Правда, он все делал красиво – ел, спал, ходил, слушал музыку, читал книгу, одевался. И откуда такой аристократизм? Непонятно. Никаких дворян, графов и шляхтичей в его семье не было. Хотя кто знает – может, когда-то и согрешила прабабка с каким-нибудь важным паном, и правнуку это передалось.
3 Ұнайды
Анна сидела за дальним столиком все того же кафе, где они встречались последние несколько лет. Сидела и нервничала, как перед первым свиданием.
Он не издавал никаких звуков, его ручки лежали вдоль запеленутого тела, как тряпочки, на темечке пульсировала крупная голубая жилка, глаза были полуоткрыты, а лицо похоже на застывшую маску. Он не морщился, не жмурился, не открывал, как птенец, рот. Он смирно лежал, как… предмет. Предмет, который принесли и положили. А потом перенесут в другое место. Кожа на его личике была вялой, старушечьей. Он был похож на старую поломанную куклу, которую хотелось поскорее отложить, спрятать в глубокий ящик комода. Нет, печали на его лице не было. Да и страданий тоже. На его лице вообще ничего не было – глаза, лицо ничего не выражали, словно он ничего не чувствовал. Не чувствовал жизни, ее дыхания, присутствия матери, ее теплой, пульсирующей, полной молока груди.
Анна не выпускала его из рук, прижимала к себе, пыталась засунуть в ротик набухший сосок, гладила его по головке, осторожно дотрагивалась губами до его лица и ручек – на его бледном личике не промелькнула ни одна эмоция. Спит он или бодрствует? Анна этого не понимала. Она вообще ничего не понимала. Кроме одного – она его никуда не отдаст. Никуда и никому. Никогда.
Она увидела Марека. Он то смотрел на ее окно, то, опустив голову, сидел на скамейке, то мерил шагами небольшой двор родильного дома. Ее сердце сжалось от тоски и боли, и, распахнув окно, она выкрикнула его имя. Вздрогнув, он посмотрел наверх и, увидев ее, отчаянно замахал. Вскоре он был в палате. Мальчик спал.
Марек бросился к Анне, крепко, до боли, сжал ее в своих объятиях, стал целовать лицо и руки, шептать какие-то слова, но их она не разбирала.
Вырвавшись из его крепких рук и отступив назад, Анна вскинула подбородок и указала на мальчика:
– Это мой сын, – гордо сказала она.
– Твой? – удивился он. – Мне кажется, и мой тоже!
И в ту минуту, закрыв лицо руками, она разрыдалась впервые за эти страшные дни.
Марек осторожно подошел к детской кроватке и стал разглядывать мальчика. Анна с тревогой и страхом следила за ним.
Это тебя прекрасней нет, моя дорогая! Щедрей и прекрасней!
Махнув рукой, Анна смущенно рассмеялась:
– О да, куда там, прекрасная! Старуха в морщинах с костылем – лучшее из того, что ты видел!
– Лучшее, – без доли иронии кивнул он. – Самое лучшее.
– Все, все, – смущенно забормотала она. – Хватит, ей-богу! Лично я – спать! А ты, – она хитро прищурилась, – ты еще можешь порассуждать о чем-то подобном, но уже без меня, извини!
Поцеловав ей руку, он развернулся и пошел к себе.
В номере Анна села в кресло. Сильно дрожали руки и ломило затылок, хорошо бы померить давление. Кажется, высоковато… Но сил не было. Скинув блузку и брюки, Анна легла на кровать.
На тумбочке в высокой прозрачной вазе, издавая тонкий и деликатный запах, стояли чайные розы. Анна осторожно погладила нежные распустившиеся бутоны. И вдруг ей остро захотелось домой. Домой, в тишину, в одиночество, в привычный и знакомый по минутам распорядок и ритм: позднее пробуждение – сколько лет она не могла себе это позволить, – завтрак с кофе и булочкой, легкая уборка и, наконец, сад. Ее любимый сад, который спасал ее, лечил, давал силы. Сад, без которого она не представляла своей жизни. Ее цветы, кустарники, деревья, которые она знала наперечет, как знают семью и самых близких, с которыми она разговаривала, здоровалась и прощалась и по которым скучала в отъезде. Да, сад, ее сад. Ну и дальше по расписанию – в среду поход в магазин, в четверг, если есть настроение, небольшая готовка дня на четыре.
К тому же у них была домработница, а хозяйка дома, мама Марека, никогда не работала.
Я объяснял себе, что эти люди не желают мне зла, просто у них все по-другому.
Мать была «не в порядке» – без привычной косметики, без укладки, в домашнем халате и тапках.
Мишка занимал очередь в буфете и, если она не успевала, брал ей винегрет, ореховую булочку и сладкий чай – все, что Даша любила.
– Спасибо тебе, – со вздохом откликнулся он. – Но знаешь… Я часто думаю… если бы Мальчик… Он точно бы был другим!
обижался и на пару дней замолкал. Елена Семеновна старалась изо всех сил, брала дополнительную