Как-то я услышал одно интересное выражение, которое дало мне ответы на многие вопросы, почему и для чего все происходит в этом мире. Каждый может толковать эти слова по-своему, даже менять сказанное на свой лад, придавая им все новые и новые смыслы. Но суть остается неизменной: любовь и смерть — шарниры, на которых держатся все человеческие чувства и эмоции. То, что мы делаем для себя, умирает вместе с нами, а то, что мы делаем для других, имеет все шансы выжить.
Но понял я это лишь спустя годы, когда стал постепенно узнавать, что такое жизнь и как с ней бороться
Только с одной стороны здания виднелось длинное, чуть ли не бескрайнее море зеленой травы с редкими островками-кустиками, а с обратной расстилалась лесополоса, раздираемая грубой грунтовой дорогой, изрядно размываемой водой в дождливые дни.
Лишь спустя пару часов, когда слез в глазах больше не оставалось, я возвращался в койку и почти сразу засыпал.
Так проходил каждый мой день.
Но иногда бывали и светлые деньки.
Как-то утром меня разбудила Матвеева и сказала, что ко мне приехали гости. Я так обрадовался, хотя и не имел представления, кто бы это мог быть. Мне очень хотелось, чтобы тем самым гостем оказался Гарик, но был не менее рад увидеть на заднем дворике Джилл, сидящую на поваленном бревне. Она единственная, кто приехал ко мне за две недели моего пребывания в лагере.
— Санни, малыш! — поднимаясь, выкрикнула она, заметив меня на ступеньках, еще сонного.
Я снял очки и стал потирать глаза, чтобы удостовериться, что мне не привиделось. И хоть о своей радости я ничего не сказал, на моем лице все эмоции четко читались. Не уверен, что меня поразило больше: ее внезапный визит или блеск ее новенького мундира, выданный ей новоиспеченной полицией, переименованной в феврале того года. Нет, я, конечно же, понятия не имел, что такое полиция и какие там реформы принимались на тот период. Для меня ее служба всегда была чем-то супергеройским. И сияние строгих черных туфель в рассветном солнце, подкрадывающемся с горизонта, брюк, облегавших ее изумительную фигуру, затянутую в широкий кожаный ремень с толстой бляхой, для меня казались исключительной вершиной достоинства человека, служившего своей стране; а также лоск темно-синей фланелевой рубашки с погонами неизвестного мне звания. Знаю только, что она была не рядовым служащим, но и не майором каким-нибудь или полковником. Кажется, следователем.
одежды. Да и толика совести во мне еще присутствовала — не
Не томи, пожалуйста. — Увидев легкое замешательство в ее взгляде, я поспешно добавил: — Если это что-то серьезное на вашем, полицейском уровне, фиг знает, то я могу дать слово, что никому не расскажу о том, что от тебя услышу.