Оглавление

Посвящается всем родителям и детям, которые рано или поздно становятся родителями. 

Ведь самая большая ошибка взрослых - забыть, что все они были детьми.

Часть 1.
Лабиринт

Сын

Темнота обладала вкусом чёрного хлеба с примесью стали. Отчего сталь? Оттого, что хлеб лежал в провизионной камере надводного корабля. Это он потом узнает такое определение — провизионная камера. Тогда в подвале была темнота со вкусом чёрного хлеба с примесью стали. Под ногами что-то мягкое, похожее на ковёр. Только босиком по нему никак. Дверь же закрыл? Если так темно, то да. Не полностью. Любопытной указкой куда-то в стену упирается наглый свет. Сколько времени? Уже прошло? Уже настало. Сколько времени? Он уже тут? Он пока тут. Под ногами странный песок.

Откуда в подвале взяться песку? Отец его набирал. Сначала домой приносил откуда-то из темноты полярной ночи пушистую ёлку, которую родители упрямо называли почему-то какой-то сосной. Весь в снегу. Вся в снегу. Отряхивались потом, как две огромные собаки. Зимой в подвал сложнее пролезть, потому что снегом зажимает с двух сторон. Только один раз его попросил, когда совсем никак было.

Лёша, набери. Какой номер телефона? Ведь дома нет телефона. Нужно взять жетончик, перебежать через дорогу: старый автомат питается только жетончиками, глотает наживку, бурлит словами в ухо; упрямый провод завернулся в синюю изоленту и не гнётся, чёрный шершавый пластик холодит лицо, далёкий голос хрипит. Алло?

Лёша! Набери! Песка, конечно же. Зимой трудно. Песок похож сверху на апельсиновую корку. Ещё расколупать нужно. А под коркой ждёт мягкий. Ведь скоро Новый год! Вот и срываются апельсиновые и мандариновые корки отовсюду. Ведро всегда одно и то же — синее с чёрной ручкой. В обычные дни там плещется тряпка, выбрасывающаяся усталой рыбой на паркетный пол. В праздник там праздничный песок, будто редкий апельсин. Так нравится запах ёлки! Запах смолы и подступающего праздника. Ведро обматывается какой-то белой тряпкой и подтыкается ватой. Будто бы в самом деле стоит ёлка в сугробе. Только вместо снега припорошена игрушками и гирляндами. Они ждали целый год на антресоли. Спали игрушки в мягкой вате, чтобы на несколько месяцев вылезти и повиснуть радостно на ветках. Последними игрушки опадут. Ёлку убирали перед 8 Марта. Ёлка рассыпала вокруг свои мелкие иголки, будто теряла память, не понимала, что мусорит. И не сосна вовсе, а ёлка. Последними уходили в антресольную спячку игрушки. Стеклянными медведями забирались в свою берлогу. Спать.

Как же хочется спать. Ногами он чувствовал песок. Только сегодня песок не праздничный. Мягкий, но не праздничный. Спиной опирался о стену. Стена была шершавой. Шир-шир шир-шир шир-шир. Спиной в куртке обшершавился о шершавую стену. А сидел на трубе. Б не сидел на трубе. Потому что он сидел в одиночестве. В темноте со вкусом чёрного хлеба с примесью стали. Труба ещё грела. Старалась нагреть подвал. Старалась дать ему всё своё тепло. Зимой из этого подвала шёл пар. Он выходил из подвала, потому что ему от этой большой батареи тоже было жарко и душно. Пар шёл, чтобы остыть. И никогда не возвращался. Вот и он теперь не хочет возвращаться.

Сколько же времени? В подвале он сидел уже долго. Или нет? Откуда он пришёл в подвал? Может, это сон? Ведь только во сне человек оказывается сразу где-то, не приходя туда откуда-то. Это он узнает потом. Сейчас он пытается то ли поспать, то ли совладать со сном. Непонятно.

Шершавые звуки шаркают в темноте. Откуда? Комната с низким потолком несколько метров на несколько метров. Чему равняется площадь? Сторона А, умноженная на сторону Б. А сидел на трубе. Б не сидел на трубе. Посветить нечем. Посвятить некому. А вдруг крысы? Вдруг это они шуршат? Этими маленькими и шустрыми лапками по песку. Этими жёлтыми выступающими зубами. Этими вечно таскающимися за ними хвостами. Открыть дверь? Тогда затопит подвал сумрачный, но ещё солнечный свет. И вдруг кто-то увидит? Кто? Сколько сейчас времени? Ночь уже наступила. Почему? Тишина разлилась. Кто-то перевернул таз с тишиной. Вот она и разлилась. А кто убирать будет? Лёша! Кому сказала! В руки тряпку и вперёд! В тишине своих мыслей собирать тишину.

В подвале заброшенной больницы было страшнее. Какие-то люди шаркали стёртыми подошвами по битому кирпичу и стеклу. Всегда были спиной и никогда не оборачивались. Как в фильмах ужасов. Хоть он ещё и не видел этих фильмов, увидит потом. Подвал охраняла толстенная стальная дверь. Чем было разгонять темноту? В пузырьки наливали подсолнечное масло, запихивали туда скрученный в фитиль бинт и, когда он пропитывался маслом, поджигали. Пахло не очень приятно. Зато темнота фигурно шарахалась вокруг них и горящих пузырьков. Далеко в том подвале не прошли, потому что какие-то тени мелькали. Стало страшно. До трясущихся ног.

Сейчас только сумеречный свет за прикрытой дверью. Никаких пузырьков и одноклассников. Крыс-крыс-крыс? Они молчат. Лучше уж тогда и не видеть. Под всем этим старым пятиэтажным домом петляют тёмные коридоры. Ещё кто-то сидит здесь? В ответ темнота. Никакого эха. Просто ощущение пустоты проёма двери куда-то в нутро дома. Потому что не видно сейчас этого проёма. Зато хоть как-то тепло. Прошлой ночью пришлось лечь на землю. Хорошо, что был в куртке. Да и сейчас в куртке. На улице лето? Нет, весна. Май месяц? Да, школа ещё не закончилась. Последние три дня солнце упрямо бьёт по глазам, заставляя отворачиваться. Тепло бывает несколько раз в году. Точно несколько? Тепло бывает один раз в году. И то летом.

Сколько времени? Неправильно поставленный вопрос, Золотарёв. Который сейчас час? Сейчас час, который наступил. Каждый час наступает следующий час за предыдущим часом. Час часом погоняет. И всё время уходит в песок. И всё время стоит на песке. И всё время песок под ногами. Всё это время в подвале у него песок под ногами. Низкий потолок давит безоблачным небом. Только на этом небе нет звёзд и облаков. Только сверху давящая темнота. Со вкусом чего? Правильно. Того.

Так было интересно и вкусно ходить за хлебом на корабль! Всегда давали несколько буханок. До дома идти полчаса. За эти полчаса половина буханки чёрного хлеба оказывалась в желудке. Со стальным вкусом. С твёрдой корочкой. В рот набежала слюна, будто очередь в булочную с утра. В доме сбоку булочная. «Булошная» — так правильно произносится. Вчера холод, сегодня голод. Или это всё один день? Солнце вроде не садилось. Непонятно, как время определить. По компасу. На северной стороне растёт мох. Муравейник на южной. Вокруг сопок можно сутками бродить. Они все одинаковые между собой. И мох под ногами мягкий. Зовёт всегда прилечь.

Здесь прилечь некуда, мха нет, только песок и труба. Труба, которая греет и сталью подпирает пятую точку, не давая упасть. Голова еле держится. Голова падает на колени. Вставай! Протрёшь чего зря! На коленях потом дырки будут! Не будут. Голова поднимается. Но веки подняться не могут, они тяжелы и неподъёмны. Под веками прячутся уставшие глаза. Накрываются веками полностью, чтобы свет не тревожил. Мам, ну ещё немного! Вставай! В школу пора собираться! Да, конечно. Веки открываются, но никакого света нет. Темнота. Со вкусом чёрного хлеба с примесью стали.

Он пришёл в подвал, когда уже никого не было на улице. Осторожно пробирался под окнами, чтобы никто не увидел. А как же дом напротив? На первом этаже в доме напротив жил одноклассник и однодворник. Это разные люди. Но они его знали. А они знали, что он?.. Что? Что он ходит тенью вдоль домов? Может быть, знали. А может, и не знали. Главное, чтобы родители не знали и не видели. Вроде быстро получилось. Раздватричетырепятьшестьсемь или сколько-то ещё шагов вдоль стены до заветной низкой двери подвала. Бегом на корточках.

Он пришёл в подвал, потому что становилось холодно, а снова спать на земле не хотелось. Да! Он спал вчера на земле. Увидел проезжавшую машину милиции и решил спрятаться. Уже дали на него ориентировку? Что такое ориентировка? Это когда людей разыскивают, Лёша. Он уже бывал в детской комнате милиции. Таких малолеток нужно сразу в тюрьму сажать! Какая-то злая женщина с пышной причёской сидела за столом и смотрела с отвращением на Лёшу. Таких, как ты, нужно из тюрем не выпускать! Он стоял и молчал. Потому что вопросов не задавали. Только кричали. А где-то шли родители. Он рассматривал линолеум под ногами, искал в узорах выход из лабиринта. Пусть кричит. Пусть кричат. Родители вообще прибьют. Снова достанут ремень. Главное, чтобы не ту резинку. Сидеть потом невозможно. Отпустили необъяснимо быстро. Пешком пришлось идти через весь город домой. Пока шёл, увидел в отдалении куда-то спешащих родителей. Так редко они бывают вместе. Спешат в детскую комнату милиции. Какая улица? Белый дом. Там, где отвалился белый цвет, проступил серый. Улица не поместилась в памяти. Родителей не окрикнул. К ним не побежал. Дома всё равно встретятся.

Они же где-то сверху ходят сейчас? Нет. Через этаж. Квартира на втором этаже, окно кухни над подвалом. Зимой часто пар стучался в окно, когда выходил из подвала. На кухне часто разговаривали. Место казни. И обед из тяжёлых кастрюль с цветами. Почему забрали в милицию? Да всего лишь пошёл брата искать. А брат уехал на велосипеде. Куда? Возле мусорки стояла старая, брошенная красная машина. Туда частенько забирались, чтобы покрутить руль. Фффффф. Жжжжжжжж. Е-е-е-е-е-у-у-у-у-у. Ловко входила машина в повороты на бешеной скорости. Вы что там делаете?! Какой-то мужик подбежал к ним и схватил за ворот. Брат уезжал на велосипеде прочь. Почти так же быстро, как воображаемо ехала красная машина. Вы что тут забыли? Это ваша машина? А ну пошли со мной! Он даже за рулём не посидел. Вместе с ним были ещё два парня, которые и сидели в машине. Просто брата искал. Это ты в милиции расскажешь! Вас всех троих в тюрьму посадят! Мужик жил на первом этаже, сразу в коридоре дверь вела в ванную комнату. Меня родители убьют! Как звали парня, которого убивать собрались? Он не помнил. С каким-то камнем связано имя. Рубин? Стоял тогда и плакал. Лёша молчал. Какой смысл вообще говорить? Взрослые никогда не слушают. За ними приехали милиционеры в тяжёлой серой форме. Кто вам разрешал детей запирать? Его за это не наказали. А стоило бы тоже в тюрьму посадить. Если за игры в машине в тюрьму отправляют, то за это тоже?

Какой жуткий треск! Будто упала гантель на пол. Прислушался. Ничего. Шорохов тоже не слышно. Крысы, наверное, тоже прислушиваются. И ждут. Крыс-крыс-крыс? Когда он уснёт. Что они с ним сделают? В тюрьму точно не посадят. Тогда его тоже не посадили. Отпустили. Потом родители не отпускали из кухни. Серьёзным монотонным голосом спрашивали, почему я туда полез кто меня просил зачем это сделал нужно было забрать брата и уйти а не стоять и смотреть не забираться в чужую машину ну и что что она возле мусорки и открыта а вот так и садятся в тюрьму потому что родителей не слушаются ты всё понял. Где-то потерялся вопросительный знак, Лёша его так и не нашёл, пришлось родителям кивнуть. Отпустили из кухни. Что хуже — на кухне простоять час под проливными нотациями или отправиться в тюрьму на несколько лет? Сложно выбрать.

Почему стены такие шершавые? Потому же, почему песок в подвале. Взрослые так придумали. Они вообще много чего придумывают и потом учат всех вокруг. В школе учат, потом ещё где-то учить будут. И тогда в комнате милиции учили. Будешь так поступать — окажешься в тюрьме! Вчера не увидели его из машины. Проехали мимо. Он решил спрятаться. Спать тогда тоже хотелось. Сильнее, чем сегодня. Какой-то деревянный помост в детском саду. Здание подглядывало за ним своими провалами окон. Он смотрел не отрываясь. Кто кого переглядит? Главное — до утра вытерпеть. Забрался под деревянный помост. Холодно. Холодновато. Холодная вата. В куртке холодная вата. Или как она называется? Такое странное слово. Синепон? Что-то похожее. Земля не грела. Куртка тоже не грела. Мысль об утре и солнце грела не лучше. Сегодня греет труба.

Сколько он тут просидит? До утра. Потом нужно выходить и бродить закоулками. Чтобы никого не встретить, чтобы никто не видел, чтобы никто не обнаружил. Как те страницы в дневнике. Всё из-за них. Он вспомнил, как купил почти такой же дневник. Прятал его в столе под тетрадями. Разгибал аккуратно скрепки. Главное — не дёргать. Доставал и переписывал заново страницы. Ставил подпись матери. Отец никогда не расписывался. И на собрания редко ходил. Зато только он прикладывал руку к ремню, чтобы свершить правосудие и исполнить наказание. Зато отец научил, как можно научиться рисовать, кладя сверху рисунка чистый лист, а снизу светя настольной лампой. Почти так же научился расписываться за мать. Невозможно отличить от оригинала.

Сердце странно билось. Бухало в грудь изнутри. Глухо било по рёбрам. Глухало. Будто хотело выйти. Или зайти. Предчувствие. Чего? Всё рано или поздно заканчивается. Всё рано или поздно начинается. Правда рано или поздно вскрывается. Как самоубийца? Что? Вскрывается, как самоубийца? Нет. Как лёд весной. Прошлым летом они с братом воровали товары к школе. Яркий и шумный школьный базар на площади возле здания администрации. Ветер пузырил полосатые палатки. Как парашюты. Людей много. Все взрослые. В основном воровал брат. Он мог стянуть с прилавка любой товар. Вечером они рассматривали добычу. Как пираты. Аррррргхх! Разноцветные тетради в одноцветную клеточку, дневники, ручки гелевые, карандаши, ластики. Зато покупать не нужно. Родители так и не узнали. Правда не вскрылась, передумала. И тогда сердце било отчаянно по рёбрам. Ноги были готовы без остановки бежать до дома. А бежать нужно было несколько километров.

Сколько километров он уже прошёл? Ноги болели вместе со спиной. Но выхода не было. Только сидеть в подвале, подогреваясь на трубе, как бутерброд с колбасой. Как-то ему с собой в школу дали два бутерброда — гренки с яичницей сверху. До школы не донёс, выкинул где-то по пути в кусты. Сейчас бы и их съел с удовольствием. А лучше просто чёрного хлеба с привкусом стали. И тогда бы прошли все ноги, вся спина.

В какой-то Новый год Лёша отравился и поэтому долго отлёживался на кровати, а когда встал, ужасно ныла поясница. В квартире все спали, он думал, что болят почки, почти плакал, ходил по коридору и громко вздыхал, боясь кого-то позвать вслух. Мать тогда всё же проснулась. Чего ты стенаешь здесь? Почки болят. Какие почки? Ты просто много лежал и отлежал спину. Иди ложись! И пошёл. Потом опять встал, прошёлся до кухни. Мысль о том, что это не почки, немного успокоила спину.

В подвале никакие мысли не успокаивали спину. Ещё ныла пятая точка, он ощущал свои задничные кости. Как они правильно называются? Кости как кости, как они ещё называться могут. Это в последних классах школы он будет хорошо знать биологию и анатомию, потому что будет учиться в химико-биологическом. Сейчас же никакие знания в голову не приходили. Хотя его усиленно готовили к школе, запихивали знания. Все эти буквы алфавитные, все эти примеры арифмекакието. В последнее лето перед школой они вместе с отцом ходили в стоматологию, и отец накидывал примеры для решения в уме. Тогда он впервые умножил шестизначные числа между собой. Или ещё сколькотозначные. Кому нужны были эти цифры? Всегда всё нужно только родителям. Это тебе всегда ничего не нужно! Ты никогда ни о чём не думаешь! Будешь четвёрки домой приносить — дворником станешь после школы! И будешь там же возле школы дорогу подметать! Откуда такая уверенность? Мать работала в больнице, работает там и сейчас. Дороги не подметает. Отец служит на военном корабле. Тоже не подметает дороги. Наверное, и вправду стоит учиться, чтобы дороги не подметать. Но как же не хочется слушать эти крики! Они всегда недовольны. Что бы он ни делал.

Он спит? Или думает? Это мысли или яркие обрывочные картинки снов? Но вроде всё правда, всё это было. Хочется сползти с трубы и лечь на песке. Будто на море. Он был всего лишь раз на море. Самого моря не запомнил, только запомнил, что грудь сильно обгорела, намазывали сметаной, а окончательно прошла, когда какие-то родственники намазали самогоном. Самочем? Само. Гоном. Мутная жидкость в бутылке. Так резко и сильно ударило по ноздрям, что голову вывернуло почти назад. И хотелось бежать без оглядки. Вот и убежал, теперь в подвале отсиживается. Сколько ещё придётся бегать? Главное — найти что-то поесть.

Точно! Нужно к Серому зайти. Мана-мана ты-ты-тыры-ды-ты, мана-мана ты-тыры-ты. Потому что фамилия Манаков. В какой-то программе по телевизору была эта песенка. В этой песенке ещё был большой надутый телефон и смешные длинные ботинки. Они когда-то вместе ходили в бассейн. Потом Лёша в этот бассейн ходил с другим одноклассником, который как раз на первом этаже в доме напротив. Потом перестал ходить в бассейн. Родители запретили. Была тогда зима. Тёмное полярное утро. Одноклассник зашёл за ним. А где у тебя отец? Спит после дежурства. А мама? Да шляется где-то. В бассейне был тусклый свет и тусклый голубой кафель. Тренер смеялась над ним, когда он попробовал нырнуть с тумбочки — нырнул скрепкой. Да уж, Лёша, скрепка у тебя хорошая получилась! Живот болит? Не болит. Только за смех обидно. Как назло, этот смех гулял эхом в голове и никак не мог выйти. Учился во вторую смену. Пришёл домой, и сразу в коридоре его встретила записка на зеркале. А где мама? Да шляется где-то. Аккуратным отцовским почерком. Квартира звенела тишиной, но он знал, что родители в кухне. Ждут. Медленно разделся, повесил всё, что можно повесить, на крючки. Вместе с носом. Они сидели в полной тишине, только стучала стрелка часов. Не тик-так. Тик тик тик тик тик. Больше ты в бассейн не ходишь и с Максимом не общаешься. А то набрался непонятных слов. И остался Максим одноклассником с первого этажа из дома напротив. С Серым никто не запрещал общаться. Мана-мана. Хотя бы кусок хлеба у него попросить, пусть и без привкуса стали.

Он всё же сполз на песок. Лёг. Потолок был совсем близко, не так, как дома. Дома высокие потолки, до них даже отец не дотягивался, приходилось доставать лестницу, чтобы лампочку поменять. Иногда в их комнате заедал выключатель. Почему не включатель? Включателем была верёвка, которая свисала из белой пластмассовой коробочки под потолком. Приходилось стоять и дёргать. Дёргатьдёргатьдёргатьдёргать, снова дёргатьдёргатьдёрдёрдёрдёрдёрдёргать. Наконец-то! В подвале ничего не висело у потолка, не было никакой коробочки. Потолок был тёмным. Светлее темноты, но всё равно тёмным. Песок был твёрдым и холодным. На море можно было греть ноги в нём. Зато спине легче стало. Представить, что на море: кричат чайки, глаза закрыл, потому что солнце, поливает всё тело жёлтым теплом. Настоящее море не так далеко от дома. Только в этом море даже летом не покупаешься. Ведь там холодно и сплошная чёрная плёнка сверху. Что это? Мазут. Как будто кого-то зовут. Мазут! На тёплом море один раз был. И в телевизоре видел. Как в окне. Сейчас только холодный песок под спиной, холодное море где-то не так далеко, как тёплое, и солнце. Ночное солнце. Полярный круг со своими полярными днями и полярными ночами. И где-то ещё полярные медведи. Отец рассказывал.

Отец много чего рассказывал. Когда бывал дома. Ещё много за что наказывал. Когда снова бывал дома. Пока тебя не было, дети меня совсем не слушались. Брови прямые, голос тяжёлый, глаза высекают искры. Забирай их с собой лучше. Однажды брал на корабль. Точнее, на катер. Отец там командир. Да и дома он командир. Они с братом вели график дежурств по квартире и носили бело-синие повязки. Кто дежурный — тот моет посуду. Взял их с братом на рыбалку. Правда, они ничего не поймали. Сидели в каюте и смотрели фильмы на видеомагнитофоне. А ещё свешивались через перила — рвало. Не перила, а леер, Лёша, леер. Посвящение в моряки — звали ихтиандра. Мать в ответ улыбалась. Привезли тогда с собой краба. Но не хотелось есть. Хотелось просто лечь и спать. Ихтиандр всю душу вынул. Лёжа на песке, хотелось краба. Хотелось хоть чего-то, что сможет заглушить голод. Сны не помогали. Они в подвал не заглядывали.

Спине стало намного легче, но холод не отступал, всё сильнее жался к телу. Холоду тоже хотелось тепла. Холод не мог сесть на трубу и погреться. Холод умеет только обнимать чужие тела. Но так и заболеть недолго. Да не заболеет. Тогда же не заболел. Прошлой зимой с Серым решили покататься на лыжах по заливу, солнце упрямо отталкивалось от снега прямо в глаза. Дошли тогда в тумане до острова, по острову гулять не стали, почти сразу развернулись обратно. Возле берега лёд растаял или его растаяли, он разбился на несколько кусков. Может, на льдине прокатимся? А давай! На берегу нашли огромный железный шар, как будто из подшипника, и какую-то тёмно-зелёную верёвку, которой обвязали этот шар. Закидывай на льдину! Только не сильно! Не проломи! Она не тащится. Видишь, там тонкий лёд? Где? Там, где толстый заканчивается. Лёша подошёл к границе между льдом и водой. Да, тут тонкий лёд! И стал лыжной палкой разбивать тонкий лёд, чтобы льдину можно было подтащить. Хруст. Лёд из-под ног сбежал. Холодная вода с радостью обняла. На льду осталась одна нога. А-а-а-а-а-а-а. И всё на вдохе. Ни сказать, ни крикнуть не получалось. Серый стоял спиной не так уж далеко, но и не так близко. Лёша бил руками по воде, стараясь удержать над ней голову. Вода была невыносимо солёной. Серый всё же увидел, подбежал. Под ним тоже отломился кусок льда, но он успел отскочить. Держись за палку! Лёша схватился за серую металлическую лыжную палку. Серый его вытащил. Не зря с ним в бассейн ходил. Наверное. Лёша был мокрый насквозь, а до дома пешком около получаса — по морозу. В середине пути вся Лёшина одежда стала покрываться корочкой льда. Шли молча. Единственная мысль в голове была о том, что мать прибьёт. Дома он догадался набрать горячую ванну, одежду всю с себя скинул. Холод отступил, но не простился. Кофту он попытался высушить утюгом, но утюг быстро покрылся странной белой коркой и то и дело теперь застревал на месте, отказываясь гладить. Ещё и за утюг прибьют. Это была вторая неумолимая мысль. За утюг прилетело. Про одежду сказал, что испачкался. Где ты зимой грязь нашёл, чудище? Возле люка на дороге. Прилетело, но терпимо. Кстати, тогда даже не простудился.

А после лёжки на песке в подвале простудится? Сейчас бы тоже в горячую ванну. Вместо этого можно только на трубу. Повиснуть тряпкой. Кто-то вышел из подъезда. Он резко вскочил и на корточках бросился к призакрытой двери. Потому что он её призакрыл, а не приоткрыл. Спина какого-то мужчины удалялась от подъезда. Отец? Не похож. Да и что он будет посреди ночи выходить на улицу? Точно ли ночь? Сумеречное солнце пряталось где-то за домом, но продолжало светить. Ночное солнце. Отец рассказывал, что некоторые люди, впервые приезжающие на Крайний Север… Почему он крайний? Потому что это край, дальше нет ничего, только льды и полярные медведи. Так вот. Те, кто приезжает впервые на Крайний Север, легко путают время, потому что непонятно — день или ночь на улице. Часы ведь не показывают время суток. Стрелки проходят за день два полных круга. Сколько кругов он прошёл по городу вместе с этими стрелками? Какими этими? Часов у него не было. Видел время только на сером прямоугольном здании с кучей флагов вдоль фасада. Показывали 17:16. Если один раз видел, то прошёл только один круг. Город большой, трудно его несколько раз осилить. Это потом этот город для него станет маленьким.

На корточках сидеть было неудобно. Воздух снаружи был прохладным. Хоть и светило солнце. Кому оно светило? Ведь все спят. Ну почти все. Он не спит и какой-то мужик, который вышел из подъезда. Может быть, зайти в подъезд? И что там? Батареи. Зимой возле них жарко. Возле трубы тоже жарко, а сейчас она не так сильно греет и неудобно. А если на чердак? Лёша никогда не поднимался выше своего второго этажа, там были неизвестные и чужие три этажа сверху. И должен быть выход на чердак. Какой-то шорох, шелест, шёпот, скрёб. Шебаршащиеся звуки. Лёша, хватит шебаршиться! Спать ложись! Замирал под одеялом. А теперь эти звуки из темноты. Крыс-крыс-крыс? Ничего не видно. На чердаке есть крысы? Там голуби. Они с Чухой залезали на крышу школы по пожарной лестнице. Никаких голубей там не было, только крыша залита каким-то чёрным линолеумом. Они полезли сразу после уроков. И были замечены через окно учительской. Рюкзаки скидывали вперёд себя с крыши, с высоты третьего этажа. Безвольными мешками упали в пыль. Сердце колотилось, руки вспотели, скользили по металлу лестницы. Бежали быстро, не оглядываясь. Через многие километры спустя обернулись. Виден был силуэт учителя по ОБЖ. Он за ними не погнался. Узнал? Не узнал. Родителей не вызывали, их с Чухой тоже. Повезло. На крыше было классно, хоть и несколько минут, открывался вид куда-то вдаль, поверх деревьев, на какие-то трубы и серые здания. Какие-то нежилые дома.

Нет, на чердак не полезет. Вдруг закрыто? И вдруг неожиданно мужик вернётся? Или дверь откроется и выйдут родители? Ни за что. Лёша не собирался так просто сдаваться. Пусть голод. Пусть холод. Но без всего этого. Тепла только не хватает. Снаружи. Да и внутри не хватает. Хочется пожаловаться. Лёша, что ты гундосишь, как девчонка? Будь мужчиной. Может, костёр разжечь? Будет посветлее и теплее. Крысы подступающие уйдут обратно в темноту. Чем разжигать? Это на кухне всегда спички лежат на газовой трубе. С собой нет ничего. Лёша закурит только через несколько лет, в одиннадцатом классе, тогда всегда с собой будет зажигалка. А чем же они тогда с Серым нечаянно подожгли пластик? Забрались в то серое здание, которое было видно с крыши школы. Ау-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у. У. У. У. У. В огромном пустом зале их крики бились о стены. В этом зале была кабина крана. Но так и не смогли туда попасть. В отдельной комнате навалена куча пластмассовых бутылок и плёнки. Чем подожгли — уже слабо помнится. Чем-то таким, что давало огонь. Клубы чёрного дыма жадно бились в потолок. Они с Серым бежали изо всех сил. Издалека дым не увидели. Вроде пронесло.

В подвале чёрный дым нельзя было бы увидеть. И никто не увидел бы. Зато было бы тепло. Лёг бы на песок и растянулся во весь рост рядом с костром. Прикрыл плотнее дверь. Чтобы солнце не подглядывало. Сел на трубу. Тепло разлилось пятном. Далеко тепло не пошло. Теплу было трудно идти. А кому сейчас легко? Сынок, кому сейчас легко? А?

Мать

Папа, привет. Как ваше здоровье?

На все воля божья.

Она смотрела на телефон и пыталась понять смысл написанного. А нужно ли вообще понимать отца? Она его давно уже перестала понимать, лет так тридцать назад. Или больше? Он ушёл от них, когда ей было семнадцать, а сестре четырнадцать. Значит, тридцать два года. И ничего за это время не поменялось, абсолютно ничего. У неё выросли трое детей, она переехала в другой город, а её отец всё тот же. На всё воля Божья. Ну и ладно, пап. Она попыталась что-то узнать, наладить диалог, задала вопрос, до этого ещё были вопросы, но он в своём стиле. Вот и живи один. Внуков не видит, не знает, разговаривать с ними не разговаривает, с днями рождения не поздравляет. А сам? В этом году обиделся, что не поздравили с 23 февраля, так обиделся, что 24 февраля написал сообщение. Так сложно отцу написать? Да нет, пап, не сложно, а где же твои поздравления? И это науськивает его Лида эта. Что он в ней нашёл? У неё самой ни одного ребёнка, замуж во второй раз и уже до гробовой доски, а рядом никого. Рядом никого. А у неё?

Самое главное, что в ответ хоть что-то написал, а если и в такой форме, значит, всё у них хорошо. Значит, живут Алексей Михайлович и Лида в добром здравии в своей небольшой двухкомнатной квартирке в Нижнем Новгороде. Вот и пусть живут. Сбежал тогда от семьи, зато теперь его никто не трогает, никого рядом нет, живут в гордом одиночестве. Ну и пусть живут. Ей-то что. Вот у неё в этом году юбилей, она соберёт всех за столом — и друзей, и детей, и родственников. Будет много народа, будет весело. А они пусть смеются в одиночестве. Интересно, он хоть помнит про юбилей? Да какая разница. В детстве на дни рождения он устраивал целые представления, всегда эти дни были настоящими праздниками. Сейчас они тоже настоящие, уж не надо. Да и в детстве после праздников какое-то странное ощущение оставалось — вроде как похмелье, но ведь маленькие были, не пили. Уже не важно.

Как же она сегодня устала! На ногах была часов двадцать шесть точно. Хотя в свои сорок девять она ещё умудрялась давать фору тридцатилетним девчонкам с работы. Так-то! Отправляли её бегать марафоны на лыжах, а не кого-то моложе. Сейчас допьёт чай на кухне и сразу спать. Ноги гудят так, словно она пробежала за раз несколько таких марафонов без перерыва. Но ничего, и не с такими нагрузками справлялась, здоровья ещё много.

Где-то внутри квартиры спит супруг, он даже не проснулся, когда она вернулась. Он ведь так и записан у неё в телефоне: «Супруг». Девочки на работе провожают её молчаливыми взглядами, когда она отвечает на его редкие звонки. Последние несколько месяцев телефоном она пользуется только дома, где разбирает непрочитанные сообщения и просматривает пропущенные вызовы. Потому что работает в красной зоне и белом скафандре. От него похудеть можно легко. Девочки плотно смеются своими плотными телами. Поэтому и не бегают марафоны, ведь не добегут же. Смешные! А она не такая плотная, вся в маму, худенькая, даже после трёх детей. Пятерых, если уж быть точнее. Но кто, кроме неё, помнит? Супруг из соседней комнаты точно не помнит. Трое детей тоже не помнят. Могилка неухоженная только помнит и ждёт её. Давно она уже там не была — целых несколько лет, сколько — не помнит точно. А папа вообще знает? Вот этого она не помнит. Помнит серую осень, такую же серую, как их маленькие тела. Проглотила тогда и разрывающую печаль, и таблетки, чтобы ничего наружу не вышло. Ванечка и Коленька, имена им успела дать, чтобы могилка не была безымянной. Ну и что, что так нельзя! Ну и что! Она так хотела. Эх, папа, папа. Ты ведь многого не знаешь, а обижаешься за 23 февраля. Смешной!

Двадцать шесть часов на ногах — это настоящий рекорд. Их госпиталь, как и многие другие непрофильные медицинские учреждения, перевели в статус инфекционных, со всеми этими красными зонами и белыми скафандрами. Теперь даже и никакие марафоны не нужны! После двадцати шести часов работы будут шесть часов отдыха, и снова в бой. А она даже чай ещё не допила. Как-то странно себя ощущает — вроде должна валиться с ног, но почему-то бодро сидит на кухне под светом лампочки, за окном давит темнота на стекло. Странно! Хотя думает, что устала.

В таком режиме уже несколько месяцев, а чувствуется, что лет, она даже успела сама переболеть и сама же себя вылечить, когда почти всем отделением терапии слегли с одним и тем же диагнозом в палаты своего же отделения и лечили друг друга самостоятельно, потому что больше некому было. А красная зона стала бордовой, потому что врачей и сестёр не прибавилось. Зато стали платить больше, теперь можно позволить себе немного больше — например, дочке купить тот самый новый модный телефон айчегототам. Айболит? Нет, мама! Ну ладно, покажешь в магазине. Правда, вчера расчёт пришёл меньше, а бухгалтерия запретила к ним ходить для уточнений. Боятся, видите ли, подхватить от нас заразу! Ничего, она их и по телефону достанет, они никуда не денутся со своими расчётами, всегда выезжали на персонале больницы, однозначно под себя гребли. Однозначно!

Чай в кружке закончился, губы сухо втянули воздух. Как же она устала! Точно ли устала? Сколько уже здесь сидит в мыслях? За окном всё так же темно, в глубине квартиры всё так же спит супруг, дочка тоже спит. Супруг не так давно сам вернулся из больницы. Она его называет супругом, когда сердится, а когда не сердится, то называет по имени — Саша. Самое распространённое имя, к тому же отчество у него Александрович. В двадцать пять лет она его игриво называла Сан Саныч, но это было недолго. Теперь он для неё супруг, даже не с большой буквы, потому что сердиться она будет ещё долго, ведь есть на что. Он сбежал из больницы и не захотел туда возвращаться. Это было уму непостижимо! Сбежать из больницы! Что за бред! Он так толком и не смог ей нормально объяснить. Глаза были бешеные, он ими вращал туда-сюда, губы бледные трясущиеся, слова быстрые и несвязные. Я точно видел однозначно видел они и меня бы но я успел потому что они точно его убили а меня нет ведь я им тоже нужен но не нужен быстро по лестнице прочь прочь прочь они же вызовут полицию пусть полиция их найдёт чтобы они не нашли меня меня они не должны найти не должны я убежал потому что здоров потому что выздоровел а он не выздоровел они его убили потому что он знал я тоже знаю но никому не скажу я не расскажу потому что не буду я всё забуду но туда не вернусь потому что они меня найдут и тоже убьют и тоже того понимаешь. Понимаешь?! Чего мне было понимать, Саш?

Он поймал очередную горячку, а домашние капельницы никак бы его не вывели, вот и пришлось скорую вызвать и отправлять в больницу. Ему полезно побыть подальше от дома, потому что дома его стены сжимают. Это он так когда-то говорил. Отправить бы его жить на дачу, там свежий воздух, тишина, трудотерапия, пусть грядки вскапывает, хозяйством занимается, чтобы не было никаких этих побегов и забегов. А то ишь ты! Сбегает из больницы! Рассказывает про какие-то убийства после этого. В день его п