автордың кітабын онлайн тегін оқу Любовь куклы
Дмитрий Мамин Сибиряк
Любовь куклы
Glagoslav E-Publications
“Любовь куклы”
Дмитрий Мамин-Сибиряк
© 2013, Glagoslav Publications, United Kingdom
Glagoslav Publications Ltd
88-90 Hatton Garden
EC1N 8PN London
United Kingdom
ISBN: 978-1-78384-436-4 (Epub)
ISBN: 978-1-78384-437-1 (Mobi)
Эта книга охраняется авторским правом. Никакая часть данной публикации не может быть воспроизведена, сохранена в поисковой системе или передана в любой форме или любыми способами без предварительного письменного согласия издателя, а также не может быть распространена любым другим образом в любой другой форме переплета или с обложкой, отличной от той, в которой была издана, без наложения аналогичного условия, включая данное условие, на последующего покупателя.
Содержание
I.
II.
III.
IV.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
XVI.
I.
Пароходный поваръ Егорушка волновался. Онъ, вообще, считалъ себя отвѣтственнымъ лицомъ за порядокъ на пароходѣ "Братъ Яковъ", дѣлавшимъ рейсы (по Егорушкину -- бѣгавшимъ) по р. Камчужной, между уѣзднымъ городомъ Бобыльскомъ и пристанью Красный Кустъ. Ниже пристани начинались пороги, которые начальство старалось уничтожить въ теченіе ста лѣтъ, собирало на это предпріятіе деньги, получало какія-то таинственныя субсидіи и отчисленія изъ какихъ-то еще болѣе таинственныхъ "спеціальныхъ средствъ". На этихъ порогахъ воспитался цѣлый рядъ водяныхъ и "канальскихъ" инженеровъ. Самое дерзкое предпріятіе, совершенное этими неутомимыми тружениками, было то, что какой-то инженеръ Ефимъ Иванычъ взорвалъ порохомъ одинъ порожный камень. Камчужскіе сторожилы и сейчасъ вспоминаютъ объ этомъ удивительномъ событіи.
-- И откуда онъ только взялся? -- ворчалъ Егорушка, вытирая запачканныя стряпней руки о свою бѣлую поварскую куртку.-- Когда выбѣжали изъ Краснаго Куста, его и въ помянѣ не было... Надо полагать, ночью сѣлъ на пароходъ, когда грузились дровами у Машкина-Верха.
Егорушка морщиль лобъ и усиленно моргалъ своимъ единственнымъ глазомъ,-- другой глазъ вытекъ и былъ прикрытъ распухшимъ вѣкомъ. Ему было за шестьдесятъ, но старикъ удивительно сохранился и даже не утратилъ николаевской солдатской выправки. Онъ точно застылъ въ вѣчномъ желаніи отдать честь или сдѣлать на караулъ какому-то невидимому грозному начальству.
А "онъ" преспокойно разгуливалъ на палубѣ третьяго класса, ставя ноги по военному. По походкѣ и по замѣтной кривизнѣ ногъ Егорушка сразу опредѣлилъ отставного кавалериста. Видно птицу по полету... И ростомъ вышелъ, и здоровъ изъ себя, и вся повадка настоящая господская, хотя одежонка и сборная,-- старый дипломатъ, какая-то порыжѣлая, широкополая половская шляпа, штаны спрятаны въ сапоги. Большіе усы и запущенная, жесткая борода съ легкой просѣдью тоже обличали военнаго. И красивъ былъ, надо полагать, а вотъ до какого положенія дошелъ. Много и изъ господъ такихъ-то бываетъ. Того гляди, еще мѣдную кастрюлю изъ кухни сблаговѣститъ, и поминай, какъ звали. Послѣдняя мысль пришла въ голову Егорушки рѣшительно безъ всякаго основанія, но тѣмъ не менѣе сильно его безпокоила.
-- Навѣрно, лишенный столицы...-- думалъ вслухъ Егорушка.-- Другая публика, какъ слѣдоваетъ быть публикѣ, а этотъ какой-то вредный навязался...
Публика на пароходѣ, дѣйствительно, набралась обыкновенная. Въ первомъ классѣ ѣхалъ "предсѣдатель" Иванъ Павлычъ въ форменной дворянской фуражкѣ съ краснымъ околышемъ, потомъ земскій врачъ, два купца по лѣсной части, монахъ изъ Чуевскаго монастыря, красивый и упитанный, читавшій, не отрывая глазъ, маленькое евангеліе, потомъ бѣлокурая барышня, распустившая по щекамъ волосы, какъ болонка, и т. д. Изъ второго класса публика попроще: двѣ сельскихъ учительницы, о. дьяконъ изъ Бобыльска, ѣздившій на свадьбу къ брату, мелочной торговецъ изъ Краснаго Куста, ветеринарный фельдшеръ и мелкотравчатые чиновники разныхъ вѣдомствъ. Егорушкѣ нужно было знать наперечетъ публику этихъ двухъ классовъ. А вдругъ потребуютъ филейминьонъ или соусъ съ трюфелями? Ступайка, угоди на одного Ивана Павлыча... Утробистый баринъ, однимъ словомъ.
Стояла половина поля. День выдался жаркій, а рѣка стояла, какъ зеркало. Хоть-бы вѣтеркомъ дунуло. А тутъ еще въ кухнѣ, какъ на томъ свѣтѣ въ аду. Егорушка въ послѣднемъ былъ самъ виноватъ, потому что нещадно палилъ хозяйскія дрова съ ранняго утра. Да и кухня была маленькая, едва одному повернуться, и Егорушка выскакивалъ изъ нея, какъ ошпаренный. Впрочемъ, послѣднее объяснялось не однимъ дѣйствіемъ накаленной плиты, а также и неосторожнымъ обращеніемъ съ монополькой. По поводу послѣдней слабости Егорушка оправдывался тѣмъ, что николаевскому солдату полагается "примочка".
-- У насъ какъ полагалось по артикулу? -- объяснялъ Егорушка, вытирая потное лицо рукой. -- Девять человѣкъ заколоти, а одного выучи... Каждый день вотъ какая битва шла, не приведи, Господи! Отдыхали-то на войнѣ... Раэѣ нынѣшній солдатъ можетъ что-нибудь понимать? Ну-ка, вытяни носокъ... ха-ха!..
Сегодня Егорушка особенно страдалъ отъ жары и на этомъ основаніи съ особеннымъ неистовствомъ ракаливалъ свою плиту. Онъ вытаскивалъ жестяной чайникъ съ кипяткомъ на скамейку у водяного колеса и отдувался чаемъ. Ничего не помогало... Да и скучно какъ-то одному. Въ третьемъ классѣ ѣхалъ монашикъ изъ неважныхъ, и Егорушка его пригласилъ.
-- Не хочешь-ли, батя, чайку?
Монахъ имѣлъ необыкновенно кроткій видъ. Высокій, сгорбленный, съ впалой грудью и длипными натруженными руками. Худое и длинное лице чуть было тронуто боролкой, изъ подъ послушнической скуфейки выбивались пряди прямыхъ и сѣрыхъ, какъ ленъ, волосъ. Онъ отвѣтилъ на приглашеніе Егорушки немного больной улыбкой, но подошелъ и занялъ мѣсто на скамеечкѣ.
-- Въ Чуевскій монастырь ѣздилъ, батя? -- допрашивалъ Егорушка, наливая стаканъ чая.
-- Такъ... вообще...-- уклончиво отвѣтилъ послушникъ, поправляя расходившіяся полы заношеннаго подрясника.
-- Я видѣлъ, какъ ты впередъ ѣхалъ... А какъ звать?
-- Павлинъ...
-- Значитъ, братъ Павлинъ. Такъ... Я самъ хотѣлъ поступить въ монахи, да терпѣнья не хватило. Вотъ табачишко курю, монопольку пью... А грѣховъ -- неочерпаемо!
Егорушка въ отчаяніи только махнулъ рукой...
-- Господь милостивъ, ежели покаяться...-- робко посовѣтовалъ братъ Павлинъ, отхлебывая горячій чай.-- Все отъ Господа.
-- А ты изъ какого монастыря будешь?
-- У насъ не монастырь, а обитель Пресвятыя Богородицы Нечаянныя Радости.
-- Это на Бобыльскомъ?
-- Недалече...
-- И много братіи?
-- Такъ, человѣкъ десяти не наберется. Я-то еще на послушаніи... Всего какъ три года въ обители.
-- Строго у васъ, какъ я слышалъ?
-- Нѣтъ, ничего... Для себя стараемся.
За чаемъ Егорушка довольно хитро навелъ разговоръ на таинственнаго незнакомца, который шагалъ цѣлое утро по палубѣ третьяго класса.
-- Онъ съ тобой что-то разговаривалъ, братъ Павлинъ?
-- А такъ... Разспрашивалъ объ обителяхъ... про нашего игумена...
-- Такъ... гм... Ну, а потомъ?
-- Потомъ ничего...
-- А изъ какихъ онъ будетъ, по твоему?
-- А кто его знаетъ... Такъ, трезвый человѣкъ.
Братъ Павлинъ просто былъ глупъ, какъ опредѣлилъ его про себя Егорушка. Овца какая-то... Прямо вредный человѣкъ, а онъ ничего не замѣчаетъ. Эхъ, ты, простота обительская...
Эта сцена мирнаго чаепитія была нарушена появленіемъ самого вреднаго человѣка. Онъ подошелъ какъ-то незамѣтно и спросилъ глуховатымъ баскомъ:
-- Поваръ, можно у васъ получить картофель?
Егорушка вскочилъ и отрапортовалъ:
-- Сколько угодно-съ... Картофель метеръ-дотель, картофель огратенъ, въ сметанѣ, о финъ-зебръ...
-- Нѣтъ, просто горячій вареный картофель...-- довольно сурово перебилъ его вредный человѣкъ.
-- Значитъ, по просту вареная картошка?
-- Вотъ именно...
-- Этого никакъ невозможно, господинъ, а для буфетчика даже и обидно. Извините, у насъ не обжорный рядъ, чтобы на пятачокъ и картошка, и лукъ, и хлѣбъ. У насъ кушанья отпущаются по карточкѣ. Ежели желаете, можно антрекотъ зажарить, сижка по польски приготовить... Другіе господа весьма уважаютъ филейминьёнъ, баранье жиго... Можно соусъ бордолезъ подпустить, провансаль, ала Сущовъ...
-- Хорошо, хорошо... А кашу можно получить?
-- Въ какомъ смыслѣ кашу-съ, баринъ?
-- Ну, напримѣръ, гречневую, размазню, изъ проса?
-- Тоже по карточкѣ никакъ не выдетъ, господинъ. Вотъ ежели гурьевскую, съ цукатомъ и миндалемъ, подъ сахарнымъ колеромъ съ гвоздикой...
Вредный человѣкъ по военному круто повернулся на каблукахъ и зашагалъ къ себѣ на палубу, а Егорушка подмигнулъ своими единственнымъ окомъ брату Павлину и проговорилъ:
-- Видѣлъ?
-- Что-же, человѣкъ, какъ человѣкъ... Уважаетъ простую пищу. Давеча утромъ чай пилъ съ ситнымъ...
-- То да не то... Разѣ онъ не понимаетъ, что такое буфетъ на пароходѣ? Оченно хорошо понимаетъ... А вотъ ежели мѣдныя кастрюли плохо лежатъ да поваръ воронъ считаетъ -- ну, тогда и поминай, какъ звали.
-- Вы это напрасно...
-- Я?!.. Ого! Достаточно насмотрѣлись на тому подобныхъ лишенныхъ столицы... Скажите, пожалуйста, вареной картошки захотѣлъ и размазни?!.. Видалисъ и даже вполнѣ такихъ фруктовъ и вполнѣ можемъ ихъ понимать-съ. Картошка... размазня...
Егорушка серьезно разсердился и даже началъ плевать.
II.
"Онъ", повидимому, ничего не подозрѣвалъ и спросилъ себѣ приборъ для чая. Третьеклассный оффиціантъ въ грязной ситцевой рубахѣ и засаленномъ пиджакѣ подалъ чайникъ съ кипяткомъ и грязный стаканъ. "Онъ" брезгливо поморщился, не торопясь, досталъ изъ узелка полотенце и привелъ стаканъ въ надлежащій видъ. Изъ свертка выпалъ при этомъ узенькій желтоватый конвертъ, на которомъ тонкимъ женскимъ почеркомъ было написано: Михаилу Петровичу Половецкому. Онъ поднялъ его, пробѣжалъ лежавшее въ немъ письмо, разорвалъ и бросилъ въ воду.
-- Михаилъ Петровичъ Половецкій...-- повторилъ онъ про себя свое имя и горько улыбнулся.-- Нѣтъ больше Михаила Петровича...
Онъ мысленно еще разъ перечиталъ строки брошеннаго женскаго письма, гдѣ каждая буква лгала... Да, ложь и ложь, безконечная женская ложь, тонкая, какъ паутина, и, какъ паутина, льнущая ко всему. А онъ такъ хорошо чувствовалъ себя именно потому, что ушелъ отъ этой лжи и переживалъ блаженное ощущеніе свободы, какъ больной, который всталъ съ постели. Будетъ, довольно... Прошлое умерло.
-- Да, хорошо...-- подумалъ вслухъ Половецкій, глядя на убѣгавшій берегъ рѣки.-- Хорошо потому, что ничего не нужно.
Ни сама р. Камчужная, ни ея берега никакихъ особенныхъ красотъ не представляли, но Половецкому все теперь казалось въ какомъ-то особенномъ освѣщеніи, точно онъ видѣлъ эту блѣдную красками и линіями русскую сѣверную природу въ первый разъ. Да, онъ любовался красотами Капри, венеціанскихъ лагунъ, альпійскихъ ледниковъ, прибоемъ Атлантическаго океана, а своей родной природы не существовало. А вѣдь она чудно хороша, если хорошенько всмотрѣться, она -- широкій масштабъ, по которому выстроилась русская душа. Что можетъ быть лучше этихъ блѣдныхъ акварельныхъ тоновъ сѣверной зелени, этихъ мягкихъ, ласкающихъ линій и контуровъ, этого блѣдно-голубого неба? О, какъ онъ отлично все это понималъ и чувствовалъ, и любилъ именно сейчасъ... Ему дѣлалось даже жаль ѣхавшихъ въ первомъ классѣ пассажировъ, которые такъ равнодушно относились къ окружавшему ихъ пейзажу.
Это созерцательное настроеніе было прервано громкимъ хохотомъ Егорушки, который хлопалъ себя по ляжкамъ и раскачивался всѣмъ корпусомъ.
-- Да не игуменъ-ли... а? -- повторялъ онъ, задыхаясь. Братъ Павлинъ сконфуженно улыбался.
Половецкій подошелъ къ намъ и спросилъ, въ чемъ дѣло.
-- Нѣтъ, пусть онъ самъ разскажетъ...-- отвѣчалъ солдатъ, продолжая хохотать.-- Вотъ такъ игуменъ... Ловко!.. Ты, гритъ, съ молитвой работай?!.. Ха-ха...
-- Это они даже совсѣмъ напрасно,-- объяснялъ смущенный бhатъ Павлинъ.-- Я имъ разсказалъ про обитель, а они смѣются...
-- Ну, ну, разскажи еще разокъ?
-- У насъ обитель небольшая, всей братіи семь человѣкъ, а я, значитъ, восьмой,-- заговорилъ братъ Павлинъ уже безъ смущенія.-- И обителъ совсѣмъ особенная... совсѣмъ въ болотѣ стоитъ, въ водополы или осенью недѣль по шести ни пройти, ни проѣхать. Даже на лодкахъ нѣтъ ходу...
-- Зачѣмъ же въ болото забрались, батя, точно комары?
-- А это ужъ не отъ насъ, а отъ божьяго соизволенія. Чудо было... Это когда царь Грозный казнилъ городъ Бобыльскъ. Сначала-то пріѣхалъ милостивымъ, а потомъ и началъ. Изъ Бобыльскаго монастыря велѣлъ снять колоколъ, привязалъ бобыльскаго игумна бородой къ колоколу и припечаталъ ее своей царской печатью, а потомъ колоколъ съ припечатаннымъ игумномъ и велѣлъ бросить въ Камчужную.
-- Ловко! Ох-хо-хо...-- заливался солдатъ.
-- Ну, и братію монашескую началъ казнить немилостиво. Кому голову отрубитъ, кого въ воду броситъ. Изъ всего монашескаго состава спасся одинъ старецъ Мисаилъ. Онъ убѣжалъ въ болото и три дня просидѣлъ въ водѣ по горло. Искали, искали и никакъ не могли сыскать... Господь сохранилъ блаженнаго человѣка, а онъ въ память о чудѣ и поставилъ обитель Нечаянныя Радости. А царь Иванъ Грозный сдѣлалъ въ Бобыльскую обитель большой вкладъ на вѣчный поминъ своей царской души.
-- Ты, батя, про игумена-то своего разскажи,-- перебилъ Егорушка.-- Вѣдь тоже Мисаиломъ звать...
-- Что-же, игуменъ у насъ хорошій, строгій и милостивый, спокойно отвѣтилъ братъ Павлинъ.-- Раньше-то я хаживалъ въ обитель по сапожному дѣлу, ну, а лѣтомъ помогалъ сѣно косить, дрова рубить... Очень мнѣ нравилось тихое монашеское житіе. Мѣсто глухое, передъ обителью озеро... Когда идетъ служба, такъ по озеру-то далеко несется дивное монашеское пѣніе. Даже слеза прошибаетъ... Такъ-то я лѣтъ пять ходилъ въ обитель, а потомъ о. игуменъ и говоритъ: "Павлинъ, оставайся у насъ... Будешь въ міру жить -- осквернишься". Я по первоначалу испугался, потому какъ монашеское послушаніе строгое. Боялся не выдержать... Однако, о. игуменъ по добротѣ своей уговорилъ меня. Только и всего.
-- А послушаніе-то? -- допытывалъ Егорушка.
-- Какое же послушаніе; дѣлаю то же самое, что и раньше.
-- Вотъ, вотъ... Только даромъ работаешь на всю обитель, а братія спитъ. Ха-ха... Ловко приспособилъ игуменъ дарового работничка.
Обратившись къ Половецкому, Егорушка добавилъ:
-- Да еще что дѣлаютъ съ нимъ: не даютъ отдыха и въ праздники. Въ церковь даже лѣтомъ некогда сходить... "Работа на обитель, гритъ игуменъ-то, паче молитвы"! Павлинъ-то и трубитъ за всю братію...
-- Надо послушаніе до конца пройти,-- кротко объяснялъ братъ Павлидъ.
-- А потомъ-то?
-- А потомъ приму окончательный постригъ, ежели Господь сподобитъ.
Голубиная кротость брата Павлина очень понравилась Половецкому, и даже его некрасивое лицо казалось ему теперь красивымъ. Когда Егорушка съ какой-то оторопью бросился къ себѣ въ кухню жарить антрекотъ для Ивана Павлыча, Половецкій разговорился съ братомъ Павлиномъ и узналъ удивительныя новости. Разговоръ зашелъ о городѣ Бобыльскѣ, исторія котораго являлась чѣмъ-то загадочнымъ и удивительнымъ. Онъ поставленъ былъ на границѣ новгородской пятины и московскаго рубежа. На этомъ основаніи его постоянно зорили московскіе воеводы, а когда онъ попадалъ въ московскій полонъ -- зорили и грабили сами новгородцы. Кромѣ того, приложила свою руку Литва немилостивая, и даже татары.
-- Татары не доходили до Бобыльска,-- объяснялъ Половецкій, припоминая исторію.
-- Сами-то они не приходили, а высылали стрѣлу... Значитъ, баскакъ наѣдетъ и заставляетъ выкупать стрѣлу. Много Бобыльскихъ денежекъ набрала орда въ разное время...
-- Откуда вы все это знаете?
-- Лѣтописцы были и все записали. Первый-то былъ тотъ самый игуменъ, котораго Иванъ Грозный съ колоколомъ утопилъ. Іоной Шелудякомъ назывался. У него про татарскую стрѣлу и было записано. Потомъ былъ лѣтописецъ, тоже игуменъ, Іакинѳъ Болящій. Онъ про Грознаго описалъ... А послѣ Грознаго въ Бобыльскѣ объявился самозванецъ Якуня и за свое предерзостное воровство былъ повѣшенъ жалостливымъ образомъ.
-- Какъ это жалостливымъ образомъ?
-- А не знаю... Я вѣдь не грамотный, да и лѣтописи всѣ пригорѣли. У насъ въ обители живетъ о. келарь, древній старичокъ, такъ онъ все знаетъ и разсказываетъ.
-- Были и еще лѣтописцы?
-- Былъ одинъ, ужъ послѣдній -- Пафнутій Хроменькій. Ну, этотъ такъ себѣ былъ... Все о Петрѣ Великомъ писалъ, какъ онъ наѣзжалъ въ Бобыльскъ и весьма угнеталъ народъ своимъ стремленіемъ. Легко сказать, хотѣлъ оборотить Камчужную въ каналъ, чтобы изъ Питера можно было проѣхать водой вплоть до Кіева. Однако Господь отнесъ царскую бѣду... Ну, тогда царь Петръ поступилъ наоборотъ. Полюбилась ему заповѣдная липовая роща подъ Бобыльскомъ, которую развели монахи. Ну, онъ и велѣлъ всю рощу цѣликомъ перевезти късебѣ въ Питеръ... Вотъ было горе, вотъ была битва, когда тыщи три деревъ нужно было тащить по болотамъ верстъ триста. Сколько народу погибло, сколько лошадей -- и не пересчитать. А царь Петръ пріѣхалъ въ Бобыльскъ, поблагодарилъ жителей и на память посадилъ на мѣстѣ липовой рощи жолудь. Теперь вотъ какой царскій дубъ растетъ... Царь Петръ ѣздилъ по всему царству и всегда возилъ въ карманѣ желуди. Если городъ ему понравится, онъ сейчасъ и посадитъ желудь, чтобы помнили его. Ну, а послѣ царя Петра ужъ никакой исторіи не было, кромѣ пожаровъ да холерныхъ годовъ.
Братъ Павлинъ съ трогательной наивностью перепутывалъ историческія событія, лица и отдѣльныя факты, такъ что Половецкому даже не хотѣлось его разубѣждать. Вѣдь наивность -- проявленіе нетронутой силы, а именно такой силой являлся братъ Павлинъ. Все у него выходило какъ-то необыкновенно просто. И обитель, и о. игуменъ, и удивительная исторія города Бобыльска, и собственная жизнь -- все въ одномъ масштабѣ, и отъ всего вѣяло тѣмъ особеннымъ тепломъ, какое даетъ только одна русская печка.
-- А знаете, господинъ...-- заговорилъ братъ Павлинъ послѣ нѣкоторой паузы.-- Извините, не умѣю васъ назвать...
-- Называйте просто: братъ Михаилъ...
Будущій инокъ посмотрѣлъ на Половецкаго недовѣрчивымъ взглядомъ и улыбнулся.
-- Да, просто братъ Михаилъ,-- повторилъ Половецкій и тоже улыбнулся.
Странно, что улыбка какъ-то не шла къ его немного суровому лицу. Вѣрнѣе сказать, она придавала ему какое-то чуждое, несвойственное всему складу выраженіе.
-- А я хотѣлъ сказать... (Братъ Павлинъ замялся, не рѣшаясь назвать Половецкаго братомъ Михаиломъ). Видите-ли, у насъ въ обители есть братъ Ираклій.. Большого ума человѣкъ, но строптивецъ. Вотъ онъ меня и смутилъ... Придется о. игумну каяться. Обманулъ я его, какъ невѣрный рабъ...
-- Какъ-же вы его обманули?
-- Охъ, случился такой грѣхъ... Братъ Ираклій все подзуживалъ. И то не такъ у насъ въ обители, и это не такъ, и о. игуменъ строжитъ по напрасну, и на счетъ пищи... и все хвалитъ Чуевскую обитель. Ужъ тамъ все лучше... И смутилъ меня. Я и сказалъ, что у меня дядя помираетъ, а дяди-то и не бывало. Развѣ это хорошо? Ираклій-же и научилъ... Ну, о. игуменъ отпустилъ меня, благословилъ на дорогу... Ахъ, какъ это совѣстно вышло все!.. Вотъ я и поѣхалъ въ Чуевскую обитель, прожилъ тамъ три дня и даже заплакалъ... Лучше нашей обители нѣтъ, а только строптивость брата Ираклія меня ввела въ обманъ.
-- Ну, это грѣхъ не великъ. Всякій человѣкъ ищетъ, гдѣ лучше...
-- Грѣхъ-то не великъ, а велика совѣсть.
III.
Ночь. Рѣка точно застыла, и только оставляемыя пароходомъ гряды волнъ тяжело бьются въ глинистые берега. Темное іюльское небо точно усажено звѣздами, блѣдными, трепещущими въ водѣ, не оставляющими послѣ себя слѣда и вѣчно живыми. Какъ ничтоженъ человѣкъ, когда онъ смотритъ на небо... Вѣдь отъ ближайшей звѣзды свѣтъ приходитъ только черезъ восемь лѣтъ, и небо, въ его настоящемъ видѣ, только блестящая ложь. И эти міры міровъ смотрятъ на насъ свѣтлыми глазами, и мы никогда не постигнемъ ихъ тайны. Половецкій долго смотрѣлъ на рѣку и на небо и переживалъ такое ощущеніе, какъ будто онъ поднимается кверху, какъ бываетъ только въ молодыхъ снахъ.
-- Господи, вѣдь каждый день -- чудо,-- думалъ онъ.-- И минута каждая -- чудо... Каждый листочекъ на деревѣ -- чудо, и травка, и козявка, и капля воды. Непрерывающееся вѣчное чудо, которое окружаетъ насъ, а еще большее чудо -- внутри насъ. Бездна бездну призывающая...
Онъ долго стоялъ надъ люкомъ, въ который можно было разсмотрѣть работавшую пароходную машину. И пароходъ былъ скверный, старой конструкціи, и машина дрянная, но въ работѣ послѣдней чувствовалась все-таки могучая сила. Вѣдь работала не машина, т. е. извѣстная комбинація стальныхъ, желѣзныхъ и мѣдныхъ частей, и не вода, превращенная въ паръ, а вѣчно живая человѣческая мысль. Машиннымъ отдѣленіемъ пароходъ дѣлился на двѣ половины -- носовая часть для сѣрой публики, а корма для привилегированной. Всего удивительнѣе было на этомъ утломъ суденышкѣ, какъ, впрочемъ, и на лучшихъ волжскихъ пароходахъ, распредѣленіе грязи, доведенное чуть не до математической точности, такъ что если бы разница въ цѣнѣ билета составляла всего одну копѣйку, то и грязи получилось бы въ одномъ классѣ на копѣйку больше, а въ другомъ меньше. Кажется въ этой системѣ распредѣленія грязи заключается единственная аккуратность русскаго человѣка.
Эта грязь коробила Половецкаго, когда приходилось вечеромъ пить чай за грязнымъ столикомъ и укладываться потомъ спать на грязной пароходной скамейкѣ. Братъ Павлинъ помѣстился напротивъ и наблюдалъ за Половецкимъ улыбавшимися глазами. Онъ понялъ, что барину претитъ непролазная пароходная грязь.
-- Сѣрый народъ ѣдетъ...-- объяснялъ онъ, точно стараясь оправдаться.-- Привыкли къ грязи сызмала.
-- Да, но все-таки... Мнѣ кажется, что можно бы обойтись и безъ грязи. Это вѣдь совсѣмъ нетрудно. Напримѣръ, вымыть вотъ этотъ столикъ, нашему офиціанту вымыть руки, повару не вытирать грязныхъ рукъ о свою куртку.
-- Да, оно конечно... Только ужъ привычка... У насъ крестьяне даже избу не метутъ, чтобы теплѣе было.
-- А въ обители у васъ чисто?
-- Даже весьма строго по этой части...
Половецкій и братъ Павлинъ уже улеглись спать, какъ неожиданно явился поваръ Егорушка. Въ одной рукѣ онъ несъ жестяную лампочку, а въ другой чайникъ съ горячей водой.
-- Батя, погоди спать... Давай, чайку попьемъ. Ухъ, умаялъ же меня сегодня Иванъ Павлычъ! Прямо безъ ногъ меня сдѣлалъ... За каждымъ соусомъ меня разъ по пяти гонялъ. А я унесу соусъ-то, постою съ нимъ за дверью и назадъ "Ну вотъ теперь хорошо", хвалитъ Иванъ Павлычъ. Ха-ха... Страшный привередникъ.
-- А какъ его фамилія? -- спросилъ Половецкій.
-- Ну, этого ужъ не знаю, господинъ... Мы его предсѣдателемъ зовемъ.
-- Гдѣ же онъ пресѣдательствуетъ?
-- А кто его знаетъ... Просто предсѣдатель города Бобыльска.
Егорушка былъ замѣтно навеселѣ, хотя и держался на ногахъ твердо. Онъ нѣсколько разъ хлопалъ брата Павлина по спинѣ, безпричинно хихикалъ и, вообще, находился въ хорошемъ расположеніи духа.
-- Вы какой губерніи-то, батя?-- спрашивалъ онъ.-- Да, изъ Ярославской... такъ... Всѣмъ бы хороши ваши ярославцы, да только грибовъ боятся... х-ха! Ярославецъ грибы не будетъ ѣсть, потому какъ черезъ грибъ полкъ шагалъ... Тоже вотъ телятины не уважаютъ... потому какъ теленокъ выходитъ по ихнему незаконорожденный... Мы, значитъ, костромскіе, дразнимъ ихъ этимъ самымъ. Баринъ, чайку съ нами? -- предлагалъ онъ Половецкому.
-- Нѣтъ, спасибо, я уже пилъ...
Неугомонный солдатъ продолжалъ болтать, поддразнивая брата Павлина.
-- Хороша ваша обитель, батя, правильная, а только одно не хорошо... Зачѣмъ у васъ дѣвка была игуменомъ? Положимъ, не простая дѣвка, а княжиха, ну, а все-таки какъ будто не ладно...
-- Это не у насъ, а въ женской Зачатіевской обители дѣйствительно былъ такой случай. Тамъ игуменьей лѣтъ тридцать состояла княжиха... Она прямо съ балу пріѣхала въ монастырь, какъ была, во всей бальной одежѣ. Ее на балу женихъ обидѣлъ, ну, она не стерпѣла и сейчасъ въ монастырь. Ндравная, сказываютъ, была, строгая. Померши ужъ теперь лѣтъ съ десять...
-- А за поминъ души графа Евтихія Ларивоныча молитесь?
-- Молимся... Отъ него у насъ вкладъ на вѣчныя времена.
-- Больше молитесь, батя. Много на емъ нашихъ солдатскихъ грѣховъ... Охъ, трещала солдатская спинушка!..
-- Давно это было... Еще при Александрѣ Благословенномъ.
-- Давно-то оно давно, а память осталась. Вонъ на берегу, сейчасъ за мысомъ его хоромины стоятъ... И солдаты только были. Тридцать пять лѣтъ выслуга, а верстали мужиковъ сорока лѣтъ иногда... До смерти солдатъ. Я пятнадцать годовъ отбылъ. Поляка замирялъ...
-- Страшно на войнѣ? -- полюбопытствовалъ братъ Павлинъ.
-- Это только думать страшно, а тамъ и бояться некогда. Ты палишь, въ тебя палятъ... х-ха!
-- И... и вы убивали человѣка? -- робко спросилъ братъ Павлинъ, съ трудомъ выговаривая роковое слово.
-- И даже очень просто... Отечество, первое дѣло, а потомъ начальство. Такъ, ежели сосчитать, душъ пять порѣшилъ...
-- И... и вамъ не страшно, т. е. тогда, когда вы...
-- Чего бояться-то? Мы, напримѣрно, ихъ на острову устигли, польшу эту самую. Человѣкъ съ четыреста набралось конницы, а насъ лазутчикъ провелъ... Ночь, дождь -- ну, ни одного не осталось живого. Въ темнотѣ-то гдѣ разбирать, убилъ или не убилъ... Меня по головѣ здорово палашомъ хлопнули, два мѣсяца въ больницѣ вылежалъ.
Лицо Егорушки оставалось добродушнымъ, точно онъ разсказывалъ самую обыкновенную вещь. Именно это добродушіе и покоробило Половецкаго, напомнивъ ему цѣлый рядъ сценъ и эпизодовъ изъ послѣдней турецкой войны, въ которой онъ принималъ участіе. Да, онъ видѣлъ всѣ ужасы войны и тоже былъ раненъ, какъ Егорушка, но не могъ вспомнить о всемъ пережитомъ съ его равнодушіемъ.
-- Главное, непріятель... -- объяснялъ Егорушка. -- Онъ, вѣдь, меня не жалѣетъ, ну, и я его не жалѣю...
-- Все-таки живой человѣкъ, и вдругъ...
-- Ну, про это начальство знаетъ. Извѣстно, всѣ люди-человѣки. У насъ свое начальство, у нихъ -- свое... А тамъ ужъ Господь разберетъ, кто и чего стоилъ.
-- Богъ одинъ у всѣхъ...-- тоскливо замѣтилъ братъ Павлинъ,
-- А какъ же сказано: христолюбивое воинство? Богъ-то одинъ, а вѣра, значитъ, разная... Вотъ и вы молитесь по своимъ обителямъ объ одолѣніи супостата. И даже очень просто... Мы воюемъ, а вы за наши грѣхи Богу молитесь...
Егорушка долго еще что-то разсказывалъ, но Половецкій уже дремалъ, не слушая его болтовни. Въ ночной тиши съ особенной рѣзкостью выдавались и глухая работа машины, и шумъ воды. Тянулась смѣшанная струя звуковъ, и, прислушиваясь къ удушливымъ хрипамъ пароходной машины, Половецкій совершенно ясно слышалъ картавый, молодой женскій голосъ, который безъ конца повторялъ одну и у же фразу:
...А хр-рамъ оставленный -- все хр-рамъ.
Кумир-ръ поверженный -- все Богъ.
-- Нѣтъ, не правда!..-- хотѣлось крикнуть Половецкому.
Развѣ вода можетъ говорить? Машина при всей ея подавляющей физической силѣ не можетъ выдавить изъ себя ни одного слова... А слова повторялись, онъ ихъ слышалъ совершенно ясно и даже могъ различить интонаціи въ произношеніи. Онъ въ какомъ-то ужасѣ сѣлъ на своей скамейкѣ и удивился, что кругомъ никого не было, а противъ него мирно спалъ братъ Павлинъ. Половецкій вздохнулъ свободно.
-- Милый братъ...-- подумалъ онъ, прислушиваясь къ ровному дыханію будущаго инока.
Начинало свѣтать. Всѣ кругомъ спали. Шумъ пароходной машины разносился далеко по рѣкѣ. На луговомъ берегу Камчужной бродилъ волокнистый туманъ. Половецкій долго ходилъ по палубѣ. Спать не хотѣлось. Онъ въ послѣднее время, вообще, спалъ плохо, а сегодня просто задремалъ и проснулся отъ слуховой галлюцинаціи, которая, какъ молнія, освѣтила все прошлое. Боже мой, какъ онъ жилъ, если бы можно было разсказать... И развѣ это былъ онъ? Какое-то полуживотное состояніе, затемнѣніе сознанія, полная разнузданность дурныхъ инстинктовъ, отсутствіе задерживающихъ нравственныхъ основъ. День шелъ за днемъ, какъ звенья роковой цѣпи. Не являлось даже мысли о томъ, что необходимо провѣрить себя, подвести итогъ, просто подумать о другой жизни. И крутомъ всѣ другіе жили такъ-же, т. е. люди извѣстнаго обезпеченнаго круга. У всѣхъ порядокъ жизни и логика были одинаковы. Сытая тоска, мучительная погоня за удовольствіями, пресыщеніе, апатія и недовольство жизнью. Мужчины искали развлеченія на сторонѣ, женщины -- тоже. Это были два вѣчно враждовавшихъ лагеря, и семейная жизнь держалась только приличіями. Да и какая могла быть семейная жизнь при такихъ условіяхъ... Прибавьте къ этому дешевенькій скептицизмъ, презрѣніе къ остальнымъ людямъ, которые не могутъ такъ жить и въ лучшемъ случаѣ -- общественная дѣятельность на подкладкѣ личнаго самолюбія. А главное, никакой серьезной работы и серьезныхъ интересовъ въ жизни...
-- И это былъ я...-- повторилъ Половецкій въ какомъ-то ужасѣ.
Смыслъ и цѣль жизни были затемнены, красота окружающаго проходила незамѣтной. А сколько можно было сдѣлать хорошаго, добраго, честнаго, любящаго...
-- Папа, а какъ другіе живутъ? -- спрашивалъ его дѣтскій голосъ.
-- Каждый живетъ по своему,-- уклончиво отвѣчалъ онъ, потому что нечего было отвѣчать.
Онъ лгалъ передъ ребенкомъ и не сознавалъ этого. Нужно было отвѣтить такъ:
-- Твой папа, милая дѣвочка, дрянной человѣкъ и не знаетъ, какъ живутъ другіе, т. е. большинство, потому что думаетъ только о себѣ и своей легкой жизни.
Ахъ, какъ мучилъ его временами этотъ дѣтскій голосъ... И онъ его больше не услышитъ на яву, а только во снѣ. Половецкаго охватила смертная тоска, и онъ едва сдерживалъ накипавшія въ груди слезы.
Убѣдившись, что всѣ кругомъ спятъ, Половецкій торопливо развернулъ котомку, завернутую въ клеенку, вынулъ изъ нея большую куклу и поцѣловалъ запачканное личико со слезами на глазахъ.
-- Милая... милая...-- шепталъ онъ, прижимая куклу къ груди.
IV.
Утромъ пароходъ долго простоялъ у пристани Гребешки. Сначала грузили дрова, а потомъ ждали какую-то важную чиновную особу. Братъ Павлинъ началъ волноваться. "Братъ Яковъ" придетъ въ Бобыльскъ съ большимъ опозданіемъ, къ самому вечеру и придется заночевать въ городѣ, а всѣхъ капиталовъ у будущаго инока оставалось четыре копѣйки.
-- Задастъ тебѣ жару и пару игуменъ,-- поддразнивалъ поваръ Егорушка.
-- Это ничего... По дѣломъ вору и мука. А лиха бѣда въ томъ, что работа стоитъ. Какое сейчасъ время-то? Страда стоитъ, а я цѣлую недѣлю безъ всякаго дѣла прогулялъ.
-- Въ томъ родѣ, какъ барыня... Ахъ, ты, горе луковое!..
Егорушка продолжалъ все время слѣдить за Половецкимъ, даже ночью, когда тотъ бродилъ по палубѣ.
-- Охъ, не простъ человѣкъ...-- соображалъ Егорушка.-- Его и сонъ не беретъ... Сейчасъ видно, у кого что на умѣ. Вонъ предсѣдатель, какъ только проснулся и сейчасъ подавай ему антрекотъ... Потомъ приговаривался къ пирожкамъ... А этотъ бродитъ, какъ неприкаянная душа.
За время стоянки набралась новая публика, особенно наполнился третій классъ. Чувствовалась уже близость Бобыльска, какъ центра. Ѣхали поставщики телятины, скупщики яицъ, сѣнные подрядчики и т. д. Между прочимъ, сѣли два солидныхъ мужичка и начали ссориться, очевидно продолжая заведенный еще въ деревнѣ разговоръ.
-- Дураки мы, и больше ничего,-- повторялъ рыжебородый мужикъ въ рваной шапкѣ.-- Прямо отъ своей глупости дураки...
Его спутникъ, оборванный, сгорбленный мужичокъ, съ бородкой клинушкомъ угнетенно молчалъ. Изрѣдка онъ подергивалъ лѣвымъ плечомъ и слезливо моргалъ подслѣповатыми глазами.
-- Да, дураки,-- повторялъ рыжій.-- Сколько берлоговъ мы оказали барину Половецкому? На, получай сотельный билетъ... Помнишь, какъ онъ ухлопалъ медвѣдицу въ восемнадцать пудовъ? А нынче цѣна вышла-бы по четвертному билету за пудъ... Сосчитай-ка... восемнадцать четвертныхъ... двѣсти пятьдесятъ да двѣсти -- четыреста пятьдесятъ и выйдетъ. А мы-то за сотельный билетъ просолили медвѣдицу...
Половецкій даже покраснѣлъ, слушая этотъ разговоръ. Мужички -- медвѣжатники, обкладывавшіе медвѣжьи берлоги, конечно, сейчасъ не узнали-бы его, хотя и говорили именно о немъ. Ахъ, какъ давно все это было... Да, онъ убилъ медвѣдицу и былъ счастливъ этимъ подвигомъ, потому что до извѣстной степени рисковалъ собственной жизнью. А къ чему онъ это дѣлалъ? Сейчасъ онъ рѣшительно не могъ бы отвѣтить.
Рыжій медвѣжатникъ только дѣлалъ видъ, что не узналъ Половецкаго, и съ расчетомъ назвалъ его фамилію. Ишь, какъ перерядился, точно собрался куда-нибудь на богомолье. Когда пароходъ, наконецъ, отвалилъ, онъ подошелъ къ Егорушкѣ и спросилъ:
-- А давно вонъ тотъ баринъ ѣдетъ?
-- А ты его знаешь? -- обрадовался Егорушка.
-- Случалось... На медвѣдя вмѣстѣ хаживали. Михайлой Петровичемъ звать. Ловкій, удалый баринъ... Онъ тогда служилъ офицеромъ, жена красавица, все было по богатому.
-- Такъ, такъ... А я то и ни вѣсть чего надумался о немъ. Сѣлъ онъ прошлой ночью за Краснымъ Кустомъ. Такъ-съ... Ахъ, ты грѣхъ какой вышелъ...
-- У него большущее имѣніе въ Тверской губерніи, да у жены два въ нашей Новогородской. Однимъ словомъ, жили свѣтленько...
-- Проигрался въ карты -- вотъ и все,-- рѣшилъ Егорушка, махнувъ рукой. А я то, дуралей, всю ночь караулилъ... Думаю, сблаговѣститъ онъ у меня кастрюли.
-- Куда бы ему, кажется, ѣхать,-- соображалъ мужичокъ, подергивая бородку. -- И съ котомкой ѣдетъ... Не спроста дѣло.
Егорушка только крутилъ головой. Нынче мудреные и господа пошли, не то, что прежде. Одинъ предсѣдатель изъ настоящихъ господъ и остался.
Половецкій видѣлъ особу, изъ-за которой пароходъ простоялъ на пристани цѣлыхъ пять часовъ. Это былъ брюзглый, прежде времени состарившійся господинъ въ штатскомъ костюмѣ. Онъ шелъ съ какой-то особой важностью. Его провожали нѣсколько полицейскихъ чиновъ и какіе-то чиновники не изъ важныхъ. Вглядѣвшись въ этого господина, Половецкій узналъ своего бывшаго пріятеля по корпусу. Боже мой, какъ онъ измѣнился и постарѣлъ за послѣдніе года, когда бросилъ Петербургъ и посвятилъ себя провинціальной службѣ. По женѣ Половецкій призодился ему дальнимъ родственникомъ. Передъ отъѣздомъ изъ Петербурга Половецкій прочелъ въ газетахъ о назначеніи Палтусова на выдающійся постъ, но не зналъ, котораго изъ братьевъ. "Предсѣдатель" Иванъ Павлычъ такъ и вытянулся предъ особой, но Палтусовъ едва отдалъ ему поклонъ. Это было олицетвореніе чиновничьяго тщеславія.
-- "Вѣдь и я могъ быть такимъ же",-- съ улыбкой подумалъ Половецкій, припоминая по ассоціаціи идей цѣлый рядъ пристроившихся по теплымъ мѣстамъ товарищей.
Ему почему-то сдѣлалось даже жаль этого важничавшаго господина. Сколько тутъ лжи, а главное -- человѣкъ изъ всѣхъ силъ старается показать себя совсѣмъ не тѣмъ, что онъ есть на самомъ дѣлѣ. Всѣ это видятъ и знаютъ и стараются пресмыкаться.
Быть самимъ собой -- развѣ это не величайшее счастье? О, какъ онъ доволенъ былъ теперешнимъ своимъ настроеніемъ, той согрѣвающей душевной полнотой, о которой еще недавно онъ не имѣлъ даже приблизительнаго представленія.
И все кругомъ было такъ тѣсно связано между собой, представляя собой одно цѣлое. Вотъ и поваръ Егорушка съ его краснымъ носомъ близокъ ему, и мужички медвѣжатники, и братъ Павлинъ. Здѣсь все такъ просто и ясно... Кстати, Егорушка нѣсколько разъ подходилъ къ нему и какъ-то подобострастно и заискивающе спрашивалъ:
-- Не прикажете-ли чего нибудь, ваше благородіе?
-- Почему ты думаешь, что я благородіе?
-- Помилуйтесъ, сразу видно... Въ кирасирскомъ полку изволили служить?
-- Въ кавалеріи...
-- Такъ-съ. Лучше военной службы ничего нѣтъ. Благородная службасъ... У всякаго свой гоноръ-съ.
Егорушка уже успѣлъ сообщить брату Павлину все, что выспросилъ у медвѣжатника про Половецкаго, но братъ Павлинъ даже не удивился.
-- У насъ въ обители жилъ одинъ баринъ въ этомъ родѣ,-- кротко объясяялъ онъ. -- Настоящій баринъ. Даже хотѣлъ монашество принять, но игуменъ его отговорилъ. Не господское это дѣло... Послушаніе велико, не выдеряшъ. Тяжело вѣдь съ гордостью-то разставаться... Ниже всѣхъ надо себя чувствовать.
-- Да, трудновато...-- согласился Егорушка.-- Вотъ хоть до меня коснись -- гордъ я и никому не уступлю. Игуменъ бы мнѣ слово, а я ему десять.
Половецкій заказалъ чай и пригласилъ брата Павлина, который счелъ долгомъ отказаться нѣсколько разъ.
-- Мнѣ скучно одному,-- объяснилъ Половецкій.
За чаемъ онъ подробно разспрашивалъ брата Павлина о всѣхъ порядкахъ обительской жизни, о братіи, игуменѣ и о всемъ обительскомъ укладѣ.
-- У насъ обитель бѣдная, и все на крестьянскую руку,-- объяснялъ братъ Павлинъ. -- И самъ игуменъ изъ крестьянъ... Одинъ братъ Ираклій изъ духовнаго званія. Ну, и паства вся тоже крестьянская и работа...
-- А посторонніе бываютъ?
-- Конечно, наѣзжаютъ. Купчиха одна живетъ по цѣлымъ недѣлямъ. О мужѣ покойномъ все убивается... Страсть тоскуетъ. А, вѣдь, это грѣшно, т. е. отчаяніе, когда человѣкъ возлюбитъ тварь паче Бога. Онъ хоть и мужъ ей былъ, а все таки тварь. Это ей игуменъ объяснялъ при всей братіи. Онъ умѣетъ у насъ говорить. До слезъ доводитъ... Только съ однимъ братомъ Иракліемъ ничего не можетъ подѣлать. Строптивецъ и постоянно доносы пишетъ... И про купчиху архіерею жаловался, и меня тутъ же приплелъ... А я его все-таки люблю, когда у него бываетъ просвѣтлѣніе души.
-- А новыхъ братьевъ принимаютъ въ обитель? -- спросилъ Половецкій.
-- А этого я ужъ не могу знать. Все зависитъ у насъ отъ игумена... Такъ пріѣзжаютъ и живутъ. Только больше мѣсяца оставаться игуменъ не позволяетъ.
Когда вечеромъ пароходъ подходилъ уже къ Бобыльску, Половецкій спросилъ брата Павлина:
-- А если я приду къ вамъ въ обитель, меня примутъ?
-- Даже очень хорошо примутъ... Игуменъ будетъ радъ.
-- Вы будете ночевать въ городѣ?
-- Придется... Одному-то ночью какъ-то неудобно идти.
-- Пойдемте вмѣстѣ.
Братъ Павлинъ недовѣрчиво посмотрѣлъ на Половецкаго и кротко согласился.
Когда Половецкій выходилъ съ парохода, на сходняхъ его догналъ поваръ Егорушка и, задыхаясь, проговорилъ:
-- А, вѣдь, Павелъ-то Митричъ, г. Половецкій, померши... Ахъ, что только и будетъ!..
-- Какой Павелъ Митричъ?
-- А Присыпкинъ... Какой человѣкъ-то былъ!..
-- Какой человѣкъ?
-- А нашъ, значитъ, природный исправникъ... Семнадцать лѣтъ выслужилъ. Отецъ родной былъ...
-- А какъ вы узнали мого фамилію?
-- Помилуйте, кто-же васъ не знаетъ... Мужички медвѣжатники все обсказали. Да... Ахъ, Павелъ Митричъ, Павелъ Митричъ...
Половецкому было очень непріятно, что его фамилія была открыта. Егорушка страдалъ старческой болтливостью и, навѣрно, разскажетъ всему пароходу.
-- Егорушка, вы молчите, что видѣли меня,-- просилъ онъ.
-- Помилуйте, баринъ, да изъ меня слова-то топоромъ не вырубишь... Такъ, съ языка сорвалось. Ахъ, Павелъ Митричъ...
Въ подтвержденіе своихъ словъ Егорушка бросился на пароходъ, розыскалъ "предсѣдателя" Ивана Павлыча и разсказалъ ему все о Половецкомъ, съ необходимыми прибавленіями:
-- Въ обитель они пошли съ братомъ Павлиномъ... Надо полагать, постриженіе хотятъ принять.
-- Половецкій... да, Половецкій... гмъ...-- тянулъ изъ себя слова Иванъ Павлычъ.-- Фамилія извѣстная... А какъ его зовутъ?
-- А вотъ имя-то я и забылъ... Михайлой...
-- Михаилъ Петровичъ?
-- Вотъ, вотъ... Въ кирасирахъ служили, а сейчасъ съ котомочкой изволятъ идти на манеръ странника... А Павелъ то Митричъ?
-- Да, приказалъ долго жить...
-- Какой человѣкъ былъ, какой человѣкъ...
-- Да, порядочный негодяй,-- отрѣзалъ Иванъ Павлычъ, ковыряя въ зубахъ.
Егорушка даже отступилъ въ ужасѣ, точно "предсѣдатель" въ него выстрѣлилъ, а потомъ проговорилъ:
-- Дѣйствительно, оно того... да... Можно сказать, даже совсѣмъ вредный былъ человѣкъ, не тѣмъ будь помянутъ.
Половецкій и братъ Павлинъ остановились переночевать въ Бобыльскѣ на постояломъ дворѣ. И здѣсь все было наполнено тѣнью Павла Митрича Присыпкина. Со всѣхъ сторонъ сыпались всевозможныя воспоминанія, пересуды и соображенія.
-- И что только будетъ...-- повторялъ рыжебородый дворникъ, какъ поваръ Егорушка.
Проѣзжаго нарола набралось много, и негдѣ было яблоку упасть. Братъ Павлинъ устроилъ мѣсто Половецкому на лавкѣ, а самъ улегся на полу.
-- Вамъ это непривычно по полу валяться, а мы -- люди привычные,-- объяснялъ онъ, подмащивая въ головы свою дорожную котомку.-- Что-то у насъ теперь въ обители дѣлается... Ужо завтра мы утречкомъ пораньше двинемся, чтобы по холодку пройти. Какъ разъ къ ранней обѣднѣ поспѣемъ...
Половецкій почти не спалъ опять цѣлую ночь. Въ избѣ было душно. А тутъ еще дверь постоянно отворялась. Входили и выходили пріѣзжіе. На дворѣ кто-то ругался. Ржали лошади, просившія пить. Все это для Половецкаго было новымъ, неизвѣстнымъ, и онъ чувствовалъ себя такимъ лишнимъ и чужимъ, какъ выдернутый зубъ. Тутъ кипѣли свои интересы, которыхъ онъ въ качествѣ барина не понималъ. На него никто не обращалъ вниманія. Лежа съ открытыми глазами, Половецкій старался представить себѣ будущую обитель, суроваго игумена, строптивца Ираклія, весь укладъ строгой обительской жизни. Онъ точно прислушивался къ самому себѣ и провѣрялъ мѣнявшееся настроеніе. Это былъ своего рода пульсъ, съ своими повышеніями и пониженіями. И опять выплывала застарѣлая тоска, точно съ нимъ рядомъ сидѣлъ его двойникъ, отъ котораго онъ не могъ избавиться, какъ нельзя избавиться отъ собственной тѣни.
Половецкій не зналъ, спалъ онъ или нѣтъ, когда братъ Павлинъ поднялся утромъ и началъ торопливо собираться въ дорогу.
-- Охъ, не опоздать-бы къ обѣднѣ...-- думалъ онъ вслухъ.-- Братъ Ираклій вотъ какое послушаніе задастъ...
-- Вѣдь онъ не игуменъ,-- замѣтилъ Половецкій.
-- Онъ и игумну спуску не даетъ... Особенный человѣкъ. Такъ смотрѣть, такъ злѣе его нѣтъ и человѣка на свѣтѣ. А онъ добрый. Чуть что и заплачетъ. Когда меня провожалъ -- прослезился... А что я ему? Простецъ, прямо человѣкъ отъ пня...
Не смотря на раннее утро, городъ уже начиналъ просыпаться. Юркое мѣщанство уже шныряло по улицамъ, выискивая свой дневной трудъ. Братъ Павлинъ показалъ царскій дубъ и мостъ, съ котораго Иванъ Грозный бросалъ бобыльцевъ въ рѣку.
-- Несчетное множество народу погубилъ,-- объяснялъ онъ со вздохомъ.-- Года съ три городъ совсѣмъ пустой стоялъ, а потомъ опять заселился.
Миновавъ грязное даже въ жаркую пору предмѣстье, они пошли по пыльному, избитому тракту. Кругомъ не было видно ни одного деревца. Сказывался русскій человѣкъ, который истребляетъ лѣсъ до послѣдняго кустика. Тощій выгонъ, на которомъ паслись тощія городскія коровенки, кое-гдѣ тощія пашни. Братъ Павлинъ шагалъ какой-то шмыгающей походкой, сгорбившись и размахивая длинными руками. Онъ теперь казался Половецкому совсѣмъ другимъ человѣкомъ, чѣмъ на пароходѣ, какъ кажутся въ полѣ или въ лѣсу совсѣмъ другими лошади и собаки, которыхъ глазъ привыкъ видѣть въ ихъ домашней обстановкѣ.
-- А вотъ и наша монастырская повертка,-- радостно проговорилъ братъ Павлинъ, когда отъ тракта отдѣлилась узенькая проселочная дорожка.-- Половину дороги прошли...
Впереди виднѣлся тощій болотный лѣсокъ съ чахлыми березками, елочками и вербами. Почва замѣтно понижалась. Чувствовалась близость болота. Луговая трава смѣнилась жесткой осокой. Пейзажъ былъ незавидный, но онъ нравился Половецкому, отвѣчая его настроенію. Деревья казались ему живыми. Вѣдь никакое искусство не можетъ создать вотъ такую чахлую березку, безконечно красивую даже въ своемъ убожествѣ. Въ ней чувствовалось что-то страдающее, неудовлетворенное... Тощая почва, какъ грудь голодной матери, не давала питанія. Вѣдь у такой голодной березки есть своя физіономія, и она смотритъ на васъ каждымъ своимъ блѣднымъ листочкомъ, тянется къ вамъ своими исхудалыми, заморенными вѣточками и тихо жалуется, когда ее всколыхнетъ шальной вѣтерокъ. И сколько въ этомъ родного, сколько родной русской тоски.. А блѣдные, безымянные цвѣтики, которые пробивались изъ жесткой болотной травы, какъ заморенныя дѣти... Вѣдь и въ душѣ человѣка растетъ такая жесткая трава, съ той разницей, что въ природѣ все справедливо, до послѣдней, самой ничтожной былинки, а человѣкъ несетъ въ своей душѣ неправду.
Чахлый лѣсокъ скоро смѣнился болотными зарослями. Дорожка виляла по сухимъ мѣстамъ, перебѣгала по деревяннымъ мостикамъ и вела вглубь разроставшагося болота.
-- Слава Богу! -- проговорилъ братъ Павлинъ, откладывая широкій кресть.
-- Что такое?
-- А звонятъ къ заутрени...
Половецкому нужно было остановиться, чтобы разслышать тонкій пѣвучій звукъ монастырскаго колокола, протянувшійся надъ этимъ болотомъ. Это былъ мѣдный голосъ, который звалъ къ себѣ... Половецкій тоже перекрестился, не отдавая себѣ отчета въ этомъ движеніи.
-- Радость-то, радость-то какая...-- шепталъ братъ Павлинъ, ускоряя шагъ.-- Это братъ Герасимъ звонитъ. Онъ у насъ одинъ это понимаетъ. Кажется, чего проще ударить въ колоколъ, а выходитъ то, да не то... Братъ Герасимъ не совсѣмъ въ умѣ, а звонить никто лучше его не умѣетъ.
Они прошли болотомъ версты четыре, пока изъ-за лѣсного островка блеснулъ крестъ монастырской колокольни. Братъ Павлинъ началъ торопливо креститься, а Половецкій почувствовалъ, какъ у него сердце точно сжалось. Возвращающійся изъ далекаго, многолѣтняго странствованія путешественникъ, вѣроятно, испытываетъ то же самое, когда увидитъ кровлю родного дома.
-- Скоро будемъ и дома... -- отвѣтилъ на его тайную мысль братъ Павлинъ.
Въ дорогѣ люди настолько сближаются, что начинаютъ понимать другъ друга безъ словъ.
Братъ Павлинъ прибавилъ шагу и нѣсколько разъ оборачивался, глядя на Половецкаго улыбавшимися глазами, какъ будто желалъ его ободрить.
Обитель точно утонула въ болотѣ. Дорога колесила, пробираясь сухими мѣстами. Перекинутые временные мостики показывали черту весенняго половодья. Неудобнѣе мѣста трудно было себѣ представить, но какая-то таинственная сила чувствовалась именно здѣсь. Есть обители нарядныя, показныя, которыя красуются на видныхъ мѣстахъ, а тутъ сплошное болото освѣщалось тихимъ голосомъ монастырскаго колокола, призывавшимъ къ жизни.
-- Хорошо...-- отвѣтилъ братъ Павлинъ на тайную мысль Половецкаго.-- Лучше мѣста нѣтъ... Отишіе у насъ. Очень ужъ я возлюбилъ нашу тишину... Душа радуется къ молитвѣ.
Самая обитель показалась какъ-то сразу. Старинная бѣлая церковь занимала центръ, а вокругъ нея жались въ живописномъ безпорядкѣ низенькія каменныя и бревенчатыя пристройки. Была и монастырская стѣна съ узенькими оконцами, обрѣшетченными желѣзными прутьями. Виднѣлась немного въ сторонѣ другая церковка, низенькая, съ плоской крышей, тонкими главами и стоявшей отдѣльно колокольней. Хозяйственныя постройки помѣщались за монастырской оградой, образуя отдѣльный дворъ. Изъ-за монастыря, черезъ рѣдкую сѣтку сосенъ и елей, блестѣло озеро. Чѣмъ-то тихимъ и забытымъ вѣяло отъ этой обители, и Половецкій облегченно вздохнулъ. У открытыхъ монастырскихъ воротъ стояла крестьянская телѣга, въ которой лежала какая-то исхудалая баба съ лихорадочно горѣвшими глазами.
-- Одержимая... -- объяснилъ братъ Павлинъ. -- У насъ много такихъ бываетъ, которые ищутъ благодати.
-- "Вѣдь и я тоже одержимый"...-- невольно подумалъ Половецкій.-- "И тоже пришелъ искать благодати"...
VI.
Они вошли въ ворота на поросшій травой монастырскій дворъ. Изъ открытыхъ дверей маленькой церковки доносилось пѣніе. Кончалась заутреня. Братъ Павлинъ какъ-то весь съежился и показался Половецкому ниже ростомъ.
-- А вонъ и братъ Ираклій...-- какъ-то пугливо проговорилъ онъ, указывая глазами на стоявшаго у келарни худенькаго монаха въ черной островерхой скуфейкѣ.
Онъ, видимо, все свое вниманіе сосредоточилъ на Половецкомъ, и смотрѣлъ на него злыми черными глазками, глубоко засѣвшими въ своихъ орбитахъ. Узенькое, худое, нервное лицо чуть было тронуто жиденькой рыжеватой бобородкой и такими же усами. Контрастомъ на этомъ лицѣ являлись толстыя чувственныя губы. Братъ Павлинъ подошелъ къ нему, но встрѣтилъ довольно сухой пріемъ.
-- Нашатался? -- коротко спросилъ братъ Ираклій
-- Да, Господь сподобилъ...
-- А это еще какого сахара привелъ?
-- Такъ, на пароходѣ познакомился... Они хотятъ у насъ въ обители пожить.
Братъ Ираклій издалъ неопредѣленный звукъ и самъ подошелъ къ Половецкому.
-- Паспортъ имѣете? -- спросилъ онъ какимъ-то непріятнымъ голосомъ, глядя въ упоръ.
-- Имѣю,-- отвѣтилъ спокойно Половецкій, разсматривая брата Ираклія съ ногъ до головы.
Брату Ираклію не понравился тонъ отвѣта и безцеремонное оглядываніе. Онъ круто повернулся, сдѣлалъ нѣсколько шаговъ и вернулся.
-- Вы, можетъ быть, изъ корреспондентовъ?
-- Нѣтъ...
-- Бываютъ и такіе...
-- Да, бываютъ...
-- А что у васъ въ котомкѣ?
-- Это ужъ мое дѣло...
Братъ Павлинъ съ какой-то печальной улыбкой наблюдалъ эту сцену и, когда братъ Ираклій ушелъ, проговорилъ:
-- Вотъ онъ всегда у насъ такъ... Ни за что обидить человѣка.
-- Нѣтъ, меня онъ не обидѣлъ пока ничѣмъ.
-- Еще успѣетъ обидѣть... Вы меня подождите здѣсь, а я пойду поищу о. келаря, чтобы насчетъ страннопріимницы. Вонъ она...
Онъ указалъ на низенькій деревяяный флигелечекъ, выходившій окнами въ небольшой садикъ, пестрѣвшій цвѣтами. Видимо, что его устраивала любящая и опытная рука. Братъ Павлинъ скоро вернулся въ сопровожденіи низенькаго, коренастаго монаха, который молча поклонился и молча повелъ въ страннопріимницу. Это былъ очень уютный домикъ, гдѣ пахло еще деревомъ и свѣжей краской. О. келарь молча отворилъ одну дверь и молча пригласилъ Половецкаго войти.
-- Нѣтъ, эта комната не годится,-- раздался за спиной Половецкаго голосъ брата Ираклія.-- Да, не годится...
Онъ повелъ въ дальній конецъ узенькаго корридора и отворилъ дверь маленькой полутемной комнаты, выходившей однимъ окномъ куда-то въ стѣну. Первая комната была свѣтлая, а въ окно можно было любоваться садикомъ. Половецкій посмотрѣлъ на о. келаря, но тотъ молчалъ.
-- Здѣсь отлично будетъ,-- объяснялъ братъ Иракдій.-- И солнце не будетъ васъ безпокоить, и мухъ меньше...
Половецкій ничего не отвѣтилъ. Когда о. келарь и братъ Ираклій ушли, братъ Павлинъ проговорилъ:
-- И вотъ всегда такъ... Суется не въ свое дѣло и вездѣ лѣзетъ, какъ осенняя муха. Никакого ему касательства до страннопріимницы нѣтъ, а онъ распоряжается. А o. келарь всегда молчитъ... Великій онъ молчальникъ у насъ... Ну вы тутъ пока устраивайтесь, а я пойду къ себѣ. Охъ, достанется мнѣ отъ о. игумена... Сейчасъ-то онъ еще въ церкви, а вотъ когда служба кончится.
Половецкій былъ радъ, что, наконецъ, остался одинъ Какое это счастье быть одному, только самимъ собой... Онъ снялъ котомку и проговорилъ вслухъ:
-- Вотъ мы и дома...
Онъ въ послѣднее время часто говорилъ про себя, а не думалъ, и почти видѣлъ тѣ слова, которыми мысленно говорилъ. По привычкѣ къ чистоплотности онъ хотѣлъ умыться съ дороги и привести себя вообще въ порядокъ, но въ комнатѣ не оказалось умывальника. Половецкій вышелъ въ корридоръ и встрѣтилъ опять брата Ираклія.
-- Вамъ, можетъ быть, не нравится ваша комната?
-- Нѣтъ, ничего...
-- А то у насъ есть помѣщеніе на скотномъ дворѣ, гдѣ живетъ братъ Павлинъ...
Половецкій покраснѣлъ и, сдерживая волненіе, проговорилъ, отчеканивая слова:
-- Послушайте, вамъ-то какое дѣло? Оставьте меня, пожалуйста, въ покоѣ... Вѣдь страннопріимницей завѣдуетъ о. келарь, а не вы.
Братъ Ираклій нервно дернулъ тонкой шеей и улыбнулся.
-- А дверь вы, все-таки, не имѣете права затворять... да. У насъ такое правило для мужского пола...
-- Почему же такое правило?
-- А вотъ по этому самому... Былъ такой случай... Тоже, вотъ какъ вы, пришелъ въ обитель нѣкоторый странникъ, и поселился въ страннопріимницѣ. Богомольный такой, всѣ службы выстаивалъ и молился со слезами, а потомъ оказалось, что онъ по дочамъ мастерилъ фальшивую монету...
Готовый вспылить, Половецкій невольно разсмѣялся.
-- Нѣтъ, не безпокойтесь, я не фальшивый монетчикъ...
Для него было ясно, что братъ Ираклій истеричный субъектъ и, вѣроятно, алкоголикъ.
-- А гдѣ у васъ можно умыться? -- спросилъ онъ.
-- Умыться? А въ кухнѣ виситъ рукомойка, тамъ и умоетесь,-- объяснилъ братъ Ираклій простымъ тономъ.-- Сейчасъ по корридору направо...
-- Очень вамъ благодаренъ.
-- Не стоитъ благодарности...
Пока Половецкій приводилъ свой костюмъ въ порядокъ и мылся, заблаговѣстили къ обѣднѣ. Онъ отправился въ церковь. Маленькая снаружи она оказалась внутри довольно просторной. Богомольцевъ было совсѣмъ мало. Какія-то убогія старушки, два мужика -- и только. Служилъ самъ пгуменѣ, представительный старикъ съ окладистой бородой. На клиросѣ пѣлъ всего одинъ монахъ. Братъ Ираклій былъ въ церкви и торопливо перебѣгалъ съ мѣста на мѣсто. Половецкій по дѣтскимъ воспоминаніямъ особенно любилъ именно такія маленькія церкви, гдѣ такъ хорошо и чисто молилась дѣтская чистая душа. Онъ выстоялъ всю службу, и ему опять было хорошо.
Послѣ службы къ Половецкому подошелъ братъ Павлинъ и пригласилъ въ трапезную.
-- Можете тамъ и чайку попить... У насъ это разрѣшается. И благословеніе отъ о. игумена примете.
Трапезная помѣщалась въ одномъ изъ каменныхъ флигелей старинной постройки. Вся обстановка состояла изъ одного длиннаго стола и приставленныхъ къ нему скамеекъ.
-- Можно вамъ подать самоварчикъ и въ номеръ,-- предлагалъ братъ Павлинъ.
-- Нѣтъ, зачѣмъ же... И здѣсь хорошо.
-- У насъ сейчасъ будетъ обѣдъ, а чай пьютъ не всѣ.
Собравшіеся монахи ничего особеннаго не представляли.
У всѣхъ простыя русскія лица, какія можно встрѣтить на каждомъ шагу. И держали себя всѣ просто. Не чувствовалось дѣланнаго монашескаго смиренія. Одинъ братъ Иракліи представлялъ нѣкоторое исключеніе своей неестественной суетливостью. Онъ, очевидно, уже успѣлъ предупредить игумена о новомъ монастырскомъ гостѣ.
-- Вы хотите у насъ пожить? -- спросилъ о. игуменъ просто и спокойно, точно они только вчера разстались.
-- Да, если вы позволите...
-- Съ удовольствіемъ... Можете имѣть даже особую пищу, конечно, постную, какъ слѣдуетъ по уставу.
Трапеза продолжалась очень недолго, потому что состояла изъ картофельной похлебки и жареной рыбы. Игуменъ пилъ чай и предложилъ Половецкому.
-- У насъ не всѣ пьютъ чай,-- объяснилъ онъ. -- Братія вся изъ простецовъ.
Монастырская простота очень понравилась Половецкому. Чувствовалось что-то такое трудовое, серьезное. Ничего лишняго. Это была настоящая крестьянская монашеская община.
Послѣ короткаго отдыха половина братіи отправилась на покосъ грести сѣно. Братъ Павлинъ чувствовалъ себя виноватымъ зя пропущенные рабочіе дни и только вздохнулъ.
-- Ахъ, какъ все это нехорошо вышло! -- сообщилъ онъ Половецкому. -- Каялся я игумену, а онъ хоть бы слово... "Твое дѣло, тебѣ и знать". Вотъ и весъ разговоръ... Презираетъ онъ меня за мое малодушіе. А все Ираклій подбивалъ... Самъ-то не пошелъ, а меня подвелъ. Кого угодно на грѣхъ наведетъ, строптивецъ... И надо мной же издѣвается.
-- Вы сейчасъ идете въ поле?
-- Да.
-- Можно мнѣ съ вами?
-- Конечно... Только вамъ-то неинтересно будетъ смотрѣть на нашу мужицкую работу. Я-то ужъ себѣ придумалъ эпитимію... У насъ луга заливные, а есть одно вредное мѣстечко, называется мысокъ. Трава на немъ жесткая, осока да бѣлоусъ... Прошелъ рядъ и точи косу. Работа тяжелая, ну, я этотъ мысокъ и выкошу. Братіи-то и будетъ полегче.
-- И для меня коса найдется?
-- Конечно...
-- Я когда-то умѣлъ косить, когда жилъ у себя въ имѣньи.
-- Вотъ, вотъ...
Братъ Павлинъ провелъ Половецкаго сначала къ себѣ на скотный дворъ. Монашеское хозяйство было не велико: три лошади и десятка два куръ. За скотнымъ дворомъ шелъ большой огородъ со всякимъ овощемъ. Братъ Павлинъ, видимо, гордился имъ особенно.
-- У насъ въ обители все свое, кромѣ молока и хлѣба. Пробовали разбивать пашенку, да земля оказалась неродимая... За то всякій овощъ превосходно идетъ, особенно капуста. Она любитъ потныя мѣста...
Заливнные луга облегли озеро зеленой каймой. Издали можно было видѣть четырехъ монаховъ, собиравшихъ готовое сѣно въ копны. Они работали въ однѣхъ рубашкахъ, и объ ихъ монашескомъ званіи можно было догадываться только по ихъ чернымъ скуфейкамъ. Мысокъ оставался нетронутымъ. Братъ Павлинъ смотрѣлъ недовѣрчиво, когда Половецкій брался за косу, но сейчасъ же убѣдился, что онъ умѣетъ работать.
-- Потрудитесь на обитель,-- замѣтилъ онъ, привычнымъ жестомъ дѣлая первый розмахъ.
Было жарко, и послѣ часовой работы Половецкій съ непривычки почувствовалъ сильную усталость. Правое плечо точно было вывихнуто. Братъ Павлинъ работалъ ровно и легко, какъ работаетъ хорошо сложенная машина. Половецкій едва тянулся за нимъ и былъ радъ, когда подошелъ братъ Ираклій.
-- Изволите баловаться, баринъ?
-- Да, немножко...
-- Для аппетита?
-- Да, для аппетита... А вотъ вы зачѣмъ не работаете?
-- У меня совсѣмъ другая работа. Я по письменной части...
-- Одно другому не мѣшаетъ.
Когда Половецкій началъ вытирать потъ съ лица, братъ Ираклій съ улыбкой проговорилъ:
-- Что, видно, бѣлыми-то руками трудненько добывать черный хлѣбъ?
VII.
Въ теченіе нѣсколькихъ дней Половецкій совершенно освоился съ обительской жизнью, и она ему начинала нравиться. Между прочимъ, у него вышелъ интересный разговоръ съ игуменомъ, когда онъ предъявилъ ему свой паспортъ. О. Мисаилъ внимательно прочелъ паспортную книжку, до полицейскихъ отмѣтокъ включительно, и, возвращая ее, проговорилъ:
-- Что-же собственно вамъ угодно, Михайло Петровичъ?
-- Отдохнуть, т. е. собраться съ силами, провѣрить себя, подвести итогъ, успокоиться.. Вѣдь я жестоко измучился...
-- Такъ, такъ... Но вѣдь по своему общественому положенію вы могли устроиться по желанію, какъ хотѣли?
-- Вотъ я и устроился... Мнѣ нужно собраться съ мыслями, а главное -- на время уйти отъ той обстановки, въ какой я жилъ до сихъ поръ и отъ тѣхъ людей, съ которыми я жилъ.
-- Вижу, что у васъ какое-то большое горе...
-- Да, было... Я доходилъ до послѣдней степени отчаянія и... и...
-- Вижу: хотѣли лишить себя жизни? -- договорилъ о. Мисаилъ засѣвшую у Половецкаго въ горлѣ фразу.-- Великій и страшный грѣхъ отчаяніе, потому что онымъ отрицается безграничное милосердіе божіе. Страшно подумать, когда человѣкъ дерзаетъ идти противъ закона божія... Но есть и спасеніе для кающагося, если покаяніе съ вѣрой и любовью.
-- А если этой-то вѣры и нѣтъ?
-- Вѣра есть въ каждомъ, но она затемнена... Безъ вѣры не человѣкъ, а звѣрь. По нашей слабости намъ нужно великое горе, чтобы душа проснулась... Горе очищаетъ душу, какъ огонь очищаетъ злато.
Половецкому очень хотѣлось поговорить съ о. Мисаиломъ вполнѣ откровенно, раскрыть всю душу, но его что-то еще удерживало. Онъ точно боялся самого себя и откладывалъ рѣшительный моментъ.
-- О. Мисаилъ, вѣдь въ человѣкѣ живутъ два человѣка,-- замѣтилъ онъ.-- Одинъ -- настоящій человѣкъ, котораго мы знаемъ, а другой -- призракъ, за которымъ мы гоняемся цѣлую жизнь и который всегда отъ насъ уходитъ, какъ наша тѣнь.
Игуменъ посмотрѣлъ на Половецкаго, пожевалъ губами и отвѣтилъ:
-- Это уже умствованіе... Вы поговорите о семъ съ Иракліемъ. Онъ у насъ склоненъ къ преніямъ...
Но съ Иракліемъ Половецкій совсѣмъ не желалъ говорить. "Строптивецъ" преслѣдовалъ его по пятамъ. Даже по ночамъ Половецкій слышалъ его шаги въ корридорѣ, и какъ онъ прислушивался у дверей его комнаты.
Обитель "Нечаянныя Радости" представляла собой типичную картину медленнаго разрушенія и напоминала собой улей, въ которомъ жизнь изсякала. Мало было братіи и мало богомольцевъ. Но это именно и нравилось Половецкому, потому что давало ту тишину, которая даетъ человѣку возможность прислушиваться къ самому себѣ. Кромѣ Ираклія, всѣ остальные не обращали на него никакого вниманія. У каждаго было какое-нибудь свое дѣло. Половецкій являлся чужимъ человѣкомъ, и онъ это чувствовалъ на каждомъ шагу.
Эта отчужденность съ особенной яркостью почувствовалась имъ, когда въ страннопріимницѣ поселился какой-то купецъ, здоровый и молодой на видъ, что называется -- кровь съ молокомъ. Вся обитель точно встрепенулась, потому что, видимо, пріѣхалъ свой человѣкъ, родной. Онъ говорилъ громко, ходилъ рѣшительными шагами и называлъ всѣхъ иноковъ по именамъ.
-- Это Теплоуховъ, Никаноръ Ефимычъ... -- объяснилъ братъ Павлинъ.-- У нихъ кирпичные заводы около Бобыльска. Къ намъ раза два въ годъ наѣзжаютъ, потому какъ у нихъ тоска. Вотъ сами увидите, что они будутъ выдѣлывать вечеромъ.
-- Онъ, вѣроятно, пьетъ запоемъ?
-- Нѣтъ, этого нельзя сказать... Не слышно. А такъ, поврежденіе. О. игумена они очень ужъ уважаютъ...
Дѣйствительно, вечеромъ въ страннопріимницѣ произошла суматоха. Послышался истерическій плачъ и какія-то причитанья. Такъ плачутъ только женщины. Но это бѣсновался Никаноръ Ефимычъ, пока не пришелъ къ нему о. Мисаилъ.
-- Тошно мнѣ, игуменъ... охъ, тошнехонько! -- съ какимъ-то дѣтскимъ всхлипываньемъ повторялъ Теплоуховъ, не вытирая слезъ.-- Руки на себя наложу...
-- Успокойся, говорю тебѣ! -- рѣшительнымъ тономъ говорилъ игуменъ.-- Опять задурилъ...
-- Тошно, тошно...
По мѣрѣ того, какъ игуменъ повышалъ голосъ, Никаноръ Ефимычъ стихалъ и кончилъ какимъ-то дѣтскимъ шопотомъ:
-- Страшно мнѣ, игуменъ... Страшно!..
Утромъ на другой день Никаноръ Ефимычъ опять говорилъ громко, выстоялъ всю службу, пообѣдалъ съ братіей въ трапезной и, вообще, держалъ себя, какъ здоровый человѣкъ. Но вечеромъ припадокъ отчаянія повторился и еще въ болѣе сильной формѣ. Странно, что братъ Ираклій боялся Никанора Ефимыча и все время гдѣ-то скрывался. Половецкій тоже чувствовалъ себя нехорошо и былъ радъ, когда Никаноръ Ефимычъ черезъ три дня уѣхалъ къ себѣ, въ Бобыльскъ. Послѣ его отъѣзда братъ Ираклій снова показался и съ удвоенной энергіей началъ опять преслѣдовать Половецкаго.
Прошла недѣля. Разъ Половецкій возвратился въ свою комнату послѣ всенощной и пришелъ въ ужасъ. Его котомка была распакована, а кукла валялась на полу. Онъ даже побѣлѣлъ отъ бѣшенства, точно кто его ударилъ по лицу. Не было никакого сомнѣнія, что все это устроилъ братъ Ираклій Половецкій внѣ себя бросился разыскивать брата Павлина и сообщилъ ему о случившемся.
-- Онъ, Ираклій...-- согласился братъ Павлинъ.-- Онъ и чужія письма читаетъ.
-- Я... я не знаю, что сдѣлаю съ нимъ!.. Это... это... я не знаю, какъ это называется...
-- Михайло Петровичъ, не сердитесь,-- успокаивалъ его съ обычной кротостью братъ Павлинъ.-- Это онъ такъ... въ изступленіи ума...
Братъ Ираклій прятался отъ Половецкаго дня два, а потомъ самъ явился съ повинной.
-- Это я развязалъ вашу котомку,-- заявилъ онъ, выправляя тонкую жилистую шею.-- Да, я...
-- Я знаю, что сдѣлали это вы, но не понимаю, для чего вы это сдѣлали.
-- Я тоже не понимаю...
Братъ Ираклій съ виноватымъ видомъ стоялъ у дверей, а Половецкій шагалъ по комнатѣ, заложивъ по военной привычкѣ руки за спину. Онъ старался подавить въ себѣ накипавшее бѣшенство, а братъ Ираклій, видимо, не желалъ уходить.
-- Самое лучшее, что вы сейчасъ можете сдѣлать -- это уйти,-- въ упоръ проговорилъ Половецкій, останавливаясь.
-- Позвольте, но предметъ такой странный... -- отвѣтилъ братъ Ираклій.-- Наша обитель стоитъ триста лѣтъ, а такого предмета въ ней не случалось...
-- Это ужъ мое дѣло, какой предметъ и для чего онъ у меня...
Братъ Ираклій продолжалъ оставаться.
-- Надѣюсь, вы меня оставите одного? -- рѣзко заявилъ Половецкій, поворачиваясь къ нему спиной.
-- Что же, я и уйду...-- кротко согласился братъ Ираклій.-- Только вы напрасно сердитесь на меня... и презираете... А я могу понимать и даже весьма...
-- Вы?! Понимать?!..
-- И очень даже просто... Я могу и по философіи... Въ писаніи даже сказано: не сотвори себѣ кумира и всякаго подобія... Очень просто.
Половецкій остановился и отвѣтилъ:
-- Представьте себѣ, что вы угадали... Въ этой смѣшной куклѣ, т. е. смѣшной для васъ -- для меня вся жизнь... да. Она меня спасла... Въ ней еще сохраняется теплота тѣхъ дѣтскихъ рукъ, которыя ее держали... Она слышала первый лепетъ просыпавшагося дѣтскаго сознанія... На нее палъ первый лучъ дѣтскаго чувства... Она думаетъ, она говоритъ... Въ ней сосредоточился весь міръ. Понимаете вы меня?!
-- Не скажу, чтобы понималъ совсѣмъ, а догадываюсь...
-- Нѣтъ, не догадаетесь и не старайтесь догадываться...
Половецкаго начинало возмущать, что братъ Ираклій стоитъ и дергаетъ шеей. Онъ, наконецъ, не выдержалъ и проговорилъ:
-- Да садитесь вы, наконецъ...
Братъ Ираклій покорно присѣлъ на краешекъ стула, поджалъ подъ себя ноги и замѣтилъ:
-- А вѣдь вы вѣрно говорите... т. е. мнѣ не случалось объ этомъ думать. У васъ, вѣроятно, были дѣти?
-- Да, были... т. е. былъ одинъ ребенокъ...
-- И онъ... умеръ...
-- Да... т. е. хуже... Ахъ, ради Бога, не пытайте меня?!.. Какое вамъ дѣло до меня?
-- Извините, я это такъ-съ...
-- Вы понимаете?!..-- продолжалъ Половецкій, снова начиная шагать по комнатѣ.-- У меня была дочь... маленькая дѣвочка... и... о, Боже мой, Боже мой!.. На моихъ глазахъ, у меня на рукахъ начиналъ погасать свѣтъ сознанія... Почему? Какъ? На основаніи какихъ причинъ? Я ее по цѣлымъ днямъ носилъ на рукахъ, согрѣвалъ ее собственнымъ дыханіемъ, а она уходила отъ меня все дальше, дальше, въ тотъ невѣдомый никому міръ, гдѣ сознаніе уже не освѣщаетъ живую душу... Нѣтъ, сознаніе являлось отдѣльными вспышками, какъ блуждающій болотный огонекъ... И когда? Когда она брала на руки свою куклу... Между ними была какая-то таинственная связь... это необъяснимо, но я это чувствовалъ... Понимаете вы меня? Да, вотъ эта кукла вызывала послѣдніе отблески сознанія, какъ горныя вершины отражаютъ на себѣ послѣдніе лучи догорающей зари. И свѣтъ погасъ... о, Боже мой! Боже мой!.. Зачѣмъ я это говорю вамъ?!..
Братъ Ираклій сидѣлъ, сгорбившись, и слушалъ. Онъ умѣлъ слушать.
-- Вы любили когда-нибудь женщину? -- въ упоръ неожиданно спросилъ его Половецкій.
Братъ Ираклій испуганно выпрямился и посмотрѣлъ на Половецкаго непонимающими глазами.
-- Я? Нѣтъ, не случалось...
-- Самое лучшее... Это обманъ чувствъ, иллюзія... Зачѣмъ я васъ спрашиваю объ этомъ?
-- Нѣтъ, отчего-же... Я еще не инокъ, а только на послушаніи, какъ и братъ Павлинъ. По моему, вы всѣ, т. е. мірскіе люди -- не уважаете женщину...
Половецкій остановился и съ удивленіемъ посмотрѣлъ на брата Ираклія. Это былъ совсѣмъ не тотъ человѣкъ, котораго онъ себѣ представлялъ и котораго видѣлъ эти дни.
