рукава.

Мы уложили больного поудобнее, и я принялась за дело. Если мокрый компресс на лбу Эмерсон стерпел, то мою попытку влить ему в рот несколько капель воды встретил в штыки. Он с силой оттолкнул меня, так что я не устояла на ногах и растянулась на полу самым непристойным образом. Но меня подобными трудностями не смутишь, неудача лишь придала мне сил. Я вскочила на ноги, схватила кувшин и призвала на помощь Эвелину с Уолтером. Эвелина уселась Эмерсону на ноги, Уолтер сжал его руки, а я всем телом навалилась больному на грудь, пригвоздив к кровати, и влила в него воду!

Вскоре прибыл Майкл с аптечкой и тут же помчался обратно — за постельными и прочими принадлежностями. Эвелина отправилась с ним, чтобы помочь собрать наши вещи. Я предложила ей остаться на судне, но она наотрез отказалась. Пришлось попросить Уолтера подобрать для нас гробницу поудобнее и посимпатичнее.

Юноша как-то странно вытаращился на меня, беззвучно глотая ртом воздух. Не будь он столь красив, непременно напомнил бы мне лягушку.

— Полагаю, поблизости найдется неплохая могилка? — нетерпеливо спросила я. — Ступайте же, Уолтер! Там еще нужно будет прибраться. Где ваши работники? Пусть займутся делом!

— Неплохая могилка? — тупо повторил Уолтер. — Да-да... могилка. Да, мисс Пибоди, тут целая куча могилок! Правда, не знаю, можно ли их назвать неплохими...

— Уолтер, что вы там плетете? — возмутилась я. — Нашли время для светской болтовни! И запомните — я не оставлю мистера Эмерсона до тех пор, пока он окончательно не поправится. — Я весело улыбнулась. — Всю жизнь мечтала поучаствовать в археологической экспедиции, это же так увлекательно! Перевозить вашего брата на судно нет никакого смысла, поскольку кризис наступит в самое ближайшее время. Думаю, для тревоги нет никаких оснований. Во-первых, у него крепкое телосложение, а во-вторых, за дело взялась я!

Уолтер ошеломленно взирал на меня, приоткрыв рот. Я отжала компресс и пристроила его на груди Эмерсона. Внезапно Уолтер встрепенулся и безо всякого предупреждения — нет, вы только подумайте! — поцеловал меня в щеку.

— Я верю в вас, мисс Пибоди! — с жаром воскликнул он. — Верю, что вы отвадите самого дьявола, если он явится сюда и начнет досаждать вам.

Прежде чем я успела отчитать молодого человека за поведение, недостойное джентльмена, он выскочил из гробницы.

Мы с Эмерсоном остались наедине. Несколько минут я рассматривала больного, потом сменила компресс и тихонько рассмеялась. Все-таки Господь — на редкость взбалмошное существо! По его замыслу одному досталось все, а другому — ничего: если юный и красивый Уолтер был само обаяние, то Эмерсон начисто лишен привлекательности. Неудивительно, что бедная Эвелина поддалась чарам младшего из братьев. По счастью, мистер Эмерсон не представлял опасности ни для одной женщины в мире, иначе несчастных созданий на свете стало бы больше.

Однако должна признаться, что в своем нынешнем состоянии Эмерсон выглядел довольно трогательно. Я осторожно протерла влажной салфеткой его лицо, и страдальческая гримаса разгладилась, Эмерсон издал тихий вздох, словно маленький мальчик, и погрузился в глубокий сон.

— 3 —

Ночью наступил кризис, и мы с Эвелиной не прилегли до рассвета. По указанию Уолтера для нас расчистили соседнюю гробницу, а Майкл навел там уют, разбросав повсюду вязаные салфеточки и домотканые коврики. Но нам было не до уюта. Я не желала оставлять больного, а Эвелина не желала оставлять меня. Или же Уолтера... У меня не было сил, чтобы вникать в детали. Ближе к полуночи Эмерсон начал метаться на своем ложе, и понадобились невероятные усилия, чтобы удержать его на месте. В итоге я обзавелась приличным синяком под глазом. Никогда не видела, чтобы человек так бесился! Словно его собирались на веки вечные запихнуть в саркофаг, а мы были чудовищами с крокодильими головами.

Затем Эмерсон впал в забытье, которое, насколько я знала из книг по медицине, должно было закончиться либо смертью, либо полным и бесповоротным выздоровлением.

От постоянного выжимания компрессов у меня болели руки, а левая ладонь, в которую мертвой хваткой вцепился Эмерсон, адски горела. От усталости кружилась голова.

В самый темный час ночи, незадолго до рассвета, наступила перемена. На мгновение я поддалась слабости, веки мои сами собой опустились, и я против своей воли погрузилась в тревожную дрему. В чувство меня привели сдавленные рыдания Уолтера. Я очнулась и испуганно посмотрела на Эмерсона. Он был совершенно недвижен. Сердце мое забилось сильнее. Неужели... Внезапно грудь Эмерсона поднялась, и он вздохнул. Долго и протяжно. Пальцы его разжались, выпустив из плена мою ладонь, лицо обмякло.

Я глядела на него, чувствуя, как меня переполняют радость и торжество. Только теперь до меня дошло, что еще минута — и рухну без сил. Последние несколько часов я провела в скрюченном состоянии, и теперь все тело сводила судорога. Я покачнулась, Уолтер подхватил меня, перенес в наше новое жилище и осторожно уложил на постель. Убедившись, что со мной все в порядке, юноша вернулся к брату. Кто-то должен был находиться рядом с больным на случай рецидива, но я уже не боялась за жизнь Эмерсона.

— 4 —

Проснулась я поздно и долго не могла понять, где нахожусь. Вокруг поднимались угрюмые каменные стены, а подо мной вместо мягкой кушетки была какая-то твердая поверхность. Я пошевелилась и вскрикнула от боли. Левая рука распухла и нестерпимо горела.

Вслед за болью вернулась и память. Приподнявшись на тощем тюфяке, служившем мне ложем, я принялась шарить в поисках халата. На другом конце комнаты-гробницы спала Эвелина. Луч света, найдя щель в небрежно задернутом пологе, коснулся ее волос, и они заиграли темным золотом.

Я выбралась наружу и остановилась, завороженная невиданной красотой. Перед моими глазами, вплоть до пронзительно-синей излучины реки, расстилалась пустыня, а дальше, словно крепостные валы, громоздились скалы, сиявшие золотисто-розовыми бликами. Рассыпанные у реки глинобитные домишки казались отсюда удивительно живописными и опрятными. В стороне, на полпути между деревушкой и скалами, окутанные огромным песчаным облаком, мельтешили черные муравьи. Наверняка это были рабочие, нанятые братьями для раскопок.

Внезапно из соседней гробницы донеслась яростная ругань. Я невольно рассмеялась — наши волнения были напрасны. Похоже, несравненный Эмерсон пришел в себя.

Хочу внести ясность и сказать, что в это чудесное погожее утро мои чувства были вызваны исключительно хорошим настроением и христианским милосердием. К Эмерсону я испытывала лишь сострадание, каковое всякий добрый христианин испытывает к страдальцу, никаких других чувств и в помине не было. Мистер Эмерсон представлялся мне на редкость несимпатичным и неинтересным субъектом.

Правда, сострадание не просуществовало в моей душе и двух минут.

Откинув полог, я с изумлением обнаружила, что Эмерсон, еще несколько часов назад напоминавший труп, теперь сидит на кровати и истерично дрыгает ногами, прикрытыми штанами нестерпимо розового цвета. Уолтер увещевал больного, одной рукой пытаясь удержать его на месте, а в другой сжимая маленькую обшарпанную миску. Но братец так вопил, что я серьезно рисковала своими барабанными перепонками.

Увидев меня, Эмерсон тотчас замолчал. Выражение его лица вряд ли можно было назвать приветливым, но я с радостью отметила, что глаза смотрят вполне разумно, а не пылают лихорадочным огнем. Одарив больного снисходительной улыбкой сестры милосердия, я отобрала у Уолтера миску и заглянула в нее, не ожидая никакого подвоха.

Должна признаться, тут я слегка забылась. От отца я почерпнула несколько крепких выражений, к которым порой прибегала в его присутствии, — он все равно никогда меня не слушал. В ином же обществе я старательно следила за своим языком, но теперь вид тошнотворного серо-зеленого варева лишил меня равновесия.

— Черт возьми!!! — выпалила я. — Черт возьми! Это еще что такое?!

— Консервированный горошек, — виновато пробормотал Уолтер. — Видите ли, мисс Пибоди, консервы — превосходная и очень дешевая пища. У нас есть еще консервированная говядина, консервированная фасоль, консервированная капуста, но я решил, что горошек, наверное, более...

— На помойку! — прорычала я, зажимая нос. — И велите повару сварить цыпленка. Надеюсь, хотя бы цыплят здесь можно достать? Если вы едите только такую пакость, то неудивительно, что ваш брат подцепил лихорадку. Странно еще, что не дизентерию или несварение желудка.

Уолтер по-военному козырнул и вышел строевым шагом.

Я повернулась к Эмерсону. Он успел лечь и натянуть простыню до самого подбородка.

— Валяйте, мисс Пибоди! — воинственно проворчал он. — Продолжайте перечислять, что мне еще грозит. Как насчет холеры, чумы или проказы? Насколько я понимаю, следует поблагодарить вас за то, что спасли мне жизнь. Уолтер склонен все драматизировать, тем не менее я благодарю вас. А теперь убирайтесь!

Мне и в самом деле пора было уходить, но последние слова тут же заставили передумать. Тщательно расправив юбки, я с чопорным видом присела на краешек кровати и дотронулась до руки Эмерсона. Он дернулся так, словно в него ткнули раскаленным железным прутом.

— Меня интересует всего лишь ваш пульс! — сообщила я с достоинством и тут же не удержалась от колкости: — Перестаньте изображать из себя стыдливую девицу.

Эмерсон насупился и позволил на мгновение коснуться своего драгоценного запястья.

— И почему вам не сидится дома, в Англии! — Он мстительно усмехнулся, и я догадалась, что сейчас последует плата за мою язвительность. — Теперь каждая англичанка мнит себя сестрой милосердия, хлебом вас не корми, дай поврачевать на досуге. Ну а теперь, мадам, если вы удовлетворили свои инстинкты, проваливайте, иначе... иначе я встану с постели.

Я улыбнулась и нежно проворковала:

— В таком случае я никуда не уйду! Буду сидеть здесь и сторожить вас как цепной пес. Сегодня вам вставать нельзя, зарубите себе на носу. Кстати, не надейтесь запугать меня своими нелепыми угрозами. Я не из тех глупых куриц, что падают в обморок при виде мужских подштанников. К тому же я имела возможность любоваться вами всю ночь. Согласна, ваша анатомия красотой не отличается, но, тем не менее, я с ней уже ознакомилась.

— Плиты! — взвыл Эмерсон, пропустив мимо ушей мое ехидство. — Что происходит с моими плитами?! Я должен немедленно взглянуть, что они делают с моими плитами!

— Плиты? — немного растерялась я.

В бреду Эмерсон то и дело твердил о каких-то плитах, и я, грешным делом, решила, что он снова впадает в забытье.

— Напольные плиты с росписями! — Эмерсон хитро глянул на меня. — Если вам интересно, так уж и быть, скажу. Я раскопал часть царского дворца Эхнатона! Напольные плиты, стены и потолки оказались покрыты росписями. Представляете? Они каким-то чудом сохранились.

— Правда? — В моем голосе невольно прозвучало искреннее восхищение. — Неужели здесь, среди этих бесплодных песков, некогда стоял дворец фараона-еретика?

— Так вы слышали об Эхнатоне? — изумился Эмерсон.

— Разумеется, слышала! — презрительно фыркнула я, порадовавшись, что, сама того не желая, поставила зазнайку на место. — Замечательная личность! Или вы тоже считаете, что Эхнатон был женщиной?

— Вздор! — гомерически расхохотался Эмерсон. — Полная нелепица! Типичная болтовня идиотов от археологии. Это идея Мариэтта, будто нубийцы взяли его в плен и каст... в общем, прооперировали...

— Да, я читала об этой гипотезе! — подхватила я, сгорая от любопытства. — Но почему вы считаете ее нелепицей? Полагаю, такая... операция способствует появлению у мужчин женских черт.

Эмерсон как-то странно посмотрел на меня.

— Это лишь гипотеза, к тому же дурацкая, — сухо ответил он. — Скорее уж всему виной просто своеобразная манера тогдашних художников. Легко заметить, что лица и фигуры всех придворных Эхнатона тоже несколько... женственны.

— В самом деле?

— Да! Взгляните. — Эмерсон привстал было на постели, но тут же испуганно повалился обратно, натянув слезшую простыню. — Эта гробница принадлежит знатному человеку при дворе Эхнатона. Стены украшены расписными барельефами.

Я потянулась к лампе. Вчерашний умирающий издал очередной яростный вопль:

— Оставьте лампу в покое! Идиоты, что освещают гробницы магнием и лампами, самые настоящие вандалы. Дым оставляет налет на древних росписях! Зеркало! Возьмите зеркало. Если держать его под правильным углом, оно дает достаточно света.

Вне себя от злости на собственную бестолковость (могла бы и сама додуматься до столь простой вещи), я отыскала зеркало. Под аккомпанемент ехидных замечаний и издевательского смеха я все-таки сумела пристроить зеркало так, что в пещеру проник луч солнечного света. И в следующий миг замерла от восторга.

На стенах гробницы навеки застыла процессия — крошечные человеческие фигурки бежали вслед за гигантской колесницей фараона, который одной рукой усмирял гарцующих лошадей. Рядом с ним в колеснице была еще одна фигурка, поменьше, ее голова тоже была увенчана короной.

— Наверное, он очень любил ее, раз посадил рядом с собой, — прошептала я, приходя в себя. — Да, Эмерсон, тут вы правы: ни один прооперированный мужчина не стал бы демонстрировать свою привязанность к жене. Нефертити... «Пришла прекрасная женщина...»

— Вы понимаете иероглифы?! — ошарашенно спросил Эмерсон, на мгновение утратив свой сарказм.

Я скромно потупилась.

— Немножко.

И мы погрузились в разговор, который могут вести лишь настоящие знатоки. Должна признаться, я совершенно не замечала неуместности подобной беседы с полуголым господином в розовых подштанниках, и лишь Эвелина привела меня в чувство. Она заглянула внутрь гробницы и тут же выскочила как ошпаренная. Изумленно посмотрев ей вслед, я перевела взгляд на Эмерсона, который, забыв о простыне, разглагольствовал и размахивал руками, явив миру свой обнаженный торс и розовое исподнее. Снаружи донесся робкий голос моей подруги, вопрошавшей, можно ли ей войти.

— Проклятье! — опомнился Эмерсон, нырнул с головой под простыню и прохрипел оттуда: — Входите.

Эвелина была одета в светло-зеленое хлопчатобумажное платье и выглядела такой опрятной и изысканной, словно по меньшей мере час провела в ванной. Ванна и впрямь имелась в ее распоряжении — лилипутское корытце с грязноватой водицей. Глаза моей подруги подозрительно блестели, словно она едва сдерживала смех. Я пожала плечами. Интересно, что это ее так позабавило?

Эмерсон высунул из-под простыни кончик носа. На Эвелину уставились два злобных синих глаза. Но она даже не взглянула в сторону страдальца.

— Эвелина, только посмотри на эти чудесные росписи! — Я ловко повернула зеркальце (не забыв восхититься собственной сообразительностью). — Вот здесь на колеснице фараон, а рядом с ним фараониха...

— Царица! — глухо прорычали из-под простыни.

— Да-да, они просто замечательные, Амелия, но не лучше ли подождать до более подходящего времени? Мистеру Эмерсону требуется отдых, а твое платье совсем не годится для светских визитов... — Эвелина издала подозрительное бульканье. — Кроме того, похоже, у Уолтера какие-то сложности с цыпленком.

— Вот так всегда! — вздохнула я. — Все приходится делать самой.

Бросив последний взгляд на фараона с фараони... с царицей, я отложила зеркальце.

— Раз вы все равно туда идете, то не забудьте взглянуть и на мои плиты! — прохрипел Эмерсон, завозившись под простыней. — А то верещите тут как сороки, а краска каждое мгновение осыпается...

— Но ведь вы же откопали эти плиты, — надменно сказала я. — Интересно, как вы собирались сохранить изображения?

— Построил деревянный навес! — сварливо проскрипел Эмерсон. — Надо было придумать, как покрыть росписи защитным слоем. Обычная кисть сдерет все в два счета.

— Но вы, разумеется, нашли решение, — ехидно вставила я.

— Разумеется! Тапиока с водой.

— А как же кисти?

Синие глаза свирепо сверкнули.

— Раствор я наношу пальцами!

Я посмотрела на него с невольным восхищением.

— А вы изобретательный человек, Эмерсон, не могу не отдать вам должное.

— Ха! Столь тонкую работу нельзя никому доверять... О-о-о! — Каменные своды гробницы огласились душераздирающим стоном. — Говорю вам, глупая вы женщина, я должен взглянуть на плиты!

— Нет! — отрезала я и добавила более мягко: — Я сама на них взгляну, а вы останетесь в постели. Иначе у вас случится рецидив, а тогда сляжете на долгие-долгие недели. Даже такой глупый человек, как вы, должен это понять.

Не дожидаясь ответных грубостей, я проворно выскочила наружу и поспешила к тропинке. Эвелина догнала меня и ухватила за рукав:

— Амелия, куда это ты собралась?

— Взглянуть на плиты мистера Эмерсона, разумеется. Ты же прекрасно знаешь, что я никогда не нарушаю данное слово.

— Знаю, но... Ты не находишь, что сначала следует переодеться?

Я с некоторым удивлением оглядела свой наряд. Как-то начисто вылетело из головы, что я все еще разгуливаю в ночном халате и домашних шлепанцах с легкомысленными кисточками.

— Д-да, возможно, ты и права.

Должно быть, даже самый бестолковый читатель уже понял, что женские моды меня мало интересуют. Однако еще в Лондоне я прознала о некоей Лиге современной одежды. Организация со столь призывным названием, естественно, не могла остаться без моего внимания. Чего там только не было! Кожаные передники, шляпки без полей, платья, цветом напоминавшие болотную грязь... Я обзавелась ярко-оранжевым балахоном, начисто лишенным каких-либо глупостей в виде кружев или оборочек. Помимо простоты у этого наряда имелась еще одна восхитительная особенность — вместо обычного подола платье заканчивалось широченными штанинами. Пусть штанины-паруса и мешали при быстрой ходьбе не меньше, чем ретроградные юбки, но все же это были самые настоящие штанины! В Каире я не решилась появиться на улице в столь экстравагантном наряде, но здесь могла не опасаться косых взглядов и шушуканья за спиной.

Я спускалась по каменистой тропинке, донельзя довольная своей имитацией брюк, но все же по-прежнему вожделея нормальных штанов. У подножия склона Уолтер неуверенно пререкался с поваром, мрачным одноглазым типом. Я так и не узнала, о чем они спорили, но мне в два счета удалось их успокоить и проследить за тем, чтобы цыпленок, которым повар яростно размахивал перед носом Уолтера, был ощипан и помещен в кастрюлю. Разобравшись с цыпленком, я продолжила свой путь. Уолтер вызвался меня проводить, но я отправила его караулить брата. В отличие от Эмерсона мне сторожевой пес не требовался.

Без труда отыскав место раскопок, я представилась десятнику по имени Абдулла. Это был высоченный человек с длинной седой бородой и в развевающихся белых одеждах. Он напоминал библейского патриарха. Абдулла уже не в первый раз работал вместе с Эмерсоном.

Он провел меня под навес, где громоздились драгоценные плиты. Они и в самом деле прекрасно сохранились! Краски были такими сочными, словно их нанесли вчера, — изысканная лазурь, пылающий багрянец и прозрачно-холодная зелень чудесно оттенялись белым и темно-синим. Роскошные сады с буйством цветов, фантастические птицы, резвящиеся козлята. Любуясь древними росписями, я почти слышала птичий щебет и шелест листвы.

В чувство меня привели Эвелина с Уолтером. Оказывается, я провела у плит несколько часов.

— Амелия! — накинулась на меня Эвелина. — Что ты тут делаешь в такую жару?! Рабочие отправились отдыхать, все разумные люди давным-давно сидят в прохладе. Кроме того, пора обедать!

— Не стану я есть этого несчастного тщедушного цыпленка! — отмахнулась я. — Ты только взгляни, Эвелина, только взгляни! Никогда не видела ничего подобного. Подумать только, когда-то по этой роскоши ступали сандалии самой Нефертити!

— Действительно очень красиво, — покладисто согласилась Эвелина. — Мне бы хотелось их зарисовать!

— Отличная мысль! — воскликнул Уолтер. — Эмерсон страшно обрадуется, если у него будет копия на случай непредвиденных обстоятельств. Помимо всего прочего, я являюсь официальным художником экспедиции, но, боюсь, рисовальщик из меня никудышный.

Эвелина, естественно, тут же стала бормотать, что она бездарна, неумела и все такое, а Уолтер принялся петь ей оды. Так продолжалось довольно долго. В конце концов эти глупости мне изрядно надоели, и я решила, что лучше все же перекусить, чем слушать подобный сентиментальный вздор.

Обед был верхом омерзительности! Ничего более гнусного я в жизни своей не ела — существо, при жизни якобы бывшее цыпленком, оказалось совершенно несъедобным. А на жижу, по утверждению Уолтера называвшуюся овощным рагу, и вовсе нельзя было смотреть без содрогания.

После «обеда» пришлось отозвать в сторонку Майкла и посоветоваться с ним относительно нашего дальнейшего рациона. На вечер я назначила военный совет, строго-настрого велев Эвелине и Уолтеру не опаздывать. Они покорно выслушали меня, согласно покивали и быстренько улизнули в свои гробницы. Жара становилась все сильнее, и я мудро решила на часок-другой предаться сиесте...

Майкл оказался сущим кладом. Когда под вечер мы с Эвелиной выбрались из гробницы, отдохнувшие и посвежевшие (ничто так не способствует отдыху, как соседство с древними мертвецами), наш лагерь чудесно преобразился. По всему уступу были расставлены столы, стулья и шезлонги, расстелены коврики, создавая нечто вроде террасы. Причем мало у кого с террасы открывался столь замечательный вид. Прохладный вечерний ветерок обдувал щеки, а за рекой полыхал огненно-красный закат, небо напоминало пылающий гобелен. Снизу неслись божественные ароматы. Майкл доставил не только мебель, но и продукты, и теперь не спускал глаз с негодяя повара.

С комфортом устроившись в одном из складных шезлонгов, я вдыхала соблазнительные запахи яств, которыми нас собирались угостить на ужин. Лучась улыбкой, по тропинке взбежал Майкл. В руках он держал стаканы с лимонадом. Вскоре к нам присоединился Уолтер. Я уже собиралась спросить, нельзя ли проведать нашего строптивого страдальца, как послышался шорох осыпающихся камней.

Я повернула голову. У выхода из гробницы материализовался Эмерсон собственной персоной. Розовые подштанники он успел сменить на более приличное одеяние и выглядел бы сравнительно пристойно, если бы не лицо. Оно было таким же серым, как и погрузившиеся во мрак западные скалы.

В чрезвычайных обстоятельствах на мужчин никогда нельзя положиться. Я была единственной, кто предпринял какие-то действия, и подскочила как раз вовремя, чтобы схватить Эмерсона за плечи и помешать ему удариться головой о камень. А камень, между прочим, был твердым и острым. Эмерсон оказался довольно тяжелым, под его весом я согнулась в три погибели, но все же устояла на ногах. Решив не искушать судьбу, я осторожненько села, продолжая поддерживать бестолкового и упрямого пациента, и едва не вскрикнула от острой боли. Сквозь юбку-штаны в мою... гм-м... мягкие ткани вонзились тысячи каменных игл.

— Глупость и высокомерие этого человека поистине безграничны! — проскрежетала я, глядя, как Уолтер бестолково скачет вокруг нас с Эмерсоном. — Позовите Майкла и помогите отконвоировать вашего брата до кровати. И ради бога, Уолтер, — сердито добавила я, — сбрейте наконец его жуткую бородищу!

Глава 5

— 1 —

Эмерсону повезло больше, чем он того заслуживал. По счастью, его глупость не привела к рецидиву, но было совершенно очевидно, что несколько дней ему придется провести в постели и руководить раскопками он не сможет. Следовало что-то предпринять, и, разумеется, вся тяжесть легла на мои плечи. Впрочем, я была только рада внезапно свалившимся на меня хлопотам.

Первым делом я вывела Эмерсона из обморока, влила в него двойную дозу хинина и приказала Абдулле сидеть на ногах страдальца, чтобы тот не мог сдвинуться с места. Спускаясь по каменистой тропинке, я слышала, как Эмерсон сыплет проклятиями на всю долину.

Снаружи совсем стемнело. На темно-синем небосводе переливалась паутина звезд. Вечерняя заря превратила скалы в сияющие призрачные силуэты, в каменные привидения. Эвелина и Уолтер сидели рядышком, устремив глаза на долину.

Я собралась было обсудить с ними свои планы, но, глянув на эту парочку, поняла, что толку не будет. Не было даже нужды видеть их лица, позы были достаточно красноречивы.

Ладно, обойдусь своим умом! Поразмыслив, я пришла к выводу, что нет никакого резона перевозить Эмерсона в более цивилизованное место. К тому времени, когда мы доберемся до Каира, он успеет выздороветь, если, конечно, его не хватит удар от злости из-за того, что его насильно оторвали от любимых древностей. Кстати, такой исход, на мой взгляд, представлялся более чем вероятным. Я сообщила Майклу, что мы проведем здесь примерно неделю. Наш верный проводник заверил, что команда судна будет только рада недельку отдохнуть. Он был искренне огорчен, что я не осталась жить на судне. Но тогда пришлось бы каждый день ездить к месту раскопок и возвращаться обратно. Пустая трата времени и сил!

Следующие два дня прошли без происшествий. По крайней мере, мне тогда так казалось. Но впоследствии стало ясно, что уже в эти мирные деньки появились зловещие признаки грядущих неприятностей, однако я не удосужилась заметить надвигающейся бури. Да и когда, скажите на милость?! Я ведь была полностью поглощена своими плитами... то есть плитами мистера Эмерсона.

Его идея с тапиокой и водой и в самом деле оказалась гениальной, но я, конечно же, улучшила рецепт, добавив на кварту воды чайную ложку крахмала и две ложки висмута. Эмерсон был совершенно прав, утверждая, что обычные кисти совершенно не годятся. Я стерла правую руку, потом левую руку и уже собиралась скинуть чулки, чтобы подключить пальцы ног, когда вмешалась Эвелина.

Она перерисовывала изображения на плитах, и у нее превосходно получалось. Я искренне поражалась ее мастерству. Эта хрупкая особа исхитрилась передать не только форму и цвет, но и тот неуловимый дух, который двигал рукою древнего художника. Даже Эмерсон соизволил восхищенно хмыкнуть, когда Эвелина показала ему свою работу. Моя подруга провела за этим занятием все утро второго дня, после чего отправилась отдыхать.

Нанеся защитный слой по периметру всех плит, я велела рабочим возвести над ними навес, поставив подпоры на незакрашенных местах, где некогда стояли колонны, потом разлеглась на помосте и с головой погрузилась в праведные труды. Очнулась лишь, когда над самым ухом раздался сварливый голос Эвелины. Подняв голову, я с изумлением обнаружила, что солнце клонится к закату. Последний рабочий палец начал кровоточить, поэтому я решила, что на сегодня достаточно — не хватало только изгваздать древние сокровища пошлыми кровавыми пятнами.

Эвелина бесцеремонно схватила меня за плечи и встряхнула.

— Амелия, это надо прекратить! Взгляни на свое лицо! Взгляни на платье, на свои волосы, на...

— Пожалуй, с одеждой действительно что-то неладное, — пробормотала я, разглядывая истерзанный подол, покрытый пылью и пятнами тапиоки. — А что такое с лицом и волосами?

Эвелина хмыкнула, ухватила меня за руку и, не говоря ни слова, потянула в сторону лагеря. Когда мы оказались в нашей гробнице, она наконец отпустила меня и вручила зеркало.

Перед глазами возникла жуткая краснолицая ведьма. Хотя деревянный навес защищал от прямых солнечных лучей, даже отраженный свет в этих краях способен превратить человека в головешку. Багровую физиономию живописно обрамляли пыльные спутанные космы.

Я позволила Эвелине привести меня в порядок и вывести на нашу маленькую террасу. Там нас уже поджидал Уолтер. Майкл принес прохладительные напитки.

В этот вечер произошло знаменательное событие — к нам впервые присоединился Эмерсон. Он поправлялся с необычайной быстротой. Едва только этот несносный человек осознал свое положение, он с мрачной решимостью предался процессу выздоровления, явно вознамерившись побить все рекорды. После недолгих препирательств я позволила ему одеться и присоединиться к нашей трапезе — при условии, что он хорошенько закутается в одеяло. Несмотря на полуденный зной, вечером становилось прохладно.

Оделся Эмерсон сам, желчно отвергнув чью-либо помощь. Минут десять из гробницы доносились глухие звуки какой-то возни, и вот наш больной торжественно вылез из пещеры, а глаза мои, соответственно, полезли на лоб.

Я знала, что бородатую личность лишили ее главного достояния — бороды, но результата еще не видела. Хотя прекрасно слышала, как протекала процедура. Не слышать было просто невозможно. Злобные вопли Эмерсона разносились на добрых пять миль вокруг, Уолтеру тоже приходилось драть глотку, чтобы перекричать братца.

— Лишние волосы отнимают силы! — убеждал брадобрей, давясь от смеха. — Держи его за руки, Майкл! Сиди смирно, Рэдклифф, не то ненароком перережу тебе горло. Ты же знаешь, что больным лихорадкой обычно сбривают волосы...

— Бабушкины сказки! — яростно хрипел Эмерсон. — А даже если и так, волосы на голове и волосы на лице — это не одно и то же!

— Я не смогу продолжать, если ты не прекратишь дергаться! — взмолился Уолтер. — Ну и ладно... Мисс Пибоди будет очень довольна.

Последовало короткое молчание.

— Эта твоя Пибоди будет довольна, если я не стану сбривать бороду? — подозрительно спросил Эмерсон.

— Мисс Пибоди утверждает, что мужчины отращивают бороду, чтобы скрыть недостатки своей внешности. Срезанный подбородок или уродливые родимые пятна...

— Что?! Эта наглая особа намекает, что у меня срезанный подбородок?!!

— Она же никогда его не видела, — невинным голосом заметил Уолтер.

— Хм-м...

Больше Эмерсон ничего не сказал, но из последовавшего молчания я заключила, что победа осталась за младшим из братьев.

Разглядывая чисто выбритое лицо Эмерсона, я сразу поняла, почему он отращивал бороду. Нижняя часть его лица выглядела несколько странно, так как кожа на ней была бледнее, но черты нельзя было назвать неприятными. Подбородок отнюдь не подпадал под определение «безвольный», напротив, он был даже чересчур волевым. Вот только у него имелся один дефект. Ямочка. По моему глубокому убеждению, мужчина с ямочкой на подбородке не может быть уродом. Но очаровательная ямочка Эмерсона совершенно не соответствовала его вздорному и несносному характеру. Неудивительно, что он старательно скрывал ее!

Я встретилась с вызывающим взглядом Эмерсона, и ехидная реплика застыла у меня на устах.

— Чай или лимонад? — благодушно спросила я и потянулась к подносу с напитками.

Эмерсон во все глаза смотрел на меня. Уолтер проследил за взглядом брата.

— Дорогая мисс Пибоди, что с вашими руками?!

— Так, ерунда, — пробормотала я, стараясь прикрыть юбкой свои окровавленные пальцы. — Не думала, что так все выйдет.

— Ну конечно! — хрипло выдохнул Эмерсон. — Женщины ведь думать не умеют! Немного предусмотрительности, и они бы избежали всех тех неприятностей, на которые непрерывно жалуются.

Уолтер нахмурился и взглянул на брата без привычного восхищения.

— Тебе должно быть стыдно, Рэдклифф, — спокойно сказал он. — Всю ночь ты сжимал руку мисс Пибоди, так что та распухла. Мисс Пибоди до рассвета простояла на коленях подле твоей кровати!

Эмерсон немного смутился, но я пришла в еще большее замешательство. Сентиментальность всегда меня смущает.

— Пожалуйста, не надо меня благодарить, — буркнула я недовольно. — Точно так же я поступила бы и ради больной кошки.

— По крайней мере, вы должны прекратить возиться с плитами, — сказал Уолтер. — Завтра я сам примусь за это.

— Вы не можете одновременно заниматься росписями на плитах и наблюдать за рабочими! — воскликнула я, не сумев скрыть своего испуга.

Эмерсон с прищуром посмотрел на меня и откашлялся.

— Абдулла — превосходный десятник. Уолтеру вовсе не обязательно проводить все время на раскопках. Правда, Уолтер?

Ответом было тягостное молчание. Мы не сводили с юноши глаз.

— Ну же, Уолтер, — настаивал Эмерсон спокойным, но твердым голосом. — Я вижу, тебя что-то тревожит. Что именно? Лучше сразу узнать истину, чем заниматься бесплодными гаданиями, Уолтер. Давай же, выкладывай начистоту!

— Я был бы рад выложить все начистоту, но это нелегко выразить словами. — Уолтер чуть растерянно улыбнулся. — Ты же знаешь, что со временем начинаешь чувствовать настроение местных крестьян. Существует множество неявных признаков — как они поют, как двигаются, их шутки и смех... или отсутствие таковых. Не знаю, когда это все началось. Но сегодня я почувствовал что-то неладное...

— Значит, недавно. У тебя достаточно опыта, чтобы сразу заметить, даже если мысли были заняты другим... — Эмерсон со значением покосился в сторону Эвелины, которая слушала, чинно сложив руки на коленях. — По-твоему, рабочие настроены враждебно? Думаешь, они что-то скрывают от нас?

Уолтер покачал головой; темные волосы упали на лоб, придав ему вид встревоженного школьника.

— По-моему, дело не в этом. По-моему, их встревожила твоя болезнь. Ты же знаешь суеверность египтян — они готовы любую неприятность приписать козням злых духов. Но мне кажется, что за этим стоит нечто большее. Они ведут себя как-то вяло, замедленно, слишком тихо. Словно знают что-то такое, чего не знаем мы, и боятся этого.

Брови Эмерсона сдвинулись.

— Я должен взглянуть сам!

— Если вы рискнете выйти завтра на солнце, то к полудню вновь окажетесь в постели, — вмешалась я. — Может, мне стоит взглянуть? Правда, не хочется бросать росписи, даже на день.

— Пибоди, завтра вы не дотронетесь до плит! — неожиданно мягко отозвался Эмерсон и добавил, словно перед ним была несмышленая школьница: — В этих краях ничего не стоит подцепить какую-нибудь инфекцию, и вы непременно лишитесь пальца, а то и двух, если будете стирать их до мяса.

Я не привыкла, чтобы со мной разговаривали в таком тоне. Но, как ни странно, меня почему-то совсем не рассердила ни властность, звучавшая в его голосе, ни фамильярное обращение. Мне даже показалось, что во взгляде Эмерсона сквозит мольба.

Он вдруг слегка улыбнулся. Так и знала, что у него красивая улыбка!

— Возможно, вы правы, — покладисто сказала я.

Эвелина поперхнулась чаем, поспешно отставила чашку и изумленно посмотрела на меня.

— Да-да, — как ни в чем не бывало продолжала я. — Вы правы. Значит, договорились? Завтра я понаблюдаю за рабочими и постараюсь что-нибудь выведать. Что вы сейчас раскапываете, Уолтер?

Разговор принял профессиональный оборот. Эвелина показала Эмерсону свои рисунки, тот даже снизошел до того, что пробормотал: «Совсем неплохо» — и предложил Эвелине скопировать росписи в гробнице.

— Хороший художник — это просто дар для нашей экспедиции! — воскликнул он с горящими глазами. — Всех находок все равно не сохранить; мы похожи на мальчишек, ковыряющихся в сточной канаве. Но если мы зарисуем наши находки, прежде чем они разрушатся...

— Мне бы хотелось больше знать об иероглифическом письме, — вставила Эвелина. — Я смогу перерисовывать точнее, если буду понимать значение древнеегипетских иероглифов. Например, существует десяток различных изображений птиц, которые, видимо, имеют разное значение. Когда надпись стерта, то не всегда можно различить их первоначальную форму, но если немного знать язык...

Эмерсон сдвинул брови, но было видно, что слова девушки произвели на него впечатление. Недолго думая, он нарисовал на салфетке птицу, а Эвелина попыталась ее скопировать. Я взглянула на Уолтера. Он наблюдал за беседой брата и моей подруги, его лицо так и лучилось от удовольствия. Да, никаких сомнений — этот юноша всерьез влюблен в Эвелину, уж я-то знаю толк в любви, хотя сама никогда и не была подвержена этому прискорбному недугу. И Эвелина тоже влюблена в юного Уолтера. Я украдкой вздохнула. Как несправедливо устроен мир! Почему эти двое не могут быть счастливы вместе?! Стоит молодому человеку объявить о своих чувствах, как Эвелина поспешит безжалостно разрушить свое счастье из-за каких-то нелепых условностей. Я смотрела на молодых людей, и сердце мое сжималось от боли.

Мы допоздна засиделись на нашем маленьком импровизированном балкончике, наблюдая, как меркнет вечерняя заря и разгораются звезды. Даже Эмерсон помалкивал под благотворным влиянием окружающей нас красоты. Быть может, нас всех в тот вечер посетило недоброе предчувствие. Быть может, мы знали, что это последний спокойный вечер.

— 2 —

На следующее утро я расчесывала волосы, когда снизу донесся какой-то шум. Через несколько минут по тропинке взбежал Уолтер, выкрикивая мое имя. Я бросила щетку и выглянула из гробницы, решив, что приключилась какая-то беда. Но Уолтер выглядел скорее возбужденным, чем встревоженным.

— Открытие! — возвестил он. — В скалах! Там гробница!

— И это все? Господи, да здесь и так куда ни плюнь гробницы.

Уолтер не отвечал, как завороженный глядя на Эвелину, которая с самым безмятежным видом рассматривала свое отражение в маленьком зеркальце.

— Но в этой есть обитатель, — наконец проговорил он. — Все остальные гробницы были пусты, их разграбили еще в античные времена. Из этой, похоже, тоже похитили все золото и драгоценности, но мумия осталась. Настоящая мумия! И что еще важнее, мисс Пибоди, — Уолтер с трудом оторвал глаза от Эвелины и взглянул на меня. — Местные жители сообщили мне об этом, вместо того чтобы ограбить гробницу. А это значит, все мои вчерашние тревоги — игра воображения и не более. Египтяне нам доверяют, иначе ничего не сказали бы.

— Они доверяют, потому что вы с Эмерсоном платите за каждую ценную находку! — возразила я, торопливо скручивая волосы в узел. — Им просто нет смысла обращаться к торговцам древностями.

— Какая разница, в чем причина! — Уолтер так и пританцовывал от нетерпения. — Я бегу туда, мисс Пибоди! Не желаете составить мне компанию? Хотя, боюсь, добраться до гробницы непросто...

— Я тоже этого боюсь, — мрачно отозвалась я, представив, как бреду по песку в платье с идиотским турнюром и кружевным подолом. — Придется поломать голову, что надеть. Сторонницы рациональной одежды внесли кое-какие улучшения в покрой юбок, но этого явно недостаточно. Как ты считаешь, Эвелина, может, нам с тобой сшить из пары юбок полноценные штаны?

Добраться до гробницы с мумией и в самом деле оказалось непросто, но я благополучно преодолела все ловушки и преграды. Нас сопровождало несколько египтян. По дороге Уолтер объяснил, что гробницы, в которых мы поселились, называются Южными. Другая группа древних склепов расположена севернее и вполне логично именуется Северными гробницами. Мумию обнаружили как раз в одной из Северных гробниц.

Через несколько томительных миль впереди наконец показался уже хорошо знакомый мне квадратный проем в скалах, а за ним еще один. Мы вскарабкались по крутому склону и очутились у цели нашего путешествия.

Уолтер преобразился. Застенчивого юношу сменил опытный археолог и начал отдавать четкие распоряжения. Велев запалить факелы и приготовить веревки, он повернулся ко мне:

— Нам уже доводилось исследовать подобные места, мисс Пибоди. Я не советовал бы вам идти со мной, если вы не питаете слабости к летучим мышам в волосах и залежам пыли.

— Вперед!

И я решительно обмоталась веревкой.

К тому времени Уолтер уже находился в полном моем подчинении. Думаю, он не стал бы возражать, даже надумай я спрыгнуть с пирамиды или исполнить на ее верхушке танец живота.

Все гробницы, в которых я успела побывать, были расчищены от тысячелетней грязи, а эту я ожидала увидеть, так сказать, в первозданном состоянии. Каково же было мое удивление, когда нашим глазам предстала вполне чистая и ухоженная пещера. Ни толстого слоя пыли, ни следов обитания летучих мышей. Складывалось впечатление, что кто-то прошелся по склепу с метлой и совком. Разве что изредка под ногами поскрипывали маленькие камешки, да один раз пришлось перебраться через глубокую яму. С опаской поглядывая в черную пропасть и держась за руку Уолтера, я пробежала по хлипкой досочке, которую перекинули через яму услужливые египтяне. В остальном в пещере царил идеальный порядок.

Уолтер тоже был искренне поражен.

— Странная чистота здесь, мисс Пибоди, — заметил он и вздохнул. — Думаю, что гробницу не раз посещали грабители и ничего интересного мы тут, увы, не найдем.

Коридор заканчивался маленьким залом, выдолбленным в скале. В центре помещения стоял грубый деревянный гроб. Подняв повыше факел, Уолтер вгляделся в него.

— Здесь нечего бояться, — сказал он, неверно истолковав мой пристальный взгляд. — Мумия плотно обмотана тканью. Хотите посмотреть?

— Конечно!

Мне и прежде доводилось видеть мумии — в музеях, разумеется. На первый взгляд наша мумия ничем не отличалась от любой другой. Нагромождение бурых ветхих повязок; голова без лица; руки сложены на груди; вытянутые ноги — да, она походила на все те, которые я видела раньше, но мне никогда не приходилось сталкиваться с древними мертвецами в их, так сказать, естественной среде обитания. В затхлой, душной атмосфере, освещенная пламенем факелов, неподвижная фигура была исполнена мрачного величия. Я подумала о том, кем он или она могла бы быть: принцем крови, жрицей, молодой матерью семейства или глубоким стариком? Какие мысли теснились в этом высохшем ныне мозгу? Какие чувства вызывали слезы на этих ввалившихся глазах или улыбку на этих бесплотных губах?

Судя по всему, Уолтер был далек от подобных благочестивых рассуждений. Несколько минут он хмуро изучал обитателя гроба, затем повернулся и, подняв повыше факел, стал осматривать стены. Росписи, напоминавшие те, что я видела в Южных гробницах, изображали величественную фигуру фараона, иногда одного, но обычно с царицей и шестью маленькими дочерями. А сверху бог Атон в образе солнечного диска изливал на фараона длинные лучи, которые заканчивались крошечными человеческими руками.

Мне вдруг стало не по себе, по спине пробежал холодок. Пристыдив себя за трусость, я с напускной веселостью сказала:

— Ну? Начнем потрошить мумию прямо здесь или вытащим ее на свет божий?

Оттопырив нижнюю губу, Уолтер задумчиво посмотрел на меня. В эту минуту он удивительно походил на своего неприятного родственника.

— Если мы оставим мумию здесь, наверняка найдется какой-нибудь предприимчивый грабитель, который раздерет ее в клочья, надеясь поживиться украшениями. Но, думаю, никаких сокровищ здесь нет. Иногда бедняки, которые не могли построить собственную гробницу, пользовались уже готовой для повторного погребения. У меня такое впечатление, что эта мумия относится к более позднему периоду и принадлежит бедняку.

Он передал факел одному из египтян и заговорил с ним по-арабски, видимо повторяя свои соображения. Тот оживленно затараторил в ответ и затряс тюрбаном.

— Мухаммед уверяет, что это не простолюдин, — улыбнулся Уолтер. — Он утверждает, что это знатный человек, верховный жрец, ни больше ни меньше.

— Откуда он знает?

— А он и не знает. Даже если бы Мухаммед умел читать иероглифы — а он, конечно же, не умеет, — на гробе нет никаких надписей, которые сообщали бы имя покойного. Просто пытается набить цену своей находке.

Значит, это Мухаммед обнаружил гробницу. Я с интересом взглянула на араба. Он ничем не отличался от своих соплеменников — такой же худой, жилистый и пропеченный на солнце. Смуглая до черноты кожа делала его старше своих лет. Вероятно, Мухаммеду было около тридцати, но лицо от нищеты и болезней выглядело почти стариковским.

Поймав мой взгляд, он заискивающе улыбнулся, обнажив белые зубы, и переступил с ноги на ногу.

— Да, — задумчиво протянул Уолтер. — Думаю, надо забрать отсюда нашего безымянного друга. Пусть над мумией колдует Рэдклифф — все какое-то занятие для него.

Эмерсон был донельзя доволен находкой. Он набросился на мумию с нечленораздельным клекотом, словно стервятник, изголодавшийся по трупам. Убедившись, что пульс и температура у недавнего больного в норме, я позволила ему приступить к разделке мумии.

К вечеру Эмерсон выполз из своей берлоги чернее тучи, на его лице было написано глубочайшее разочарование.

— Грекоегиптянин, — проворчал он, упав в шезлонг и вытягивая длинные ноги. — Подозрения у меня возникли, еще когда я увидел, как мумия обмотана. Все признаки налицо. Никто досконально не удосужился изучить и классифицировать способы мумифицирования, но...

— Уважаемый коллега, нам известны ваши взгляды относительно плачевного состояния археологии в Египте, — со смехом перебил его Уолтер, — однако Мухаммед клянется, что мумия принадлежит верховному жрецу Амона, который навлек проклятие на город фараона-еретика.

— Мухаммед — хитрый прохвост! Ему лишь бы вытянуть из нас побольше денег! Откуда он может знать фараона-еретика и жрецов Амона?

— Вот тебе и еще одна загадка! — снова рассмеялся Уолтер. — Приходится полагаться на народную память местных жителей.

— Значит, народная память в данном случае ошибается. Этот бедолага, которого вы с Пибоди притащили, никакой не жрец! Меня вообще удивляет, откуда он тут взялся. Город опустел сразу после смерти Эхнатона, и я не думаю, что во времена Птолемея [5] здесь было поселение. А нынешние деревни возникли лет сто назад, не раньше.

— Я тоже сомневаюсь, чтобы гробница использовалась тем, для кого она строилась, — согласился Уолтер. — Росписи там не закончены.

— А что вы сделали с мумией? — подозрительно спросила я. — Надеюсь, не собираетесь поселить ее в своей гробнице? Вряд ли соседство с мощами полезно для здоровья.

Эмерсон весело расхохотался.

— Сомневаюсь, Пибоди, что ваша подружка-мумия сможет подцепить от меня лихорадку. Не беспокойтесь, я спрятал ее в самой нижней пещере. И все-таки как она оказалась в той гробнице? Все это странно...

— Утром я могу еще раз сходить к Северным скалам и все как следует осмотреть, — вызвалась я, предвкушая, как раскрою загадку и тем самым навсегда утру Эмерсону нос. — А плитами займусь после обеда...

— И что вы собираетесь там искать? — Эмерсон недоуменно пожал плечами. Я тут же надменно вздернула подбородок. — Господи, дорогая моя мадам, да вы, никак, вообразили себя археологом! Пибоди, неужто вы думаете, что стоит вам побродить в окрестностях пещеры и...

Уолтер и Эвелина хором заговорили, стараясь заглушить дерзости Эмерсона. На мгновение им это удалось, но весь остаток вечера он дулся и беспрерывно брюзжал. Я старалась держать себя в руках и поддакивала сквозь зубы — в конце концов, этот человек недавно перенес тяжелую болезнь, а с больными требуется терпение и покладистость. Но стоило мне попытаться пощупать Эмерсону лоб, чтобы проверить, не поднялась ли температура, как он вскочил и в крайнем раздражении скрылся в своей пещере.

— Не обращайте внимания, мисс Пибоди, — просительно заговорил Уолтер. — Рэдклифф все еще нездоров, а вынужденное бездействие выводит его из себя.

— Он нездоров, это уж точно! — согласилась я. — В нормальном состоянии этот человек был бы раз в десять громогласнее и сварливее.

— Все мы немного не в себе, — прошептала Эвелина. — Не знаю, в чем дело, но я почему-то нервничаю.

— В таком случае нам лучше пораньше лечь спать. — Я встала. — Крепкий сон тебя успокоит, Эвелина.

Я и не ведала, что эта ночь будет не лекарством от тревоги, а началом больших неприятностей.

— 3 —

Хорошо известно, что спящий реагирует только на непривычные звуки. Смотритель зоопарка мирно дремлет под ночной гвалт своих подопечных, но мгновенно просыпается от писка мыши в кухне. Я уже привыкла спать под звуки долины Амарна, правда, их было немного. Вероятно, это одно из самых тихих мест на земле. Лишь далекие завывания томящегося от любви шакала нарушали безмолвие. Поэтому нет ничего удивительного, что в ту ночь тихий звук у входа в гробницу заставил меня резко сесть на постели. Спросонья я не понимала, что происходит, сердце колотилось в груди перепуганной птицей. Я потрясла головой, пытаясь прийти в себя, и огляделась.

Серебристый лунный луч, пробивавшийся сквозь щель в пологе, делил пещеру на две части. В ночном мраке предметы казались таинственными призраками, бесформенными, угрожающими. Рассердившись на себя за беспричинный страх, я осторожно спустила ноги на пол, нащупала мягкие шлепанцы и прислушалась. Звук не прекращался. Это был странный шум — легкое поскрипывание, словно терли костью о камень.

Когда ужас немного отступил и сердце утихомирилось, я постаралась придумать объяснение необычному звуку. Может, просто кто-то сидит на уступе? Майкл, решивший нас охранять, или Уолтер, который не может заснуть и мечтает у жилища своей возлюбленной... Но почему-то эта мысль не принесла мне особого успокоения. Как бы то ни было, непрекращающийся, назойливый звук не даст мне заснуть. Я нашарила зонтик.

Частое упоминание этого орудия, возможно, способно вызвать смех у читателя. Уверяю вас, у меня нет и малейшего намерения выглядеть эксцентричной и воинственной старой девой. К вашему сведению, это очень крепкий зонтик, изготовленный из прочной стали, с острым наконечником. К тому же это единственное оружие, доступное женщинам. Можно, конечно, держать под подушкой или в ридикюле кухонный нож, но, согласитесь, это довольно неудобно и куда экстравагантнее зонтика.

Так вот, держа свое оружие наготове — на случай возможного нападения, — я прошипела:

— Кто там?

Ответа не последовало, но скрип прекратился. Через секунду-другую послышались тихие шаги, словно кто-то поспешно, но осторожно удалялся.

Надо признать, я не сразу решилась отдернуть полог. Зонтик, даже стальной, — не самое подходящее оружие, а царапающий звук почему-то наводил на мысли о когтях какого-нибудь хищника. Мне рассказывали, будто в Египте больше не водятся львы, но в античные времена, если верить книгам, эти края так и кишели ими. Вдруг какой-нибудь особо упрямый царь зверей умудрился дожить до наших дней?

Затаив дыхание, я вслушивалась в ночную жизнь пустыни. Внезапно моего слуха коснулся новый звук — тихий шелест, словно маленький камешек скатился по склону. Поскольку звук был довольно далеким, я решительно отдернула занавеску и, осторожно оглядевшись, выбралась на уступ.

Стояла полная луна, но наш уступ-балкончик скрывался в глубокой тени. В темноте смутно проступало белое пятно. Оно находилось у дальнего конца уступа — там, где наш балкончик заворачивал за скалу. Я вгляделась в белое пятно, и сердце забилось сильнее. Пятно двигалось! И отдаленно напоминало человеческую фигуру...

Да, фигура походила на человеческую, но в то же время что-то с ней было не так. На уровне плеч торчали тупые отростки, которые весьма условно можно было принять за человеческие руки...

Пока я усиленно вглядывалась в странное явление, лелея надежду, что это обман зрения, фигура исчезла. Должно быть, завернула за выступ скалы. До меня донесся тихий стон. Ветер?.. Нет, воздух остался недвижим. Мне снова стало не по себе. Пойти за этим странным существом или?..

Я вернулась в пещеру и забралась в постель. Постепенно страх отступил, но сон не шел. Так и не сомкнув до утра глаз, с первыми проблесками рассвета я встала и быстро оделась. К этому времени мне удалось убедить себя, что ночью нас посетило какое-то крупное животное, по неведомой причине решившее передвигаться на задних лапах. Пока приводила себя в порядок, ночной ужас начисто выветрился, и я с легким сердцем вышла на уступ. Ласковое утреннее солнце, поднимающееся из-за скал, накинуло розовый полог на западные горы. Восход в Египте — восхитительное зрелище! Но в ту минуту мне было не до восторгов...

Не успела я сделать и пары шагов, как что-то хрустнуло под ногой. Раздавшийся треск показался мне до жути знакомым. Я уже слышала его вчера днем...

Превозмогая отвращение, я с трудом подавила тошноту и нагнулась. В руках у меня оказался небольшой обрывок бурой истрепанной материи, которая высохла настолько, что шуршала, словно бумага. Да, эта ткань мне знакома.

В такие истлевшие одеяния закутаны древние мумии...

Глава 6

— 1 —

Какое-то время я зачарованно наблюдала, как из-за скал медленно и величественно выплывает солнце. Что же происходит? Я встряхнулась. Хватит предаваться фантазиям, пора прийти в себя и призвать на помощь здравый смысл, которого у меня всегда было предостаточно.

Во-первых, Эмерсон несколько часов возился с мумией. Так что вполне возможно, именно он ненароком притащил на наш утес обрывки древней ткани. Но мой хваленый здравый смысл решительно отверг это нелепое предположение. Ну один-два клочка еще куда ни шло, но ведь обрывки усыпали весь уступ! Уж наверняка бы от нас не укрылось, заявись Эмерсон к ужину с ног до головы покрытый мусором. Кроме того, к нашей гробнице он не приближался, а самые крупные грязно-серые клочки валялись именно там. По спине у меня пробежал холодок. Получается, что какое-то таинственное существо топталось у порога нашего жилища и, быть может, даже заглядывало внутрь! Час от часу не легче.

Не знаю, что заставило меня — страх за душевное спокойствие Эвелины или мысли о суеверности рабочих, — но я воровато оглянулась по сторонам и быстро подобрала все клочки, после чего развеяла древнюю ветошь с обрыва. Эвелина все еще спала, братья Эмерсоны, судя по всему, тоже, так что мои манипуляции оказались никем не замеченными.

Снизу донесся восхитительный аромат — Майкл уже приступил к своим обязанностям. Я неспеша спустилась к хозяйственной палатке и через несколько минут была вознаграждена чашкой чудесного кофе, слегка отдававшего костром. С наслаждением прихлебывая, я рассеянно посматривала по сторонам, страхи мои мало-помалу развеялись, и жизнь снова казалась полной приятных сюрпризов.

Внезапно со стороны тропинки послышался шорох. Оказывается, не мне одной не спалось — по тропинке спускался несравненный мистер Эмерсон. Он кивнул мне и на мгновение остановился, словно напрашиваясь на то, чтобы я велела ему вернуться в постель залечивать свои болячки. Но в это утро мне было не до дрязг, а потому я улыбнулась и великодушно промолчала. Эмерсон наградил меня еще одним подозрительным взглядом и скрылся в пещере, ставшей пристанищем для его драгоценной мумии.

Через несколько секунд утреннюю тишину разорвал душераздирающий вопль, полный невыразимого страдания. Я выронила чашку, облившись горячим кофе. Прежде чем мне удалось нанести себе еще какой-нибудь ущерб, из пещеры вихрем вылетел Эмерсон. Его пылающие глаза вперились в меня.

— Моя мумия!!! Вы украли мою мумию! Ей-богу, Пибоди, на этот раз вы зашли слишком далеко! Я за вами наблюдал. Не думайте, что я не замечаю ваших интриг. Мои плиты, моя экспедиция, мой брат, даже моя бедная беспомощная мумия пали жертвой ваших происков, но это... это уже слишком! Теперь вы взялись за меня, хотите, чтобы я безвольно валялся в постели, и для этого украли мумию! Где она?! Немедленно отвечайте, Пибоди, иначе...

Его дикие крики разбудили всех остальных. С уступа свесилась голова Эвелины, а по тропинке уже спешил Уолтер, на ходу заправляя рубашку.

— Рэдклифф, Рэдклифф, что ты опять вытворяешь? Неужели хотя бы пять минут не можешь вести себя прилично?

— В жизни не слыхала ничего более нелепого! Меня обвинили в краже мумии! — сказала я, неприятно поразившись испугу, отчетливо прозвучавшему в голосе. — Я опускаю все прочие вздорные обвинения, которые, вне всякого сомнения, вызваны умственным помешательством...

— Помешательством! Да как же тут не помешаться, скажите на милость?! Из всех несчастий на земле худшее — это женщина, сующая нос не в свое дело!

К этому времени нас уже окружала довольно внушительная толпа зевак. Скандал привлек жителей деревни. Бедные египтяне, со всех ног примчавшиеся к нашему лагерю, теперь с тревогой наблюдали, как Эмерсон неутомимо расхаживает взад-вперед и потрясает кулаками. Этот несносный человек и в самом деле выглядел буйнопомешанным.

Чуть в сторонке стоял Мухаммед, тот самый египтянин, что накануне привел нас к гробнице. На лице его застыло странное выражение — словно он изо всех сил сдерживал злорадную ухмылку. Это меня так заинтересовало, что я оставила без ответа последнее наглое высказывание Эмерсона и отвернулась, предоставив ему понапрасну сотрясать воздух.

Поймав мой взгляд, Мухаммед тотчас перестал улыбаться. Уголки его рта опустились, а глаза наполнились праведной тревогой, которая сделала бы честь и ангелу.

Эмерсон продолжал бесноваться, не думая успокаиваться. Уолтер, внимательно слушавший брата, наконец пожал плечами и скрылся в пещере, где держали мумию. Через полминуты он вылез обратно, лицо его выражало огромное изумление.

— Она и правда исчезла! — пробормотал молодой человек, недоуменно качая головой. — Испарилась. Остались только обрывки тряпок. Странно... Кому понадобилось красть столь никудышный экземпляр?

— Да эти люди родную бабку пустят на продажу, если вдруг появится спрос на дряхлых старух! — сварливо заметил Эмерсон, внезапно успокоившись.

Он улыбнулся и как ни в чем не бывало опустился в шезлонг. Я уже успела заметить, что приступы ярости сказываются на его состоянии самым благоприятным образом. Вот и сейчас лицо разрумянилось, словно после прогулки по легкому морозцу. Он помахал рукой и благодушно, словно только что не обвинял меня во всех смертных грехах, спросил:

— Как там насчет завтрака, Пибоди?

На мгновение я просто онемела от подобного нахальства, однако быстро пришла в себя и открыла рот, чтобы пригвоздить Эмерсона ядовитым ответом, но меня опередил Уолтер:

— В голове не укладывается! Ведь эти люди могли утащить мумию сразу и попросту не сообщать нам о своей находке. И куда делась ткань, которой она была обмотана?

— Ну это как раз легко объяснить, — отозвался Эмерсон. — Я не смог ее размотать. Пахучая смола, которую нанесли на тело, склеила материю в сплошную массу. Пришлось сделать надрез и вскрыть кокон. Ты же знаешь, Уолтер, что пустоты мумии часто содержат амулеты и... Пибоди! Эй, мисс Пибоди, что с вами стряслось на этот раз?!

Голос его превратился в отдаленное жужжание, солнце померкло. Перед моими глазами возникло жуткое видение. А если бы сегодня ночью луна стояла выше, а если бы мне удалось разглядеть таинственного гостя более отчетливо, то что бы я увидела? Высушенный временем и выпотрошенный труп? Я содрогнулась, в глазах потемнело...

С удовольствием сообщаю, что это был первый и последний раз, когда я поддалась глупым предрассудкам. Уже через минуту я поняла, что Эмерсон поддерживает меня, глядя при этом с явной тревогой. Я непринужденно выпрямилась и отстранилась, невольно отметив, что Эмерсон почему-то покраснел.

— Простите, это всего лишь секундная слабость... Думаю... думаю, я немного посижу...

Внимательный Уолтер тут же предложил свою помощь, и я не стала ее отвергать.

— Вы просто переутомились, мисс Пибоди, — ласково сказал юноша. — Нам вовсе не нужны такие жертвы. Сегодня вы должны отдохнуть, хорошо? Пожалуйста, не спорьте, я настаиваю, чтобы вы отдохнули.

— Гм, — подтвердил Эмерсон.

Он пристально разглядывал мое лицо, однако ни тревоги, ни сочувствия в его глазах не было заметно, одна лишь любознательность естествоиспытателя.

Мне вспомнились слова Эвелины, сказанные накануне вечером. Тогда я не обратила внимания на замечание моей подруги о том, что ей не по себе, но теперь и самой казалось, что в атмосфере впрямь витает что-то недоброе.

В голове по-прежнему немного шумело. Я никак не могла сосредоточиться. Бесцельно послонялась по лагерю, навестила плиты с росписями и наконец побрела к раскопкам, где распоряжались Уолтер и Абдулла.

На раскопках было занято человек пятьдесят. Мужчины удаляли песок с фундаментов храмов и наполняли им корзины, которые оттаскивали мальчики-подростки. Песок обязательно надо унести как можно дальше, чтобы он не оказался на месте будущих раскопок. Это была нудная работа, если не считать тех периодов, когда рабочие добирались до уровня пола, где можно найти ценные предметы. Но и дети, и взрослые обычно трудились весело и охотно. Египтяне — очень музыкальный народ, хотя их заунывные песнопения для европейского уха звучат довольно странно, сегодня же на раскопках царило угрюмое молчание. Дети, таскавшие корзины, двигались медленно, без привычных для них ужимок и смеха.

Я подошла к Абдулле, который стоял на небольшом бархане, наблюдая за работой.

— Они сегодня не поют... Почему, Абдулла?

На его благородном смуглом лице не дрогнул ни один мускул, но я почувствовала внутреннюю борьбу.

— Это темные, неученые люди, — сказал он, помолчав. — Они боятся.

— Боятся? Но чего?

— Ифритов, демонов, призраков умерших. Их тревожит исчезнувшая мумия.

Больше Абдулла ничего не сказал. В полном смятении я вернулась к своим плитам. Вряд ли я имела право осуждать невежество местных жителей, ведь и меня саму посетили столь же безумные мысли.

Читатель может спросить, почему я никому не рассказала о ночном происшествии? Я сама сотню раз задавала себе этот вопрос, но ответ был банален и не делал мне чести. Попросту испугалась, что меня поднимут на смех. Я почти слышала, как разносится над долиной издевательский хохот Эмерсона. Стоит сообщить, что нынче ночью пропавшая мумия выходила на прогулку, как этот человек рухнет наземь в пароксизме веселья. И все же я отдавала себе отчет, что рассказать о ночном видении придется.

Конечно же, я прекрасно сознавала, что вовсе не ожившая мумия попалась ночью мне на глаза, и тем не менее испытывала сомнения. Остаток дня я провела, нанося раствор тапиоки на древние росписи и разрываясь между здравым смыслом и глупым самолюбием.

Когда вечером все собрались на уступе, мне бросилось в глаза, что остальные тоже находятся в смятении. Уолтер выглядел уставшим. Он со вздохом опустился на стул и утомленно уронил голову.

— Отвратительный день! Похоже, он прошел впустую.

— Завтра непременно спущусь на раскопки, — пообещал Эмерсон. Он покосился на меня и упрямо добавил: — Независимо от того, позволит Пибоди или нет!

Уолтер выпрямился и осуждающе посмотрел на брата.

— Рэдклифф, почему ты так неуважительно обращаешься к мисс Амелии? После всего, что она для нас сделала...

Молодой человек говорил необычно резко — еще один тревожный симптом напряжения, витавшего в нашем лагере.

— Ничего не имею против, — отмахнулась я. — От меня не убудет. Что касается того, чтобы вам, Эмерсон, завтра приступить к работе...

Я скептически оглядела его. Мой пристальный взгляд явно пришелся Эмерсону не по душе, на что я, собственно, и рассчитывала. Он съежился, словно провинившийся школьник, и пробормотал:

— И каков ваш диагноз, госпожа эскулап?

Честно говоря, я была не в восторге от его вида. За два дня Эмерсон очень исхудал. Скулы на лице выступали слишком сильно, глаза ввалились и горячечно блестели.

— Возражаю, — веско сказала я. — Вы еще недостаточно окрепли, чтобы выходить на солнцепек. Кстати, вы принимали сегодня лекарство?

Ответ Эмерсона невозможно воспроизвести на страницах этой приличной книги. Уолтер вскочил на ноги. Эвелина покраснела, потом побледнела, потом опять покраснела. Лишь я сохранила безмятежность, более того, ругань Эмерсона доставила мне ни с чем не сравнимое удовольствие — я узнала изрядное количество новых выражений, о которых прежде и не ведала. Появление Майкла с первой переменой блюд положило конец любопытной сцене, Эмерсон замолчал, Эвелина с Уолтером постепенно успокоились.

Как ни странно, ужин прошел мирно. Мы негромко переговаривались, тихо позвякивала посуда, а бездонное ночное небо и сияющие звезды придавали нашей трапезе аромат настоящего приключения. Честно говоря, я чувствовала усталость, хотя днем и не слишком утруждала себя работой. Должно быть, сказывалось нервное напряжение.

По своим пещерам мы разошлись рано. Я отлично видела, что Эмерсон всерьез вознамерился отправиться завтра на раскопки, поэтому решил как следует выспаться. Мне тоже требовался отдых.

Но и в эту ночь я спала плохо. Сонмы чудищ обступали меня со всех сторон, я боролась с монстрами, чувствуя, как с каждой минутой остается все меньше сил...

Проснулась я внезапно, какое-то время неподвижно лежала, вглядываясь в ночной мрак и пытаясь понять, что же меня так встревожило. И тут я увидела!..

У выхода колыхался зловещий призрак. Белая фигура безмолвно пританцовывала у откинутого полога. Сердце мое едва не выпрыгнуло из груди, в горле встал комок. Справившись с глупым сердцем, я приказала себе успокоиться, вгляделась в призрак и чуть не потеряла сознание от облегчения. Это была всего лишь Эвелина.

Услышав мой придушенный возглас, девушка обернулась.

— Амелия! — прошептала она, голос ее прерывался от волнения.

— Что случилось, Эвелина? Почему ты не спишь? Господи, да ты до смерти напугана!

Подруга скользнула ко мне, бесшумно ступая босыми ногами. Белая ночная рубашка развевалась на сквозняке. Я зажгла лампу. Лицо Эвелины было таким же бледным, как и ее рубашка. Она присела на край моей кровати, дрожа всем телом.

— Я услышала какой-то звук, — зашептала девушка. — Страшный, пробирающий до костей звук... Амелия! Это был долгий безутешный вздох. Не знаю, сколько времени он длился. Странно, что ты не проснулась.

— Мне что-то снилось. Чья-то смерть, кто-то стонал над могилой... Да, я слышала этот вздох... — Я поежилась. — Так что случилось?

— Мне не хотелось тебя будить: ты сегодня так устала. Но этот кошмарный стон все длился и длился, пока мне не показалось, что я вот-вот умру от ужаса. Голос был таким унылым, таким невыразимо печальным. Я должна была выяснить, что за существо так страдает. Поэтому я встала, отдернула полог и выглянула наружу.

Эвелина замолчала и еще больше побледнела. Я подалась к ней, догадавшись, что сейчас услышу.

— Продолжай! Я не стану смеяться над тобой, дорогая. Должна признаться, я готова поверить в самую невероятную историю...

— Амелия... неужели ты тоже...

— Эвелина, что ты видела?!

— Высокую белую фигуру, бесформенную и какую-то... негибкую. Она стояла в тени, но... Амелия, у этого... существа не было лица! — Эвелина содрогнулась. — Никаких признаков носа, рта, глаз, лишь плоский белый овал. И никаких волос, вместо них что-то гладкое... А руки словно негнущиеся...

— Хватит говорить обиняками! — в сердцах воскликнула я, чувствуя, как страх медленно проникает в мое сознание. — То, что ты видела, напоминало... было похоже... О боже... Это выглядело как... мумия?!

— 2 —

Эвелина изумленно уставилась на меня.

— Так ты ее тоже видела, Амелия! Да, несомненно, иначе ни за что не поверила бы моему рассказу. Но когда?! Как?!

— Еще можно добавить «почему». — Я криво усмехнулась. — Да, я видела это страшилище прошлой ночью. А утром на уступе, рядом с гробницей, нашла обрывки древней ткани.

— И ничего не сказала ни Уолтеру, ни мне?!

Я пожала плечами:

— Это кажется нелепым... особенно после того, как выяснилось, что мумия таинственным образом исчезла.

— Нелепым?! — Эвелина вздохнула. — Хотела бы я так думать. И что же нам делать?

— Теперь, когда ты можешь меня поддержать, я наберусь смелости и все расскажу. Но... только вообрази, дорогая, реакцию Эмерсона. Он же начнет потешаться над нами. Так и слышу его издевательский голос: «Ходячая мумия, Пибоди? Надо же! Хотя ничего удивительного. Бедолага захотела размяться после двух тысяч лет неподвижности!»

— И все-таки скрывать нельзя, Амелия.

— Да... Утром придется доставить удовольствие этому несносному человеку...

Но утро принесло новые неприятности.

Встала я рано. Эмерсон, еще одна ранняя пташка, уже гремел посудой на импровизированной кухне. Пробковый шлем, залихватски нахлобученный на голову, не оставлял никаких сомнений в намерениях моего недавнего пациента. Я посмотрела на шлем, потом на изможденное лицо Эмерсона, многозначительно фыркнула, но ничего не сказала. Представьте себе!

Приготовив завтрак, мы устроились за столом на уступе-балкончике. Вскоре к нам присоединились Эвелина с Уолтером. Когда мы покончили с едой, Эмерсон с минуту поерзал на стуле и взорвался:

— Ну где эти растреклятые рабочие?! Господи, они должны были быть здесь час назад!

Уолтер достал из кармана часы и уточнил:

— Полчаса. Но, похоже, рабочие и в самом деле сегодня не торопятся.

— Ты только посмотри! — Эмерсон прикрыл глаза от солнца и уставился вдаль. — Деревня кажется вымершей. Уолтер, что-то тут не так. Надо найти Абдуллу!

Десятника, который ночевал в палатке неподалеку от наших жилищ-гробниц, нигде не было видно. Наконец мы разглядели одинокую белую фигуру, уныло бредущую по пескам. Видимо, Абдулла уже побывал в деревне, разыскивая рабочих. Мы спустились вниз. Абдулла красноречиво развел руками и посмотрел на Эмерсона.

— Они не придут.

— Что значит «не придут»?!

— Они сегодня работать не будут.

— Может, какой-то праздник? — робко спросила Эвелина. — Мусульманский праздник.

— Нет, — мотнул головой Эмерсон. — Я еще мог бы допустить подобную ошибку, но только не Абдулла. Скорее уж эти прохвосты просто устроили забастовку, чтобы вынудить нас раскошелиться... Садись, Абдулла, и расскажи все по порядку. Садись же, друг мой, к чему ненужные церемонии.

Абдулла отказался от стула и, опустившись на песок, замер в той самой позе, в которой часто изображались его древние предки.

Будучи человеком совестливым, десятник отправился в деревню, чтобы выяснить, куда подевались рабочие. Небольшая кучка убогих хижин являла собой тревожное зрелище. Деревня была пуста и безмолвна, словно ее поразила чума. На пыльных улицах не играли дети, и даже шелудивые дворняжки куда-то попрятались.

Встревоженный Абдулла поспешил к дому старейшины, которым был, как я впервые узнала, отец все того же Мухаммеда. Пришлось долго колотить в запертую дверь, прежде чем ему открыли. Абдулла немало попотел, чтобы вытянуть из старейшины правду. Для начала тот просто буркнул, что они сегодня работать не будут. Потом добавил, что и завтра жители деревни не придут на раскопки и вообще никогда. Мухаммед находился в той же хижине, и именно от него Абдулла узнал правду.

Когда десятник повторял слова Мухаммеда, его лицо оставалось совершенно бесстрастным, но во взгляде сквозило смущение.

Рабочих напугала все та же злосчастная мумия. Мухаммед упорно твердил, будто мумия принадлежит верховному жрецу, слуге великого бога Амона. Фараон Эхнатон низложил божество жреца и запретил культ самого бога. Оскорбленное божество прокляло город Эхнатона, а заодно и всех тех нечестивцев, что осмелятся его возродить. То есть нашу компанию, поскольку именно мы раскопали древний город... Ну ладно, ладно, Эмерсон раскопал, а мы ему помогали.

Египтяне уверяли, что никто из них мумию не трогал. А потому ее исчезновение можно объяснить только одним: от возмущения мумия ожила и сбежала из нашего лагеря. Но не из древнего города. С наступлением темноты эта неприкаянная душа бродит по окрестностям, а прошлой ночью нанесла визит в деревню. Ее стенания разбудили крестьян, и с десяток людей видели призрачную фигуру.

У жителей деревни хватило ума внять предупреждению, значение которого Мухаммед услужливо объяснил: нельзя помогать нечестивцам, решившим возродить древний город. Пусть пески вновь погребут обитель Эхнатона! А нечестивцы, то бишь мы, возвратятся туда, откуда прибыли. А ежели они этого не сделают, то их ждет ужасная кара богов.

Эмерсон с невозмутимым видом выслушал эту несусветную галиматью.

— И ты веришь в подобную чушь, Абдулла? — весело поинтересовался он.

— Нет... — ответил десятник без особой убежденности.

— И я тоже не верю. Мы же с тобой образованные люди, Абдулла, в отличие от этих бедных крестьян. Амон-Ра — мертвый бог; если он когда-то и проклял город, то утратил свою власть много веков назад. На развалинах тех храмов ныне стоят мечети, и муэдзины сзывают к молитве правоверных. Я не верю в проклятия, но даже если бы верил, то наш бог — назови его Иисусом, Иеговой или Аллахом, он все равно един — способен защитить людей от ночных демонов. Думаю, ты тоже это знаешь.

Эмерсон меня поразил. В разговоре с египтянином он выбрал единственно верный тон, и в черных глазах Абдуллы вспыхнуло уважение, смешанное с удивлением.

— Вы хорошо говорите, господин Эмерсон. Но что стало с мумией?

— Ее украли! — Эмерсон присел на корточки и заглянул Абдулле прямо в глаза. — Ее украл человек, который хочет поссорить нас с крестьянами. И для этого он сочинил невероятную историю. Я не называю имя этого человека, но хочу напомнить, что Мухаммед был очень недоволен, когда я сделал десятником тебя, а не его. Это подлый и коварный человек. Даже местные жители недолюбливают Мухаммеда.

— И боятся! — повеселев, добавил Абдулла и легко вскочил на ноги. — Мы думаем одинаково, господин Эмерсон. Но что нам делать?

— Я сам схожу в деревню и поговорю со старейшиной. А тебе надо позавтракать, Абдулла. Ты правильно поступил, и я тебе очень благодарен.

Наш десятник ушел, напоследок тревожно взглянув на Эмерсона. Эвелина многозначительно покосилась на меня. Я нехотя кивнула в ответ. Говорить в присутствии Абдуллы мне не хотелось, но теперь настало время поведать свою фантастическую историю. Только я набрала в легкие воздух, как Уолтер воскликнул:

— Невероятно! Мне давно следовало привыкнуть к предрассудкам этих людей, но я каждый раз поражаюсь их простодушию. Сущие дети! Мумия, разгуливающая по улицам, — надо же придумать такую нелепость!

Не самое лучшее предисловие к моему рассказу. Я откашлялась и тускло проговорила:

— Это нелепость, Уолтер, но отнюдь не фантазия. Мумию видели не только жители деревни. Мы с Эвелиной тоже имели счастье полюбоваться призраком, который шатался по нашему лагерю.

— Так и знал, что вы что-то скрываете! — воскликнул Эмерсон с мрачным удовлетворением. — Так-так-так, дражайшая Пибоди, мы вас внимательно слушаем!

Испустив тяжкий вздох, я скороговоркой выложила правду. Рассказ вышел не слишком гладким, поскольку я ждала, что Эмерсон вот-вот поднимет меня на смех. Когда я замолчала, воцарилась гнетущая тишина. Уолтер во все глаза смотрел на меня, по лицу Эмерсона блуждала снисходительная улыбочка. Оправдывались самые худшие мои опасения. Ну что ж, если предстоит взойти на Голгофу насмешек, то я сделаю это с высоко поднятой головой...

— Это ничего не доказывает, — спокойно заговорил Эмерсон, — если не считать того, что злоумышленник, личность которого, я полагаю, нам известна, взял на себя труд нарядиться в древние лохмотья и попугать людей. Признаюсь, я удивлен. Никак не ожидал от Мухаммеда столько трудолюбия и фантазии.

Господи помилуй! Неужели Эмерсон не собирается потешаться надо мной?!

Внезапно мне вспомнилась та памятная ночь в Каире, когда один безмозглый негодяй, также наделенный богатой фантазией, проник в нашу комнату в одежде древнего египтянина. Я хотела было поведать и о том случае, но в последнюю секунду передумала. Между этими событиями не было никакой связи.

— Ладно, я иду в деревню! — объявил Эмерсон. — Мне уже приходилось договариваться с египтянами. Надеюсь, и на этот раз удастся. Уолтер, составишь компанию?

— 3 —

До деревни было несколько миль. Думаю, нет необходимости говорить, что я отправилась вместе с Эмерсоном и Уолтером. Эвелина, чувствуя себя не готовой к подобным физическим упражнениям, осталась в лагере, а Майкл с Абдуллой вызвались ее охранять.

Эмерсон, не выказавший особой радости, когда я сообщила о своем желании составить компанию братьям, всю дорогу что-то недовольно бубнил. Думаю, его выводило из себя, что я бодрой рысью возглавляю процессию, тогда как он бредет в хвосте. Разумеется, не будь Эмерсон истерзан болезнью, вряд ли позволил бы мне такую дерзость. Уолтер шел вторым. Время от времени я останавливалась и с тревогой поглядывала, как Эмерсон с трудом ковыляет по вязкому песку.

В деревне стояла тягостная тишина. Со всей очевидностью, желанными гостями мы здесь не были. Старейшина обитал в самой приличной с виду хижине. Эмерсон без лишних раздумий забарабанил в хлипкую тростниковую дверь, и хозяева волей-неволей вынуждены были отозваться. Дверь чуть приоткрылась, и в образовавшуюся щель высунулся заостренный нос.

Эмерсон осторожно толкнул дверь, подхватил старца и бережно поставил его на ноги. Мы гуськом проникли в дом.

И мне тотчас захотелось выскочить на улицу. Вонь в хижине стояла неописуемая. Маленькая темная комнатка была битком набита курами, козами и людьми. Нас не пригласили сесть, хотя, признаюсь, я не обнаружила сколько-нибудь привлекательного местечка. Длиннющая парадная тахта, стоявшая у стены, явно служила насестом для кур и выглядела самым подозрительным предметом меблировки.

Эмерсон скрестил на груди руки и вступил в длительную дискуссию на арабском. Не понимая ни слова, я все же с легкостью следила за беседой. Старейшина, сморщенный маленький старичок, чей длинный нос наводил на мысли о дряхлом Пиноккио, что-то испуганно шептал. Ни наглости, ни высокомерия в манерах старейшины не было и в помине, но, честно говоря, лучше бы он поносил нас почем зря. Уж мы с Эмерсоном тогда расправились бы с ним в два счета. Но старичок был до смерти напуган, и его страх означал одно: в интриги мумии старейшина не посвящен.

Мало-помалу все остальные жильцы, принадлежащие к человеческому роду, покинули хижину, остались лишь куры да бараны (или козы, вечно я их путаю). Один дружелюбно настроенный баран заинтересовался моим платьем. Я машинально оттолкнула его, пытаясь понять суть разговора, и постепенно до меня дошло: старейшина не просто напуган — он боится даже находиться с нами в одном помещении! Старичок медленно пятился, пока не уперся спиной в стену.

Затем кто-то прошмыгнул в комнату из задней клетушки. Я узнала Мухаммеда. С его появлением разговор принял новый оборот. Старик с трогательной радостью обратился к сыну, и Мухаммед энергично вступил в спор. Вот он вел себя высокомерно и даже оскорбительно. Эмерсон слушал, сжимая кулаки и стиснув зубы.

Мухаммед неожиданно уставился на меня и перешел на английский.

— Мумия ненавидеть чужих, — сказал он с отвратительной ухмылкой. — Чужие уходить. Но не женщин. Мумия любить английский женщин.

Эмерсон издал боевой клич и набросился на дерзкого нахала. Бедный старичок испуганно заверещал, и пришлось вмешаться Уолтеру. Не теряя присутствия духа, он спокойно оттащил своего невоздержанного родственника от Мухаммеда и очень вовремя — похоже, Эмерсон всерьез задумал придушить наглеца. Должна сказать, я ничего не имела против.

Эмерсон неохотно разжал пальцы, и Мухаммед со стоном рухнул на земляной пол, но даже в тусклом свете я поймала ненавидящий взгляд, который он кинул на своего обидчика. От злобы, сквозившей в этом взгляде, по спине у меня пробежал озноб.

— Уходим, — прошептал Уолтер, подталкивая брата к двери. — Уходим, мы здесь больше ничего не добьемся.

Задерживаться в деревне мы не стали и как можно быстрее миновали единственную улочку. Когда вырвались на простор пустыни, Эмерсон остановился. Лицо его блестело от пота, а кожа, несмотря на загар, приобрела болезненный серый оттенок.

— Мне кажется, я должен принести вам обоим извинения, — пробормотал он заплетающимся языком. — Своим глупым поступком я лишил нас возможности убедить старейшину.

— Я слышал, что сказал этот тип, — ответил Уолтер. — И не осуждаю тебя, Рэдклифф, сам еле сдержался. Уверен, Мухаммед выполз из своей норы только для того, чтобы нас спровадить. Ты поступил опрометчиво, но не думаю, что это имеет какое-то значение.

— Наглость этого человека просто удивительна! — подхватила я. — Неужели ему не пришло в голову, что мы можем обратиться в полицию?

Лицо Эмерсона помрачнело.

— Эх, Пибоди, если бы можно было надеяться на помощь властей... Но все дело в том, что Египет не столь спокойное место, как воображают себе эти самодовольные идиоты, сидящие в Каире. Большинство египтян втайне радуются малейшему поражению англичан. Если суданские повстанцы прорвутся в здешние края, за жизнь иностранца я не дам и ломаного гроша.

— Чепуха! — отмахнулась я. — Разве могут необученные повстанцы победить британскую армию?

Эмерсон одарил меня таким взглядом, что я почувствовала себя не умнее того барана.

— К вашему сведению, дражайшая Пибоди, эти необученные повстанцы уже вырезали половину британских войск. Как бы то ни было, мы, похоже, столкнулись с бунтом в миниатюре, и я не намерен этого терпеть.

И он энергично заковылял вперед.

— Куда вы?! — крикнула я растерянно. — Лагерь ведь в другой стороне.

— По соседству есть еще две деревни. Если люди из Хаджи-Кандил отказываются работать, попытаем счастья в Тиле и Амарне.

— Боюсь, это бесполезно. — Уолтер догнал брата и попытался схватить его за руку. Эмерсон вырвался. — Рэдклифф, остановись и выслушай меня! Ты не в состоянии весь день бегать по пустыне. Кроме того, россказни Мухаммеда наверняка уже достигли соседних деревень. Ты ничего там не добьешься.

Эмерсон едва волочил ноги, но останавливаться не собирался. Мне стало ясно, что этот упрямец скорее рухнет лицом в песок, чем прислушается к доводам разума.

— Пусть отправляется куда желает, Уолтер! — решительно объявила я. — Вы же знаете, ваш брат настолько упрям, что здравый смысл ему не указ. А пока он станет носиться по пустыне, мы с вами тем временем займемся делом. Нужно посоветоваться с Абдуллой и Майклом. У меня есть план, но надо дождаться, пока ваш брат окончательно не ослабеет и не перестанет путаться у нас под ногами. Думаю, когда мистер Эмерсон вконец выдохнется, мы сможем дотащить его до лагеря.

С этими словами я развернулась, решительно зашагала в сторону лагеря и через несколько минут услышала, как Уолтер вполголоса увещевает брата. Я оглянулась. Надменно вздернув подбородок, Эмерсон тащился следом за мной. Из груди моей вырвался облегченный вздох: не хватало только, чтобы он свалился в горячке.

Когда мы подошли к нашим пещерам, Эмерсон едва держался на ногах. Можно представить, что бы с ним сталось, осуществи он свою угрозу отправиться в соседние деревни. Уолтер увел брата в гробницу, чтобы привести его в чувство, и через четверть часа они присоединились к нам с Эвелиной. Мы сидели в шезлонгах, неподалеку пристроились Майкл и Абдулла.

Когда все собрались, я поведала Майклу о событиях последних дней. Случившееся для нашего гида было новостью — все это время он ночевал на судне, считая трехмильную прогулку парой пустяков.

Майкл сидел на коврике рядом со мной и молча слушал, но пальцы его непрерывно теребили золотое распятие на груди.

— Уедем отсюда, — быстро сказал он, когда я замолчала. — От демонов у меня есть защита, — его пальцы сжали распятие, — но здесь слишком много злых людей. Судно ждет. Давайте уедем! Все вместе.

— Ты же христианин, Майкл, и не веришь в демонов и прочие глупости, — отозвалась Эвелина.

— Но они же есть в Священной книге. Бог позволяет существовать демонам и ифритам. Кто мы такие, чтобы утверждать, будто Священная книга лжет? Нет, я не боюсь демонов, мисс Эвелина, я христианин. Но здесь... Это дурное место!

Абдулла энергично закивал. Его вера отличалась от веры Майкла, но в основе и христианства, и ислама лежат темные предрассудки язычества.

— Я тоже так думаю! — Десятник кивнул на Майкла, и тот просиял. — Вы не в силах что-либо сделать. Я предлагаю на время уехать и нанять других рабочих подальше отсюда. И когда местные жители увидят, что раскопки идут своим чередом, а ничего ужасного не происходит, они поймут, что никакого проклятия не было.

На Уолтера доводы Абдуллы произвели впечатление. Он покосился на Эмерсона, который угрюмо помалкивал.

— В Египте хватает мест, где нужно вести раскопки, — добавила Эвелина. — Почему бы не перейти куда-нибудь еще, пока здесь все не уляжется?

— Интересное предложение, — ответил Эмерсон. Голос его был подозрительно спокоен. — Что скажешь, Абдулла?

— Очень хорошо, очень хорошо. Давайте уедем отсюда! Поработаем в Саккаре или Луксоре. В Долине царей много гробниц. — Он хитро глянул на Эмерсона. — Царских гробниц. Я найду для вас хорошую царскую гробницу. А потом мы поедем в Фивы, где мой дом, где у меня друзья.

— Гм... — Эмерсон задумчиво посмотрел на десятника. — Тут ты совершенно прав, в Долине царей наверняка остались нетронутые гробницы. Заманчивое предложение, Абдулла. Однако ты, похоже, забыл, что в Египте нельзя производить раскопки без разрешения Ведомства древностей. Я с превеликим трудом вырвал эту бумажонку у Масперо, но он вряд ли позволит копать там, где сам рассчитывает найти что-то интересное. К тому же остается еще такой пустяк, как деньги. Что скажешь, Уолтер?

Все это время молодой человек молчал, пожирая глазами Эвелину. Он вздрогнул и слегка покраснел.

— Ну... Рэдклифф, ты же знаешь, что я поступлю так, как ты пожелаешь. Но на одном я решительно настаиваю. Останемся мы или нет, но дамы должны уехать. Дело не в том, существует реальная опасность или не существует, однако, согласись, положение становится неприятным, а мисс Эвелина и мисс Амелия и так потратили на нас слишком много времени. Они должны уехать и, по возможности, сегодня же.

Я с искренним восхищением посмотрела на молодого человека. Вот истинный англичанин! Переведя взгляд на подругу, я прочла в ее глазах страстную мольбу и повеселела. Эвелина предана мне не меньше, чем Уолтер — брату, и не станет противиться моему решению. Впрочем, девушка могла и не взывать ко мне. Ни под каким видом я не собиралась позволить, чтобы меня, словно куль с грязным бельем, оттащили в безопасное место.

— Ваше предложение, дорогой Уолтер, продиктовано самыми добрыми намерениями, но мы не можем его принять, — быстро проговорила я. — Или мы все уезжаем из Амарны, или все остаемся!

Эмерсон стремительно развернулся ко мне. Он сделал такой глубокий вдох, что пуговицы на его рубашке уцелели лишь чудом. Они и так-то едва держались. Нынче вечером непременно разыщу свой швейный набор и приведу одежду этого неряхи в божеский вид.

— Вот что, мисс Пибоди, — заговорил он неприятным скрипучим голосом. — Дорогая мисс Пибоди, могу я позволить себе поинтересоваться, какого черта... — Голос Эмерсона набрал силу, но Уолтер жестом успокоил брата. — С какой стати вы вмешиваетесь в мои дела?! Я человек терпеливый и редко жалуюсь. Но до вашего появления наша жизнь была спокойной и безмятежной. А теперь вы ведете себя так, словно являетесь начальником экспедиции! Я полностью согласен с Уолтером, женщины должны немедленно уехать. И не спорьте со мной, Пибоди! Неужто вы не понимаете, что я могу запросто сгрести вас в охапку и оттащить на судно? Майкл с Абдуллой только будут рады мне помочь.

Я глянула на Майкла, который внимал с открытым ртом.

— Ну уж нет! Майкл не станет вас слушаться. Он, конечно, предпочел бы, чтобы я уехала, но не станет противиться моим желаниям. Эмерсон, мы даром тратим время. Я прекрасно вижу, что вы намерены остаться, и, должна признаться, у меня тоже нет желания бросать работу. Негоже, чтобы британский лев уносил ноги, поджав хвост...

— Боже! — Эмерсон закатил глаза, губы его беззвучно шевелились, словно читали молитву.

У меня возникло подозрение, что он вовсе не молится, но я решила не уточнять.

— А раз мы решили остаться, то давайте обсудим наши дальнейшие действия. Рабочих здесь не найти. Если только команда судна... — Я посмотрела на Майкла, который отрицательно покачал головой. — Так я и думала. Если же нанять рабочих на стороне, то, боюсь, очень скоро с ними могут возникнуть похожие проблемы. Кому-то очень хочется, чтобы мы поскорее уехали отсюда. Но почему? Уверена, что, как только мы выясним причину, наши неприятности останутся позади. Поэтому предлагаю всем вместе покончить сегодня с плитами. Эвелина доделает свои зарисовки, а я нанесу смесь тапиоки на непокрытые поверхности. А ночью мы предпримем совершенно очевидный шаг. Сцапаем эту зловредную мумию и раскроем ее личность!

Уолтер зааплодировал.

— Мисс Амелия, вы чудо! Ну конечно! Вчетвером мы...

— Вшестером, — поправила я. — Кто-нибудь будет ночью наблюдать за деревней. Мухаммед должен тайком покинуть ее, если хочет разыграть перед нами призрака. А поскольку этот наглец стремится побыстрее избавиться от нас, то, скорее всего, сегодня же ночью нанесет очередной визит. Остальные будут находиться в засаде и поджидать его. У вас есть оружие?

Эвелина испуганно ойкнула. Лицо Эмерсона несколько раз судорожно дернулось. Он ответил сдавленным голосом:

— У меня есть ружья, но это слишком опасно и в них нет необходимости.

— Тогда воспользуемся палками! — радостно вскричала я.

Эмерсон скривил губы.

— Я больше не могу, — простонал он, порывисто вскочил и зашагал к своей гробнице-опочивальне.

Плечи его как-то странно подергивались. Я огорченно вздохнула — должно быть, Эмерсон чувствует себя гораздо хуже, чем кажется.

— Вам надо хорошенько отдохнуть! — прокричала я ему вдогонку. — Нам всем надо днем как следует выспаться, чтобы ночью чувствовать себя бодрыми!

В ответ донеслось невнятное бурчание. Эмерсон скрылся в гробнице, а я повернулась к Уолтеру, который ошарашенно смотрел вслед брату.

— Он переутомился, Уолтер.

— Нет, — растерянно пробормотал Уолтер. — Не думаю...

— Тогда что же с ним такое?

Уолтер изумленно покачал головой.

— Это невозможно... Но если бы я не знал Рэдклиффа так хорошо, то подумал бы, что он смеется...

— 4 —

Остаток дня мы провели согласно плану. Моему плану. Эвелина закончила зарисовывать плиты. У нее прекрасно получилось — она сумела точно передать приглушенные пастельные оттенки древней росписи. Я отправила ее отдыхать, а сама завершила возню с защитным покрытием. Когда я расправилась с последней плитой, солнце уже клонилось к горизонту. В лагере вовсю суетились с ужином. Благодаря моим усилиям все испытывали необыкновенный душевный подъем. Мы были маленьким, но сплоченным отрядом. Даже Майкл с Абдуллой выглядели чрезвычайно возбужденными. За ужином мы проработали детали ночной операции.

Наш план был прост и элегантен. Уолтер с Абдуллой отправятся следить за деревней, особое внимание уделив дому старейшины. Как известно, в местных деревнях все ложатся спать с курами. И хоть до полуночи мы не ожидали каких-либо действий, но наблюдение следовало начать с наступлением темноты. Если Мухаммед покинет деревню, сыщики последуют за ним. Вряд ли интриган держит костюм мумии в доме — Эмерсон не сомневался, что его отец не принимает участия в заговоре. Страх старичка выглядел вполне искренним. Значит, Мухаммед сначала поспешит к тайнику, где прячет свое маскарадное одеяние. Уолтер с Абдуллой мешать ему не будут и позволят переодеться. А потом выскочат из засады и схватят нахала. Один останется сторожить пленника, а другой помчится с радостной вестью к нам. И все вместе мы отконвоируем мошенника в деревню и докажем обман.

Если же Мухаммеду удастся каким-то образом увильнуть от наших доблестных наблюдателей, остальные члены отряда организуют вторую линию обороны. Эвелина под охраной Майкла отправится к себе в гробницу, но, разумеется, ложиться не будет. Майкл спрячется у входа, а мы с Эмерсоном притаимся в соседней гробнице, которая находится чуть поодаль на том же уступе. Любой непрошеный гость должен пройти мимо ее входа, прежде чем добраться до Эвелины, и таким образом моя подруга будет находиться под двойной защитой. Должна сказать, что в отношении Эвелины я испытывала некоторое беспокойство. Злобная реплика Мухаммеда слишком хорошо соответствовала немому свидетельству в виде обрывков ткани у входа в нашу гробницу.

Я была в восторге от нашего плана и от души наслаждалась ролью полководца.

Как только стемнело, Уолтер с Абдуллой ушли. Эвелина скрылась в нашей гробнице. Майкл, вооружившись длинной палкой, занял пост у входа в пещеру, готовый в любую минуту пустить в ход свое оружие. Я считала, что необходимости в этом не возникнет: если мумия проскочит мимо засевших у деревни наблюдателей, о ней позаботимся мы с Эмерсоном.

Облачившись в подходящий случаю костюм и тщательно раскрасив лицо, я неслышным шагом пробралась к соседней гробнице. Эмерсон сидел у ящика, который служил ему столом, и писал при свете лампы. Когда я тенью скользнула в пещеру, он выронил ручку и изумленно уставился на меня.

— У нас сегодня маскарад, Пибоди? Так мумия все равно займет первое место, и вам в костюме цыганки-оборванки рассчитывать не на что.

— Темная одежда нужна для того, чтобы быть невидимой! — раздраженно фыркнула я. — Черный платок отлично прикрывает волосы, а грязь замечательно скрывает бледность лица и рук. Я как раз собиралась предложить вам вымазаться сажей. И будьте так любезны, затушите лампу.

— Я погашу лампу в обычное время, — холодно ответствовал Эмерсон. — Если за нами кто-нибудь наблюдает, мы можем спугнуть соглядатая. Следует вести себя как обычно. А вам я предлагаю посидеть в углу, Пибоди, где на вас никто не наткнется... Боже, да если вас ненароком застанут в моей обители, то ни за что не поверят, будто я заманил вас к себе с... гм... романтическими намерениями.

Не сочтя нужным удостоить ответом подобное замечание, я гордо продефилировала в угол.

Последующие часы тянулись томительно. Поначалу я развлекалась тем, что наблюдала за Эмерсоном, который продолжал писать, словно меня здесь и не было. Мне вдруг пришло в голову, что не мешало бы его подстричь. Шевелюра, должна признать, у него была превосходная — черная, густая и слегка вьющаяся. А студент-медик по достоинству оценил бы рельефную анатомию его спинных мускулов.

Через некоторое время, когда надоело разглядывать своего напарника по засаде, я подкралась к импровизированному столу, вызвав у Эмерсона раздраженное ворчание, и стянула одну из книг, что были навалены на ящике беспорядочными грудами. Это оказалась монография некоего мистера Питри о пирамидах в Гизе. Я вспомнила, что Эмерсон отзывался об этом молодом ученом если не с одобрением (поскольку он с одобрением не отзывался ни о ком), то, по крайней мере, без особой ненависти. Очень быстро я поняла, почему Эмерсон благоволит к мистеру Питри. Дотошность, с которой тот проводил свои исследования, а затем многократно все проверял и перепроверял, производила впечатление. Мистер Питри камня на камне не оставлял от мистических теорий тех, кто считал, будто Великие пирамиды являются грандиозным пророчеством в камне, а его описание обработки камня с помощью примитивных орудий выглядело на редкость убедительным. Я продолжала читать при тусклом свете лампы. Полная тишина нарушалась лишь шелестом страниц да скрипом пера.

Наконец Эмерсон отложил перо, встал, демонстративно зевнул и потянулся. Затем, даже не покосившись в мою сторону, затушил лампу. Мрак поглотил все вокруг. Когда глаза немного привыкли к темноте, я смогла различить вход и квадратик неба, усеянного звездами.

Шепот Эмерсона подсказал мне, где он находится. Осторожно положив книгу, я прокралась на цыпочках и устроилась по другую сторону входа.

Время потянулось совсем невыносимо. Теперь я не могла скоротать его за книгой, а Эмерсон явно не был склонен к разговорам. Мне казалось, что мы спокойно можем говорить шепотом, поскольку увидим незваного гостя прежде, чем тот услышит наши приглушенные голоса. Впрочем, я не верила, что Мухаммед вообще доберется до нашего лагеря. Засады он не ждет, а потому попадет в руки Абдуллы и Уолтера, как только переоденется мумией.

Но Эмерсон сухо оборвал меня, едва я попыталась обсудить некоторые теории мистера Питри. Ну что ж, как угодно. Новых попыток не дождется.

Ночь выдалась великолепная. Со времени приезда в Египет я впервые видела столь фантастическое небо. Звезды сверкали на черном бархате, словно сокровища фараона. Приятный прохладный ветерок освежал не хуже, чем освежает вода изнывающего от жажды, а мягкая тишина баюкала. Даже далекий вой шакалов казался вполне уютным и домашним.

Признаться, я слегка задремала, прислонившись к стене. Очнулась от странного, но уже хорошо знакомого звука. Честно говоря, этого звука я не ожидала. Несколько отупев от дремы и неожиданного пробуждения, я пошевелилась, и шорох рукава о камень прозвучал как грохот.

Рука Эмерсона взметнулась в предостерегающем жесте. Глаза мои уже привыкли к темноте, и я видела его движения в сером скудном свете, проникавшем снаружи. Тело Эмерсона напряглось, голова вытянулась вперед.

Со своего места он мог видеть дальний конец уступа и часть склона, на котором стояли кухонная палатка и палатка Абдуллы. Я же видела другой конец уступа и вход в нашу с Эвелиной гробницу. Смотреть там было не на что, хотя мне показалось, что полог немного отдернулся, — верный Майкл был начеку.

Эмерсон протянул руку. В эту ночь мы понимали друг друга без слов. Я вцепилась в его ладонь и бесшумно придвинулась.

Она опять была здесь! Бледная от лунного света мумия стояла совершенно неподвижно. Не на уступе, а чуть ниже по склону. На этот раз луна ярко освещала призрак, так что не оставалось никаких сомнений в его происхождении. Я могла даже различить лохмотья, обмотанные вокруг туловища, голову без лица. На чудище было неприятно смотреть, даже когда оно не двигалось, но вот оно повернуло голову... Медленное, прерывистое движение, словно какое-то безглазое глубоководное существо вслепую ищет жертву поаппетитнее.

Эмерсон зажал мне рот ладонью. Сопротивляться я не стала, поскольку в полной мере чувствовала свою вину — при появлении мумии из моей груди едва не вырвался вскрик. Эмерсон догадался об этом по моему судорожному вздоху. Невероятно, но мумия, казалось, тоже услышала, как я вздохнула. Безглазая тварь повернулась, словно всматриваясь в площадку перед гробницами.

Пальцы Эмерсона были холодны как лед. Не такой уж он бесчувственный, каким хочет казаться. Существо угрожающе вскинуло правый обрубок, и Эмерсон не выдержал. Он резко отстранил меня, так что я чуть не упала, и выскочил из засады.

Я бросилась следом. Играть в прятки смысла больше не было. Эмерсон спрыгнул с уступа и заскользил по склону, увлекая за собой лавину мелких камешков. Весьма опрометчиво с его стороны, а опрометчивость, исходя из моего опыта, всегда приводит к плачевным результатам. Эмерсон потерял опору, поскользнулся и упал.

Мумия пустилась в бегство. Несколько мгновений я отчетливо ее видела: неуклюжая, негнущаяся фигура перебирала ногами-обрубками с неожиданным проворством. Я знала, что мне ее не догнать, и, если честно, у меня и не было такого желания. Предоставив мумию самой себе, я осторожно спустилась по тропинке к Эмерсону, пытавшемуся встать на ноги.

К этому времени на уступе показались Эвелина с Майклом. Заметив их, я крикнула:

— Она была здесь! Она удрала! Майкл, оставайся там! Ни на шаг не отходи от Эвелины!

В ту минуту я была готова приписать ночному призраку самое подлое коварство. Может, он предпринял этот маневр, чтобы отвлечь наше внимание?!

Интересно, с чего я решила, будто существо собиралось сделать нечто большее, чем просто нас напугать? Именно этот вопрос задал мне Эмерсон, когда мы немного успокоились и расселись в гробнице обсудить происшедшее.

— Трудно сказать, — неуверенно пробормотала я. Неуверенность, как вы, должно быть, уже заметили, для меня не слишком характерна. — Отчасти это просто логично: если мы не испугаемся одного вида ожившей мумии, она должна прибегнуть к более решительным мерам. Кроме того, вспомните дерзкое заявление Мухаммеда.

Я не передала Эвелине слова Мухаммеда и не собиралась передавать сейчас. Эмерсон понял, что я имею в виду, и кивнул. Он был мрачнее тучи, а исцарапанное о камни лицо и перебинтованные руки придавали нашему совещанию военный оттенок.

— Да, я помню. Но думаю, это была пустая угроза, даже Мухаммед не посмеет... Что ж, ночь оказалась бесплодной. Когда Уолтер вернется, я ему все скажу. Ловко их облапошил этот пройдоха.

— Может, стоит пойти их поискать? — встревоженно спросила Эвелина. — Может, с ними что-то случилось?

— Сразу с обоими? Нет, исключено. Именно потому я и отправил двоих, чтобы они подстраховали друг друга в случае каких-то неприятностей. Нет, наши неумелые шпионы, видимо, все еще глазеют на деревню, поджидая, когда же Мухаммед наконец отправится плести интриги. Они могут увидеть его, когда тот будет возвращаться, но хитрец наверняка избавится от своего наряда. Нет, Эвелина, Уолтер в полной безопасности, и мы лишь бессмысленно проплутаем в темноте.

Должно быть, Эмерсон все же изрядно ударился головой, поскольку начисто забыл о формальностях и обращался к Эвелине по имени. Но тут я с удивлением поймала себя на том, что сегодня мы все то и дело сбиваемся на возмутительную фамильярность. Я сама несколько раз забывалась настолько, что обращалась к Уолтеру по имени. Мне казалось, что я знаю юношу давным-давно. А уж его брата я звала не иначе как просто Эмерсон. Проявлять уважение к этому самоуверенному типу я не собиралась, а звать его Рэдклиффом у меня не было никакого желания.

Остаток ночи мы провели без сна, хотя Эмерсон и уговорил Эвелину прилечь на его койку. Ждать пришлось недолго. С первыми проблесками рассвета «шпионы» вернулись, и их изумление могло сравниться только с нашим, когда мы услышали их рассказ.

Оба готовы были поклясться, что ночью никто деревни не покидал. Уолтер лично наблюдал за домом старейшины с весьма неудобного насеста на ближайшем дереве.

Значит, Мухаммед никак не мог быть мумией...