автордың кітабын онлайн тегін оқу  Анамнезис. Том 1

Артем Наумов

Оглавление

Пролог

Как темно. Подношу руку к глазам и не вижу её. Стоп, у меня есть руки? Ещё раз стоп, у меня есть глаза? Конечно же есть, я же человек. А кто такой человек?

Темно. Я в пустоте, нахожусь в подвешенном состоянии. Моё тело ничего не касается. Наверное, это невесомость.

Я осознал себя, изучая собственное тело. Ощупал руками голову, плечи, живот, провёл по бёдрам, коленям, подёргал за пальцы на ногах. Голый. Абсолютно. На голове короткий ёжик волос. Наверное, я даже представил как должен выглядеть. Но как же темно!

Непонятная уверенность в том, что люди не летают, не покидает моё сознание. Полностью голый, ничего не вижу, эта непонятна невесомость. Да где же я?

Вокруг пустота. В голове пустота. В сознании мельтешат какие-то обрывки знаний, но ухватится за что-нибудь не получается. Где-то внутри я понимаю, что здесь, что-то не так, но не могу понять, что именно. У меня точно есть глаза, но я ими ничего не вижу, хотя и не осознаю, на что ими нужно смотреть. Я ощущаю свои ноги, и уверен, что ими нужно ходить. Очень странно, мне знакомо понятие бегать, прыгать, да и в целом передвигаться, используя нижние конечности, но как это воплотить в этой пустоте, неясно. Находясь здесь, я точно дышу через нос, могу так же вдохнуть воздух ртом. Точно! Я же должен уметь разговаривать.

— Здесь кто-нибудь есть? — сказал. Или подумал. Голоса своего я не услышал, — Где я?! — попытался закричать.

Тишина. Ни собственного крика, ни ответа из пустоты. Не знаю сколько прошло времени, может час, месяц или год. Как определить время в пустоте? Не было усталости, голода, жажды. Ничего. Я изучал своё тело касаясь пальцами или всей ладонью, щипал и даже бил пощёчины, кусал губы и руки. Боль была, но она проходила и ничего не значила. Может меня тоже нет? Я пытался плыть и бежать, кричал и шептал.

Ничего. Пустота.

Кто я? Где я?

Может это смерть?

Расслабился. Закрыл глаза. Успокоился. Вечность усилий. Жалобный шёпот и яростный крик. Бесполезно. Вечность в пустоте.

— Занятно.

Я вздрогнул. Голос, отовсюду сразу, заинтересованный, не громкий. Открыл глаза, страх, нет ужас сковал меня. Вдруг показалось, а если не услышу его, сделаю, что-то не так или не то и не услышу снова. Вечность в пустоте.

— Вкусный, сильный, питательный.

Не понятно было к кому обращался голос, но от этих слов мурашки побежали по телу. Стало очень неуютно. А вдруг и правда, это я «питательный»?

— Ты? Снова?

Удивление, усталость и, наверное, обида насыщали голос говорившего. Хлопок. Вспышка ослепительно белого света. Голова взрывается болью, прерывая все дальнейшие размышления. Перед глазами калейдоскопом проносится россыпь ярких, розовых искр. Я кричу от боли и страха. Невероятно долго. Вечность.

— Мы все равно закончим начатое, — доносился, до оставшегося кусочка сознания, еле слышный голос. — Однажды мы поглотим тебя.

Часть первая

Я хочу жить

Глава 1

Дуновение ветерка. Запахи травы, земляники, каких-то цветов. Я лежу, сжавшись в позе зародыша, на правом боку. Левую сторону тела, со спины, пригревает солнце. Легкие порывы тёплого, летнего ветра обдувают, немного остужая кожу. Солнечный, яркий свет, жаркого дня, пробивается через закрытые веки. Так замечательно я себя давно не чувствовал.

Приоткрываю глаза. Одновременно чуть распрямляюсь. Странное чувство, неописуемого восторга, от ощущения твёрдой опоры, красок мира вокруг. Тут же появился страх, нет — ужас. Он заставляет сердце, колотится в бешеном ритме. Будто я потерял, что-то очень дорогое, необходимое и сейчас, оно ко мне вернулось. Мозг ещё не до конца осознает это возвращение и от этого мне жутко и радостно одновременно. Приподнимаюсь, опершись рукой о землю. Примятая трава под рукой чуть колет ладонь. Уже уверенней сажусь, расправляю плечи. Взгляду открывается бескрайнее, зелёное поле, до горизонта.

Впереди и справа, небо тёмное, даже черное. Наверное, будет гроза. Знатная туча прикрыла большую часть неба. Черная, давящая даже на таком расстоянии и внушает какой-то трепет. Поворачиваю голову налево. Ясное, яркое небо переходит в белизну. Воздух вдали, как будто колышется — как асфальт в жару. Аккуратно поднимаюсь на ноги. Тело не затекло, я полон сил и энергии. С наслаждением потянулся, встав в полный рост, приподнявшись на носочки, раскинув руки в стороны.

Почему я голый и в поле? Зелёная, густая трава прикрывает землю. Обернулся вокруг себя. Черная туча полумесяцем перекрывает почти половину горизонта. Никогда такого не видел.

— А что я вообще видел? — вслух сказал я.

Уверен, что это мой голос, и так же, что слышу его впервые. Чуть запершило в горле. Надо найти воду. Безумно захотелось пить. Вспышка боли взрывает затылок. Я падаю на колени, обхватив голову руками и согнувшись прижимаю её к земле.

Миг и боль ушла, а я вспомнил пустоту. Вечность в ни где и никогда. Как кричал и царапал грудь, как хлестал себя по лицу и плакал без слез. Боясь новой вспышки боли, я снова встал на ноги, обхватил себя руками, и аккуратно, медленно сделал первый шажок, ещё один, ещё. Что же со мной происходит? Небо, солнце, трава, всё это такое привычное и знакомое. Но пустота… Не должно такого происходить с обычными людьми. Может я и вправду умер? А кто я?

Безумно хочется пить. Мысли о пустоте и моей личности, отошли на второй план. О своей наготе я и вовсе не думал. Нужно найти воду. Реку, родник, да хоть лужу. Посмотрев внимательно на тучу, полукругом огибающую небо, я так и не понял движется она или нет. Над головой голубое небо без облачка, и оно как будто отделяет мрачную тучу с одной стороны, от белого марева с другой. Солнце почти над головой, но все же немного сзади. Не понять, до полудня сейчас или после.

— Какая-то природная аномалия, — снова сказал я, пожал плечами, имея в виду непонятные тучи и облака, и закашлялся.

Горло обдало острой режущей болью. Нужна вода, хотя бы глоток. И тут взгляд наткнулся на возвышение, над ровной линией зелёного поля. Дерево, да вроде и не одно. Я с полной уверенностью понял, что мне туда. Не большой просвет неба, между белизной и чернотой, солнце остаётся позади. Выдвинулся в выбранном направлении, постепенно ускоряясь. Вот я уже не быстро бегу. Мелкая трава колет ступни. Изо рта вырывается хрип. Ужасно хочется пить. Горло дерёт, губы сухие и слипаются. Деревья, а теперь я уверен, что это лес, приближаются. Острый идеально ровный угол леса расходится в стороны, клинком врезаясь в поле. Бегу быстро, будто пытаясь обогнать смерть. Я уже могу различить стволы деревьев, пышные кроны, больше не кажутся зелёной кляксой.

Ноги сами замедляют сумасшедший бег, колени подкашиваются. Я хриплю и падаю на колени. Опираюсь руками о землю и беспомощно заваливаюсь на бок.

— Пожалуйста, только не пустота, — из последних сил выкашливаю я слова, сам не понимая к кому адресованные, и отключаюсь.

Холодная вода рывком выбивает меня из забытия. Издевательский смех врывается в голову.

— Очнулся, болезный? — грубый голос, обращался явно ко мне.

Смысл слов понятен, но почему-то, речь кажется неправильной. Облизываю губы собирая стекающую воду. Открываю глаза, промаргиваюсь от окатившего мою голову потока.

— Пить, — сиплю я, а в мозгу взрывается бомба.

Невыносимая боль разрывает голову. Не понимаю сколько это происходит по времени. Времени нет, меня нет, ничего нет. Есть только разрывающая мой мозг боль. Пытка кончилась так же внезапно, как и началась, не оставив после себя ничего, кроме воспоминаний о невыносимо долгой и мучительно убивающей боли. Я расслабился и приоткрыл глаза.

— Опять он за старое, — сказал кто-то сзади.

Глухо громыхнуло и обзор перекрыло, что-то металлическое, местами проржавевшее и смутно знакомое. Ведро. На одних инстинктах тело подскочило, принимая сидячее положение. Сознание переключилось на имеющуюся проблему, а именно — жажда. Хватаю ведро. На дне лужица воды. Запрокидываю голову с ведром, делая свой спасительный и такой долгожданный глоток. Живительная влага потекла по языку, коснулась иссушенного горла и тоненькой струйкой проскочила в пищевод.

— Ещё, — убрав ведро от губ, шепчу я.

Глаза закрыты от наслаждения. Открываю их, и вижу перед собой двух людей. Оглядываюсь по сторонам, ещё один в стороне. Мы находимся на небольшой полянке, радиусом пять-шесть шагов, окружённой высокими, стройными деревьями. Пахнет хвоей.

— Ещё, — чуть вытягиваю, сжимаемое ведро и шепчу человеку, сидящему в паре шагов от меня на заваленном дереве.

Тот хмыкает и небрежным движение взмахивает рукой мне за спину.

— Иди и набери, — брезгливо бросает он.

Оборачиваюсь, приподнимаюсь на коленях. В пяти шагах за спиной, из-за деревьев, на полянку вытекает ручей. Извилистый, совсем не широкий. Вскакиваю. Отталкиваюсь. Чувствую, как сминается под ступнями земля. Прыгаю в сторону, такой необходимой жидкости. Рывок за правую ногу, резкий, жестокий. Голень охватила боль, в колене отчётливо хрустнуло. Я со всего размаха, с вытянутой вперёд рукой, лицом вниз, больно ударяюсь о землю. Она, укрытая палой хвоей и пробивающейся через неё травой, немного смягчила удар. Но больно, а ещё обидно.

Смех трех глоток сзади сменяется прерывистыми словами. Речь не разобрать, но смысл понятен. Троица издевается. Приподнимаю голову, вытянутая вперёд рука сжимает ручку ведра. До воды не дотянусь, чуть-чуть, шажок ребёнка, но так, неимоверно далеко. Оборачиваюсь к смеющимся уродам. Тычут пальцами, складываются пополам от смеха. Перевожу взгляд на правую ногу. Цепь, не крупные, круглые звенья в пару оборотов обмотаны вокруг голени и скреплены маленьким замочком. Хиленькая с виду цепочка, отблёскивающая на свету, выдержала мой рывок. Ладно твари, разберёмся. Я осознал, с чёткой уверенностью, что эти трое, в грязноватой, многократно залатанной грубыми нитками одежде, ответят за свои шутки. И им точно не понравится. Но вначале пить. И понять, хотя бы что-нибудь.

Очнулся в поле, голый и вроде бы даже довольный. Меня окружал мир, полный красок, звуков и запахов. Я не помнил кто я и откуда, не понимал, где оказался. Сейчас, кардинально, ничего не изменилось. Радости теперь уже точно нет. Компания так сказать не располагает. В голове пустота, но присутствует странное чувство, что я чудом избежал чего-то очень страшного.

— Пить, — уже не шёпотом, но с жалобными, просительными нотками проговорил я.

Дикий ржач трех уродов с новой силой разнёсся по полянке, распугивая, сидевших на ветках деревьев, птиц. Без сил, обречённо, откинул голову назад и довернул тело. Лёг на спину. Умру от жажды рядом с источником воды, какая же глупость. Уверенность в том, что я приму смерть от жажды крепла, так же, как и понимание, что не дам этим тварям ещё один повод поиздеваться.

Смех понемногу затих, вначале сменяясь короткими смешками. С развлечениями тут видно туго, раз умирающий от жажды человек, принёс им столько радости. Смотрю в небо, не ровным кругом, проступающим над поляной. Светло голубое, практически белое. Синева еле угадывается. Нет ни птиц, ни самолётов.

Так. Я представил себе самолёт. Я точно знаю, бывают разнообразные военные, грузовые, пассажирские. В голове пронеслись образы этих железно-крылых творений и вертолётов. Так, это уже нечто другое, но тоже летающее.

— Ты там не сдох? — вырвал меня из непонятных воспоминаний хриплый, чуть взволнованный голос.

— Гарин, ослабь цепь, пусть похлебает. Улисс и так не доволен будет. Ящер ушёл, камня нет. Хоть этого притащим.

— Хорошо, — нехотя, с кряхтением. проговорил скрипучий, старый голос.

— Ползи, пей, — коротко будто выкаркивая слова, громко бросили, по-видимому, мне.

Почему-то на ум пришло выражение «как ты лодку назовёшь — так она и поплывёт». Теперь ещё и корабли, катера, теплоходы… Его имя, Гарин, переводится не иначе как Грач. Откуда мне это известно? Я не удивлюсь если у него ещё и волосы чёрные, и нос длинный. Звякнула цепь. Сопротивляясь жажде, лежу не шевелясь. Не хочу я слышать новый взрыв хохота.

— Эй, чучело, — снова каркающий выкрик.

Хруст опавшей хвои и веточек. Не довольная, худая рожа, не старого на вид человека, возвысилась на до мной. Короткий пинок по рёбрам. Не обращаю внимания, смотрю в высь, в небо. Мысли ушли. Терять мне нечего. Ни помню кто я, где я. Умирать не страшно, когда не знаешь зачем жить. Существовать ради потехи этих оборванцев мне совершенно не хочется. Больше никого я не вспомнил. Значит можно и умереть. Главное, чтобы не в пустоту…

Вытянутое лицо, длинный, чуть скрюченный нос, черные не мытые пряди волос качнулись, свешиваясь вниз. Гарин, я уверен, что это он. Наклонился, всей пятерней, грубо схватил меня за волосы и приподнял. Выпустив ручку ведра, сжимаемую все это время, я обеими рука обхватил руку мучителя. Не пытаюсь вырваться, наоборот прижимаю свою голову к его руке, чтобы уменьшить боль, рвущихся волос. В мыслях успело промелькнуть сомнение — разве у меня есть волосы? Но сейчас мне было не до этого. Волосы однозначно присутствовали и в данный момент приносили лишь боль. Шаг косматого, рывок руки, потянувшей за волосы моё тело по направлению к ручью. Толкаюсь пятками от земли, чтобы помочь уроду докинуть меня до воды. Отпускаю его руку. Всплеск и холод. Не спешно бегущая вода, окатила голову, шею, плечи. Затекла в ухо, глаз. Ручеёк не глубокий, наверняка не скроет и ладонь взрослого человека, но резко, рывком, выгнутая назад шея удовольствия не прибавила. Хруст и щелчки позвонков. Плевать. Перекатываюсь на живот, упираясь руками в дно ручья. Пью, окунаясь в воду, жадно по-звериному. Подтягиваю ноги, опираясь на колени, приподнимаю тело. Безумный прилив наслаждения проходит. Чувствую, как вода растекается по организму, смачивая и излечивая.

Сидя на коленях, пью с ладоней, обливаясь. Жажда ушла, теперь, скорее про запас наполняю организм водой. Распрямляю позвоночник и развожу руки в стороны. С наслаждением тянусь в стороны. Расслабился, идиот. Жестокий пинок ступней в спину, промеж лопаток, и выкрик:

— Искупнись, — отправляет меня обратно в ручей.

Сквозь всплеск снова слышу дикий хохот. Вот уроды. Рывок за ногу. Сильный. Меня волоком за цепь вытягивают из ручья. И вот я снова лежу там, где распластался после не удачного прыжка за водой. Троица посмеивается, хохота больше нет. Видимо из ситуации они выжали все, что смогли.

— Давай уже пожрём, Лоб, — молодой, весёлый голос.

А такие мысли не приходили в мою в голову. Но теперь я понял, что не ел давно. А когда я ел? Не найдя в своей голове такой информации, практически не удивился. Перевернувшись на спину, сел. Умереть, как мне кажется, я ещё успею. Но торопиться пока не будем. Смерть от жажды, мне пока не грозит, а мучительного голода ещё не испытываю.

«Не рассчитывайте гады», — злорадно подумал, — «еды просить не стану». Кажется я, придумал себе смысл жизни, пока, временный. Этот тип должен быть наказан, причём жестоко.

Тем временем Гарин, на которого я смотрел, кажется не моргая, поглядывает на меня с хитринкой в черных глазах. Наверняка ждёт, что начну выпрашивать и умолять их поделиться едой. Ну жди, жди, не дождёшься.

Вся троица передо мной. Этот Грач стоит в пол оборота ко мне. За ним на бревне сидит широкоплечий, с крупной лысой головой здоровяк, наверняка его и звали Лоб. Сбоку от него, прямо на земле, опершись спиной о бревно, как о спинку стула, сидит третий. Тоже худой, как и Гарин. Кажется мне, такой типаж людей называют жилистый. Сидящий на земле роется в сумке, поставленной между ног. Лоб переговаривается с грачом ничего не значащими для меня фразами, где проскакивают слова Улисс, варан, камень. Можно спокойно рассмотреть похитителей, или спасителей, тут с какой стороны смотреть.

Воды в конечном итоге я получил, однако, пинки и издёвки не прощу, однозначно. После продолжительного забега по полю я рухнул без сил. Так и остался бы высыхать, если бы эта троица меня не подобрала. Затёртые, с грубыми заплатками и швами штаны, напоминающие джинсы неопределённого, грязного цвета. На двоих обувь растоптанная, кожаная, похожа на обычные, рабочие ботинки. Гарин же в сапогах, наподобие древних, армейских, кирзовых, с заправленными в них штанами. Серая плотная рубаха и распахнутая жилетка, с множеством карманов, из того же материала, что и штаны. На шее у грача что-то весит на шнурке, выглядывая из расстёгнутых верхних пуговиц рубахи. На запястьях, напульсниками, какие-то ремешки и верёвочки, с висящими, поблёскивающими, железяками и тусклыми камушками. Сальные, не чёсаные волосы до плеч. Высокий, явно на голову выше своих товарищей. Лоб сидит, вальяжно вытянув, раскинутые в стороны ноги. Тонкая на вид, кожаная куртка на голом торсе. Цепь, такая же, как и та, что обвивает мою ногу, на шее, с небольшим серым камнем и черной, угловатой, металлической окантовкой. На груди проглядываются завитки черных рисунков — татуировки. Отсюда и под курткой не понять рисунок. Накачанные руки и плечи, понятно даже под одеждой. Раскрытыми ладонями опирается о бревно. Третий протянул дружкам пучок, не длинных, размером с ладонь, но тонких полосок, чего-то бурого. Здоровяк принял, отделил примерно половину и сунул грачу. Тот принял и присел на поваленное дерево рядом с лысым. Лоб сунул край полоски в рот, прикусил и с усилием оторвал. Принялся усердно разжёвывать. Сушёное мясо, подсказала мне моя память. Рот наполнился тягучей слюной, в животе заурчало. Нет уж, еда не вода. Протяну ещё какое-то время. Да и не дадут они мне ничего. Вон, ехидно скалятся и усмехаются, глядя на меня и не спешно откусывают и пережёвывают сухое мясо. Третий, как-то неуклюже опершись рукой о бревно, приподнялся и встал. Направился в мою сторону.

Я напрягся и не сводил с него взгляд. Обходя меня по дуге, он оторвал от надкусанной полоски половину. Бросил мне, навесом, сознательно перекинув меня. Я обернулся, чтобы проследить падение крохотного кусочка мяса. Худой, не высокий тип с взъерошенными волосами, одетый в такое же тряпье, как и Гарин, но без жилетки и браслетов, быстрым рывком проскочил к ручью. Подхватил по пути ведро и отошёл в сторону от меня. Я все это видел, потому что не заинтересовался подачкой и смотрел, как пока безымянный для меня разбойник, сжимает ведро и пятится. Он что, меня боится? Разбойник? С полной уверенностью хочется назвать эту троицу именно так. А этот видимо молодой и не опытный.

Хохот прервал паузу. Я перевёл взгляд на покатывающихся со смеха Лба и Грача. Смеялись они теперь явно над своим товарищем.

— Испугался, что ли, Трость, — сдавливая смех, но все ещё улыбаясь проговорил Лоб. — Он же немощный, — грузно поднимаясь продолжил он.

Вальяжным шагом приблизился ко мне. Не останавливаясь, без замаха, с шага пнул меня в грудь. Чуть ниже, и я бы задохнулся от боли в солнечном сплетении. Удар не сильный, таким не бьют, а отмахиваются от мешающего мусора. Но от усталости непонимания происходящего, мне хватило, и я завалился на спину.

— Фляги слей и наполни, — продолжил тем временем главарь, — Грач, это на тебе, — снова невнятный пинок в бок, и как оказалось, я был прав, поняв смысл имени Гарин, — давайте выдвигаться, к закату ещё успеем, а то надоела эта сухомятка, — закончил Лоб.

Шаги вокруг, звук текущей воды. Я приподнялся. Грач швырнул в мою сторону какой-то свёрток. Скрученный брезент, мелькнуло в голове.

— Одевай, прикрой срам, — выплюнул он, поймав мой не понимающий взгляд.

Я осторожно поднял свёрток, развязал перекрученную вокруг него верёвку.

— Это же мой, — с возмущением взвизгнул Трость.

— И что? — спокойно взглянув, на рванувшегося в мою сторону труса, сказал Лоб.

— Авось не обгадит, — гоготнул Гарин и хлопнул трусоватого напарника по плечу.

— Выходим, — скомандовал бригадир шайки.

Глава 2

Я настороженно встал, расправил свёрток. Плащ, длинный, явно хозяину достался с другого плеча. Ростом, мы примерно одинаковы, только Грач, почти на голову выбивается.

— Одевай уже, — барин доморощенный, сказал близко подошедший Лоб.

С брезгливостью надеваю жёсткий, брезентовый плащ со множеством заплат разного материала, небрежно пришитых грубой плетёной нитью. Накинутый капюшон полностью закрыл обзор, скинуть его удалось не сразу, мешали длинные рукава, из которых не видно было рук. Полы плаща практически касались земли. И как трость в нем ходит. Запахнув плащ, застегнул три большие, не ровные и разные пуговицы. Поднял взгляд на Лба. Все уже собрались.

Трость накинул на плечи сумку, оказавшуюся рюкзаком с двумя лямками. Грач наматывал второй, свободный конец, «моей» цепи на руку, медленно подходя ко мне, по мере укорачивания привязи. Казалось, что она невесомая. Сдвинув сбоку поясную, небольшую сумку, он убрал скрученные излишки туда. Пристегнул к поясу за звено своеобразный поводок, оставив, между нами, расстояние, в два-три шага.

— Не дури, дойдём до поселения, глядишь и хавка какая обломится. Мы не изверги какие, ты не думай, рабов кормим и с голоду умереть не дадим. А ты, вон какой ухоженный, явно не бедствуешь. Улисс, он же Фрион, наш старший, строгий и мудрый. Так вот, или продаст тебя, или выкуп запросит. У него, хоть все и под контролем, но с рабами сейчас проблем много стало, да что я тебе рассказываю, будто ты с Луны упал, — махнул рукой и замолчал он.

Первая, длинная речь Лба, начала вносить, хоть какие-то понятия об окружающем меня мире. Всплывающие в моей памяти слова и названия, короткие фразы разбойников, складывались в не радужную картину.

При взгляде на одежду троицы, я чётко понимал, что штаны, одетые на них, должны быть джинсами, но тут же всплывали образы светлых и темных джинс, чистых, аккуратных, или же творчески надорванных. Раздумья над одеждой разбойников, открывали все новые пласты воспоминаний. Бомжи и отшельники, или какое-то средневековье, но ни намёка о моей личности.

— Да кто же я? — как мне показалось, подумал я.

— Че сказал? — спросил Лоб.

Видимо последняя мысль, всё-таки вырвалась вслух.

— Отпустите меня, — прошептал я чуть слышно, но главарь меня услышал.

— Хм, — удивлённо протянул он, — наивная простота. Мы три дня варана гоняли, и по лесу, и по полю. Ты представляешь какая редкость — ящера в наши края занесло? По роже вижу не понимаешь, и не видел небось ни разу? Э-эх, снова махнул он рукой и задумчиво продолжил — как же тебя столичного сюда занесло?

Столичного. В голове снова щёлкнуло. Столица, Москва, Россия.

— Что со мной будет, — решился спросить я.

Лоб хоть и бандит, как мне кажется, но мне лично, сильно плохого ничего не сделал. Может ответит, хоть на что-нибудь. Почему-то, мне очень не хотелось рассказывать похитителям о моей потери памяти и полном непонимании происходящего.

— С тобой, — Лоб задумался. — рабство, временное. Ты столичный, чистый, аккуратный, наверняка прислугу имеешь, особнячок, какой-нибудь. Не голодал, в войнах не участвовал. Руки не сбиты, мышечной массы нет. Преподаватель без магической академии, скорее всего. Не перебивай, — увидев, что я хочу вмешаться в рассуждения, остановил он, — не хочу знать кто ты. То, что я увидел мне достаточно. Наши на распродажу в город поедут, закинут весточку, или ваши приедут, что вероятнее раньше случится. А там и выкупят тебя. Потому я и рассчитываю на милость Улисса. Не варана, так хоть тебя притащу. Не камень ты, конечно, но чего-то да стоишь. Ладно двинулись, — и снова мне, — идёшь за Тростью, — кивок в сторону трусоватого, — не беги, не вырывайся, в поселение все равно попадёшь и тебе же лучше, если на своих двоих. Пошли, — властно и громко припечатал Лоб.

Трость сразу же двинулся, не оборачиваясь. Главарь ладонью пихнул меня в плечо, принуждая сделать первый шаг и начинать движение. Пока мягко. Деваться не куда, рывок к ручью показал, что цепь хоть и мелковата и вес её почти не ощущается, но явно очень прочная и вырываться сейчас, действительно не лучшее решение.

Я, аккуратно ступая, пошёл за взъерошенным. Цепь тихо звякнула. Грач недобро поглядывал на меня. И взгляд его намекал, вторя моим мыслям, что вырываться, лучше не пытаться. Вот патлатый дылда, однозначно нарвётся. Убивать я его буду точно, больно и не раздумывая. Удивляясь таким мыслям, шёл вслед за Тростью, который удалился, шагов на пять-семь.

Идти было, мягко сказать не комфортно. Опавшие веточки кололи ступни, быстро двигаться я точно не смогу, и чувствую, будут из-за этого проблемы. Не ошибся. Какое-то время, Гарин терпел, это ощущалось по недовольному бурчанию. Трость уже удалился гораздо дальше и постоянно оглядывался, замедляя шаг. Но спустя не продолжительное время, снова отдалялся. Хвоя на земле перемешивалась с опавшими листьями. Ветки, корешки и камушки мучали ступни с первых шагов по лесу. Деревья росли на достаточном, для свободной прогулки расстоянии, не образовывая чащу и не создавая бурелом. Но вряд ли, кто-то предполагал, что гулять тут будут босиком.

Резкий, хорошо поставленный удар сзади по почке справа. Грач явно сдерживал удар. Мой резкий выдох и хрип. Тело чуть повело вправо. Левой рукой я приобнял, вовремя оказавшийся рядом, не толстый ствол какого-то дерева.

— Мы так и до рассвета не дойдём, — прорычали мне почти в самоё ухо.

— Ты хочешь снова его нести, — услышал я равнодушный голос здоровяка, замыкавшего нашу цепочку.

— Стой и даже не дыши, — сказал своим скрипучим голосом Грач.

Не дышать я не мог. Дыхание после удара ещё не восстановилось, но замер, не шевелясь. Оборачиваться я тоже опасался. Тут полы плаща приподнялись и раздался треск рвущейся ткани. Плащ на плечах дёргался, а отрывистый треск периодически нарушал тишину леса.

Чуть повернув голову, Я увидел, как Грач, держа низ моей накидки, подтягивал его к себе левой рукой. Правой, с зажатой в ней тусклым, как будто алюминиевым ножом, длинной с ладонь, отрезал полосу брезента. Укоротив плащ так, что теперь он доходил до середины голени, Гарин разрезал получившийся кусок примерно пополам. Кинул мне под ноги и заскрипел:

— Намотай, неженка, и на, — бросил в меня два кожаных, ремешка, — привяжи, и быстрее.

Конец фразы он уже рявкнул. Я обернулся и сел на землю. Не понимая, как использовать эти обрезки, попытался обернуть ступню как бинтом. Пятка все равно оставалась не прикрыта. Ткань плаща была грубой и не хотела растягиваться.

— Грач, ты… ты что наделал? — заикаясь от возмущения, подбежал слишком далеко отошедший Трость.

— Мне этот плащ от Митяя перешёл. Что мне с этим теперь делать? — садясь на корточки и пряча лицо в ладонях причитал он.

Затем резко вскочил и посмотрел на меня, глаза его недобро сверкнули.

— Это все ты! — как-то визгливо выпалил он и дёрнулся в мою сторону.

Дорогу ему загородил Лоб. Притормозив своего компаньона рукой за плечо, произнёс:

— Давно пора избавится от этого старья. Отец твой, тот да, — многозначительно не договаривая, продолжил здоровяк, — а Митяй хоть и родственник тебе, был, — строго и с расстановкой, припечатал последнее слово Лоб, — не достоин добрых воспоминаний.

Трость как-то сразу поник, махнул рукой, но бросил на меня взгляд, в котором не было смирения. Предводитель повернулся ко мне и зло сплюнув, сказал:

— Тридцать ударов сердца, и мы идём, в привычном, нам, — он интонацией выделил крайнее слово, — темпе, а ты хоть до костей ступни сотрёшь, больше не остановишься.

Взгляд его был свиреп. Теперь я видел главаря этой шайки разбойников, недовольного и властного. Надо что-то придумать, и быстро. Страх, копошился в затылке мешая думать. Но я справился. Свернув плотную ткань в несколько раз, приложил к ступне. Подошва есть. Обмотав ногу ремешком и завязав его на голени, получил очень неудобные сандалии. Повторил процедуру со второй ногой. Встал. Ремешки завязывал не туго, не передавливая кровоток, но при этом, достаточно сильно, чтобы не потерять ткань при ходьбе. Поднял ногу, потряс. Не соскакивает. Потоптавшись на месте, удовлетворённо кивнул сам себе. Надеюсь, эта импровизация доживёт до их поселения.

Посмотрев на главаря и Грача стоящих рядом с непонятным выражением на лицах. На них, как мне показалось, угадывалось удивление.

— Я готов, — сказал я.

Лоб мотнул головой и буркнул:

— Пошли.

Иди стало намного проще. Я, не отставая от хмурого Трости, крутил головой, осматривая лес. В голове всплывали воспоминания предметов одежды и быта, города и деревни. Транспорт плавающий, ездящий и летающий. Но не было в них людей, знакомых и родственников, а главное — я не понимал кто я. Почему я помню удивившие разбойников сандалии? Уверен, что джинсы — повседневная одежда большинства горожан. Столица моей страны — Москва. Знаю про высокие дома, уходящие в небо и самолёты по этому небу летающие и перевозящие сотни людей.

— Почему я не помню себя? — пробурчал я.

На этот раз заметив, что мысль вырвалась вслух, быстро обернулся на Гарина, идущего в паре шагов за мной. Не увидел на его отрешённом лице заинтересованности. Значит не услышал или ему не интересно, что там бормочет их добыча. Добыча?

Я раб. Уверен, что ничего хорошего мне это не даёт. Так же понимаю, что рабство уже давно не практикуется в мире. Значит я угодил в такую глушь, где цивилизацией и не пахнет. Безумно захотелось кофе, со свежей булочкой с хрустящей корочкой, разрезанной пополам и смазанной сливочным маслом. Мотнул головой, оглядевшись по сторонам и хмыкнул. Да уж цивилизация, кофе, булочка — что это? Да и где я? Глаз царапнуло, что-то не принадлежащие окружающему лесу. Снова повернув голову налево, не останавливаясь, я стал вглядываться внимательней.

Быстрая тень мелькнула между деревьев. Снова.

— Нюхачь, — быстрый испуганный выкрик Трости и сразу за ним рывок цепи.

— Стой и даже не моргай, — чуть слышно прошептал Грач и напряжённо, практически не разжимая челюстей добавил, — ни звука.

Не понимающе, я таращился в просветы между деревьев, где в последний раз видел промелькнувшего… Кого? Осторожно поведя головой в направление, ушедшего вперёд на десять шагов, нашего направляющего, я остолбенел от сковавшего меня ужаса. Не может такого существовать.

Оленёнок появился, как будто из не откуда. В холке он не превышал моего, как мне кажется, среднего роста. Маленькие рожки с указательный палец выступали между ушей. Но были они — белые, абсолютно, как и огромные глаза животного. Но это ещё не всё. Густая длинная, черная шерсть покрывала все тело животного и, как будто парила черной дымкой. Зверь приподнял верхнюю губу обнажая белые, даже на вид, острые зубы хищника и зашипел. Я почувствовал, как мурашки побежали по телу, каждый волосок приподнялся.

— Нет, — выкрик и треск ломающихся веток, прозвучали одновременно.

Трость не выдержал давление страха и поспешил спрятаться за крупным стволом ближайшего дерева. Голова мрачного существа, не уловимо быстро дёрнулась и уставилась на укрывшегося беглеца. Черный шевелящийся туман, исходящий от животного, застыл. Нет, все ещё шевелился, но как-то медленно. Самым краем зрения я увидел, как не естественно медленно, наш длинный патлатый разбойник, взмахивает кнутом. И где он его прятал. Плётка, не торопясь, как в замедленной съёмке расправляется и опускается на землю.

Моя голова не охотно, со скрипом шейных позвонков поворачивается в его сторону. Ужасная боль, раскалённой спицей, врывается в затылок. Кажется, прошло очень много времени, пока плеть коснулась земли. Боль, пронзающая голову, просто невыносима, но я не могу ни закричать, ни пошевелиться. Все тело будто сковало, так должна ощущать себя муха, угодившая в смолу. Кажется, что череп сейчас взорвётся. У меня нет сил терпеть все это. Время скачком ускорилось, возвращая нормальный ритм, и все события произошли за пару ударов, бешеного колотившегося сердца. От рукояти кнута Гарина, до кончика, пробежали золотистые искры разрядов электричества. Грач сделал пару быстрых шагов разбегаясь и ловко, со знанием дела взмахнул плетью. Кончик кнута обвил шею неестественного оленя. Разряды пробежали по его телу. Конечности задёргались в судорогах. Зверь открыл пасть, как будто задыхаясь. Лоб же, уже бежал на монстра. В опущенной и отведённой назад руке он сжимал короткий кинжал. Лезвие, ладони в две — три шириной, зеркальная поверхность которого отражала блики, пробившегося сквозь деревья, заходящего солнца. На его груди я заметил блеск, ранее тусклого украшения. Последний шаг и, не останавливаясь, здоровяк на бегу метнул оружие в грудь зверю. Продолжая движение, левой рукой приобнял тварь и мощным толчком повалил на землю. Плётка в момент соприкосновения тел, отпустила шею жертвы. Лоб же, оказавшись сверху, опёрся локтем свободной руки о тело неправильного животного. Вырвав кинжал, с черными брызгами, он без перерывов, раз за разом вонзал лезвие во врага. Рычание здоровяка сопровождалось хрустом костей, когда клинок натыкался на преграду и казалось не замечая её, каждый раз входил по самую рукоять. Черные брызги крови вылетали из тела и соскальзывали с лезвия перед очередным ударом. Олень, язык не поворачивается называть это существо так, не шевелился и не подавал иных признаков жизни. Нанеся не меньше дюжины колющих ударов, Лоб остановился и встал с поверженного монстра. Обернулся к нам. Я увидел, как угасает тусклое свечение камня на его груди. Главарь стряхнул кинжал, достал из кармана тряпицу и протёр своё оружие. Довольный крепыш подкинул и поймал невзрачную, обмотанную кожей рукоять клинка и убрал за спину, под куртку. Обернулся к умершему и вяло пнул его. Грач подошёл и кивнул в сторону так и не появлявшегося из-за дерева Трости, произнёс:

— И от такого бывает польза.

— Да, — согласился собеседник, — не отвлеки он это, — договаривать Лоб не стал, сказал лишь, — сам все понимаешь.

Патлатый только кивнул. Кнута у него, я снова не увидел куда он его спрятал. Боль в затылке полностью отступила, будто её и не было. Я поднялся с коленей и отпустил, сжимаемую руками голову. Двое пошли вперёд и мне, чтобы не нарываться на неприятности и не привлекать внимания, пришлось идти за ними, подобрав с земли поясную сумку Грача. Видимо я не заметил, как разбойник скинул её во время схватки. Про меня они вообще, как будто забыли.

Подойдя к укрытию струсившего товарища, Лоб резко заглянул за дерево и смачно крикнул:

— Смерть твоя пришла.

— Ааа, — переходя в ультразвук заверещал Трость.

Грач заржал. Лоб же, только ухмылялся. Взъерошенный и начинающий понимать, что свои победили и смерть за ним всё-таки не идёт Трость, осторожно поднялся и уставился на тушу животного:

— Он того? Ну это, все?

— Угу, — кивнул старший, — Пошли, мне после такого всегда жрать охота.

Оставшуюся дорогу мы прошли без приключений. Я шёл, механически передвигая ноги, в душе было пусто и тоскливо.

Шли долго, но не думаю, что прошло слишком много времени после происшествия, так как солнце, ещё вполне ярко пробивалось сквозь кроны деревьев. Лес как-то неожиданно и резко закончился, открывая взгляду, обширное, свободное пространство и деревянную стену, из высоких, прямых и аккуратных брёвен, ограждающую поселение. Средневековье и демоны, пульсировала в сознании единственная мысль.

Откуда в моей голове небоскрёбы и самолёты. Может я вижу будущее, или, что более вероятно — просто сумасшедший. Кто-то меня ограбил, не побрезговав даже одеждой, ударил по голове, чтобы я отключился и бросил в поле на съедение местным животным. Самая достоверная теория из доступных. Не хотелось, даже в мыслях, сознаваться самому себе в сумасшествии.

Глава 3

Внутренние думы и разговоры с собой я вёл уже за стенами. За массивными воротами, которые вручную открывали четверо крепких мужчин, с левой стороны от дороги, высилась деревянная конструкция, которая без сомнений была сторожевой вышкой. Мелкий мальчуган, лет пяти-шести, шустро подбежал к нам по хорошо утоптанной, не широкой дороге, пролегающей между каких-то строений.

Возводить помещения, тут видимо начинали от самых стен. Как мне кажется напрасно. Но кто я такой, чтобы осуждать строителей и местную власть? Пострелыш, явно узнавший, конвоирующую меня троицу, остановился перед Лбом и звонко с предвкушением спросил:

— Догнали, победили?

Главарь не растерялся, потрепал мальчишку по взъерошенным, русым волосам и сказал с улыбкой:

— Конечно, ты что, сомневался?

Пацан в предвкушение произнёс:

— Расскажешь, дядь Любомир?

— Конечно, мелкий, — с улыбкой согласился здоровяк.

— Я не мелкий, — возмутился пацанёнок. Но предстоящее удовольствие, явно перевешивало оскорбление. — Я тогда к мамке, помогу ей там кое-что. Только пораньше заходи, а то она меня спать опять уложит и ещё день ждать придётся.

— Постой, — серьёзно заговорил Лоб, — опять на стене сидел, меня высматривал?

Мальчуган потупился, радость на лице поугасла, щеки покраснели. Собравшись с духом, он все же проговорил:

— Дядя Михалыч разрешил, если не узнаёт никто, — и шмыгнув носом попросил, — не ругай его, он добрый.

Туго у них тут с развлечениями, подумал я. А мальчуган уже унёсся. Шорты и жилет на распашку. Ржание лошади. Перед нами остановился всадник. Конь показался мне вполне обычным, пышная черная грива, мускулистое тело, темно коричневый окрас. Только густо заросшие хвост и конечности выбивались из сформировавшегося в памяти образа.

— Любомир, — посмотрев на Лба прямо из седла, не терпящим возражения тоном, произнёс всадник, — Улисс уже заждался. Вы, тоже, — окинул он спутников тяжёлым взглядом. — А это ещё кто? — с чуть заметным вопросом, остановился всадник на мне, но тут же продолжил, — не суть, к Фриону, — поставил тот точку, и не дожидаясь ответа угнал лошадь по единственной дороге.

— Терпеть его не могу, — проскрипел Грач, — одарённый, мать его, — сплюнул он в сторону с отвращением.

Присел на корточки возле моих ног. Потянул за цепь. Я не сопротивлялся, понимая, что он делает. Приподнял ногу с замком, перенеся вес тела на другую. Щёлкнуло, Грач поднялся, держа открытый замочек в руке. Смотал и убрал цепь в свой подсумок вместе с замочком. Подтолкнул меня вперёд.

— А ты помнишь, что он твой брат, — с заметной издёвкой спросил Лоб, который оказывается Любомир.

— В такие моменты я и тебя недолюбливаю, — хмуро продолжил длинный.

Мы прошли между двух домов, и дорога разошлась в лево и право. По обе стороны от неё одно и двухэтажные домики, стенами прижимающиеся друг к другу. Оконные проёмы, довольно редкие и без стёкол. Входные двери, многие из которых приоткрыты. С крыш свисают серые, крупные листья. Никаких красок. Серая утоптанная земля дороги и естественный цвет высохшего, за много десятков лет дерева. Лоб повернул направо, Грач поравнялся со мной, а я обернулся. Трость плелся, отставая позади, опустив голову вниз. Шагов двадцать и между однообразных жилищ слева появился разрыв. Мы завернули в образовавшийся переулок.

Везде одно и тоже. Не понимаю как в таком однообразии не теряются местные жители. Они, кстати встречались. Двое мужчин среднего возраста, одетые в потёртые выцветшие джинсы и серые хлопчатые рубахи. У одного рукава оторваны по плечи или их вовсе не было. Обувь, такие же грубые рабочие ботинки. Трое женщин, возрастом, как мне показалось, за сорок, быстрым шагом, друг за другом, вдоль стены проскочили слева от нас. Волосы перевязаны на затылке, образуя «конский хвост». Серые халаты, подпоясаны на талии верёвкой. Обуты похоже, в те же ботинки. В руках тусклые металлические тазы, заполненные каким-то бесцветным тряпьём.

Вот впереди показались деревья. Аллея или парк. Однообразные закоулки резко закончились. По обе стороны раскинулся парк. Нет, все же скорее сад. Яблоневый сад. Деревья росли ровными рядами. На ветках только начинали проклёвываться цветочки. Высотой яблони были приблизительно одинаковы. Лоб, не раздумывая пошёл меж деревьев по зелёной, густо росшей, низенькой траве. Она как мох, покрывала всю плоскость земли между деревьев. Мы шли за ним. После унылых серых строений зелёный сад ощутимо поднимал настроение. Петляя по неровным улочкам, тоска и встреча с местным управляющим, внушала незавидную участь будущему рабу. То есть мне. Сейчас же, как будто прогуливаясь, среди пышных деревьев, дурные мысли сменились спокойствием. Я не ощущал себя в рабстве. От чего-то появилась уверенность, что все образуется.

Сад закончился и перед нами раскинулась большая площадь, округлых очертаний, диаметром не меньше полусотни шагов, а скорее и больше. Вымощена большими, плоскими камнями, которые были хорошо подогнаны друг к другу. Щели меж своеобразных плит разных форм, были практически одинаковы и слабо заметны. В центре площади стоял двухэтажный каменный дом. Широкий, ровные серые стены, застеклённые окна. Крыша, издали похожа на черепицу. Двери нет, шесть квадратных окон сверху и два прямоугольных широких снизу. подходя к дому Любомир сразу, чуть принял вправо, чтобы зайти за угол. Обойдя здание, которое оказалось квадратным, мы подошли к аккуратному крыльцу с маленькой крышей. Две деревянных двери, с набитыми металлическими полосами, видимо для усиления. С крыши крыльца, справа от двери, на отливающей серебром цепочке, висит такой же блестящий на солнце треугольник. Не большой, вполне поместится на ладони. Под ним палочка, как ручка и тоже блестящая. Взяв её, Лоб сунул в треугольник и быстро забил по граням. Громкий звук звоном заполнил пустую площадь, расходясь во все стороны.

Дверь вскоре со скрипом приоткрылась. Седой, низкий, с густыми усами, переходящими в ухоженную бороду, старик, вышел вперёд, закрывая проход. Черная рубаха и черные штаны, на джинсы не похожи, скорее брюки из хорошей ткани. Чистые, черные же сапоги и светло серая жилетка без карманов и пуговиц. Чуть склонился, разглядев пришедших.

— Прошу, хозяин ждёт, — раскрывая дверь и отходя в сторону, с опущенной головой, тихо и уважительно произнёс старик.

На меня он даже не взглянул. Деревянный, лакированный пол, ровные оштукатуренные стены, блюдца круглых светильников на стенах. Два прохода налево и право, и широкая лестница наверх впереди. Что-то не вязалось в общем виде, но я не мог понять что. Поднявшись по лестнице, которая расходилась на две и поворачивала назад, мы оказались в большом холле с окном и четырьмя закрытыми дверьми, по две напротив друг друга. Лоб уверенно подошёл к дальней справа и открыл на себя.

Светильники. Здесь они были на потолке пять штук. Электрические, яркие светильники. Деревянный забор и лачуги. Рабы и люди в застиранных, до потери цвета вещах, с электрическими, светодиодными, всплыло из памяти новое слово, лампами, плохо вязались между собой в моей голове. К тому же я не заметил ни проводов, ни выключателей.

Входя в комнату за Грачом, я был в полном смятении. Поднял взгляд на хозяина кабинета. А это был явно кабинет. Большой, тяжёлый стол, два кресла с нашей стороны. Два окна слева. Справа, напротив, на стене были подвешены длинный мушкет и пара старинных пистолетов. Не знаю откуда, но ощущение, что оружие древнее, чётко сформировалось в сознании. За хозяином шкаф, во всю стену. Книги, шкатулки и банки в беспорядке расставлены на полках. На столе так же лежали: пара книг, камни разных цветов и размеров, прозрачный графин с бесцветной жидкостью.

Владелец дома, да и видимо всей округи, встал. Крупный мужчина с умным лицом и голубыми глазами. Собранные сзади в хвост длинные русые волосы. Высокий лоб, широкие скулы, не большая щетина. На широких плечах белая рубаха с закатанными рукавами и расстёгнутыми верхними пуговицами. На шее кулон, изображающий голубой глаз с черным вертикальным зрачком. Кожаные плетёные браслеты на руках. Над столом видны черные, кожаные штаны. Фрион нахмурился, кивнул в мою сторону, но смотрел на Лба.

— Это не похоже на варана, — оперся могучими руками он о стол. Рубаха на плечах натянулась, а глаза будто сверкнули, — Скажи мне, что камень у тебя? Хотя бы с семечку размером, но ты достал его?

Лоб поник и как-то сдулся. В комнате ощутимо похолодало. Хозяин говорил спокойно, но от его голоса по телу бежали мурашки.

— Нет, — сказал Любомир, — до черной реки дошли, Гарина чуть не потерял, — кивок в сторону патлатого, — а варан по воде ушёл.

Местный князь, а кто он ещё, заскрипел челюстью, вышел из-за стола и подошёл к Грачу. Тот смотрел ему в глаза, ростом они были примерно одинаковы. Улисс положил ладонь на грудь волосатому разбойнику. Стоя справа от них, мне казалось, что от хозяина кабинета несло холодом и чем-то не понятным, ощущаемым, но не видимым. Я что-то чувствовал кожей, невесомые прикосновения. Будто Фрион не видимыми щупальцами, ощупывал окружение.

Я не понял, что он сделал, но Грача необъяснимо сильным толчком, выбило из кабинета. Мой затылок кольнуло болью, как в лесу, но не так сильно, будто проверяя, помню я или уже забыл те ощущения. Вылетая из кабинета, Грач зацепил пытавшегося не отсвечивать, трусоватого Тростя, который стоял у нас за спинами у самой двери. Удар дверного полотна о стену, вскрик Трости и сдавленное, мученическое кряхтение. Я ошарашенно смотрел на Фриона, а тот, задумчиво на меня.

— Кто такой, — спокойно спросил он.

— Я не помню, — честно ответил я, пытаясь говорить ровно, не выдавая страх.

— На границе нашёл? — это уже в сторону Лба.

— Нет, бежал по полю в ничейных землях, — пояснил Лоб, — в нашу сторону, с востока.

— Там же до моря две недели конным, и никто не живёт, уже давно, — с непониманием произнёс главный. — Как тварь та морская два города разорила, так и нет там никого.

— Голый был совсем, — тем временем продолжил Любомир, — от жажды помирал. До нас чуток не добежал, без сознания рухнул. Мы то, по кромке леса шли, ну и его прихватили. До полянки дотащили…

Поднятый на уровень глаз палец правой руки Фриона, призвал замолчать Лба.

— Ты думаешь мне интересно о твоих похождениях по лесам с голыми мужиками? — вкрадчиво вопросил он, опуская руку. — пошёл вон, завтра караван приедет столичный, может узнает кто нашего гостя. Мне не нужен. И так император давит. Ну ничего, совсем, конечно, не раздавит, — видимо уже уходя в свои мысли, тихо пробубнил он.

Отвернулся и подойдя к столу сел на стул и уставился в окно. Лоб схватил меня за плечо и вывел из кабинета. Аккуратно прикрыл дверь. Двое вылетевших разбойников уже поднялись. Грач держался за грудь левой рукой.

— Могло быть хуже, да, — ехидно спросил он у своего старшего.

Тот хмуро кивнул и зашагал на выход, не отпуская меня. Выйдя на улицу, мы быстрым шагом направились обратно к деревянным, невзрачным строениям. Грач и Трость пошли в другую сторону, где я ещё не был. На той стороне круглой площади, так же росли деревья.

Проходя через сад, Лоб, все это время не отпускал моё плечо и подталкивал впереди себя. Остановившись у первого дома, он пнул ногой в стену. Прислушавшись на пару секунд, поднял голову и взглянул на солнце. Тяжёлый вздох и снова потащил меня вдоль домов.

Пройдя два поворота, не сворачивая в них, он снова остановился и пнул стену. Внутри, что-то громыхнуло. Дверь приоткрылась и высунулась голова седого старика. Тот, по-видимому, сразу понял, кто пришёл. Стало понятно, что Лба тут знают хорошо и опасаются. Дед вышел и упал на колени. Голый по пояс, в отрезанных на половину штанах, выцветших и застиранных. Руки на колени, голова поднята, глаза смотрят на «старшего» преданно и ожидающе.

— Пристрой новенького, — сказал лысый Любомир тоном, не располагающим к спорам, да и вообще к беседе.

— Как прикажете, — с готовностью закивал старик.

Лоб сделал пару шагов уходя, но обернулся и сказал:

— Как городские приедут он мне нужен будет, сегодня не напрягайте — закончил Лоб.

— Как прикажете, — снова закивал старик.

Главарь троицы разбойников быстрым шагом удалялся. Седой поднялся на ноги, отряхнул пыль с коленей. Осмотрел меня внимательным, чуть насмехающимся взглядом.

— Откуда занесло, несчастный? — чуть улыбаясь спросил он меня.

Я развёл руками:

— Не помню ничего, очнулся в поле, пробежался, снова отрубился. Потом уже у этих, в себя пришёл, в лесу, в кандалах.

Короткая биография не произвела на собеседника впечатления.

— А, — махнул он рукой, — из этих. Прошёл по краю и живой. Что же вас туда молодых все тянет то. Пойдём, у меня места нет, в бараке у Аримы заночуешь.

Старичок быстро засеменил, не оборачиваясь. Я взглянул на небо. Солнце уходило в закат, подкрашивая жёлтым сиянием синий пробел неба, между сходящимися серпами черных туч и белых облаков по разные стороны горизонта.

— А это нормально, — ткнул я в небо, догнав провожатого.

— Что, совсем с головой плохо, — старик сплюнул на землю и махнул рукой. — Не морочь голову. Если городской ты и нужный, заберут тебя и может, что расскажут. А здесь останешься, так тут и дела нет никому до хвори твоей. Там свет, там тьма, — он поочерёдно махнул рукой в обе стороны, — считай, что нормально, небось уже тысячу лет так, и ничего, справляемся. На все воля Двуединого, кто нужен ему, того и призовёт в своё царство, — посмотрев на, не понимающего меня закончил старик.

Свет, тьма. Зрела уверенность, что это не нормально. Ещё и Двуединый какой-то. Не должно быть такого неба. Что старый имел в виду. Свет и тьма это добро и зло. Так почему бы всем желающим не уйти, туда, где свет и добро. Кажется не все так просто.

Провожатый дал понять, что не собирается освещать пробелы в моей памяти. Но брошенная им фраза «Прошёл по краю и выжил», однозначно означает, что не один я такой потерянный.

Так в размышлениях, я петлял за стариком среди однообразных построек. Он остановился у такой же, как и все остальные, мной здесь видимые, дверью. Коротко стукнул сжатым кулаком. Дверь приоткрылась. Старушка, с серым платком, повязанным на седой голове.

— Прими на сегодня, — сказал мой опекун, — завтра может выкупят, — и, он это, на краю был, — закончил старик.

Кажется, что некий край, явление не совсем обычное, но привычное точно. Ну, побывал человек там, что такого? Хотелось бы, чтобы хоть кто-нибудь освятил мои пробелы в памяти. Хотя бы чуть-чуть, в общих чертах, так сказать. Старуха же не удивилась. Ни новенькому рабу, ни тому, что его могут выкупить, ни уж тем более, что он был на краю.

— Ну входи, несчастный, — как-то доброжелательно и приглашающе, распахнула она дверь и посторонилась, впуская меня.

Помещение оказалось большое. Вдоль стены, на против входа, практически впритык друг другу на земле разложены матрасы. Серые, набитые чем-то тюки в человеческий рост и шириной, достаточной, чтобы лежать на спине и не сильно тревожить соседей. На вскидку, штук двадцать, от стены до стены. Со стороны двери оставался проход, в котором с затруднением разойдутся два человека. Две похожие на бочки ёмкости по углам. Кто-то сидел на дальней левой лежанке.

Закатное солнце и единственное окно, в той половине жилища, позволяло разглядеть, что это женщина. Она, вытянув ноги в проход, сидела на матрасе и похоже, что-то зашивала. Лица видно не было, только длинные, черные волосы, собранные на затылке в хвост. Серый, как и все тут, выцветший халат.

— Сегодня этот барак твой дом, а завтра, — старуха задумалась и продолжила, — а завтра и посмотрим. Ляжешь здесь, — ткнула пальцем в лежак, расположенный ровно напротив двери. — уже два дня ничейный.

Почему-то мне не хотелось знать по какой причине, такое «шикарное» ложе освободилось. Старушка тем временем подошла к женщине, и что-то заговорила. Мне слышно не было. Темноволосая, как-то неуклюже встала и отдала собеседнице свёрток, какой-то материи. Сильно хромая на правую ногу, направилась в мою сторону.

— Здравствуй, я Дана, — взгляд через плечо на старуху, — она Арима, — это её барак, пойдём, для нас есть работа.