Люди живут лишь мгновенье, большинству попытка присоединиться к Великому и в нем существовать не нужна, ибо последствия зачастую несопоставимы с жизнью.
Жизнь апостолов, проповедников христианства — тому подтверждение. Только одному из них удалось умереть своей смертью — остальные были уничтожены людьми с предельной жестокостью. Но никто из них, несмотря на отсутствие интернета в то время, не исчез.
Это сравнение может показаться вычурным, но для меня оно житейское: если у тебя появилась идеология, то есть набор идей, которые после критического осмысления ты себе присвоил, превратив в подход, то они тобой движут, и ничего с этим не поделаешь.
Подход — это не концепции, это идеи и инструменты, реализуемые в живом мышлении, деятельности, коммуникации, мыследеятельности. Отдельные конкретные концепции могут быть ошибочными или неполными, а подход будет оставаться актуальным. Посмотрите на историю философии — там беспрерывно ошибались всю ее историю, но это, к счастью, не мешает человечеству философствовать.
3 Ұнайды
Я мог бы изложить все это на уровне чисто логических принципов. Но я сознательно избрал форму примеров. Мне казалось, что так будет понятнее то, о чем я говорю. Если бы мне пришлось обсуждать все это на уровне чистых логических принципов, то я вообще не вводил бы разделения на людей и вещи. Я говорил бы о множестве элементов. Тогда в первом случае я бы имел уже заданные элементы того или иного типа и ставил вопрос о тех связях и отношениях, которые могут быть между ними. Во втором случае я задавал бы сразу отношение и связи, объединяющие эти элементы, и каждый элемент характеризовал бы только относительно. В третьем случае, задав «облако», я ставил бы вопрос о том, какие элементы и связи мы можем выделить, исходя из определенных процессов. Вы можете без труда заметить, что в основе моих рассуждений лежит принцип, что сама структура объекта есть не что иное как форма фиксации, протекающих в нем процессов.
Мы должны представить себе наблюдателя, который глядит на мир вещей. Само выражение «глядит» здесь очень условно. Наблюдателю сказали, что есть вещи, его научили выделять их, и он знает благодаря механизмам своего сознания, чем являются те или иные вещи и как они называются. В этом смысле для него все вещи существуют. Это — первая позиция. Исследователь может встать в эту позицию, и тогда он увидит перед собою в мире только подобные вещи. Это — типичная позиция здравого смысла, позиция важная и полезная в обиходной жизни, но не приемлемая в науке.
Другой подход построен на принципе примата отношений и связей. Вещи и люди при таком подходе принимаются в качестве элементов, или «кирпичиков» мира, но главными являются все-таки не они, а объединяющие их связи и отношения. Соответственно, исходными для анализа являются не сами вещи или люди, а отношения человека к вещам, и сами вещи при этом берутся лишь в том их аспекте, который задается этими отношениями.
В принципе, исследователь может стоять вне сферы заданного таким образом отношения, но тогда он должен заимствовать позицию человека, относящегося к вещи, и уже затем анализировать это отношение с повседневной позиции. В ряде случаев мы можем говорить, что исследователь в таком случае рефлективно анализирует свое собственное отношение к вещи и вещь в той мере, в какой она выделена и задана этим отношением. В этом случае у исследователя получается весьма своеобразное знание — знание вещи, существующей в отношении к человеку, вещи по отношению к человеку. Вещь в этом случае существует не сама по себе и не для себя, а как вещь для человека. Сама вещь в этом случае (вспомните доклад Глазычева) всегда есть лишь то, что сам человек привносит в эту вещь. Привнеся нечто в вещь, человек затем рефлексивно выделяет, осознает и объективирует то, что он привнес. Тогда и получается, что в самой вещи, как об этом рассказывал Глазычев, дан человек и его отношение. Поэтому сама вещь рассматривалась как внешняя форма существования человека и его отношений, как инобытие этого отношения.
Наконец, есть третий подход, при котором мы в исходном пункте задаем то, что я назвал «облаком». Наблюдатель в этом случае стоит вне «облака». Если смотреть с позиции Господа Бога, то внутри «облака» может быть дан и человек, может быть дан предметный мир и многое другое, но главное состоит в том, что все там связано в одну структуру, в одну структурную целостность.
Переверзев: Получается какая-то курьезная ситуация: мир, в котором нет ничего.
Почему же «ничего»? В том мире, в котором я работаю, есть логические принципы. Мне важно подчеркнуть ту мысль, что, если мы начинаем с мира, в котором уже все есть, все четко определено, мы ничего не сможем создать, во всяком случае — ничего принципиально нового. Именно поэтому я утверждаю, что нельзя работать таким методом, как это предлагает Переверзев: начиная с противопоставления людей и вещей, мы всегда и придем к тому же самому. В этом и состоит основной принципиальный тезис этой части моего доклада, во всяком случае, поскольку разыгралась эта дискуссия.
Переверзев: Нам говорят, что мир таким образом устроен.
Вот именно — «нам говорят», и мы все это принимаем, во все это верим. Но мы принимаем это, поскольку мы уже знаем, что есть люди и вещи. Такими предпосылками задается один путь анализа проблемы. С моей точки зрения, безнадежный
и бесперспективный. Второй путь начинается с прямо противоположного утверждения: нет ни вещей, ни людей, а есть некое «облако», а такие объекты, какими являются люди и вещи, нам еще предстоит выделить из этого «облака», то есть познавательно создать.
Повторяю: на одном пути мы имеем или находим какие-то объекты, которые объявляются нами элементами собираемой системы; второй путь состоит в том, что мы сначала задаем «облако», а затем вводим определенные процедуры его структурирования в соответствии с теми процессами, которые проходят через это «облако». В первом случае мы идем от объектов и предполагаем, что они определяют отношения и связи. Иначе можно сказать: они вступают в отношения и связи, соответствующие их природе, можно даже сказать, что они находятся в отношениях и связях, соответствующих их природе. Здесь важно, что мы начинаем с характеристики элементов, а затем идем к характеристикам отношений и связей; вторые соответствуют первым.
Переверзев: Это происходит потому, что нам легче обнаружить сами элементы: они являются данными нам объектами, — нежели отношения и связи.
Очень хорошо. Но важно, что мы сначала находим элементы, а затем определяем соответствующие им отношения и связи…
Переверзев: Это вовсе не значит, что в онтологии элементы первичны…
Да, конечно. Но мне здесь важно сейчас не строение онтологии, а порядок и последовательность нашей работы. Рассматривая все с точки зрения процедур работы, ее характера и порядка, я разделяю два пути, или способа анализа: в одном мы идем от исходно задаваемых элементов к связям и системе целого, в другом, наоборот, — от целого, заданного сначала в виде «облака», к его структуре или системе связей и от них уже к отдельным элементам. Двигаясь вторым путем, мы находим элементы, соответствующие системе связей, а не наоборот. И мы будем делать именно так, несмотря на то, что это более трудный путь, чем первый, мы будем делать так, потому что хотим достичь истины. Это два разных пути, и только это мне важно сейчас подчеркнуть.
Именно для того, чтобы отмежеваться от первого пути, я сказал, что вещей нет. Но это и означает, что в моей схеме пока нет элементов, то есть тех «кирпичиков», из которых я мог бы монтировать систему. Тем самым я отрезал себе тот легкий путь, о котором говорил Л. Б. Переверзев. Я наложил на него табу.
Переверзев: Когда вы пытаетесь обучать людей дизайнерскому мастерству, то тогда вам приходится отвечать на вопрос, что такое вещь. Во всяком случае, они будут спрашивать это.
Нет, и в этом случае они не будут спрашивать, если вы их на это не спровоцируете, то есть не объясните им, что они должны эти вопросы задавать. Опыт работы Сенежского семинара49 красноречиво говорит об этом. Слушатели курсов не спрашивают В. Л. Глазычева о том, что такое вещь, до тех пор, пока он не объяснит им, что они должны интересоваться этим вопросом и что, в принципе, понимание этой тонкой материи могло бы помочь им работать. А им самим это никогда не приходит в голову, и прежде всего потому, что у них есть хорошо отработанные навыки выполнения профессиональных заданий, они имеют определенные методы работы, полученные по традиции, и в этом случае им совсем не нужно знать, что такое вещь или предмет.
Есть, конечно, непрерывное совершенствование отдельных предметов, расширение их функциональных возможностей, совершенствование конструкций и формы, но все это происходит безотносительно к понятиям предмета и вещи, никак от понятий не зависит. Правда, это совершенствование идет медленно, а улучшения вещей носят либо чисто конструктивный характер, либо экономический, либо же чисто стилевой, и мало сказываются на расширении функций и систематизации предметной среды. Но мы так привыкли к этому, что фактический застой в области функций вещей выдаем за бурное развитие. Во всяком случае, для продолжения всей этой работы понятия предмета и вещи не нужны. Нужно уметь отличить плохую или недостаточно хорошую вещь от хорошей, некрасивую от красивой — это удается и без понятий — и суметь ее улучшить. Что мы будем улучшать — несущественно. Наборы вещей нам даны, и каждую вещь из этого набора можно выделить и сделать лучше, чем она была раньше…
Подход здравого смысла к проблеме характеризуется рядом особенностей. В частности, ему вообще не нужны понятия предметного мира, предметов, вещей. Он знает, что вокруг нас есть масса вещей — столы, стулья, пишущие машинки и магнитофоны, здания и парки, станки и машины. У него есть слово для названия — «вещь» и «вещи», — но за ним не скрывается никакого понятия, да оно ему и не нужно, ибо от того, будет оно или не будет, ничего не изменится в той практике, которую он обслуживает. Эта практика всегда ориентирована на уже существующий опыт и навыки работы, на традицию. Даже работа по улучшению вещей происходит по традиции.