Он очнулся на бетонном полу. Голова гудела, как трансформаторная будка. Челюсть опухла. Ноющая, пульсирующая боль напомнила: у кого-то в этом заведении железный кулак.
Лёня попробовал открыть глаза. Получилось не сразу — веки будто приклеили изнутри.
Он хотел спросить «где я», но рядом никого не было. Вместо слов из горла вырвался хрип. Он перевернулся на спину и уставился в потолок — серый, в разводах, с одинокой лампочкой в железной клетке.
Память возвращалась кусками. Море. Девушки. Виноград. Потом — драка. Звук удара — проникающий и чвякнувший, когда его нога вошла ботинком кому-то под копчик. Испуганные лица девиц, с которыми он баловался и поглумился. В пустой камере он услышал свой смех — чужой и страшный.
— Как я сюда попал? — спросил он у пустоты.
Пустота отозвалась тихим, почти жалобным эхом.
Лёня закрыл глаза. За грудиной, над сердцем, что-то шевельнулось — щекотно, мерзко, знакомо. Это оно разбудило его. И смеялось чужим противным смехом.
— Ой, бля-я-я-я! — проблеял внутренний голос.
Лёня взял себя в руки и скороговоркой стал вытеснять чуждый посыл, непрерывно проговаривая про себя: «Господи помилуй! Господи помилуй!» Этим внутренним монологом он заглушил умственную деятельность и пресёк непотребство, засевшее в мозгу.
Лёня не понимал, как это с ним случилось. Лёжа на бетонном полу, он чистил свой мозг от мыслей, чтобы потом вернуться в себя прежнего и обдумать всё с чистого листа.
А как хорошо всё начиналось!
