Никаких сцен. Ни с ее участием, ни между другими людьми в ее присутствии. Они были невыносимы для нее, пока длились, и она не переносила изматывающего примирения после того, как все было кончено. И она не только не видела способа их избежать – ведь никакая осторожность не позволила бы вечно контролировать каждое ее слово, жест, взгляд или, что не менее важно, ее молчание, бездействие, отсутствие реакции – но и боялась, боялась с мрачным предчувствием, что однажды после одной из таких сцен, или даже в ее разгаре, ее нервы не выдержат и она сломается. Сломается самым прискорбным образом; просто превратится в хнычущее и воющее нечто.
