кітабын онлайн тегін оқу  Фундамент вездесущего

Оглавление

17 февраля 2026 г.

Гургенович

Проснулся Григорий Гургенович рано поутру. Сначала в четыре — еще было тихо. Потом в семь. Прислушался — подозрительно тихо. Только в восемь решился и открыл глаза. А уже и день настал, и никто не сверлит, не стучит молотком. Думал и дальше поспать, но увидел сквозь щёлочку, как из окна на него светит большой оранжево-жёлтый шар. И так нежно светит, как будто ласкает небрежно задёрнутую занавеску.

А каким теплом от него веет… Он, конечно, понимал, что веет от нагревателя, но глаза уже было не обмануть! Он вскочил, оделся в светлое, чтобы быть одной семьёй с оранжевым шаром, и поспешил на улицу за баранками.

А там Иннокентий Геннадиевич — тут как тут. Весь кучерявый, всё растёт и растёт в ширь! «Эх, жук навозник!» — подумал про соседа Григорий Гургенович, но вслух сказал:

— Дорогой мой друг! Видите, какое оно у нас круглое и тёплое?

— Доброе утро и вам, почтеннейший! — ответил Иннокентий Геннадиевич. — До двух обещали сегодня будет держаться. — И добавил: — Странное обстоятельство изволю наблюдать, знаете ли. Все вокруг выходной день объявили и не работают! Никто не ожидал такого солнца. Попугаи зелёные — и те рис не клюют! Смотрят и не клюют! Представляете? Сегодня все об этом напишут! Мессенджер просто лопнет!

А Григорий Гургенович смотрит на его пиджак клетчатый и очки круглые, и как бы не на него смотрит вовсе. Громко восклицает:

— Вселенная, услышь мой крик радости! Сегодня у меня выходной! Вы-хо-дноой!

Затем он ловко прикурил папиросу, бросил Иннокентия Геннадиевича, действующего КМС по боевой суете, и, что-то пританцовывая и напевая под нос, побрёл в мини-гастроном. Тынц-тынц, тынц-тынц. А Иннокентий Геннадиевич ему вслед подумал: «Вот балбес. Кто же в выходной день в магазин-то ходит?!»

А магазин совсем недалеко был. Минут десять ходьбы. Идёт Георгий Гургенович по дороге, а его детвора на велосипедах обгоняет. Спешит на поле к антенне — там интернет ловит. А Григорию Гургеновичу просто бы баранок «наловить» к кофе. Там, в будке, сидит, не зная выходных, юная Марфа Татьяновна. У неё в детстве мама с подругой крепко дружила. Они её и воспитывали, воспитывали, воспитывали, да не вывоспитывали — не смогли победить эрудицию в дочке. Воротилась она, как-то лет пять назад домой и заявила: «Мне Петька с Витькой всё рассказали». И показала живот обрюхаченный, а у самой подушка из гусиного пуха под сарафаном. Мамки в голос ревут аж хрусталь трещит. Разочарование то какое. Природа матушка на последней минуте, со штрафного прямо в девятирень пробила. А Марфа то, суровая стоит, жвачку жует. Прямо Чехову в глаза смотрит взглядом своим славянским. Антон Павлович такого отрицалова даже нa Сахалине не видывал пока учет Непомнящих вел в местах столь неотдаленных. Но то все уже дела былые, густой крапивой поросшие.

— Приветствую вас, Григорий Гургенович! — обрадовалась Марфа. — Поклонилась бы в пол, да брюхо мешает!

Улыбается. А у самой щеки краснющие, волосы русые, глазюки серые, как у волчицы, и руки все в татуировках орнамента индо-заморкого.

— Спасибо, что Петьке в ухо дали.

— Да, пустяки, — отмахивается Гургенович. — Я же врачом хотел в детстве стать, вот и прописал больному лекарство.

А сам думает: «Вот негодяй этот Иннокентий Геннадиевич. Эксплуататор хренов! Бизнес он открыл! Посадил девку за лавку торговать среди хулиганов, а сам с газеткою-то под солнцем трубку курить изволит».

— Шли бы вы, Марфа Татьяновна, домой, — говорит Григорий. — Не в вашем-то положении по выходным работать! — выдавал иногда Шутки-шученые Григорий Гургенович, как говориться — не без того-то этого было.

А Марфа из-за прилавка выходит, берёт под локоть Григория Гургеновича и провожает наружу. С грохотом опускает за ними железный занавес магазина.

— Базар закрыт! — смеётся Марфа и как бы стесняясь добавляет: — Я, если честно… я вас ждала. Знала, что вы сегодня придёте, забудете про выходной.

И по-заговорщицки смотрит на Григория, сияет как может. Он же посмотрел на неё как солдат на Родину-мать и сказал:

— Ну, будьте, Марфа Татьяновна! — И был таков.

«Хрен лысый», — подумала она, запрыгнув в препарированное в луже багги во дворе, и резво помчалась по кочкам куда-то в сторону леса под звон из динамиков: «Living in my, living in my dream. You are my heart…»

Обратно с баранками идти легче. Там кот пробежит, за ним собаки. Правило «Четырех Жи». Живность Живет Жизнью Животную. На поле посмотришь — художественная самодеятельность: местная молодёжь что-то на видео записывает. Прыг на корову, попой повертят, да скок обратно в грязь. Ещё гриб можно найти, но лучше не есть. И так уже дом скоро покажется. Как ему не показаться-то? Вокруг одни дачные домики да пара замков с заборами высокими, чего там за ними твориться даже птицы не знают. А он в единственной точке живёт на весь городок поселочного типа. Но, все же огород свой имеет и тем хвалится: мол, корни не забывает.

И так вот, в раздумьях, дразня в лужах лягушек и полусонных шмелей на притоптанном клевере, он дошёл до своей парадной. Ключ провернул, открыл дверь. В лифт не пошёл — зачем рисковать? Вошёл домой на своих двух. По коридору, на ходу переодеваясь в тапочки и шурша пакетом по узким стенам, последовал на кухню. Достал железную итальянскую кофеварку. Открутил нижнюю часть. Налил из-под крана воды, засыпал кофе и закрутил железяку импортную обратно, чтобы сошлися две ее половинки снова в единое целое. Поставил на медленный огонь. Вот теперь — порядок.

А сам вдруг вспомнил этот заговорщицкий взгляд Марфы. Сразу захотелось усы подровнять почему-то. Зашёл он в ванную, внимательно посмотрел в зеркало. Усы на месте. Нос, глаза, зубы и язык тоже. И тут снова Марфа Татьяновна в сознании очутилась, как наяву: «Я, если честно… я вас ждала. Знала, что вы придёте».

«Вот те на», — подумал Григорий Гургенович и пуще прежнего уставился в зеркало.

И пока он вглядывался в отражение, лицо его само стало смотреть на него с другой стороны. Внимательно так. Как будто знало что-то, но по некоторому уважению заговорить с ним не решалось. Потом начало меняться: то превращаясь в отца — Гургена Григорьевича, то снова в него самого. А потом и вовсе пропало куда-то. Тело в нём, то есть в отражении, то было, а головы совсем не было. А когда оно вернулась, это отражение бродяжное, то уже предстало головой Марфы Татьяновны. Григорий Гургенович даже пристально сфокусировал своё непонимание на одной точке, как будто квас в магазине на верхней полке разглядывает. А в голове монотонный голос Марфы протяжно зовёт: «Григорий Гургенович! Григорий Гургенович!» Он и сам начал повторять. Повторял, повторял и доповторялся — чуть мантрой не стал! Но это в местных краях, да и так в открытую не приветствуется совсем и он вовремя акстился. Это было «не то».

И тут, словно океан, хлынувший в раковину, к нему явилось прозрение, территориально, где-то между лбом и переносицей. Ведь что получается: если это — «не то», значит, «то» есть «не это»! Опа! Вот оно! Фуух! — Раздался шум открывающегося соседского окна, из которого прозвучал отрывок песни- «нет, ну что конкретно ты имела ввиду…» И снова прозвучал похожий звук, но уже закрывающегося окна. Синхронизировался — Подметил Григорий. И тут же получил подтверждение.

«Хррррр», — донеслось из кухни забормотавшее кофе. Забурчало что-то на итальянском наконец! «Можно снимать!» — принял факт Григорий Гургенович.

Вышел он на балкон с пакетом баранок в своём стыренном из отеля халате. Ыхх! — кофе глотнул. Хам — укусил за бок баранку. И пока жевал, любовался свысока огородом. Щурил глаза. Держа в одной руке чашку, а в другой телефон, набрал номер. Гудок.

— Алло. Марфа Татьяновна? Приветствую. Это Григорий. А не зашли бы вы ко мне в гости? Я вам своё хозяйство покажу! У меня новая дрель бандеролью из Нидерландов пришла. Штука веселая.

— Ну, милейший… Зачем мне такая худая и вытянутая штука? Пойдёмте-ка лучше со мной на берег реки Ебрегатушки, на место цветения папоротника. Полюбуемся на созвездие Ориона- пока оно еще мерцает-то.

— Эх, поля вы мои в цветочечках, да берёзки-зёберки! — пропело в душе у Григория Гургеновича. — Как обычно, у сарая в 7 PM?

— У сарая в семь.

А тут — короткие гудки любви.

Мадам Тата

На первый взгляд мой рассказ про глубокие отношения. Хотя какие глубокие-то? Вся его любовь — даже не пол линейки. И то… ну да ладно.

А так он человек впечатлительный. Однажды как расчувствовался, как настругал бастурмы через запятую! Положил туда соплей мисисипского крокодила, фокусов от Ходоровского, простоты худо-добрской — и всё это на неродном языке зашифровал. Как будто попой на трон сел. Хотя сразу видно, что скорее на табуретку. Это так, чтобы понятнее было, чего он ей там начёсывал. Потом уже, чтобы всем вкусно было, он никаких имён в послании не называл — чтобы при случае ещё раз использовать. А там полный когнитивный диссонанс на антропоморфном уровне. И дорога в никуда без светофоров и факелов.

Подумаешь о нём: вот наскрёб бы он лучше себе на велосипед и катался. А потом узнаешь, что все-таки не наскрёб, и грустно сразу за х