автордың кітабын онлайн тегін оқу  Королевская кровь. Огненный путь. Расколотый мир

Ирина Котова

ОГНЕННЫЙ ПУТЬ

Часть первая

Глава 1

Глухо рванула земля, в щит врезалось темное тело, заверещало — больше всего этот крик походил на плач маленького ребенка, и было это так жутко, что у видавших виды вояк волосы на голове шевелились.

— Еще одна тварь справа!

Вспышка, рев огня — и свалилась на снег бьющаяся в конвульсиях нежить, все еще пытаясь подползти ближе к желанной пище. Сержант Те́ржок удовлетворенно выругался, потер грудину: от напряжения последнего месяца пошаливало сердце.

— Еще лезут! Лупи!

Вокруг лопалась мерзлая земля, вскрывая все новые могилы и выпуская на свободу созревших тварей. Боевой маг, сопровождающая отряд, уже не участвовала в бою — она отдала почти все силы, — но без нее бойцы не справились бы с первой волной нежити. Молоденькая девчушка с испуганными глазами какие-то минуты назад давила нападающих Таранами, рассекала Лезвиями, жгла огненными Смерчами, пока не выдохлась. Сейчас ее хватало лишь на удержание и укрепление щита. А солдатам оставались только огонь и гранаты.

Отряд — три десятка бойцов с огнеметами, пожилой усатый и круглолицый сержант и армейский маг — медленно продвигался по заброшенному, поросшему кустарником кладбищу, и непрерывно, с гудением лилось во все стороны спасительное пламя, уничтожая взбесившуюся нежить…

Три часа назад в части раздался звонок: на проезжающую по тихой вечерней дороге машину с обочины выпрыгнуло нечто непонятное, разбило стекло и откатилось под колеса. Напуганные сообщениями в прессе граждане не стали проверять, кто там, тем более что свет фар высветил явно не человеческие фигуры, выбирающиеся из придорожного кустарника. Свидетели рванули оттуда что было сил и, отойдя от испуга, первым делом набрали полицию.

— Да сколько же их!

В зеленоватом сиянии осветительных ракет, медленно планирующих к земле, вставали над сугробами мрачные шестиугольные надгробия. А на них и между ними виднелись скользкие черные твари, похожие на бульдогов. Урдова́ры. Крупные, человеку по пояс, с широкой грудиной. Голова — одна сплошная четырехстворчатая пасть с зубьями-иглами в три ряда, задние лапы короткие, вывернутые — благодаря им твари прыгали далеко, отталкиваясь, как на пружинах. Пасти непрерывно раскрывались и закрывались, показывая черные сокращающиеся воронки из плоти — будто урдовары постоянно сглатывали. И воняло от них тухлятиной и ацетоном. Как, богам на милость, бороться с теми, кому неведомы боль и страх? Кто существует только ради уничтожения живого, ради поглощения горячей крови и мяса?

— Занять оборону!

Опять ударили по ушам пробои открывающихся могил — и сержант выматерился, вытирая вспотевший на морозе лоб. Где же подкрепление? Опытному вояке было страшно, хотя это была далеко не первая зачистка. Слишком много нежити успело здесь переродиться и созреть. Слишком мало у него людей. Сержант Тержок посмотрел на волшебницу, выставившую вперед дрожащую руку, подмигнул, чтобы поддержать, — ой, не здесь тебе надо быть, девонька, детей бы тебе растить да за домом ухаживать — и скомандовал:

— Огонь!

Урдова́ры словно ждали этой команды: с верещанием начали срываться с места и набрасываться на защиту, корчась в пламени. На горящих собратьев прыгали следующие: десятки тварей пытались проломить щит массой.

Сержант размахнулся, бросил в месиво из нежити гранату, присел, хотя в этом не было необходимости. Прогремел взрыв, и щит заляпало черными ошметками. Огляделся: его ребята сосредоточенно поливали урдова́ров огнем. Бледная волшебница вцепилась в амулет-накопитель: бой шел уже больше двух часов, и от нее зависело, продержится ли отряд до прихода подкрепления или их всех сожрут. Полчища тварей все не заканчивались, зеленоватые пасти щелкали вокруг, царапая щит, издавая тоненький плач, и казалось, что все это — какой-то безумный кошмарный сон.

— Сержант, слышите?

Тержок повернул голову: с десяток тварей сорвалось с места и бросилось к выходу с кладбища, где раздавался шум подъезжающих машин. Вместе со светом фар в той стороне начало растекаться голубоватое сияние.

— Наконец-то. Подкрепление.

— Еще усилие, бойцы! Помощь идет!

Девушка с облегчением всхлипнула. Снова заревело пламя. Щит постепенно уменьшался — на ладонь, на две, — и сужался круг солдат. Еще немного продержаться, и будет легче. Кто же знал, что обычный проверяющий отряд наткнется на такое гнездо урдова́ров?

Через несколько минут ладони сержанта потеплели, а в душе начало разливаться спокойствие. Солдаты повеселели, то и дело оглядываясь на выход. Оттуда в окружении бойцов шел, загребая ногами снег, старенький и щупленький служитель Триединого, сосредоточенно бьющий в маленький колокол и что-то напевающий, — звон этот расходился от него голубоватыми волнами, и нежить замирала. Вяло трепыхалась на снегу, как засыпающая рыба, — и со следующим ударом растекалась черной жижей.

Две группы соединились и до утра чистили кладбище спасительной молитвой и огнем. Молитвой и спасительным огнем.

15 января, воскресенье, Иоаннесбург
День возвращения Марины из Блакории

Начальник разведуправления Рудлога Майло Тандаджи смело мог бы работать нянечкой в детском саду. Дети под его голос засыпали бы моментально. А те, которые не заснули, притворялись бы, что спят, дабы не сердить тидусса.

— …Число проснувшихся кладбищ растет, но отработанная схема приносит свои плоды, — монотонно зачитывал господин полковник, и Василина едва удерживалась, чтобы не зевнуть. — Нежить уничтожают гораздо быстрее и с меньшими потерями. Прежде всего работа ведется в населенных пунктах. В Иоаннесбурге, например, уже прокалены огнем все кладбища. Однако существует реальная опасность распространения нежити из старых и забытых могильников. Известны случаи, когда крупные особи атаковали автомобили на дорогах, поезда на полустанках. Международная комиссия считает, что поднятие захоронений сдерживают холода и весной по всему миру разразится катастрофа.

Королева Василина кивала, прижимая руки к столу, чтобы не потереть глаза. Как она устала от этих катастроф!

День сегодня выдался тяжелый: с утра они с Марианом присутствовали на торжественных похоронах инляндской королевы Магдалены. Пришлось извиняться за отсутствие сестер перед Луциусом. Впрочем, ему, мрачному и немногословному, похоже, было все равно. После возвращения Василина привычно потянулась к Ани — проверить, где старшая сестра, — и растерялась, обнаружив, что она не на востоке, в гостях у Хань Ши, а гораздо южнее.

Не успела улечься паника, как позвонила сбежавшая в пятницу с Дармонширом Марина. С ней все было в порядке; хоть тут отлегло от сердца. И вот теперь плановое совещание: в стране чрезвычайное положение, и пусть сегодня воскресенье, отдыхать не положено, будь ты хоть сто раз королева. Провела три дня полнолуния в поместье Байдек — и изволь дальше работать на благо страны.

— Между армейскими подразделениями поделены зоны ответственности, во всех есть маги, работа идет. Также обнаружена эффективность отчиток на кладбищах жрецами Триединого. Неизвестно, навсегда ли кладбище утихомиривается или на какое-то время, но нам, сами понимаете, ваше величество, любая отсрочка важна. К сожалению, не все служители обладают достаточной молитвенной силой, но по просьбе Его Священства те, кто способен помочь, временно оставили посты в храмах и монастырях и поступили в распоряжение частей. Хочу сказать, что это, помимо чисто практической пользы, поднимает и боевой дух солдат.

Королева кивнула и пометила для себя поблагодарить Его Священство за помощь.

— Также вступил в действие ваш указ о кремации умерших, — продолжал Тандаджи. — Конечно, это не очень популярная мера, но пресса гудит о нежити, и народ в большинстве своем относится к указу с пониманием.

— Спасибо, полковник. — Василина украдкой скинула под столом туфли и вытянула ноги.

Совещание с участием военного руководства и начальников внешней и внутренней разведки шло уже третий час. Присутствовал тут и пытающийся незаметно накастовать себе бодрости похмельный придворный маг.

Одна радость: рядом был Мариан. Слушал, делал себе пометки. Потом они обсудят все наедине, и у нее в голове наступит ясность.

— Господа, я рада, что все понимают серьезность нынешней ситуации. Моя настойчивая просьба: провести серию проверок в подразделениях. Не хочется, чтобы из-за халатности кого-то из командиров мы получили неконтролируемый район.

Военные смотрели на нее с почтительной вежливостью, и королева, как всегда, подавила в себе самоедские мысли: «Кому ты приказываешь — тут все куда компетентнее тебя».

— Господин Кляйншвитцер. — Придворный маг поднял на нее глаза. — Что с нашим семейным кладбищем?

— Проверяю каждую неделю, ваше величество, — ответил Зигфрид. — К тому же гвардейцы постоянно его патрулируют. — Мариан кивнул, подтверждая. — Там все чисто. Я уже говорил: похоже, огненная кровь бережет ваших родных.

Королева успокоенно кивнула.

— Игорь Иванович? — позвала она.

— В других странах, кроме Йеллоувиня, те же проблемы, что и у нас, — отчитался Стрелковский. — Захоронения вскрываются все чаще, армия занята купированием ситуации. Только у Желтых затишье, случаи поднятия кладбищ можно пересчитать по пальцам, и все в отдалении от столицы. Также не зафиксирована нежить на храмовых и монастырских землях.

— Что с возможными открытиями порталов, из которых появляются насекомые-чудовища? — поинтересовалась королева.

— В тех районах, где ранее видели порталы, установлены камеры, способные уловить стихийные возмущения, — ответил Тандаджи. — Этим занимается рудложский отдел международного МагКонтроля, они активно сотрудничают с нашим МагСоветом. Пока все тихо. Ни порталов, ни чудовищ. Но камеры — это капля в море, и в этот самый момент вполне могут открываться порталы, которых мы не видим.

— Из других государств пока тоже не поступало информации, — добавил Стрелковский.

— Есть ли возможность справиться с этими тварями немагическими способами?

— Оборонные заводы получили заказ на боевые листолеты и танки, ваше величество, — пояснил министр обороны. — Но в деле они еще не проверены. По нашим прогнозам, на основании анализа брони тха-охонга мощности оружия должно хватить для поражения подобных ему существ.

— Хорошо. — Василина сделала еще одну пометку: «посетить испытания», подняла голову. — Вы свободны, господа. Полковник Стрелковский, полковник Тандаджи, господин Кляйншвитцер, вас прошу задержаться.

Генералитет, министр обороны с помощниками, глава МагСовета, чья должность была выборной и равнялась министру магии, поклонившись, вышли, провожаемые печальным взглядом придворного мага. Зигфрид едва слышно вздохнул и уставился остекленевшим взглядом в стол.

Василина подождала, пока закроется дверь, и чуть расслабилась.

— Удалось выяснить у драконов, где моя сестра Ангелина? — спросила она дрогнувшим голосом.

— Драконы исчезли, ваше величество, — с привычной невозмутимостью доложил Тандаджи посмурневшей на глазах королеве. — С утра все, кто был в Теранови, поднялись в воздух и улетели, не предупредив. Их половина дипкорпуса пуста.

— Спасибо, полковник, — хмуро проговорила королева. — Что скажете, Зигфрид?

— Я не могу пробиться к ней, моя госпожа, — с едва уловимым отчаянием сообщил Кляйншвитцер. — При всем моем опыте защита вокруг Песков этого не позволяет.

— Есть кто-то, кто может? — поинтересовалась королева. — Может, Александр Свидерский?

— Мы обращались к нему, когда ее высочество была похищена, — вмешался Тандаджи. — Он попытался, но не смог установить связь. Но если пожелаете, я попрошу его попробовать еще раз.

— Попросите, — согласилась Василина и вздохнула. — Я говорила с Хань Ши, он утверждает, что Ангелина ушла в Колодец и из него не возвращалась. Каким образом она могла оказаться в Песках, он не объяснил, но сказал нечто вроде: «Сила Колодца велика и нашему разуму недоступна». Так что вся надежда — на Александра Даниловича.

— Если и он не поможет, рекомендую найти Алмаза Григорьевича Старова, — осторожно заметил Стрелковский. — Но это трудно, его обычно не застать дома.

— Да, — грустно проговорила королева. — Сообщаю вам также, что принцесса Марина возвращается во дворец. Полковник Тандаджи, полковник Стрелковский, я сожалею, что в пятницу была резка с вами.

Полковники, вызванные в пятницу в поместье Байдек и получившие гневный выговор за то, что упустили третью Рудлог, молча склонили головы.

— На этом, видимо, все, — сказала Василина, и Зигфрид встрепенулся, с надеждой уставившись на королеву. — Господин Тандаджи, жду от вас ответа Свидерского. До встречи, господа.

 

 

Марина появилась из дворцового телепорта незадолго до ужина. Забежала к Василине, обняла ее, прошептала: «Прости. Я была в безопасности». Опустила глаза перед внимательно разглядывающим ее Марианом Байдеком. Ноздри его дрогнули, и он едва заметно покраснел. То ли от гнева, то ли от смущения.

Впрочем, даже не обладай он берманским нюхом, понять, отчего так тиха и испуганно-улыбчива третья Рудлог, отчего так туманны ее глаза и воспалены губы, было несложно.

Марина убежала, отговорившись тем, что очень устала и голодна, а принц-консорт поцеловал жену в висок и сообщил, что уйдет на полчаса по важному делу. И обязательно вернется к ужину.

— Мариан, — с укоризной попросила королева, — не нужно.

— Нужно, — коротко ответил Байдек и направился к телепорту, откуда недавно вышла Марина. Василина только вздохнула — здесь она не имела власти. Да и мог ли он поступить иначе?

Принц-консорт, которому и довелось сообщить жене новость о Маринином побеге, шел по коридору, вспоминая, как утешал супругу, мечущуюся, злую, стараясь не обернуться, — и как до боли сжимала она его плечи и рычала не хуже медведицы: «Мариан! Ну за что она так со мной?! И почему именно Дармоншир? Из всех мужчин, которые были бы счастливы составить ей пару, она выбрала того, кто потакает худшим ее качествам. И как мы за ней не уследили?!»

«Невозможно остановить того, кто хочет уйти, Василек, — сказал Байдек чуть позже, раздувая ноздри и зализывая ее слезы. Пахло от жены, как всегда в эти дни, будоражаще, и во рту сами собой появлялись клыки и по холке вниз начинала пробиваться шерсть — предвестники оборота. — Во всяком случае, я уверен, что Дармоншир не причинит ей зла».

Уже потом, обессиленная своим гневом, она послушно улеглась рядом, прижалась к нему и пробормотала: «Пусть совершает собственные ошибки. Я умываю руки. Не хочу, чтобы она потом кричала, что у них проблемы из-за меня».

Марина, с ее сумасбродностью и отчаянностью, не могла отвечать за свои поступки. А вот тот, к кому шел принц-консорт, должен был уберечь ее. Обязан был сдержать себя. Как мужчина и как дворянин.

В Дармоншир-холле Байдек появился через несколько минут. Приказал дворецкому проводить его в покои герцога — у бедного старика даже не нашлось слов, чтобы отказать. Поднялся по лестнице, вошел без стука.

Небрежно брошенная на кровать одежда, запах табака, шум воды в душевой. Байдек остановился; терпения ждать у него хватало всегда.

Люк появился скоро — с мокрыми волосами, в полотенце, обернутом вокруг бедер. Увидел барона, понимающе усмехнулся.

— Надеюсь, вы позволите мне надеть штаны, ваше высочество?

— Позволю, — ровно ответил Мариан, закатывая рукава рубашки.

— А закурить? — продолжал ерничать герцог.

— Обойдетесь, ваша светлость.

Люк оделся, помял левое плечо, чуть поморщился и поклонился.

— Я к вашим услугам, барон.

Бил Байдек жестко и страшно. Через пару минут Дармоншир уже не двигал левой рукой и судорожно вздыхал, пытаясь прийти в себя после удара под дых. Еще через некоторое время поднимался, уцепившись за стул и слизывая с губ кровь. И, как всегда, не просил пощады.

И увернуться не пытался — снова атаковал, нарывался на кулаки, с глухими стонами отшатывался после ударов. Самого Байдека задел всего пару раз — но что боевому офицеру разбитый нос и шум в ушах?

Наконец Люк упал на ковер, перевернулся, оставляя после себя кровавые пятна, оскалился, стараясь подняться. Не получалось.

Мариан встал над ним, наблюдая за попытками опереться на руку.

— Я просил тебя не трогать ее, — сказал принц-консорт спокойно и чуть глухо. — Не бесчестить. У тебя есть обязательства перед ее сестрой, у тебя есть титул, который накладывает ограничения. Она — не та, с кем можно просто переспать. Если у тебя осталась хотя бы капля чести, ты возьмешь ее в жены.

Люк в конце концов сел, со смешком вытирая кровь с лица, и Мариан, оглянувшись, взял со стола салфетку, бросил противнику. Тот прижал ткань к разбитой брови и все-таки встал, потряс головой.

— Я, — произнес герцог очень внятно, — могу повторить только то, что я уже говорил, барон. Это не ваше дело. Не лезьте сюда.

— Все, что касается семьи Рудлог, — мое дело, — так же ровно ответил Байдек. — Их некому защитить, кроме меня.

Веселая наглость в глазах его светлости сменилась задумчивостью. Принц-консорт, коротко кивнув, отправился к выходу, на ходу расправляя рукава рубашки.

— Я предложил ей замужество, — неохотно произнес Люк ему вслед.

— Отказалась? — поинтересовался Байдек, не оборачиваясь.

— Да. Не вмешивайся, — Дармоншир помолчал и добавил с трудом: — Прошу.

Барон взялся за ручку двери, повернул ее.

— Ты все равно поступил не по чести.

— Да, — не стал спорить Люк.

— Исправь это.

Дверь открылась; за нею стоял бледный дворецкий, держа в руках поднос с чаем.

— Думаю, — вежливо проговорил Мариан, пропуская слугу в покои, — его светлости сейчас предпочтительнее врач.

Позади раздался хриплый смех — и Байдек едва удержался, чтобы не покачать головой. Ну и родственничка ему сулит судьба. И какой же удивительной стойкостью наделили боги этого человека… наряду с не менее впечатляющим набором недостатков.

 

 

Василина, увидев потрепанного мужа, не сказала ни слова. Принесла мокрое полотенце ему на нос, погладила кисти со сбитыми костяшками и позвала виталиста. К ужину Байдек был уже в форме: зашел в детскую, подхватил мальчишек на руки и направился в столовую.

Вечернее застолье прошло с привычным уже привкусом тревоги за кого-то из семьи. И, как всегда, они изо всех сил делали вид, что все хорошо, — будто эта оживленность и легкость могли убедить судьбу, что и с Ани, и с Полей ничего страшного не происходит. И что бы ни случилось, в конце концов семья снова будет сидеть за общим столом и болтать обо всем на свете.

А пока можно притвориться, что все в порядке.

Болтали маленькие принцы, лепетала в своем кресле уже пытающаяся вставать Мартинка. Святослав Федорович рассказывал о поездке в поместье, о том, как обживаются там бывшие соседи, Валентина с детьми и матерью, и Каролинка, ездившая с ним, оживленно кивала, вставляя реплики, и что-то черкала вилкой на салфетке. Алина поела очень быстро и убежала дальше готовиться к экзаменам; ее провожали жалостливыми взглядами, в которых тем не менее сквозила гордость. А принцесса Марина была непривычно, до кротости, тиха и рассеянна — и только иногда в ее глазах загорались веселье и лукавство, и губы норовили расплыться в улыбке.

И эта улыбка так напоминала королеве собственное мечтательное состояние много лет назад, что она не могла не любоваться сестрой. И старалась прогнать тревогу за ее выбор подальше.

 

 

В этот вечер телефонная связь между Инляндией и Рудлогом дрожала от затаенной нежности и разрывалась от невозможности передать словами желание быть рядом, вжаться друг в друга. Уткнуться и общаться синхронным дыханием и стуком сердец, легкими прикосновениями и теплом, согревающим в самую холодную зиму.

— Тебя не съели?

— Нет. Даже не покусали. Что делаешь?

— Думаю, что пора выкрасть тебя еще раз.

Смешок.

— Ни капли терпения у вас, ваша светлость.

— Неправда. Если бы это было так, я бы тебя не отпустил.

Пауза и волнующий шепот:

— Может… может, и не нужно было.

— Марина, — опасные нотки в хриплом голосе, — я в течение двух часов буду у тебя.

Вздох — и провокационное:

— А ты можешь?

— Я все могу.

— Нет. Не нужно, Люк. Дождемся Ани.

— Ты теперь правильная девочка?

— Ну… нужно хотя бы попытаться.

Приглушенный, царапающий сердце смех.

— Попытаемся. Спокойной ночи, принцесса.

— Спокойной ночи, Люк.

Хорошая девочка Марина, положив трубку, с той же рассеянной улыбкой и ощущением щемящей нежности в сердце побрела в ванную. Ноющее тело требовало горячей воды.

А его светлость Люк Дармоншир кивнул заглянувшему виталисту, который вышел на время разговора, затем поджег сигарету, закрыл глаза и затянулся разбитыми губами. И поморщился, когда начало пощипывать и тянуть в снова онемевшей после встречи с Байдеком левой руке.

Тот же день, монастырь Триединого

Александр с утра в воскресенье появился у кровати Катерины, напугав ее до полусмерти. Несколько раз моргнул недоуменно — глаза были красные, воспаленные, — извинился заплетающимся языком и принялся открывать Зеркало к себе.

Катя помаялась, глядя, как наливается серебром портал, встала и потянула Свидерского в постель. Пахло от него жженой сладковатой травой, как от осеннего костра.

— Не хотел тебя пугать, — пробормотал он, уже засыпая.

— Ничего, — тихо ответила она, — спи.

Катерина полежала с ним немного, прислушиваясь к себе и улыбаясь воркованию голубей под крышей, прижалась, погладила мага по голове и снова задремала. Через часок проснутся дети, а пока можно и понежиться здесь, в тепле и безопасности.

Александр, несмотря на дикую занятость, не забывал о ней, и Катерина каждый раз встречала его чуть настороженно и смущенно, греясь о расцветающую внутри радость. Свидерский рассказывал о делах учебных, с удовольствием ужинал с ней и детьми, показывал простейшие плетения, приносил учебники и даже договорился с несколькими преподавателями, чтобы те днем приходили и обучали Катю по программе первого курса университета.

Дочери Симоновой тоже привыкали к нему — и пусть не встречали дядю Сашу таким же восторженным визгом, как иногда заглядывающего обожаемого дядю Мартина, но быстро смекнули, что частый гость знает ответы на все вопросы, и мучили его после ужина своими «почему», перебивая друг друга. Александр не сюсюкал и не дурачился, но умел объяснять так, что и маленькой Анютке все было понятно.

Иногда, уставший и измотанный после рабочего дня и встреч с Алмазом, он задремывал у них в гостиной на диване, ожидая, пока она уложит детей спать. И тогда Катерина, как примерная жена, стягивала с него обувь, подкладывала под голову подушку, укрывала — и уходила в свою комнату одна.

Они так и не были вместе после событий в пещерах. Алекс не торопил и не настаивал, а Катя, скучающая по его крепким рукам, все никак не могла решиться и позвать его в спальню под теплой крышей храмового дома. Так что они пока обходились тихими разговорами на ночь и осторожными, редкими поцелуями.

Но несмотря на отсутствие близости, Катя ощущала, как спокойнее ей становится, — и отмечала в зеркале, что уходят и горестные складки у рта, и привычка чуть склонять голову при разговоре. Александр оказался тем самым столпом уверенности, которого ей так не хватало. И единственное, чего она боялась сейчас, — что опять случится какая-нибудь беда и ее жизнь снова перевернется.

 

 

Александр проснулся во второй половине дня от звонка телефона. Потянулся к трубке, зевнул. В окно лилось яркое и радостное зимнее солнце. Сверху, над потолком, деловито ворковали голуби, слышен был сыпучий шорох падающего снежка, и спалось здесь, на природе, где поблизости не было ни одного крупного города, куда слаще и крепче, чем в Иоаннесбурге.

— Да?

— Александр Данилович, добрый день. Это Тандаджи.

В голосе тидусса Свидерскому послышались какие-то обреченные нотки.

— Нужна помощь, полковник?

— Как всегда, Александр Данилович, как всегда. У нас проблема. Принцесса Ангелина опять в Песках, и, к сожалению, не удается установить с ней связь. Вы не могли бы попробовать открыть к ее высочеству портал? Да, я помню, что у вас не получалось, но, кроме вас, не к кому обратиться…

Александр вспомнил Макса, шастающего туда-сюда сквозь Стену Песков, как из кухни в гостиную, Мартина, который от дурости великой проверял себя — и ведь получилось! — и решил, что самое время снова попробовать. Когда он пытался сделать это в прошлый раз, то был в теле старика и сознательно сливал резерв. А сейчас силы не только восстановились, но и возросли благодаря магическим битвам и встречам с Алмазом Григорьевичем, где приходилось выкладываться до предела.

— Подождите пару минут, господин Тандаджи. Я постараюсь вам помочь.

Но то ли ночные бдения с Алмазом не прошли даром, то ли он переоценил себя — выстраиваемый на ее высочество переход шел волнами, рассыпался серебристой пылью и не поддавался, как Свидерский ни лил резерв и ни старался стабилизировать его.

— Увы, — с тяжелой досадой сказал он в трубку через некоторое время, — не вышло. Но я знаю того, у кого должно получиться. Перезвоню вам, полковник.

— Буду очень благодарен, Александр Данилович, — степенно ответил тидусс и отключился.

Свидерский еще раз потянулся, набрал номер Макса и, поднявшись, подошел к узенькому окну. Там, во дворе, под солнцем и неизвестно откуда падающим снежком, носились Катерина с дочерьми. Успели уже слепить кривоватую снежную горку — сугробы выросли огромные — и катались с нее. Герцогиня в яркой вязаной шапочке и толстой лыжной куртке выглядела очень юной. Заметила его в окне, неуверенно улыбнулась и помахала рукой. И он тоже поднял руку в ответ, слушая гудки.

Макс, видимо, опять работал в лаборатории в наушниках, и дозвониться до него, пока природник не выйдет из исследовательского транса, было невозможно.

Алекс сунул телефон в карман и ушел к себе домой, в Иоаннесбург. Надо хоть показаться на глаза слугам, пока не начали думать, что он пропал. Принять душ, переодеться — и обратно сюда. Может же он позволить себе немного отдохнуть? Особенно после того, как переусердствовал ночью, чуть не оставшись в надпространстве.

За прошедшие с памятной битвы в вулканической долине две недели ректор МагУниверситета не имел ни минуты покоя.

Во-первых, пришлось держать ответ перед комиссией международного МагКонтроля с приглашением глав служб безопасности всех стран Туры: появляющиеся из порталов чудовища другого мира и предполагаемая опасность для держателей тронов были весомыми аргументами, чтобы проблема обсуждалась на самом высоком уровне. Макс на заседание идти отказался.

— Вы видели то же, что и я, — сухо пояснил он, — только время потеряю. Если у уважаемых коллег останутся вопросы, пусть приходят ко мне сами. Я отвечу. Но тратить время на бесконечные пустые разговоры не собираюсь.

Вики в этот день сопровождала короля Инляндии, Мартин — короля Блакории в совместной поездке, и пришлось Алексу отдуваться за всех, рассказывая и о похищении, и о роли Черныша в прошедших событиях, и о бое с чудовищными «стрекозами». Теперь Данзана Оюновича и его сообщников искали и магическая полиция, и секретные службы по всей Туре — но, увы, безрезультатно.

Во-вторых, Алмаз Григорьевич, уязвленный в самое сердце противостоянием с давним другом-соперником, тоже прикладывал немалые усилия по его поиску — и привлекал к этому Алекса, параллельно обучая его. Так что почти восьмидесятилетний Свидерский снова чувствовал себя студентом у ворчливого преподавателя.

Черныш сотоварищи как сквозь землю провалились. Хотя почему как — скорее всего, они и находились под землей, там, где стихийные колебания и узость помещений не позволяли на них сориентироваться. Или же Данзан Оюнович окружил себя множеством глушилок, экранирующих поиск.

— Нужно найти его, пока он еще что-нибудь не удумал, — бухтел Алмаз Григорьевич, подготавливая инструменты для очередного ритуала. — Слишком уперт всегда был, слишком уверен в своей правоте. Хоть поговорить с ним, постучать по дурной голове.

И Алекс после рабочего дня в университете отправлялся к старому ворчуну, вдыхал дым травяных, расширяющих сознание сборов или чертил на ладонях, ступнях и висках усиливающие концентрацию знаки — и вместе с ушедшим в транс учителем «перебирал» мир, пытаясь уловить тонкую вибрацию ауры Черныша.

Поговорить с Данзаном Оюновичем удалось только сегодня ночью. Точнее, говорил Алмаз, а Александр парил в надпространстве, удерживая канал и глядя, как идут навстречу друг другу, сшибаясь и переплетаясь, желто-сине-фиолетовые ментальные волны. Но если у них с Троттом сил хватило только на отрывочные слова-сигналы и короткие предложения, то у старых магов получился вполне себе развернутый разговор.

«Черныш».

«Все не угомонишься, Алмазушко?»

«Чего ты хочешь?»

«Предотвратить конец мира и конец магии, друг. Вернуть в мир бога».

«Почему ты не обратился ко мне? К нам?»

«С твоим чистоплюйством ты предпочтешь ничего не делать и ждать катастрофы. А остальным, кроме их исследований, ничего не интересно».

«Ты понимаешь, что порталы опасны? Что эти чудовища нанесут не меньше вреда, чем исчезновение магии?»

«Чудовищ можно уничтожить. Популяция людей восстановится. А Тура без магии станет местом без будущего. Подумай. У тебя тоже не будет будущего, Алмаз».

«Но у вас не получилось. Портал открылся, но ничего не изменилось. Вполне возможно, что ты ошибаешься. Что нет там никакого Жреца».

«Возможно. Не получилось, да. Но я предпочитаю пробовать дальше».

«Ты фанатик, Данзан».

«О нет, друг мой. Я — тот, кого никогда не признают героем. Мы сделаем то, что потом лицемерно назовут ужасным и антигуманным. Уже называют. Но именно мы спасем этот мир».

«Что вы задумали?»

«Не считай меня идиотом, Алмаз. Я не дам вам возможности остановить нас. Прощай, друг».

Они таки засекли район, где находился Черныш, но это мало что дало. Блакорийские горы, чуть в стороне от его владений. Увы, когда видишь сверху горные вершины и где-то глубоко под ними — тусклое сияние искомой ауры, очень трудно потом конкретно перенести место на карту.

Да и как перепахать двадцать квадратных километров горной системы, как найти вход в пещеры, где скрывается Черныш? Алмаз Григорьевич истеребил бороду в лохмотья, но пока они зашли в тупик, и оставалось только пробовать все новые способы, надеясь, что хоть что-то поможет. Увы, магические умения имели свой предел. И хотя к поискам подключились-таки маги из старшей когорты, Черныш оставался недосягаемым.

Встреча четверки магов со старшими коллегами прошла около недели назад в Лесовине, в доме Алмаза Григорьевича. И быть бы ей деловой и суховатой — ибо опытные товарищи весьма сдержанно выслушали рассказ Алекса о его похищении и последующих событиях в вулканической долине, — если бы профессор Тротт не притащил с собой цветочный горшок, в котором над узловатым стеблем с вычурными листьями подрагивал налившийся золотом вытянутый цветочный бутон. Впереди было полнолуние, и редкая орхидея готовилась цвести.

С абсолютно невозмутимым лицом Тротт вручил горшок и несколько луковиц Гуго Въертолакхнету, который до этого хмурился и ворчал что-то себе под нос, поглядывая на веселящегося Мартина и чуть виноватую Викторию. Горшок сыграл роль миротворца: старый маг усадил инляндца рядом с собой и углубился в сканирование растения и обсуждение свойств измененного цветка, не обращая внимания на присутствующих. Иногда от уголка, где расположились погодник и природник, доносились экспрессивные возгласы:

— Невероятно! Как, как вы додумались до этого, профессор?! Нет, это, простите, совершенно извращенное плетение!

— Зато рабочее, — снисходительно отвечал Макс.

— Да, — радовался Въертолакхнет. — Прощаю, прощаю вам мои пионы, коллега! А на каких растениях еще вы пробовали эту усиливающую формулу? Вы же понимаете, что это целая область в магнауке, которую вы походя открыли? Измененные растения могут превращать пустыни в пастбища, выживать в высокогорных районах…

— У меня, к сожалению, нет времени на это, уважаемый коллега, — с той же великолепной небрежностью пояснял Тротт. — Орхидею я усиливал, потому что мне нужна была вытяжка из ее корней, а мотаться в Тидусс каждый раз не хотелось. Остальное — побочный эффект.

Гуго смотрел на него так, будто готов был расцеловать. И снова потрясал руками:

— Невероятно!

Старшие участники встречи поглядывали на него, младшие — на Макса с одинаковым выражением ласкового понимания. Мол, чудик, да, но наш, родной. И последующие излияния почтенного Гуго («Очень талантливые ребята, ох, простите, леди Виктория, и прекрасная дама, очень интересные…») растопили ледок в общении: все дружно договорились приложить усилия к поиску Черныша, а разговор постепенно перешел в обмен опытом и налаживание контактов.

 

 

Макс отзвонился только вечером, когда Александр показывал Кате упражнения для растяжки пальцев. Выслушал его просьбу, буркнул: «Подожди». И ответил через несколько минут:

— Я не могу сейчас пройти в Пески, Данилыч. Не удержу. Там сильнейшие стихийные возмущения, Зеркало сминает, как тряпку. Вряд ли попасть туда сейчас вообще под силу человеку…

ГЛАВА 2

Вне времени
Ангелина

Тишина. Не слышно ни дыхания, ни стука собственного сердца. Да и тела нет — горстка огненных искр, опускающихся на пол золотистого круглого зала. Он похож на ракушку: одна стена начинается по центру и уходит спиралью по кругу, расширяясь; вторая закрывает его снаружи от вечности, пронизанной нитями чужих жизней, и зыбкий, похожий на дымку пол едва заметно движется по этой спирали так, будто под туманом несет свои воды мощная река.

Стены сотканы из солнечных и голубовато-холодных лунных лучей, словно обретающих плотность, и в сплетениях сияющей лозы то тут, то там проглядывают синие окошки-зеркала, выпуклые, будто кисти винограда. Все стены усыпаны этими зеркалами, как дерево плодами или одуванчиковые поля озерцами.

Искорки обретают плоть, и у выхода из «ракушки», в самом начале — или конце? — зала, там, где туманная река завершает свой ход и изливается в чернеющую вечность, встает худенькая женщина с очень светлыми волосами. Оглядывается, невольно ежится от черноты и бесконечности за ее спиной. И идет поперек движения пола, туда, где стена подернута темным кружевом, похожим на морозные узоры на стекле.

Женщина не отражается в зеркалах: совсем другие лица, пусть и похожие на ее собственное, смотрят оттуда, и мелькают в осколках времени тени предков, приветствуя осмелившуюся прийти к ним.

Черное кружево тонкой вязью бежит по стене — и Ангелина идет за ним, и каждый шаг все труднее, все невозможнее, словно на ее плечи ложится вся тяжесть жизней, прожитых родом Рудлог. В синих озерах памяти появляется и движется параллельно с ней прекрасная женщина с чуть вьющимися льняными волосами.

«Мама!»

«Не задерживайся, доченька. Иди дальше».

«Поговори со мной. Побудь со мной».

«Я и так всегда с тобой, родная».

Прикосновение ладони к изломанной фигуре за стеной жизни — и теплый поцелуй в лоб, и объятия, теплые, успокаивающие. Ани идет вдоль стены — и Ани стоит, прижимаясь к той, кого ей дали увидеть, и плачет.

«Не нужно. Ты у меня самая сильная девочка. Я так горжусь тобой, Ангелина».

«Я не защитила тебя, мама. Но я стараюсь защитить девочек. Хоть так простить себя».

Горький вздох и крепче объятия.

«Не все в наших силах, доченька. Иногда нужно просто смириться. Иди. Не останавливайся. Не оборачивайся».

Последнее прикосновение — и Ани остается одна. И все тяжелее поднимать ноги: невозможно шагать против времени, невозможно одной вынести груз чужих лет.

Но она — Ангелина Рудлог. Для нее нет невозможного.

Снова движение в стеклах-оконцах. И перехватывает дыхание от того, кого она там видит. И, как в далеком детстве, начинает болеть сердце и сжиматься горло.

«Отец».

Светловолосый мужчина за пятьдесят, с голубыми глазами и уверенными чертами лица. И опять Ани идет дальше, против ровного движения пола, хватаясь пальцами за ускользающие стены, чтобы не отшатнуться, — и одновременно стоит, вглядываясь в забытые черты.

«Мне жаль, что я не увидел, как ты растешь, дочь».

«И мне. Я так скучаю, папа. Я очень хотела, чтобы вы с мамой жили вместе и всегда».

«Прости. Я сделал много ошибок».

Воспоминания. Теплые и сильные руки, прижимающие к плечу, на котором так безопасно спать. Пальцы, почесывающие спинку. Приглушенный голос.

«До-чень-ка. Любовь моя. Красавица».

У папы щетина и обожаемый нос, который можно обслюнявить, потянуть пальцами. Папа щекочет и смеется вместе с тобой. Гладит по голове. Исполняет все капризы — стоит только зареветь или просто нахмуриться и засопеть.

«Избалуешь ее», — смеется мама. Сама еще совсем девчонка, чуть старше Алинки.

«И пусть. Кто еще ее побалует?»

 

 

Детям, маленьким, не объяснили, куда внезапно пропал отец из дворца и почему они больше его не видели. Василина была совсем малявкой и не реагировала так, как Ани; а для старшей принцессы рухнул привычный и безопасный мир. Именно тогда закончилось для нее детство и началась жизнь Ангелины-наследницы.

Уже потом, когда Ангелине исполнилось двенадцать, мама прямо и спокойно рассказала, что случилось у нее с первым мужем. Но старшая Рудлог уже умела держать лицо и отреагировала так же спокойно. Только сны из детства на некоторое время возобновились да подушка по утрам отчего-то оказывалась мокрой.

 

 

Принцесса уже далеко от места, где видела отца, — а в глазах соленая дымка, и Ани скользит пальцами по неровной черной вязи проклятия, считая шаги. Ноги будто схвачены страшнейшей судорогой и вплавлены в гору, и непонятно, как у нее получается переставлять их. До места, где начинается вязь, совсем немного. Двадцать шагов? Тридцать? Целая вечность.

Из осколков-зеркал, покрытых черными трещинами, начинает сочиться кровь — и стены полыхают от огненных капель, скатывающихся по сплетению света, словно слезы. Ангелина уже не смотрит туда — склонила голову и идет вперед, и кажется, что еще шаг — и она упадет и будет отнесена рекой времени назад, в самое начало.

Но она дошла. Не могла не дойти.

Наконец перед ней — последнее треснувшее зеркало. Мутное, ничего не разглядеть, но именно от него идут побеги тьмы, прошивая все последующие оконца на огненном древе ее рода.

И принцесса прикладывает к нему руку — и снова рассыпается роем жгучих искр, впитывающихся в стекло времени.

 

 

Огненная искорка вылетела из камина, поднялась в воздух в старом замке Рудлог, слилась с трепещущей свечой на столе. Не было здесь еще ни пышного убранства, ни знакомой облицовки стен — все серое, монументальное, закрытое гобеленами, и только узкие окна позволили догадаться, что это малый салатовый зал в центре нынешнего дворца, бывший ранее королевскими покоями.

В комнате при свете свечей разговаривали двое мужчин, очень похожих друг на друга. Отец и сын. Оба с длинными льняными волосами, с очень светлыми глазами, широкие в плечах, невысокие. Лица резкие: упрямые подбородки, фамильные скулы, поджатые губы, — и голоса громкие, рокочущие, агрессивные, хотя разговор мирный. И одеты они похоже: темные вышитые туники с длинными рукавами, широкие штаны, вправленные в сапоги, теплые плащи. За окном холодно, и в замке, видимо, тоже.

— Полетишь в драконью страну, — говорил старший, — с посольством. Мы их ласково встречали, сейчас они нас зовут, на спинах своих понесут вас. В полете на Рудлог сверху смотри да карту черти: пригодится. Прилетишь в Лонкару — себя показывай хорошо, вокруг гляди да запоминай, как что устроено, с Владыками общайся как с равными, норов свой держи в узде. Пески — страна богатая, многими чудесами полна, нам нужна как добрый сосед.

— Воля твоя, батюшка, но я бы пригодился и здесь, — отвечал второй. — На Севере неспокойно, окорот нужен.

— Ты славный воин, Седрик, но и у меня рука пока сильна, — усмехнулся первый, — меч удержит. Пробудешь там год, может, два — сколько понадобится, чтобы объехать все города Владык и понять их уклад. А будешь в Тафии, пойдешь в их университет: давно хочу наш сделать таким же славным, как у драконов, вот и разузнаешь для меня, как что там устроено.

Искорка в свече на искусно сделанном столе из черного дерева беспокойно шевельнулась, свеча вспыхнула, осветив два лица. Еще юное — нет, наверное, и восемнадцати лет — Седрика-Иоанна Рудлога. И тяжелое, заматеревшее — отца его, Ве́льгина.

— За тобой пущу корабли по океану, пройдут по реке Неру и будут ждать сколько нужно в Тафийском порту; на них и вернешься, когда увидишь все, что нужно. Это оговорено.

— Да, отец. — Седрик едва заметно склонил голову в знак покорности, хотя лицо его было мрачным и сердитым.

— С тобой полетит широкое посольство, бери и гвардию свою — негоже королевскому сыну без свиты. Довольно они пили твою кровь; теперь запечатлены и в чужой стране прикроют, если понадобится. До конца жизни не будет вернее у тебя людей.

И опять Седрик склонил голову.

— Да, отец.

Взметнулось пламя костра — то во дворе огромного дворца в Лонкаре жарили мясо, встречая высоких гостей. Полетели искры, и среди них одна — живая, маленькая. Высоко взлетела: все видно с небес, все слышно.

Владыка Владык, Те́рии Вайлерти́н, устроил пир, чествуя посольство из Рудлога, и юный Седрик, сидя за столом по правую руку от огромного красноволосого дракона, пил вино и посматривал на окружающую роскошь.

Были здесь и Владыки других городов, и прекрасные драконицы, смелые, не склоняющие голов — в отличие от женщин Рудлога, — и видели они силу сына Красного, и взгляды их горячили кровь.

Жарко было этой ночью в Песках, и вовсю били фонтаны, и ворочалась на горизонте далекая гроза, и пахло зеленью и близким морем. Прекрасны и свежи были Пески, и сердце королевского сына, привыкшего к битвам и стали, смягчалось — не мог он не любоваться окружающим великолепием.

Обилен и шумен был пир — а Седрик и Терии вели неспешные разговоры, как равный с равным, и благосклонно слушали они песни сладкоголосого барда Мири, и с азартом наблюдали, как гвардейцы и драконы меряются силой, испытывая друг друга в поединках.

Сильны были пришедшие из Рудлога, но не уступали им и драконьи бойцы. А в конце встал из-за стола высокий дракон-воин, перебросил красную косу через плечо и крикнул:

— А кто против меня осмелится встать? Кого поучить сейчас, на славном пиру?

Замолчали и люди, и драконы. Слава Четери, Мастера клинков, гремела по всей Туре, и не было бесчестьем проиграть ему — ибо никто до сих пор не мог его победить.

Один за другим стали выступать вперед воины из рудложской гвардии — и драконы тоже кланялись, просили дать им бой. И под короткий мотивчик, наигрываемый Мири, великий Мастер, быстрый, как молния, и такой же смертоносный, сразился с каждым — и никто не продержался против него до окончания мелодии. Кроме Нории Валлерудиана.

Искорка в небе задрожала, спустилась вниз звездочкой, засияла радостью и тоской.

Такой же, как сейчас, только в зеленых глазах нет смертной печали, воспоминаний о боли. Такой же — но выглядящий куда младше, беззаботнее и веселее, хотя и чувствовались от него знакомые прохладные волны силы, и виднелась в глазах мудрость.

— Мой сын, — с затаенной гордостью сказал Терии Седрику. — Владыка Истаила. Он и его брат будут сопровождать тебя по Пескам. Придет время, и он станет Владыкой Владык; и как вам нужно узнать нас, так и ему будет полезно узнать вас за время твоего пребывания здесь.

Славным был этот поединок, но и Нории упал, обливаясь кровью, — со смехом помог ему подняться Мастер клинков, похлопал по плечу. И зарычал, оглядывая всех безумными глазами:

— Неужели никого не осталось? Неужели больше никто не порадует Владыку и Седрика?

И тогда выступил вперед долговязый юноша, и снова затрепетала искорка, но уже от печали — это был Марк Лаурас, убитый Четом в ее страшном сне. Он поклонился с почтением, поднял слишком большой для него меч — и начался бой.

И преобразился нескладный парень. Зажглись глаза его тем же вдохновением, что сверкало во взгляде Четери. И был поединок так красив, так совершенен и длился по сравнению с другими почти вечность, что замолчала давно музыка и стихли разговоры, а сталь все звенела, и юный гвардеец все стоял против Мастера. Но не выдюжил — упал, пропустив удар, — и Четери сам залечил его раны, поднес ему чашу с вином и подошел к столу, где сидели Седрик и Терии.

— Сын огненного бога, — сказал дракон, улыбаясь шальной улыбкой, — нашел я сегодня себе ученика. Отдай его мне в обучение. Отпущу, как только научу всему, чему могу.

Седрик посмотрел на Лаураса, самого юного среди его гвардии, — и кивнул. И просветлел лицом Мастер. А огненную искорку подхватило ветром и снова понесло куда-то сквозь время, останавливая на мгновения и опять увлекая вперед.

 

 

Вот дворец Истаила; Ангелина мгновенно узнала его. Тлели в золотой курительнице благовония, и потрескивали искрами, сгорая, драгоценные масла. А вокруг были покои Владыки, хорошо знакомые ей. Неподалеку от курительницы, в просторном холле, Нории учил Седрика играть в шахматы, и повзрослевший сын Рудлога старался не горячиться, продумывать ловушки, выдерживать характер.

Как все привычно. Даже шахматный столик стоит на том же месте, где она видела его в последний раз. Где играли они с Нории.

Тут же и Энтери: расположился на софе, наблюдая за игрой. Мужчины пили вино и разговаривали. И тон разговора был шутливый и дружеский.

— Ваши женщины, конечно, хороши, — жарко и со знанием дела говорил Седрик, — но, простите меня, друзья, очень уж своевольны и свободны. Я люблю наших дев, теплых и мягких, мужчинам не перечащих; мять такую — одно удовольствие.

— Все мужчины любят тихих, — рокочуще согласился Нории, — поэтому у нас многие остаются неженатыми до конца дней своих. Одно дело — брачный полет, другое — жить вместе.

— И ты не собираешься брать жену? — удивился Седрик.

— У меня полсотни нани-шар, друг, — ответил Нории с улыбкой, и искорка сердито затрещала, заполыхала в ароматном табаке, — нежных, как пух, так зачем мне приводить в дом колючку?

Мужчины захохотали, и огненная искорка беззвучно смеялась вместе с ними.

 

 

Дальше была Тафия. Самый большой на Туре город, бело-лазурный, как все драконьи города, заполненный народом. Несла мимо белых стен свои воды широкая река Неру, и порт ее был полон огромных кораблей, торговцев и моряков. Стоял посреди Города-на-реке величественный дворец Владыки, а неподалеку, на холме, возвышался старейший университет в мире.

Ани видела мгновения из жизни далекого предка, вспыхивающие перед ней картинками и обрывками разговоров, но нигде не задерживалась, не останавливалась — река времени несла ее к ответу на заданный вопрос.

Седрик провел в Тафии год после поездки по Пескам, проживая в роскошном доме недалеко от дворца Владыки. Был он принят и там как дорогой гость, и Владыка Тео́нии с супругой, невероятно красивой Огни, и с их детьми-подростками на несколько лет младше самого Седрика — часто приглашали его разделить с ними обед или ужин. Прилетали навестить друга Нории с Энтери, и славные у них были пирушки, да и Седрик то и дело наведывался в Истаил. Писал отцу подробные отчеты о том, что да как здесь устроено, и не без ревности признавал, что Пески и богаче, чем Рудлог, и люди здесь живут лучше, и маги сильнее, и даже чудо-университет, собирающий под своими сводами научных людей со всей Туры, вряд ли получится повторить в Иоаннесбурге. Видно было, что драконы понимают свою силу и именно поэтому так радушны: кто решит ссориться с богатым и крепким соседом?

Прощался королевский сын с драконьей страной нехотя. Но за Милокардерами ждали наследника престола его страна и отец, и нужно было возвращаться.

Увозил он с собой не только знания о Песках и богатые дары. Накануне отъезда последний раз обедал Седрик у Владыки Тафии и с замиранием сердца смотрел на прекрасную И́нити, младшую сестру Огни. Ему, молодому, яростному, непривычно тепло делалось от ее улыбок и лукавых зеленых глаз.

Сын Красного бога за два года в Песках сполна вкусил горячей любви свободолюбивых и гордых дракониц. Наблюдал он и брачные полеты: от гортанного рева поддавшихся инстинкту драконов ему самому хотелось обернуться и полететь вместе с ними, вслед за ускользающими крылатыми девами. Но только одной он готов был простить и свободу, и высокомерие, ибо хотел видеть ее своею женой в своей стране. Седрик писал отцу просьбы посвататься к Инити, объясняя это государственной необходимостью: будет крепче союз между двумя странами, будет сильнее и сам Рудлог. Никто из правителей Туры не имел еще в супругах дочь Белого и Синей, и кто, как не он, Седрик, достоин и достаточно силен, чтобы стать первым?

 

 

Оставила искорка предка, потянуло ее сквозь мутную пелену времен — и снова выбросило в родном дворце. Горели факелы и свечи, и множество людей сидели за широкими столами, кричали здравицы, и текла рекой хмельная брага. То король Рудлога, Вельгин-Иоанн, встречал сына своего, Седрика, наконец-то вернувшегося домой. Пьян был король и радостен, а в глазах молодого наследника стыла трезвая тоска, и холод шел от него, выбивая облачка пара из ртов близсидящих людей. Схватил он золотую чашу с вином, выпил, заскрипел зубами, сминая драгоценный металл, — и потекло расплавленное золото меж его пальцев.

— Значит, не хорош я им! — рявкнул он наконец. — Отказали! Чем же я не хорош? Разве не честь для любой женщины стать моей женой?

— Отказали, да в утешение богатые дары прислали, — сурово отрезал король, хлопнув сына по плечу. — Дольше живут они, чем мы, для них что ты, что Инити — дети еще. Ей двадцать пять, по-нашему — перестарок, а у них до тридцати пяти женщина не рожает, лунные дни не наступают — на кой тебе жена, что десять лет наследника не принесет да на пять лет старше? И будешь ты уже стариком, а она все еще молодой да юной.

— Люба она мне, — мрачно проговорил Седрик. — Никого не хочу, кроме нее.

— Ой, ой, — захохотал король. — Знаю, сын, я тоже кроме матери твоей видеть никого не мог; как увидел ее — решил: моя будет. Но у них свой обычай, у нас — свой; не в обиду они отказали, а по уму. А жениться тебе надо, да. Присмотрел я тебе жену…

Длился и веселился пир, а за стенами замка всю ночь метался в обличье красного волка наследник короны — ушел в лес гнать оленей и рвать острыми зубами живую плоть, пить кровь и выть от тоски. А через месяц женился он на светлокосой да голубоглазой Ольге, дочери сильного герцога — тем крепче страна, тем вернее люди, — и ушел воевать с очередным непокорным племенем. Уже через девять месяцев родила супруга ему первенца, и, хоть не был Седрик с женой ни ласков, ни жесток, за сына одарил ее вниманием сполна.

Но привычка уходить в лес волком и охотиться осталась с ним на долгие годы.

 

 

 

Опять понесло искорку дальше. Бой, снег, грязь, кровь. Седрик славу свою и отцовскую увеличивает, страну расширяет: не приведены еще к покорности ни Север, ни Юг, есть еще племена, не склонившиеся перед Рудлогами, есть еще куда Стену двигать. Не юноша уже — мужчина: рубит врагов, жжет их пламенем, и в глазах его ярость, и расступаются перед ним противники — так ужасен его лик. Знают враги: когда входит будущий король в боевой раж, оборачивается он огненным вепрем — и тогда не остановить его, и горе тем, кто попадет под его клыки.

Один из противников со спины подобрался, замахнулся — и упал, сраженный клинком матерого зеленоглазого воина в доспехах с гербом старой династии Гёттенхольд. Кивнул блакориец союзнику — и снова разошлись их дороги в этом бою. Потом, после победы, поделят они по чести завоеванные земли, и встанут Стены друг напротив друга, оставив тонкую нейтральную полосу между ними.

 

 

Вот и картинки мирной жизни. Разросся Иоаннесбург, много жителей пришло в него, привлеченных силой Рудлогов, — а все равно не сравниться ему с драконьими городами. Здание МагУниверситета в столице выросло, взял его король под свое покровительство, выделил много золота на развитие. Собрали в него волшебников со всей страны, дали им учеников, в которых талант к волшбе замечен был. А через некоторое время старенький профессор продемонстрировал во дворце королю и его сыну переход-Зеркало.

— Это как дверь, что можно открыть в любое место, — тонким голосом вещал старик, — к любому человеку. Давно мы над этим бились, и наконец получилось. Только должен открывающий знать человека, к которому идет, или место, куда хочет попасть.

— А далеко-то пройти можно? — спросил заинтересованный Седрик. В глазах его снова видно было что-то юношеское, как тогда, когда он взирал на чудеса Песков.

— Зависит от силы мага, мой господин, — горделиво ответил старый волшебник, — кто-то — на сто шагов, а кто-то — и на дневной лошадиный переход. Никто так не может, даже в драконьем университете только чаши портальные придумали, а до переходов не дошли.

— А к супруге моей сейчас открыть можешь? — поинтересовался Седрик. — Ты же ее видел.

— Могу, — величаво кивнул старик и начал шевелить пальцами. Открылось с тонким звоном Зеркало, профессор поманил королевского наследника за собой — и вышли они в покоях будущей королевы. Та побледнела, закричала и лишилась чувств, а старший сын Седрика, даром что всего семь лет ему, нож схватил и над матерью встал: защитить, как положено мужчине. Отхохотался буйный сын Красного, жену по щекам похлопал, к груди прижал, сына похвалил да велел старику отмерить золота мешок за труды.

 

 

Прилетали к Седрику драконы, встречал он и Нории, и Энтери как самых дорогих братьев. Ни словом, ни жестом обиды своей не показывал — наоборот, радушием их окатывал, словно стыдясь злости, что внутри жила, никуда не делась. И смотрел на него Нории задумчиво: ощущал он, как терзает что-то друга, которого полюбил всем сердцем, а Седрику казалось, что не спокойствие, а высокомерие светится в глазах гостей, что относятся они к нему как к мальчишке. Не менялись совсем дети Песков, хоть Нории родился еще при прадеде Седрика. У наследника трона уже и первые морщины у глаз пошли, а драконы все так же были молоды. И ни разу не спросил Седрик про Инити, не излил обиду, не дал зажить нарыву. Так бы поругались да помирились по-мужски, за дракой и вином, — но нет. Гордость не позволила, что всем Рудлогам в довесок к огненному нраву дана.

 

 

Огненную искорку снова подхватило ветром времени и выбросило из чадящего факела в темной пещере. Посреди пещеры стоял странный камень, похожий на широкую мраморную чашу с двумя ручками-рогами. Полумесяцем поднимались высоко вверх эти острые и тонкие вершинки, похожие на клинки, и по ним текла кровь из ладоней бородатого черноволосого мужчины с сияющими зелеными глазами — того самого, что помог в битве Седрику Рудлогу. Только что он сам положил на острия руки и нажал — и застонал сквозь зубы, когда камни пробили ладони.

Кровь собиралась в углублении между «рогами» и впитывалась в камень, и очень это все напоминало ритуал, который проводила королева Ирина на глазах у старшей дочери.

Долго текла кровь, пока наконец чаша не полыхнула чернотой и не втянулись в нее клинки-острия. Лишь тогда мужчина, бледный, почти обескровленный, опустился на пол без сил. И тут же со всех сторон из темноты пещеры полетели к нему летучие мыши — прикасались, отчаянно пища, и сыпались, сыпались на землю, мгновенно иссыхая.

Через несколько минут человек пошевелился. Разгреб гору летучих мышей и пошел к выходу. Глаза его приобрели обычный зеленый цвет.

Вышел он из пещеры у подножия горы, где ждали его верные люди. Поклонились ему, накинули на плечи мантию черного и серебряного цветов — цветов старой династии Гёттенхольд, — подали меч и подвели коня, и он, зычно рыкнув что-то, понесся вниз по склону к густому лесу, что покрывал землю до самого горизонта.

Искорка пометалась на ветру — и вдруг оказалась в другом месте, в богато украшенном зале. Стоял у стены трон, а на троне сидел тот самый, зеленоглазый. Король блакорийский. За его спиной висел на стене большой щит с гербом старой Блакории: черным вороном на фоне двух изогнутых клинков на серебряном поле. Рядом с королем расположились еще несколько людей — все пожилые, матерые, как
он сам.

— В этот раз еще хуже, — скупо роняя слова, говорил король Блакории. — Алтарь-камень много взял. Слабеет наша сила, слабеет Стена; сколько пройдет, пока падет она и станем мы легкой добычей для соседей? А если, как и предсказано, род наш иссякнет и кровь ослабнет без влияния господина нашего Черного Жреца?

— Мой король, Ви́ланд, — басовито вступил один из сидящих, — говорил я тебе: нужно было выкрасть дочь Вельгина, стала бы она тебе женой, смог бы позвать Жреца из небытия. Раз уж Рудлог отказал тебе, когда ты честь по чести ее руку просил.

— Вельгин против бога своего не пошел, — невесело усмехнулся блакорийский монарх, — а сейчас поздно по покрытой кобыле сокрушаться, Герман. Рудлог хитер: прознал, что нужна она мне, но не стал дразнить, выдал Саи́ну замуж. Ждать, пока у Рудлога еще дочери родятся, некогда, так что нужен нам Рубин.

— Рубин сейчас на Маль-Серене, — угрюмо напомнил еще один из советников. — Бабы стерегут его пуще, чем свою царицу, да и никто из соседей нам его добровольно не отдаст.

— Запрещено, — кивнул Виланд Черный. — Но следующий в очереди — Рудлог, за ним — Пески, и что нельзя сделать силой, можно сделать хитростью. Если выйдет все, как я задумал, то и Рубин у нас будет, и трон Рудлога пустым останется. Не простят драконы оскорбления. Их ослабим — а там, глядишь, и пророчество сбудется. Полно нам ждать, пока боги решат, пора и самим дело делать…

 

 

Искорка хотела послушать еще, но снова сменилась перед ней картинка. Похороны. Ярко горели костры на старом кладбище, провожая могучего короля Вельгина в последний путь. Король Седрик стоял рядом с супругой — тонкой, молчаливой. По правую руку от нее — старший сын, уже юноша, лицо один в один с молодым королем; по левую — младший, вот-вот стукнет ему десять годков.

Над саркофагом с телом мужа раненой птицей плакала мать Седрика, любимая жена Вельгина, и вой ее леденил души стоящих тут же воинов. И силен ее муж был, и хорош, и править бы ему еще и править, греть ее постель и душу своей любовью. Не было ему соперника ни в бою, ни на охоте, медведей голыми руками ломал, а умер не в честной схватке, а от чужого вероломства: устроили ему засаду на крутом речном берегу, сдвинули сверху огромные камни, обвалом короля в воду снесло — не выбраться, будь ты трижды потомок бога.

Хоронили короля, горели костры, плясала между ними искорка, жадно слушая разговоры, — а за спиной Седрика стоял король Виланд, прибывший проводить в последний путь великого правителя, и глаза его были темнее тучи, и лицо жестокое.

 

 

И опять показали искорке-принцессе замок Рудлогов. Огромный воин с тяжелым мечом подошел к трону короля. Преклонил колени, положил перед собой меч.

— Закончил я свое обучение, мой господин. Позволь снова встать в твою гвардию, прикрывать твою спину, службу свою кровную нести.

— Долго же ты, Марк, — удивленно произнес Седрик-Иоанн.

— Ученичество длится всю жизнь, — гулким басом ответил воин, — но тянуло меня сюда, повелитель, с каждым днем все труднее было там оставаться, кровь твоя меня звала. Многому я научился, смогу и твоих воинов поучить. Окажи милость, прими меня обратно.

Меньше чем через год стал Марк Лаурас во главе королевской гвардии — и про силу его и умения долго еще ходили легенды среди воинов и простого народа.

Шли годы, воевал Седрик, и, казалось, ярость его и жажда крови не иссякнут никогда. Часто приходил на помощь ему Виланд Гёттенхольд. За прошедшие годы стали они не просто друзьями — верными союзниками. И первым с королем Блакории поделился Седрик открытием своих магов, и часто навещали они друг друга через Зеркала: любо было рудложскому королю, что принимал его Виланд как равного, хоть был старше на двадцать лет. До того доверял Седрик блакорийцу, что сговорился: если Ольга разрешится от нынешней беременности дочерью, то отдаст он ее в жены сыну Виланда — вопреки воле господина своего, Красного Воина. Но Ольга родила третьего сына: крепко было семя Красного, не ослабло еще, чтобы девочек зачинать.

И в очередной раз вынырнула из небытия искорка. Завертелась, закрутилась: вокруг был храм, и стояли статуи богов, и в чаше у изножья Красного Воина горел красными и фиолетовыми всполохами маленький камень, похожий на свернувшуюся кровь.

— Подарил ты мне сегодня радость, друг, — глухо говорил Виланд Гёттенхольд. — Знаю, что не ладят мой бог и твой, и тем больше тебе благодарен.

— Боги тоже ошибаются, — бесстрашно ответил Седрик прямо перед лицом Красного Воина. — Сколько раз мы с тобой на врага вместе ходили, сколько ты мне спину прикрывал? Была бы моя воля — устроил бы так, чтобы и Блакория не была обделена Рубином; но никогда на это не пойдут ни желтый тигр, ни дракон, ни медведь. А уж о бешеной царице и говорить нечего.

— Я не печалюсь, — хохотнул Виланд и хлопнул Рудлога по плечу, — Блакория и без него богата. Хотя драконам Рубин тогда и вовсе не нужен: и земли у них много, и богатств неслыханно. И живут втрое дольше, чем мы.

— Да, — помрачнел Седрик.

— Невольно станешь свысока к нам, жалким червякам, относиться, — словно в шутку продолжил Виланд. Но искорка видела и еще кое-что: как льется от него фиолетовый ментальный поток, не встречая сопротивления, ибо глубоко доверие ее предка к черному королю.

Задумался Седрик, а блакориец хмыкнул удовлетворенно, глаза его полыхнули — и зашептал мысленно: «Оскорбили тебя, обидели, прилетают, другом зовут, а одной женщины пожалели. Что с того, что хлеб с ними разделял, если они на тебя как на зверушку диковинную, мало живущую, глядят? Лукавы драконы и хитры, а ты силен, всех победил — вот и летают к тебе, задабривают».

Не первый раз он так шептал — и ничего не замечал яростный и гневливый Рудлог, потому как на благодатную почву упали зерна лжи. Слишком горд был Седрик, дабы понять, что поддался внушению. Все же он был лишь вторым сыном — как ни могуч, как ни закален в боях, а только Виланд, старший сын своего отца, опытнее
и сильнее.

— Да, — совсем тяжело ответил Седрик, развернулся и ушел. А Виланд, прежде чем последовать за ним, жадно посмотрел последний раз на Рубин и втянул в себя воздух.

— Какая мощь, — проговорил он, — какая мощь!

Глаза его снова начали светиться, и он через силу заставил себя сделать шаг назад.

И вновь замок Рудлогов. Опустились перед ним белые драконы, перекинулись — прилетели в гости к другу Нории и Энтери, и с ними сам Владыка Владык, Терии Вайлертин. Вышел им навстречу Седрик, обнял как братьев. Счастлив он был в этот момент, действительно счастлив. И встретил их пиром, и королева сама обносила гостей вином, и дорогую утварь выставили перед ними, и в самом богатом зале приняли, и лучшие покои отвели.

Отшумел пир, пришло время поговорить о делах. Собрались мужчины в покоях Седрика; королева тихо удалилась в свои комнаты, детей увела. Мужской разговор предстоял, не нужно отвлекать.

— Не только погостить мы к тебе прилетели, — говорил Нории, а волшебная искорка притаилась у него в волосах и замерла в предчувствии беды, — но и за помощью. Знаешь ты, наверное, что пришла в Пески невиданная засуха. Не было у нас никогда такой. Хоть и держим мы землю, а неладно что-то в мире, раз равновесие нарушилось. Большая часть урожая засохла на корню, реки обмелели, начался падеж скота, люди страдают от голода.

— Чем могу я помочь вам? — спросил Седрик, глядя на сильнейших, что прилетели к нему с просьбой.

Ответил Владыка Терии.

— Просим мы тебя отдать нам Рубин на год раньше. Не хватает даже нашей силы сейчас, чтобы призвать дожди, трудная пора наступила для Песков. Не как друга прошу — как короля сильного Рудлога: обдумай, скажи нам свое решение. Если откажешься — поймем, справимся, но с Рубином куда проще нам будет.

Задумался Седрик. Терпеливо ждали ответа красного короля драконы, не сомневаясь в его согласии. Ибо в памяти их он был не только правителем великой страны, но и юношей с горящим взглядом и честным сердцем. Но удивил их старый друг.

— Знайте, — произнес он наконец, — что, не будь у меня короны, я бы ни минуты не сомневался. Но в следующий раз Рубин будет в Рудлоге только через тридцать лет. Имею ли я право забирать целый год процветания своей страны?

— Ты отказываешь нам? — спокойно и терпеливо уточнил Терии.

— Нет, — раздраженно отозвался Седрик. В сердце его вина и торжество оттого, что просят его помощи, смешались со злостью: он тоже просил, но ему не пошли навстречу. — Но мне, как вы и сказали, нужно время, чтобы обдумать вашу просьбу и принять разумное решение. И я очень надеюсь, что в любом случае оно не повлияет на наши отношения. А пока, прошу, будьте моими гостями.

Через некоторое время в своих покоях тихо беседовали драконы. И слушали их соглядатаи, чтобы каждое слово передать своему королю. Но были там и люди, что работали не только на Рудлог.

— Что будем делать, если Седрик откажет? — спросил Нории, стоя у распахнутых ставней и любуясь на пышную зелень, омываемую налетевшей к ночи грозой.

— Постараемся убедить его, — ровно ответил Владыка Терии. — А если не получится, придется принимать другие меры. Нам нужен Рубин, некуда деваться. Надеяться на внезапные дожди бесполезно, слишком долго мы их ждали.

— Он согласится, — с уверенностью сказал Энтери. — Разве может он оставить нас в беде?

С печальными улыбками посмотрели на него Терии и Нории. Энтери повезло не быть правителем, и не знал он, что дружба — это одно, а политика — совершенно другое. Там, где дружба и симпатия заставляют отдать последнее, политика велит воткнуть нож в спину и провернуть, чтобы урона больше нанести.

За окном заполыхали молнии, и уже все три дракона зачарованно обратили свои взоры на потоки дождя, барабанящие по подоконнику, проникающие в комнату.

— Матушка разгулялась, — с почтением проговорил Нории, вытянул руки за окно, набрал в ладони воды, умылся. — Красный свой сезон празднует, супругу встречает.

— Полетать бы, — мечтательно выдохнул Энтери. — Давно я под дождем не летал.

— И я бы слетал, — глухо пророкотал Нории. — Заглянул бы в храм, поклонился Красному, попросил бы помощи — чтобы смягчил Седрика.

— Полетайте, — согласился Владыка Терии. — А я спать. Завтра нелегкий день.

 

 

Ани-искорка нырнула в темноту. И не должно болеть сердце у крошечной точки — а болит; не должно сжиматься от будущего горя — а будто задыхается она. Куда сейчас выкинет ее Колодец памяти? Нужна ли ей такая страшная память?

Нужна.

И понеслись видения, забрасывая ее то в прошлое, то в будущее, смешиваясь, — и все страшнее были они, все неотвратимее.

 

 

Зазвенели на ветру тонкие бамбуковые палочки и серебряные трубочки. Вставал рассвет над вишневыми садами, пока в Рудлог спускалась ночь. И в эту рань в маленьком павильоне неподалеку от императорского дворца уже горели свечи. Там кипела работа, там слушал срочный доклад своего соглядатая глава императорской тайной службы. Выслушал, хищно глаза его блеснули: любят Желтые вмешиваться в политические узелки, свои нити вплетать.

Наградил шпиона, подождал, пока закроется Зеркало, по которому маг отправил своего человека обратно в Рудлог, и поспешил на встречу со старым императором.

Тей Ши, ослепший на оба глаза, но видящий больше иных зрячих, сидел на скамье, пока супруга его, стоя на коленях перед мужем, расчесывала его длинную бороду. Стар был йеллоувиньский тигр, но зубы его оставались крепки, и хитер он был так, как другим монархам и не снилось. Договорил глава тайной службы, замолчал. А старик кивнул величественно.

— Мудра природа, Хин Ву, не терпит дисгармонии. Слишком возвысились Пески, а в союзе с Рудлогом и вовсе непобедимы стали. Если переступит через себя мальчишка Рудлог, то уйдет драконья страна вперед так, что и вовсе не догнать ее будет, а с такой мощью рано или поздно захотят они расширить свои владения. Хорошо, если на Эмираты пойдут, а если на Йеллоувинь?

— Что прикажешь делать, великий? — с поклоном спросил Хин Ву.

— Заберите камень. Даже если стерпит это Седрик, засуха в Песках пойдет нам на пользу: будут драконы закупать у нас зерно и фрукты, за счет них усилимся. А если не стерпит — тем лучше. Сразу два сильнейших будут истощены войной, а наш благословенный край тем временем станет первым, и поклонятся нам другие страны. Спрячь Рубин, чтобы не знал никто, где он, а через год, как придет время, подкинем обратно. Так и порядок вещей не нарушим, и мальчишку от неверного решения убережем.

 

 

Не успела возмутиться искорка-принцесса, как перед нею — новая картинка. Мечется по покоям блакорийский король: передали ему шпионы, зачем прилетели драконы с утра в Иоаннесбург. Тихо наблюдали за ним верные советники, ближе которых нет у него.

— Сколько лет, — рычал блакориец, — сколько лет впустую! Еще немного — и сам бы отдал мне камень, но прилетели эти твари; не откажет он им, не сможет. Когда еще возможность такая представится?

— Что прикажешь делать? — спросил один из советников — ровно так, как в далеком Йеллоувине спрашивал своего господина глава тайной службы.

Виланд Черный остановился, устало рухнул в кресло.

— Сейчас хороший момент забрать его, Герман. Только нужно поспешить. И сделать так, чтобы никого из наших людей не заметили.

Той же ночью в охраняемый храм всех богов в Иоаннесбурге проникли воры. Проскользнули черными ловкими тенями мимо охраны, как невидимые. Подхватили камень в шкатулку, выбрались — и ушли в Зеркало.

Только наутро священники обнаружили, что свершилось святотатство: опустела чаша в изножье статуи Красного Воина.

А королю Седрику о краже сообщили как раз тогда, когда собирался он завтракать с дорогими гостями. Много он думал этой ночью и так и не принял решения. Донесли ему также, что Нории и Энтери вернулись под утро, и заполыхал он гневом, ворвался в покои гостей. Обернулись ему навстречу драконы, нахмурились — вслед за королем стража вошла, окружила их, замерла.

— Что это значит, Седрик? — поинтересовался Нории. — Что случилось?

— Сегодня ночью, — рыкнул красный король, едва сдерживаясь, — пока вы летали, пропал из храма Рубин, который вам так нужен. И я спрашиваю у вас: не вы ли его взяли? Вы были в храме, видели вас!

Почернел Владыка Владык Терии. Но попросил терпеливо:

— Остынь; не ведаешь ты, что говоришь. Прилетели мы к тебе как к другу, за помощью; уж не думал я, что получу оскорбления. Один раз скажу только из уважения к твоему гневу и нашей дружбе: никто из нас не трогал камень. Веришь ли мне?

Седрик повел красными глазами, выдохнул и заревел, срываясь в бешенство:

— Некому больше, никому он не нужен более! Сейчас обыщут ваши покои; если нет его и поклянетесь вы на крови, что не брали, не спрятали куда-то, то извинюсь перед вами.

Закружилась вокруг лютая вьюга, снося мебель и гобелены со стен, — и тут же выставил Нории круглый щит, а Энтери зажег в ладонях две сферы.

— Да в своем ли ты уме? — резко ответил Терии. — Или не видишь, с кем говоришь? Я кто тебе, вассал твой, чтобы ты слову моему не верил, а кровную клятву требовал? Гнев застил тебе разум, Седрик Рудлог. Обыскивай покои. Но знай: если ты это сделаешь, сюда мы больше не вернемся.

Еще больше разъярился король, что его как мальчишку отчитывают. Махнул стражникам, рассыпались те по комнатам. И опустил голову Нории, отвернулся от бывшего друга. Знал он, что перегорит тот, пожалеет, но есть поступки, которые не прощаются.

Ничего не нашла стража в покоях драконов. Ни слова не сказав хозяину, ушли красноволосые гости из дворца, и горе было бы тому, кто посмел бы их задержать. Поднялись дети Синей и Белого в воздух и улетели.

Остыл к вечеру Седрик. Стало совестно ему, что друзей обидел. А повиниться гордость не давала. Да и Рубина не было больше в храмовой чаше.

И пошел он с горя пить, вином заливаться, и думать, как дело поправить, — и метался от самых черных подозрений к горькому самопорицанию.

Затаились все во дворце, только великан Лаурас бесстрашно сносил гнев короля, заламывал его, когда крушить все начинал да на слуг руку поднимать. И сыновей своих Седрик не трогал с супругой. Но не имела тихая Ольга достаточно власти над его сердцем, чтобы утешить и утихомирить буйного мужа, поэтому хоронилась в своих покоях да терпеливо сносила, когда приходил он к ней в постель ярость свою плотской любовью приглушить.

В те дни понесла она четвертого ребенка, и так и назвали его потом — Ярин Рудлог.

А на третий день после отлета драконов решил Седрик наведаться к союзнику своему, Виланду Черному. И застал его пьяным и мрачным: встретились два горя, смешались, вспенились, и снова под влиянием темного начали в душе красного короля крепнуть подозрения.

А на четвертый день донесли ему, что в Песках впервые за долгое время пошли дожди.

Недолго думал король Рудлога, прежде чем принять решение. Ярость его не знала границ, и начал собирать он войска, отправляя их на нейтральную территорию между Рудлогом и Песками. В драконью страну же направил он с послом письмо, в котором было всего два предложения: «Верните Рубин в храм до окончания этого месяца. Ежели это не будет исполнено, я приду за ним сам».

Послу не ответили, но после тот рассказывал, как потемнело от гнева лицо Владыки Владык, как налились красным его глаза, когда он прочитал послание. Но выдохнул дракон, успокоил себя. Все же он был старше большинства живущих на Туре. И мудрее был, понимал, что нет ничего хуже войны.

Полетели от него к Седрику послы в последней попытке достучаться до короля, затуманенного гневом от нанесенного оскорбления и предательства друзей. Понесли письма примирительные с предложениями приехать в Пески, самому убедиться, что нет у драконов Рубина.

Но все сильнее становилось влияние Виланда Черного. Мучился он оттого, что упустил камень, способный спасти род и страну и вызволить их божественного повелителя. Так сильна оказалась власть блакорийца, что шептал он уже и на расстоянии, показывал Седрику картины сладкой мести и славных будущих побед. Оставалась у Черного теперь одна надежда — перемолоть в боях всех драконов, чтобы пала Стена, дойти до нынешней столицы Песков и забрать Рубин втайне от Седрика.

Драконьих послов король Рудлога принял оскорбительно, на пороге дворца, не дав им даже войти, не предложив по чести воды, хлеба и отдыха. Выслушал, махнул в раздражении рукой и велел улетать, пока их пушками не поприветствовали.

«Пока нет войны, — прорычал он, — я отпускаю вас. Но не прилетайте боле; только если с Рубином».

Стягивались на границу войска; плыли к берегам Песков, туда, где была полоса, не защищенная Стеной, корабли из Рудлога и Блакории с оружием, лошадьми и солдатами. Из Песков же драконьи Владыки выслали всех рудложских торговцев и чиновников, поставили на дороги посты. Застыли две страны в напряжении — и ровно через месяц Седрик лично возглавил первый удар на ближайший к морю гарнизон драконов. И так зол он был, так распалился от битвы и запаха крови, что не было пленных в том бою — всех вырезали, до единого.

И понеслись перед искоркой-принцессой картины кровавых битв, побед и поражений, и видела она умирающих — и простых солдат, и магов, и драконов, — и слышала их крики, и чувствовала удушающий запах смерти и паленой плоти, когда срывался Седрик в ипостась огненного вепря. И хотела бы закрыть глаза, зажать уши, да не могла, и хотелось кричать и плакать от ужаса, да нечем было.

Долго длилась война на границе, бесславная, немилосердная, ухмыляющаяся то оскалами трупов, припорошенных песком, то ржавеющим под летним солнцем железом, воющая тысячами голосов матерей, жен и детей, стонущая агонией раненых и звенящая сталью. Через много битв получил ранение Седрик — на руках вынес его верный Марк Лаурас из боя, и повезли короля лечить в Рудлог, и оставил он великана за себя, отдав приказ не отступать, вырвать победу из драконьих лап… Но слишком сильны были драконы, и считал король это лишним подтверждением, что Рубин у них; таяли войска Красного и Черного, но и повелителям Песков приходилось несладко.

И снова видела огненная искорка страшный бой Мастера клинков с его учеником… и обагряла парные клинки красная кровь… и рыл одинокий раненый дракон могилу тому, кого воспитал и выучил… и сжималась от горя рядом с ним принцесса — потому что плакал непобедимый боец Четери, и слезы его были горче полыни.

Ушли после памятного боя остатки двух армий из Песков. Принесли раненому королю тяжелые вести, и сто раз проклял Седрик в гневе Лаураса, забыв о том, что за него сложил великий воин голову и уберег его от позорной капитуляции и полного разгрома, а то и от потери страны, решив итог войны честным поединком. Не стал он думать и о том, что сам виноват в проигранной войне.

Но слово было дано, слово было подтверждено Отцом-Огнем — и едва оправившийся от ран Седрик послал в страну драконов послов. С письмом, в котором просил мира и предлагал подписать договор.

Так ломало, так корчило его от поражения, что начались у него приступы эпилепсии и бешенства, и в один из них избил он свою супругу, тишайшую Ольгу, которая закрыла собой старшего сына, вызвавшего чем-то монаршье неудовольствие, — и наследник первый раз пошел на родителя, отбил-таки мать у озверевшего отца. Даром что еще и двадцати принцу не было — и в ужасе бежали придворные из дворца от трескавшихся от жара камней: боялись, что два Рудлога разворотят его бурей и огнем — и себя там похоронят, и других.

Чудом не убил Седрик сына — услышал он плач младшего, Ярина, которого нянька пыталась вынести из покоев королевы. Услышал, осознал, что делает, увидел окровавленного старшего сына, стеной вставшего против отца, рявкнул, вцепился себе в волосы, зубами руку до крови прокусил, бешенство останавливая.

На коленях потом вымаливал он у жены прощение. И гордость не позволяла, а только есть что-то превыше гордости — ужас его пробирал от содеянного, когда смотрел Седрик на изуродованное лицо скромной и верной супруги, что столько лет его нрав выносила, слова поперек не сказала, и почитаемой народом королевой была, а сама любила мужа, и ласкала робко, насколько он позволял, и четырех мальчишек ему родила. Вон старший, названный в честь бывшего друга Норином, какой вымахал: хорошо отцу намял бока, сильно в нем пламя Красного. Оставлял Седрик его в Рудлоге хранить границы от других соседей, пока отец на войне, — и не посрамил его первенец. Заматерел, вырос.

— Спасибо, что остановил, — сказал он сыну потом. Повинился, хоть и стоило это ему немалых сил.

Жена слабенькая стала после побоев: ходила сгорбившись, хромая, вздрагивала от его появления — и грызла Седрика изнутри горькая вина, и корил он себя, и последними словами ругал, и задаривал ее подарками, а она глаз не поднимала, только кивала: «Да, муж мой, да, господин мой».

Не выдержал он однажды, сорвал со стены плеть, нож острый, упал перед ней на колени:

— Избей меня, убей, Олюшка, не могу я так больше; чудовище я, что поднял руку не на врага на поле брани, а на тебя, на женщину, на супругу свою верную. Не делала ты мне зла, а только отплатил я тебе яростью своей.

А королева первый раз на него взгляд подняла и сказала тихо:

— Да что же я, зверь, чтобы бить и убивать?

И зарыдал король от слов этих, зарычал, как волк, согнулся, ноги ее обнял. А только робко коснулась его волос женская рука и тут же отдернута была испуганно.

Золотое сердце было у королевы Ольги. Говорили потом, святостью своей она половину грехов мужа отмолила да потомков отбелила. С этой поры Седрик-Иоанн с супругой разговаривал только тихо, почти шепотом, и называл ее не иначе как «сердечко мое». А если вдруг затмевала его сознание ярость — достаточно было появиться хромающей королеве, чтобы успокоился он, пришел в себя. Воцарилась во дворце Красных тишина. А вне его готовились две страны к примирению. Решено было, что подпишут договор мирный все аристократические роды со стороны Рудлога и все драконы со стороны Песков — чтобы не было кровной мести, чтобы никогда больше между двумя Стенами не было страшных битв.

И хоть тих стал Седрик среди родных, злость его от поражения не уменьшилась. Уверен он был, что ему, не знавшему проигрышей, выиграть войну только Рубин в драконьих руках помешал. И предложил королю тогда Виланд Черный, высохший, потемневший — только глаза одни остались ядовитые, зеленые, — хитрость последнюю.

«Испытаем еще раз драконов. Нашлю я на них проклятье смертельное, если дашь мне силой твоей подпитаться, кровью поделишься. Отобьются они только, если Рубин у них, — тут-то все и откроется, а свидетелями станут все аристократы и послы иноземные. От нас-то они отбились, а если всем миром на них насядут? Не выдюжат».

Мучился Седрик, просил у отца своего совета, спускался в зал, где лежал первопредок их, Иоанн, да только молчал огненный бог, как не слышал его.

И вот настали дни подписания мирного договора. Прибыл Красный двор в долину в Милокардерах, на нейтральную территорию; разбили лагерь, стали ждать драконов. Вскоре побелело небо от крыльев, раздался шум великий и трубный рев — то враги их летели, старые и малые, мужчины и женщины. Кто сам лететь не мог, того на спинах
несли.

Так был важен для драконьего народа этот день, так была тяжела для них война, что никто не хотел пропустить полную капитуляцию Рудлога, по которой Милокардеры переходили им в вечное пользование. А заклятый враг, встав перед лицом Терии Вайлертина, должен был произнести слова о том, что признает свое поражение и клянется больше меч в сторону Песков не поднимать.

— Летят, — прошелестел Черный король. — Твари самодовольные, красуются.

Как белые листья в прекрасном танце, опускались на другой конец долины драконы. И чудилось Седрику в их реве оскорбление, а в медлительности их — насмешка. И шепот в его голове твердил: «Не мир они прилетели заключать, а опозорить тебя, силу свою показать еще раз; и Рубин у них, и победа — неужто спустишь?»

И нарушил Красный король важнейшую заповедь кодекса воинов, данного отцом его, Огнем Изначальным: соблюдать законы войны, что победу, что проигрыш принимать по чести. Положил руку на плечо Виланду и сказал сквозь зубы:

— Моя сила — твоя.

Оскалился Черный, выставил вперед руки, застонал, всасывая в чудовищную воронку хаоса мощь огненную, — и сорвалось с его пальцев смертельное проклятье. Мигом почернело небо в долине, и люди, соратники, стоявшие перед ними, стали падать замертво, обугливаясь как головешки, и полетела огромная сеть в приземляющихся врагов.

 

 

И вдруг вытолкнуло искорку в те сферы, куда человеку путь заказан: узрела она богов, всю суть их стихийную и внимание их, к долине прикованное. Узнала, что ушли Красный и Синяя в человеческие тела, ибо последней каплей, переполнившей чашу весов, было их участие в поединке Четери и Марка Лаураса — а Белый уж давно доживал жизнь слепым калекой, родившимся без рук и без ног, но почитаемым как святой в далеких Эмиратах, и вот-вот должен был вернуться в небесные чертоги.

Увидела она, как распростерся Желтый, удерживая Туру в равновесии, а Зеленый, не успевая, взрастил вокруг драконов камень, чтобы уберечь их от проклятия, которое убило бы их наверняка, — и тут же сам ушел в десятки перерождений, ибо грубо вмешался в жизнь человеческую. Остался на Туре один Желтый, приняв на себя всю ее тяжесть.

А два короля с изумлением смотрели, как на месте, где кружили драконы, появляется высокая гора и сеть проклятия стекает по ее склонам, истаивая и развеиваясь.

Закашлялся Виланд Черный, начал харкать кровью, согнулся — и повалился замертво. Надорвался.

А над долиной воцарилась тишина.

И в тишине этой начал трезветь Седрик. Посмотрел на руки свои, на гору, сжал кулаки — и снова себе в предплечье зубами вцепился, до крови прокусил. Заревел от стыда, от осознания, что поступил он подло, что всю жизнь его и потомков его будут называть Рудлоги Подлые, Рудлоги Бесчестные. Шел он к горе, тяжело переставляя ноги, — и разбегались от него люди, и не было рядом верного Марка, чтобы скрутить короля, не дать навредить ни себе, ни другим.

Несколько недель бился Красный у горы: жег ее пламенем, бил молниями, льдом сковывал — но что человек против миллионов тонн камня? Приказал он собрать магов, но и те ничего не смогли сделать.

Вернулся он во дворец поседевшим, глаза от сыновей прячущим. Отдал сыну корону и державу, взял нож и направил его в сердце — да только с криком кинулась на него жена, выбила оружие, запричитала, обхватила дурную гордую голову мужа, заплакала: не оставляй меня, не надо, молю, за тобой пойду, так и знай!

И остался Седрик для нее жить. Живым себя истязать. Явился к нему через десять лет Красный Воин. Наказал его страшно: три дня и три ночи не выходил король из подземного святилища, а когда вышел, глаза его белыми от мук стали.

— Нет тебе прощения, — проревел первопредок на прощание, когда снял Седрика со стены, измученного, истерзанного. — Дал я тебе пойти в эту войну, чтобы Белому и Синей, против меня пошедшим, отомстить. Имеет война всегда две стороны, победу и поражение, и тяжело поражение, но и его нужно принимать честно. Опозорил ты меня. Но пережил наказание с достоинством — проси чего хочешь, сын.

— Ничего не хочу, — просипел король, — только разрушь гору, выпусти драконов.

— Да разве я б разговаривал с тобой, если бы это можно было! — зарычал Красный и снова наотмашь сына ударил, так что упал тот, кровью заливаясь. — Если я эту гору разрушу, в воздаяние придется мне за вмешательство много жизней на Туре проживать — не один там дракон, несколько тысяч! Я тебя на десять лет без присмотра оставил — ты вот что натворил, а как мне на сотни поколений уйти? Опозорил меня, род свой опозорил! Послушал наветы черной твари, слаб оказался мой сын, позволил в мозг свой потомку Черного влезть! Хорошо хоть брат земной не дал убить их на месте, дал нам всем надежду! Хоть не люблю я драконов, а только без них на Туре совсем жизни не будет.

— Скажи тогда, что делать, — упрямо попросил Седрик.

— Ничего не делать, — произнес странным голосом бог, и глаза его огненные словно смотрели сквозь время, а в словах слышалось… смирение? — Неведомо нам будущее, однако иногда дается возможность увидеть связь времен. Вижу я сейчас, что уже пошло воздаяние. Падет гора через много лет, а за деяние твое по проклятию драконьему будет род твой платить, пока не расплатится. И не снять его, пока цела гора, и не сгладить. Слушай же меня; за тебя и мне отвечать придется. Придется мне, Красному, просить своих братьев и сестру об услуге; не бывало такого, да, видимо, всему время приходит. Прикажут они — уберут люди все упоминания о войне, уберут записи, чтобы не было нам позора до конца веков, скроется память об этом через несколько поколений. И ты убери, чтобы не росли мои дети под гнетом позора; придет нужное время — все раскроется. Но нам за это платить, мне за это братьям моим и сестре обещания давать. Эх, сын, сын…

Замолк вдруг Огненный бог, на искорку, все эти три дня в усыпальнице парящую и тысячу раз умиравшую от жестокости предка своего, прародителя, вдруг посмотрел прямо, руку протянул. Погладил пальцем — словно сил придал — и шепнул ласково:

— Лети. И сделай правильный выбор.

Успела увидеть она, как предок ее, Седрик, записи свои о войне из сундука достает. Что-то сжигает, что-то оставляет. Тяжела его дума: имеет ли он право от потомков скрыть свои поступки, скрыть, за что на них проклятие наложено?

Последний раз ослушался он своего бога. Сложил записи тонкой стопкой и сунул их в тайник в доске своей шахматной, любимой. Хоть сто лет бейся, а не поймешь, что там скрыто. И велел Седрик везде оставить шахматные знаки, чтобы догадались потомки: шахматы в Рудлог из Песков пришли, шахматы с ним, Седриком, связаны; авось не глупее его будут будущие поколения, догадаются. И оставил он памятник на площади перед дворцом, ему, Змееборцу, поставленный слишком ретивыми подданными, — как напоминание себе и еще один знак потомкам.

Все это промелькнуло за мгновение — и оказалась Ангелина в горе́. И там, отупевшая от шока и горя, прожила с драконами их заключение и смерти. Слышала она плач детей и металась, пытаясь спасти их, — немая, бессильная. И проклятия на свой род и род Черного слышала, страшные, через века способные дотянуться. Чувствовала волны силы, приходящие к драконам, когда умирал кто-то из Владык, целовала крылья застывшего Нории, видела Чета, глядящего безумными глазами сквозь камень, ощущала тишину и тонкие песни Богини-Воды, умолявшей детей своих дотерпеть, дождаться спасения.

Много она видела. Слишком много. Вряд ли это смог бы вынести кто-то другой. Только Ангелина Рудлог.

И понеслись вспышками смерти ее предков, подтверждая догадки о проклятии. Рудлоги спивались, сходили с ума, погибали в результате несчастных случаев и в битвах, сгорали от своего огня, пытаясь потушить его алкоголем, охотой, войнами, любовниками, — и чем дальше, тем меньше они жили, тем меньше родовых знаний передавали детям. Пролетела перед глазами смерть деда Константина, опять пришлось пережить гибель матери — и Ани, вымотанную, выпитую увиденным до дна, снова выбросило в родовой зал, прямо в туманную реку времени.

ГЛАВА 3

Вне времени
Ангелина

Принцесса выпала спиной вниз из Зеркала и затихла, сглатывая и пытаясь перевернуться. Раскинутые руки не слушались, и ее очень медленно несло к краю спирального зала, туда, где извергалась в черное ничто дымчатая река.

Туман поднялся вокруг Ангелины стеной, повторяя очертания фигуры, — и над ней появилось золотистое лицо ее близнеца из Колодца.

— Ты спросила, было ли на вашей семье проклятье, — прошелестел голос. Он был одновременно бесплотным и трубным, как рев, вибрирующим на низких нотах и пробирающим все тело. — Ты получила ответ.

— Я также спросила, как мне его снять, — прошептала Ани. Губы не хотели двигаться, и звуки, которые она издавала, были похожи на хрип.

— На этот вопрос нет ответа, — равнодушно произнес золотистый двойник и спустился еще ниже: жутковатые и пустые глаза оказались прямо перед ее глазами, завораживая и пугая, мерзлые губы касались губ принцессы — как будто холодным электричеством пробивало.

Ани скрипнула зубами и оскалилась от злости. Сжала кулаки и с усилием подтянула их к себе, пытаясь схватить существо-из-Колодца. Но пальцы смыкались на пустоте.

— Есть. Скажи мне как. Я согласилась заплатить. За три вопроса!

— Нет ответа, — как заведенный, повторил двойник. — Нет проклятия. За вас уже заплатили.

— Кто? — прохрипела старшая Рудлог. — Как?

Существо вдруг отпрянуло — и она смогла сесть. Краем глаза увидела, как быстро-быстро истаивает черная паутина на зеркалах ее рода, как очищаются стены из солнечной лозы. А лицо двойника переплавлялось. Длинные волосы, широкие скулы, орлиный нос, чуть насмешливые губы. И глаза — спокойные, мудрые. Нории поднялся во весь рост, повернулся — скользнул ключ по широкой спине — и сказал невидимому собеседнику:

— Пришло время. Нет возможности больше ждать.

Она распахнула глаза — и задохнулась, потому что зал сжался в точку — и снова выкинуло ее огненной искрой во дворце Истаила, в покои Нории.

— Моих сил не хватает больше. Ты и сам чувствуешь, — говорил Владыка Истаила, стоя у окна. Он был страшно исхудавший, и только глаза горели багряным огнем. Рядом с ним расположился мрачный Чет, с глухим стуком раз за разом вгоняя в резной подоконник острый нож. — Уже две недели сокращается зеленая полоса. Город остался почти без воды, животные умирают, скоро придет черед и людей. Песчаники обезумели. Сколько моего народа умрет, прежде чем в попытке найти воду дойдет до наполняющегося Белого моря? Что-то надломилось в мире, Четери. Будто пробоина образовалась в первых числах января. Жизнь уходит как в бездонную дыру, и я на пределе. Да и ты тоже, я же вижу. Я либо исполню свое предназначение, либо истеку до капли и умру бесполезной смертью.

— Красная! — прорычал Четери и метнул нож в дерево: далеко улетело лезвие, воткнулось, срезав ветвь с розовыми цветами. — Ты обещал ее ждать до первого дня весны!

«Обещал!»

Заметалась искорка, закружилась по комнате: и зло ей было, и страшно, и хотелось орать от бессилия. Зашипели магические светильники, начали потрескивать, да только никто не обратил на это внимания.

— Забудь, — ровно произнес Владыка. — Я позвал ее, и попрощался, и получил ответ. Неволить ее я не буду. А еще две недели я не продержусь. Мой народ, мой долг, Четери.

Он вздохнул, перевел взгляд на клумбу с алыми розами — еще цвели они, помнящие руки красной принцессы. И он помнил.

— Не зря все так случилось. Мать ведь давно дала мне знак, сделав тебя Владыкой. Есть кому держать возрожденные Пески, есть кому править. Не нужно было мне медлить.

Чет, стоя рядом с ним — друг глядел в темнеющий сад, — примерился к шее. Там есть точка. Нажать — и проспит Нории несколько дней. И можно пока слетать в Рудлог, найти упрямейшую на Туре деву с душой воина и похитить ее еще раз. А здесь запереть их в покоях, пока не поговорят.

— Не стоит, Владыка Четерии, — не глядя на него, сказал Нории. И улыбнулся. От него веяло смертью. — Я запрещаю тебе мешать мне.

Четери взвыл, вцепился крепкими пальцами в подоконник и выломал его от злости и бессилия.

— Глупец! — рявкнул он, отряхивая руки от древесной крошки.

— Девять Владык не пожалели своих жизней, чтобы мы могли жить, — укоризненно проговорил Нории, — а я не успел, но теперь пришло время. Ты знаешь, что так нужно.

— Послушай, — резко позвал его Чет, схватил за плечо, повернул к себе. — Нори-эн. Я старше тебя, моей жизни осталось меньше. Дай мне заменить тебя.

Нории покачал головой.

— У тебя Светлана, сын и ученики, — объяснил он мягко. — Твои корни для жизни. У меня — никого, кроме Энтери, но у него уже есть своя семья. Прости, брат, но платить не только твоей, но и судьбами твоих близких я не буду. Это только мой долг. Я не зря все это время учил тебя тому, что знаю сам. Я оставил дела Ветери — он сможет управлять городом до появления новых Владык. Ты честен, и принципиален, и достаточно жёсток, чтобы править Песками. Отпусти меня, Чети-эн. Отпусти. Не нужно затягивать. Слишком много слов; еще немного, и это будет похоже на жалобы. Хватит разговоров. Мне и так… страшно. Не говори пока Энтери. И не сопровождай меня. Не уверен, что ты не попытаешься остановить обряд.

Чет криво усмехнулся, до боли сжал его плечо, шагнул навстречу. Что мог сейчас сказать он — воин, привыкший не бояться смерти и идти ей навстречу? Нории был в своем праве, и Мастер не мог не уважать и не понимать его выбор. Двое красноволосых мужчин обнялись — крепко, сдержанно, — и Владыка Истаила отступил, развернулся и вышел. А через несколько минут поднялся в небо огромным белым драконом.

В опустевших покоях выругался сквозь зубы Мастер Четери, смахнул со стола кувшин с вином и зарычал от горя. И замерцала, угасая, растерянная и ошеломленная искорка, которую уже утягивало вперед, в будущее — или настоящее? В уже произошедшее — или туда, где все должно было еще произойти?

Ангелина сверкнула звездочкой над Белым морем, пронеслась выше, к пустынным террасам на границе с Йеллоувинем — здесь, по рассказам Нории, раньше расстилались благоухающие цветочные поля. Опустилась на бархан как раз тогда, когда белый дракон обернулся человеком. Босые ноги его утопали в песке, и двигался он так, будто сил оставалось лишь капли. Красные глаза становились все ярче, он принюхивался, поворачивал голову из стороны в сторону, и орнамент на его теле в лучах уходящего солнца светился ослепительно-белым, и казался он существом из другого мира с нечеловеческим хищным лицом.

Нории двигался молча, и скрип песка под его ногами резал душу. Долго он ходил-кружил, склонял голову, прислушивался и наконец остановился. Поднял руки и что-то прошептал едва слышно.

Заволновался песок, зашелестел, зашумел — и начал двигаться, стенами уходя в стороны. Будто гигантский булыжник кинули сверху на пустыню — и понеслись от Владыки круги-волны. С рокотом, вызванным трением мириад песчинок, поднимались от одиноко стоящего в центре дракона сыпучие цунами и уносились за горизонт, открывая волнистый серый камень, лежащий прямо у ног Нории, и огромную каменистую равнину вокруг.

Вот и последние песчинки с шорохом утекли в стороны, обнажив на круглой плите рисунок, похожий на растительный орнамент. Из бороздок рисунка поднимались вверх едва заметные белесоватые стеклянные иголочки. Тоненькие, маленькие, как остренькая, только-только начавшая пробиваться по весне трава.

Нории покачнулся. Опустил голову, переступил с ноги на ногу, поджимая пальцы. Красные волосы закрыли лицо.

«Мой народ, — пророкотал его Зов. — Я ухожу, чтобы дать вам жить. Кровь свою отдаю Пескам, кровью своей смываю все долги. Словом своим и кровью своей снимаю проклятие с рода Рудлог — ради будущего Туры. Не дело женщинам и детям платить так, как должны отвечать мужчины. Вот мое слово: живите в мире, забудьте о мести. Запрещаю вам мешать мне. Прощайте, братья и сестры».

Несколько секунд как затих Зов — и содрогнулась пустыня от тоскливого рева сотен поднявшихся в воздух драконов. Спешили они к алтарному месту, спешили отдать последние почести приносящему себя в жертву.

— Душа моя чиста и разум спокоен, — прошептал Нории едва слышно, — всего отдаю себя. Примите мою силу, Отец мой, Матушка-Вода, напоите мою землю, молю.

Затих, помедлил мгновение — и шагнул в орнамент. Пронзили его ноги травинки-иголки, и застонал он, стиснув кулаки, и заплакала, закричала с ним огненная искорка — а под ступнями дракона расплывалась кровь, впитывалась в камень. Полыхнул алтарь раз, другой, становясь прозрачным, — а потом загорелся белым светом, и рванулись вверх, прошивая ступни, стеклянные нити-побеги, карабкаясь выше. Вонзились в кожу острыми шипами: потекли вниз от проколов крупные капли крови — и начал краснеть чудовищный терновник, высасывая жизнь из добровольной жертвы, поднимаясь по живой, подрагивающей плоти.

Искорка рванулась к Нории, но ее отшвырнуло неведомой силой.

Как он устоял на ногах? Как вообще можно это выдержать? Боги! Да что же это?! Что же это такое!!!

Вокруг Нории то тут, то там, на каменной равнине, трескалась, взрывалась земля, выбрасывая толстые хрустальные побеги ввысь — и ложились они на землю, и тоже тянулись тонкими усиками к дракону. Скоро вся равнина была покрыта сверкающим терновником — и шипы уже поднялись к поясу живой еще жертвы, и на ближайших ветвях начали раскрываться круглые цветы-лотосы, источающие белый свет.

Село солнце.

Темнела ночь, содрогался мужчина в объятиях пьющего кровь терновника — и сияли цветы, освещая его бледное лицо, сжатые кулаки. И звучал над равниной едва слышный, непрекращающийся хрип-стон, бесконечный, жуткий…

Он открыл глаза, смотрящие уже за грань жизни, и взглянул прямо на Ани. И обескровленными губами прошептал:

— Не плачь… обо мне…

Она прорывалась к нему что было сил, убиваясь о призрачную стену, — и ничего не могла сделать. Внутри маленькой искорки росло дикое пламя; в очередной раз она рванулась к Нории — и закричала от ярости и бессилия, потому что снова выпала в спиральном зале, в туманную реку. Тело весило сотни тонн — но она поднялась; ноги не двигались — но она шагнула вперед, к застывшему бесстрастному двойнику, и зашипела, давясь схваченным судорогой горлом:

— Ты… ты! Мне нужно туда!

Руки ее заполыхали — и на лице золотистого идола впервые проскользнуло что-то похожее на удивление.

— Ты! — громыхала Ани, истекая огнем. И зал зашумел, встала стеной река времени, заволновалась, погнала воды обратно, от взбесившейся принцессы. Начали трескаться зеркала прошлого, и почернела солнечная лоза от гневного пламени. — Немедленно! Отправь меня к нему! Как мне попасть туда?!!

— У тебя остался один вопрос. — Золотистый двойник растекся дымкой — и снова собрался. В улыбающуюся Пол, затягивающую волосы в хвост.

— Сестренка! — крикнула она недоуменно. — Неужели ты оставишь меня?

Ангелина со свистом втянула воздух и бессильно опустила руки. Погасло пламя, а в душе словно нож провернули: закровоточила, начала расти дыра на месте сердца.

Золотистая Пол недоуменно и удивленно подняла брови, закрыла лицо руками и заплакала. Как в детстве — навзрыд, с судорожными всхлипами. Задрожала — пронеслись перед Ангелиной видения о последнем дне сестры, увидела она и Солнечный мост, и взгляд Полины на пробуждающегося Демьяна, — а сестренка опустилась на четвереньки, оборачиваясь в медведицу. Зарычала, посмотрела на Ани пустым звериным взглядом и бросилась вперед — Ангелина упала; щелкнули челюсти, вгрызаясь в шею, впились когти в грудь.

— Оставишь? — прорычала медведица, облизывая окровавленную пасть.

Ани всхлипнула и обняла ее, уткнулась носом в шерсть.

— Не заставляй меня делать выбор, — прошептала старшая Рудлог, почти теряя сознание. — Только не так. Прошу.

— Один вопрос, — прошелестела медведица — и рассыпалась, поднявшись ввысь тысячами семян одуванчиков. — Я жду.

Ангелина помедлила всего мгновение — оно понадобилось ей, чтобы снова взять себя в руки и включить разум. И опустила голову, смиряясь.

На самом деле ведь нет никакого выбора.

И она заговорила, четко озвучивая свое желание.

Воскресенье, 15 января, Пески
Четери

Во дворце Тафии, Города-на-реке, стояло грозовое молчание, прерываемое коротким гулом периодически сотрясающейся земли. Было светло, как очень ранним утром. Теплая южная ночь уже накрыла Пески плотным бархатным покрывалом, но под черным куполом накатывались со стороны границы с Йеллоувинем трепещущие, переливающиеся перламутром тонкие стихийные волны. Вздрагивала почва — и в то же мгновение шире разливалось небесное море, и еще одна перламутровая волна закрывала звезды и немного откатывалась обратно.

Тихо было не только во дворце. В Тафии, как и во всех Песках, люди смотрели на небо и молились.

А во дворе, перед шумящим фонтаном, сидел Владыка Четерии и пил терпкое, отдающее горечью вино.

 

 

Четери улетел из Истаила вскоре после Нории. В Тафии ждала Светлана — но не мог он появиться перед ней сейчас, сжатый как скала, почти ослепший от горя.

Поэтому Мастер опустился на песок, не долетев до зеленой зоны своего города. Выхватил из воздуха клинок, распорол себе предплечье, щедро полив кровью пустыню, — и первых поднявшихся из-под земли песчаников встретил почти с облегчением и злой жаждой.

Он дрался, убивал, рвал их — а духи мертвой земли будто чувствовали близкий конец, и ревели, и поднимали песок до небес, пытаясь уничтожить красноволосую смерть с сияющими клинками. В небесах проявлялись первые тусклые звезды, провожая уходящее за горизонт солнце, и все новые и новые духи вставали из барханов, бросались на лезвия. И чудилось Чету в этом какое-то отчаяние, будто они желали погибнуть в бою, а не просто раствориться, смытые волной чуждой им стихии.

Горечь после боя никуда не ушла, только стала острее. И Зов уходящего Владыки Четери выслушал, стоя обнаженным на остывающем песке; в последних лучах заходящего солнца все еще оседала желтоватая пыль, уносимая едва заметным ветерком.

Выслушал, опустил голову, чувствуя, как по разгоряченному плечу скользит холодный Ключ. Все правильно. Последний Владыка старых Песков уходил, закрывая свои и чужие долги. Защищая и свой народ, и своих друзей, и свою женщину, которую он выбрал, — ну и что с того, что она не выбрала его?

Все правильно. Но все равно больно.

Боль не утихла и во время охоты, когда Четери, рыча, догонял и рвал челюстями испуганных антилоп, — горячая кровь лишь усилила восприимчивость, и первую волну силы, исходящую от умирающего друга, Чет почувствовал гораздо раньше, чем она прокатилась по небу.

Скоро стихия, оплаченная кровью сына Синей и Белого, разольется над всеми Песками. И с последним вздохом Владыки Истаила опустится на пустыню, возвращая ее к жизни.

 

 

Четери вернулся в Тафию и во внутреннем дворе, на резной скамье, обнаружил уснувшую жену. Здесь она ждала его, здесь встречала каждый раз, улыбаясь и подходя, чтобы обнять. А сейчас не дождалась, уснула.

Чет не стал ее будить. Подхватил на руки, отнес в спальню, аккуратно уложил на кровать. Вернулся обратно и потребовал вина. Кислого, сухого, терпкого.

Завтра будет новый день, в котором не будет Нории, и он, Чет, станет единственным Владыкой возрожденных Песков.

— Почему? — прошептал он, глядя в перламутровое море небес.

Мать-богиня не ответила, и он взял кувшин и начал пить. Бодро плескал фонтанчик в широкой чаше, и вода в нем редко подрагивала в такт земле. Птицы испуганно молчали. На Пески опустилась тишина.

Чет отбросил опустевший кувшин, переждал очередной толчок и потянулся за полным сосудом. И замер, первый раз в жизни остолбенев от изумления.

Вода в фонтане встала столбом и выплеснулась во все стороны, добежав до ног дракона. А в чаше из кипящей жидкости и золотистого тумана соткалась обнаженная беловолосая женщина. Выгнулась, упираясь затылком в дно фонтана, забила руками по поверхности воды, закричала от боли, как раненая чайка, — и Четери бросился к ней, выдернул из воды, сжал: так ее корчило, что могли порваться связки. Она кричала и кричала, пока не охрипла.

— Х-х-холодно, — сипела Ангелина Рудлог, цепляясь за дракона скрюченными пальцами и сотрясаясь от крупной дрожи. — Че-е-е-е-ет! А-а-а-а-а-а-а!

Кричала принцесса жутким шепотом, и радужка стремительно белела, и сама Ангелина была белая в синеву. Снова выгнулась в судороге, и Мастер в несколько шагов преодолел расстояние до скамьи, зафиксировал старшей Рудлог голову, с трудом разжал зубы и начал вливать в нее вино: большая часть проливалась на тело, но она пила, жадно глотая, стуча зубами по краю кувшина. Ноги ее не держали. Четери стянул рубаху одной рукой, натянул на правнучку Седрика, прижал к себе и вздохнул, наполняя Ангелину витой. Принцесса, не соображающая от боли, царапала его до крови и силилась сделать вздох.

Земля под их ногами вздрогнула.

— Как ты появилась здесь, безумная женщина? — спросил дракон, когда Ани перестала выгибаться и обмякла в его руках. Весила она еще меньше, чем он помнил.

— Попросила, — прошептала она с трудом. — Мне сказали, тут вода, сюда меня могут перенести, тут ты, ты поможешь. Помоги мне, Четери, — она подняла белые от мук глаза, — отнеси меня к нему.

— Ты опоздала, — без злости проговорил Мастер. — Он скоро умрет. Он и так оказался слишком силен.

От нее полыхнуло таким жаром, что потрескались пустые кувшины и ветви на цветущих кустах жасмина обуглились. Ани снова вцепилась ногтями в драконье плечо. Потекла кровь.

— Нет, — прорычала она вибрирующе, — не умрет. Помоги мне! Ну же! Прошу, Четери. Прошу тебя!

Он восхищенно, почти благоговейно цокнул языком и отступил. Потому что теперь окончательно слетели вся шелуха и все предубеждения, и он увидел ее такой, какая она есть: величайший воинский дух, сильнейшая кровь буйного Красного, заключенная в слабое тело. Как жаль, что она не родилась мужчиной. Как горд бы он был иметь такого ученика.

Снова вздрогнула земля — и плеснула над их головами еще одна перламутровая волна. Ангелина посмотрела вверх.

— Что это? — спросила она неверяще.

Землю снова тряхнуло.

Тук-тук. Пауза.

В глазах принцессы появился ужас, смешанный с пониманием.

— Это его сердце, — глухо проговорил Четери. — Бьется все медленней.

— Да что же ты стоишь, глупый дракон! — крикнула она зло, мгновенно приходя в неистовство. — Оборачивайся немедленно!

И Мастер клинков, словно покорный слуга, отошел подальше и сделал так, как она велела.

 

 

— Успею, — твердила Ангелина, глядя вперед, туда, где на горизонте разливалось белое сияние. Руки, сжатые вокруг красного шипа на гребне Чета, немели от напряжения и холода. — Успею, — шипела она ледяным потокам ветра, выводящим песнь смерти. Смерть смотрела на маленькую женщину чуть насмешливо и снисходительно, дразнила ее, то даря надежду, то погружая в отчаяние все замедлявшимся ритмом сияющих волн, колола едва заметными искрами звезд: «Ну куда ты торопишься, Красная, зачем? Никто еще не ушел от меня, и он не уйдет, и ты не успеешь…» — Успею!

«Отец мой, помоги. Не просила тебя никогда и ни о чем; сейчас прошу, заклинаю: услышь меня, помоги!»

Ветер стал жарким, напоил ее силой, огладил ласковыми ладонями. Дракон фыркнул, затрубил благодарно, понесся еще быстрее.

«Не в моих силах сейчас помочь тебе, дочь моя. Но все, что нужно, у тебя от меня есть. Благословляю».

Четери снижался, а Ани кричала ему: «Быстрее!» Перед ними в небеса редкими толчками изливался гигантский фонтан силы, растекаясь по небу. Выглядело это так, будто на каменной равнине стояла огромная прозрачная переполняющаяся чаша, на узком дне которой цвел сверкающий терновник, шагов пятьдесят в поперечнике. Спутанный, переплетенный, как хрустальные жилы с огоньками-цветами.

Вокруг этой чаши, опустив головы, сидели сотни драконов. Было страшно тихо — только с очередным всплеском изредка гулко вздрагивала земля.

Четери опустился на песок, вытянул крыло — и Ангелина сбежала по нему, даже не оглянувшись на сдержанный рев, раздавшийся при ее появлении. Вгляделась в хрустальные заросли.

В сердце разливался страх. Терновник цвел чудесными белыми цветами, которые пахли сладким молоком и ванилью — и она сразу возненавидела этот запах. Запах насмешливой, снисходительной
смерти.

Нории она не видела. Но он был там. В центре. Где стихия Жизни была плотной, как молоко, и сворачивалась перламутровыми жгутами, яростно выбрасывающимися в небо.

— Я не могу пройти дальше, женщина, — раздался позади неживой голос Мастера клинков. — Никто из нас не может сейчас коснуться терновника.

— Дай мне свое оружие, — попросила Ангелина сипло и вытерла вспотевшие ладони о рубаху.

Четери выдернул из воздуха светящийся клинок и протянул ей. Никогда еще его оружия не касалась женская рука.

— Пусть боги помогут тебе, — тихо сказал он. И покачал головой от очередного изумления, когда она с трудом, но ухватила клинок — слишком тяжелый для хрупкой Рудлог — и побрела вперед, волоча его по песку.

Драконы гудели, раздраженно царапая камень равнины когтями, стучали хвостами. Пронзительно, плачуще закричала одна из дракониц — Огни, — и вслед за ней завыли остальные.

Красная принцесса не дрогнула и не обернулась.

«Замолчите», — приказал соплеменникам Четери, и над пустыней снова стало оглушительно тихо. Он опустился на песок, скрестил ноги и закрыл глаза. Потянулся сознанием к умирающему: Нории был глух от боли и не откликался. Свеча его жизни мерцала уже едва заметно. И Чет, чувствуя, как пронзают его невидимые иглы, вдыхая и выдыхая воздух и сжимая кулаки, ушел в транс — и открылся, делясь своей силой с другом, разделяя с ним его боль.

Раньше было бы милосердием дать Нории умереть. Но не сейчас. Сейчас он, Четери, ничем не может помочь слишком долго принимавшей решение женщине. Только подарить ей немного времени. Насколько его — ставшего Владыкой смешные недели назад —
хватит.

Молчащие драконы видели, как приблизилась красная принцесса к терновнику — слишком маленькая, слишком слабая на фоне зарослей и бьющей в небеса стихии. Засветились тревожно белые цветы, замерцали в ночной тиши — а она неумело, неуклюже подняла клинок и обрушила его на заросли.

Раздался звон, и полетели вниз осколки. И она ступила дальше, прямо на них, раня ноги, снова размахнулась и ударила.

От крови ее плавилось стекло, растекаясь раскаленными лужицами, — а Ангелина рубила, не обращая внимания на боль в плечах, на летящие осколки, режущие ее руки и тело.

Медленно, как же медленно. И как много еще рубить.

Она вся была как напряженная струна. Отстранилась от боли и только считала шаги.

Пять. Шесть.

Сколько нужно сделать до центра? Двадцать пять? Тридцать?

Толстые стебли, острые шипы. Цветы глядели на нее тысячами глаз и пахли ванильной смертью.

Семь. И восемь.

Рукоять скользила в израненных руках, по лицу текла кровь. И долго, слишком долго не слышно было очередного удара сердца Нории.

Девять.

Страх шептал: «Все, конец». Страх делал руки слабыми, страх говорил ей: «Нет, не успеешь».

«Я успею. Я Ангелина Рудлог!»

Страх поднимался перед ней толстыми хрустальными стеблями. Принцесса, слизывая с губ текущую по лицу кровь, снова размахнулась и обрушила удар на ствол, но он не разбился — только щербина осталась. И она с криком била еще и еще, пока не заорала от ярости — вывихнула запястье, а стебель был иссечен всего наполовину.

Под ногами едва заметно дрогнула земля.

Ани отбросила оружие, расставила руки — и обернулась огромной чайкой. И поднялась в воздух.

Нории был в самом центре — до плеч оплетенный страшной лозой, поднятый над землей, с раскинутыми руками, с безвольно запрокинутой головой, будто его торжественно несли прямо в небесные чертоги. По шее поднималась тонкая плеть, впивалась иглами, и все ближайшие побеги были красными от крови, и цветы на них светились так ярко, что видно было хрустальное переплетение глубоко под телом — живое, змеящееся, оскалившееся тысячами игл.

Чайка зло закричала-заплакала, обернулась прямо в воздухе и рухнула в ванильную сладкую смерть. К нему, на него, обхватывая его руками и чувствуя, как пронзают тело шипы. Потекла красная кровь, смешиваясь с его кровью и слезами, и зашипели, обугливаясь, побеги терновника, расступились, откинув ее на обнажившийся камень. Не отпускал дракона терновник — а вокруг Ангелины, которая пыталась подняться на ноги, расцветали новые цветы, освещали маленькую женщину, скользящую израненными ладонями по булыжникам. И она снова поднялась, шагнула к Нории и принялась голыми руками ломать ветви, отдирая их от тела. Но она ломала — а побеги снова бежали вверх, впиваясь в дракона, на котором уже места живого не было; она билась — а все пышнее цвел сладкий цветок.

И Ани в ярости остановилась, оглянулась — на равнодушные цветы, на поднимающиеся выше ее головы заросли. Внутри заворочался дикий огонь, и она зашипела от невозможности выдержать
его жар.

— Отпусти! — заорала она и полыхнула огнем в стороны: пламя текло с ее рук, выжигая хрусталь, и страшных сил стоило удерживать его, чтобы не коснулось оно Нории. — Отпусти!

Две стихии столкнулись — равные, не уступающие друг другу: там, где оседали пеплом побеги, поднимались новые, пытались подобраться к дракону.

— Нет! — кричала она в исступлении. — Не дам! Отпусти!

Бушевал над пустыней огненный столб, и пламя выплескивалось из чаши с ревом, и драконы один за другим вставали вокруг не приходящего в себя Четери, накрывали его щитами. А Ани слабела — от потерянной крови, от усталости, — но не сдавался божественный терновник.

Она упала. Иссякла.

И снова зазмеились по почве хрустальные побеги, подбираясь к дракону. И насмешливо, приторно запахло ванилью, пробивающейся сквозь гарь.

— Нет, — прошептала принцесса упрямо и подползла к Нории. Прислонилась к его ногам, вцепилась скользкими ладонями. — Не отдам!

Застонал у края чаши Четери, и изо рта его потекла кровь. Он сделал булькающий вздох, уперся ладонями в землю и замер, не открывая глаз. И земля содрогнулась ударом сердца.

— Меня, меня возьмите, — почти теряя сознание, шептала принцесса окружающим ее и дракона, нависающим вокруг цветам. Они расплывались то ли от слабости ее, то ли от слез. — Добровольно отдаю кровь свою… сильную… не навредит вам боле… слово даю… отцом своим клянусь…

Глаза ее белели, и губы, покрытые запекшейся кровью, цветом сравнялись с лицом.

— Только отпустите… отпустите… берите меня…

И закричала от боли, когда первый из побегов коснулся ее ступни, впился шипами и полез вверх. И ринулись за ним другие, поверив в уязвимость почти уничтожившей их женщины. Прошили тонкую кожу, подняли Ани ввысь и назад, далеко от дракона, и замерцали, поглощая огненную кровь.

Четери рухнул на бок, заскреб пальцами по земле, силясь вбить в истончающуюся нить жизни как можно больше силы.

Где-то далеко, в Тафии, проснулась от страха его жена, Светлана.

Дрогнула земля.

Начали осыпаться побеги вокруг Нории, опуская его на землю.

И он открыл глаза. Багровые, пламенеющие, дикие. Зарычал, опускаясь на землю, и обернулся в дракона, и страшной пастью своей и лапами начал крушить, топтать терновник вокруг себя, пробираясь к принцессе.

«Успела».

Ангелина всхлипнула, чувствуя, как шипы подбираются под сердце, и потеряла сознание.

И не видела, как тонкой красной нитью струящаяся внутри побегов ее кровь вдруг полыхнула и выжгла все вокруг, опалив Нории перья и оскаленную морду.

Как он перекинулся обратно в человека, и, шатающийся, покрытый ожогами, поднял принцессу из пепла, и побрел к краю выжженной чаши, прочь от обугленного алтарного камня.

Как очнувшийся Четери, ругаясь, словно видавший виды солдафон, чуть не сломал их обоих, обнимая. Рыкнул, отсылая часть драконов за дичью — срочно нужна была свежая кровь, — а сам схватил за плечо Нории, не выпускающего покрытую гарью и кровью Ангелину, и начал делиться с ним остатками силы.

Один за другим присоединялись к нему драконы, и исчезали ожоги с тела Нории, а Владыка прижимал к груди принцессу, баюкал ее на руках с усталой, бесконечной нежностью — и светились линии его ауры, отдавая Ани виту.

А Чет смотрел на них и часто моргал, думая о том, что стареет и становится сентиментальным и слезливым. И вспоминал, что когда-то сказал ему учитель.

«Мы все пленники судьбы. Но иногда наступают эпохи, великие эпохи, когда меняется мир. Смотри внимательно, и ты увидишь знаки. Увидишь, как люди вырастают над судьбами, и даже боги склоняются перед их силой, перед добровольными и безоглядными жертвами во имя другого. Как борьба идет до последней капли крови, до последнего вздоха и смерти вопреки — и отступает рок, и ломается предначертание. Никогда такое не бывает случайно. Смотри. Наблюдай. Помни. Такое случается только тогда, когда мир уже треснул и нужны те, кто сошьет его вновь».

 

 

Четери вернулся к Светлане под утро, вымотавшийся, как сотня тягловых жеребцов. Он лечил, он нес двух упрямцев в Истаил — Энтери и другие драконы летели слишком медленно, а пострадавшим нужен был покой.

Ни охота, ни кровь не восстановили его достаточно, и, чтобы не шуметь в покоях и не тревожить жену, Владыка Тафии долго обмывался во внутреннем дворе, потом из чистой прихоти залез в окно, нырнул к Светлане под бок, обнял ее, положил большую ладонь на живот. Она шевельнулась и расслабилась.

— Не спишь, — пробормотал он, коснулся ее плеча губами и пожаловался: — Как же я устал, Светка…

Все напряжение этой ночи осталось за пределами их спальни, и Четери вздохнул, окунаясь в тепло и уют их маленького мирка. Сонная, льнущая к нему жена, ее запах, биение ее сердца.

— Что случилось? — шепотом спросила Света, притискиваясь поближе. Он довольно засопел — упругая и пышная попа прижималась куда надо, и возвращались силы. От Светланы шла прохлада родственной стихии — Воды, и Чет окончательно расслабился, впитывая ласковую энергию.

— Завтра расскажу, — дракон поерзал, поднял руку супруге на грудь и задумчиво, прикидывая свои возможности, погладил. В принципе, не так уж он и устал…

— Я испугалась, — поделилась она тихо.

— Чего? — удивился он, аккуратно сгибая ее ногу в колене и подтягивая вверх.

— Остаться без тебя, — продолжила Светлана и замерла, послушно повернув голову для поцелуя. От нее сразу запахло желанием — всегда, всегда она готова была принять его. — Это все беременность, — прошептала она с нежностью, когда Чет оторвался от ее губ, скользнул к шее. — Плохой сон приснился.

— Непорядок, — смешливо проговорил он. — Придется утешать. Да, Света?

— Дааа…

ГЛАВА 4

18 января, среда, Истаил
Ангелина

Ангелина Рудлог вынырнула из дремы. Еще не совсем проснувшись, пошевелила пальцами ног, потянулась сладко, долго, с удивившим ее саму почти мурлыканьем. Телу и голове было легко и приятно, будто она наконец-то за очень долгое время выспалась и отдохнула.

И на душе был покой. Словно гору с плеч сбросила. Даже воспоминания о боли не нарушали этого тягучего, непривычного расслабления. И принцесса очень долго нежилась в кровати, не открывая глаз, поглаживая прохладный шелк простыней и вдыхая непривычно сильный и свежий запах роз и травы. И даже не глядя, она могла точно сказать, что находится в Истаиле, во дворце Нории. Дворец знакомо, на грани слуха, шумел, за окнами где-то далеко переговаривались садовники, радостно пели местные птицы, и слышен был тихий плеск фонтанчика в холле ее покоев.

Ани открыла глаза, приподнялась на локтях, осмотрелась. Точно, ее покои на мужской половине дворца. За открытыми окнами — рассвет, наполняющий сад туманной розовой дымкой. Принцесса во все том же расслабленном состоянии встала, накинула на себя легкую, почти прозрачную сорочку, лежащую на столике, и пошла в сверкающую золотом и мрамором купальню. Организм требовал посетить уборную и освежиться.

Интересно, сколько она спала?

Ангелину кольнула тревога. Нужно сообщить родным, что с ней все в порядке.

И где Нории?

В покоях было пусто и тихо. И привычно. Все на своих местах. Принцесса шагнула в купальню — там все так же стелился по мрамору парок из горячих бассейнов, стояли на бортиках баночки с травяными мылами и маслами. С теми, что нравились ей. За аркой, ведущей в сад, видна была синяя, заполненная водой чаша большого бассейна, в котором она так любила плавать, и на месте были окружающие его разноцветные, радостные, чуть колышущиеся от ветерка занавески.

Здесь ее ждали.

И зеркало было на месте. Ангелина стянула сорочку, придирчиво посмотрела на себя — исхудавшую, больше похожую на неоформившегося подростка со спутанными волосами и острыми скулами, — покачала головой и отправилась мыться.

Она уже заканчивала, когда в купальню заглянула Суреза.

— Ой, госпожа! — воскликнула служанка дрожащим голосом и сцепила пальцы у груди. — Как хорошо, что вы проснулись! — Женщина выглянула обратно за дверь и ворчливо крикнула: — Сафаиита нашлась! Накрывайте стол, да поживее!

И снова вернулась, прижала руки к щекам, всхлипнула:

— Да позвольте же, я за вами поухаживаю! Да как же я рада, что вы вернулись!

— И я рада тебя видеть, Суреза, — мягко сказала Ани и нырнула, смывая с волос остатки пены. Вынырнула, подставила голову под поток воды из широкой бадьи, которую быстро подхватила малита, и встала, поднялась по ступенькам из ванны. Подождала, пока служанка оботрет ее тело, накинет легкий халат, и села в кресло, вытирая волосы. — Сколько я спала? — лениво спросила принцесса чуть позже, когда малита, шепча свой заговор, расчесывала ее перед зеркалом. — И какой сегодня день?

— Сегодня восемнадцатое января, госпожа. Почти три дня проспали.

Ангелина задумалась: сколько же она была в Колодце? Получается, больше недели?

Суреза помялась, понизила голос:

— Владыка только вчера проснулся, госпожа.

И выжидательно посмотрела на Ани через зеркало. Принцесса едва заметно усмехнулась и ничего не сказала. Ей стало совсем легко, и в то же время внутри заворочалось недовольство.

Суреза укоризненно поглядывала на Ангелину, на ее прическу, хотела что-то сказать, но вздохнула, опустила глаза и снова принялась водить гребнем по волосам.

— Что, Суреза?

Дочь Песков снова вздохнула и не выдержала.

— Какие косы обрезали! — заворчала она. — Да зачем же, сафаиита?

— Тяжело мне было, Суреза, — вздохнула Ани.

— Чтоб оно не было тяжело-то, — продолжала ворчать служанка, расхрабрившись. — Тяжесть — она не на голове, а в душе, госпожа! А жених что на свадьбе резать будет? Этак вы вообще без волос останетесь!

— Отрастут, Суреза, — Ани не стала спорить, закрыла глаза и улыбнулась, — малита продолжала ворчать. Очень по-доброму. Что в этом Рудлоге принцесс, похоже, и не кормят, что виданое ли дело, когда женщина мужчину спасать лезет, — видимо, уже и до слуг дошли рассказы о произошедшем в зарослях терновника. И что деток надо побольше и поскорее, тогда и бегать от такого богатого, красивого и доброго Владыки не захочется.

Еще влажные волосы заплели в короткую толстую косу и повели госпожу завтракать. Стоило только увидеть накрытый стол, ощутить пряные запахи мяса и рыбы, приправленных травами, и тонкий сладкий аромат лепешек, как внутри проснулся зверский голод. И жажда — до слез захотелось пить. И Ангелина, разлегшись на софе, отпивалась чаем, ела мало — не хватало еще после стольких дней без пищи заболеть от несдержанности, — наблюдала, как хлопочет Суреза, показывая новые наряды, — ей неинтересно было, но она кивала, не желая обижать всхлипывающую от радости служанку. И ждала.

И когда скрипнула дверь, а Суреза охнула и тихой мышкой выскользнула из покоев, Ангелина Рудлог лишь немного помедлила, чтобы утихомирить буйство эмоций, и встала навстречу Нории. Расправила плечи, подняла подбородок.

В спальне воцарилось молчание. Нории смотрел на принцессу, чуть склонив голову набок; она разглядывала его.

Владыка казался крепче, чем когда она видела его в последний раз, но все равно выглядел изможденным. И в красных волосах появилась седая прядь. Горло свело, когда Ани попыталась сказать «здравствуй», и она отстраненно подумала, что все произошедшее превратило ее в истеричку. И что глупо и неправильно сейчас вести светские беседы.

Принцесса шагнула к нему, с нежностью погладила по плечу, волосам, провела пальцами по щеке — и, размахнувшись, влепила дракону пощечину. Нории мягко перехватил горящую от удара ладонь, снова прижал к щеке, потерся об нее, зажмурившись, и улыбнулся. От этого простого жеста и от улыбки остатки спокойствия разлетелись вдребезги.

— Как ты посмел не дождаться меня?! — крикнула Ангелина ему в лицо. Глаза защипало. — Как посмел, Нории? Не рассказать о проклятии! О том, что будешь делать, если я не соглашусь?!!

Дракон притянул ее к себе, обнял так крепко, что принцесса зашипела, прижимаясь губами к его груди и вдыхая его запах.

— Сердишься, — пророкотал он понятливо ей в макушку и провел ладонями по спине — от них шло покалывание.

— Очень, — прошептала она. Негодование так и полыхало, и Ани мотнула головой, перевела дыхание, пытаясь успокоиться. Нории поднял ее голову за подбородок и поцеловал — и принцесса снова взорвалась от гнева, вцепилась ногтями в широкие плечи, поднимаясь на цыпочки, впиваясь в его губы и кусая их до крови. Он не отстранялся, только зарычал чуть слышно, рокочуще, и руки стали смелее: сжали ее ягодицы, проскользили по бокам, коснулись затылка, груди. И Ангелина забыла о злости, расслабилась от этого рычания, окунаясь в мужские, бесконечные терпение и нежность.

Замерла, когда Нории чуть отодвинулся, слизнул свою кровь. Коснулась его губ и вновь погладила по щеке. Отошла к окну, встала спиной к дракону, оперлась руками о знакомую резьбу подоконника — нужно было собраться с мыслями. И сказать то, что нужно сказать.

— Мне было бы трудно жить, если бы в мире не было тебя, — проговорила Ангелина через силу. — Поэтому я очень, очень злюсь, Нории.

Он подошел, обхватил ее рукой, мягко поцеловал в макушку — и Ани откинулась ему на грудь, закрыла глаза. Как же хорошо. Как легко.

— Разве я мог сказать тебе о проклятии? — проговорил Нории тихо. — Разве мог сказать о терновнике? Ты бы посчитала, что я не оставляю тебе выбора. Поначалу в этом не было необходимости, а затем я понял, что ты возненавидела бы меня еще сильнее. И не было бы нам с тобой жизни, Ани. Мы бы воевали в браке.

— Да какая разница, — Ангелина с раздражением царапнула его ноготками по руке, — как бы я была с тобой? Я не дура, Нории, потом бы разобралась. Это мое дело.

— Нет, — сказал он убежденно, — не твое.

Она все раздумывала над его словами — и признавала его правоту. Расскажи он все во время ее пленения — и она бы прочно связала драконов со всеми несчастьями своей семьи и ожесточилась бы. И слова о терновнике восприняла бы как шантаж. Да и разве мог Нории требовать, чтобы она спасла его собой? Не стала бы она презирать его после этого?

— Я не мог ждать, Ани, — проговорил он тихо.

— Как-нибудь продержался бы до конца месяца, — ответила Ангелина сердито, не замечая, как вместо царапанья поглаживает его пальцы. — Мог бы сказать мне в Йеллоувине. Как ты вообще там оказался?

Он усмехнулся; широкая грудь вздрогнула. Не обвинил, не высказался о своей уверенности в том, что она не придет к нему. Да она и сама разве была уверена?

— Хань Ши передал через моего представителя в Пьентане, что ты будешь гостить у него.

— Старый интриган, — буркнула Ангелина. За окном удивительно яркими красками шелестел просыпающийся сад. Розовое сияние сменялось на желтоватое, праздничное — поднявшееся солнце поило зелень светом. Ани втянула носом воздух.

— Дождь был? — изумленно спросила она.

— Скорее, моросящий туман, — гулко проговорил дракон. — Моя сила рассеялась небольшим дождиком. Обряд был не закончен.

— Чудовищный обряд. — В голосе ее звучали страх и злость.

— Это наша плата за жизнь для нашей земли, — спокойно ответил Нории. — У вас ведь тоже есть алтарный камень.

Принцесса повернула голову, посмотрела на него.

— Он совсем другой.

— Но тоже питается кровью, как и все артефакты, оставленные нам первопредками. Только вам нужно чаще делиться с ним небольшим количеством крови, а у нас терновник забирает все, но и землю оживляет на сотни лет.

— А Колодец в Пьентане — это что?

— Тоже алтарь, Ангелина. Алтарь равновесия. Просто в другой форме. Постой, — рука его сжалась, — ты что, была в Колодце?

— Да, — ровно ответила она.

— Безрассудная женщина! — рыкнул дракон. — Почему, стоит тебе уйти от меня, ты сразу рискуешь собой? Стихийные духи алтарных мест — существа древние и опасные. Они часть божественной энергии, за много веков ставшие почти разумными. С ними не стоит связываться тем, кто не несет крови их создателей.

Она покачала головой, вспоминая, как озвучила в Колодце требование перенести ее к Нории, а золотистый двойник ответил: «Это не вопрос. Ты оплачивала ответы, а не действия».

Тогда Ангелина призвала легко откликнувшийся огонь и пообещала выжечь все вокруг.

«Ты сама погибнешь», — смеялся ее близнец, не веря в угрозы.

И она ударила. Разлетелся зал памяти, и принцесса зависла в пустоте, превращаясь в чистое, беснующееся пламя — вокруг пошло все радужными пятнами и замерцало, — и дух испугался и пообещал отправить ее туда, где ей смогут помочь.

«Я не могу отправить тебя напрямую, но я нашел того, кто поможет. Он сейчас рядом с водой. А вода — идеальный проводник для других стихий. Но ты можешь погибнуть».

«Согласна!» — крикнула она. После был болезненный бросок через ледяную бесконечность, распылившую ее на атомы и собравшую снова во дворце Чета. И затихающее позади золотистое сияние.

Вот что это такое, оказывается.

— И терновник разумен? Он слышал меня.

— Насколько это доступно стихийным духам, Ани.

— Он согласился взять мою кровь.

— Пожадничал, за что и поплатился. В нем не хватило силы переработать твое пламя. Удержал сколько мог — и сгорел.

Ани передернула плечами.

— Я обещала, что кровь не причинит ему вреда.

— Знаю, — гулко сказал Нории и сжал ее сильнее. — Мне все рассказали, моя смелая Ани. Не вини себя: ни ты, ни твой бог не могут менять суть вещей. Но откуда стихийному духу это знать? Он велик, но в развитии своем — как малое дитя, и ему недоступны понятия «жестокость» или «опасность». Как ребенок может без надзора выпить сладко пахнущее крепкое вино, так и ты для него была заманчива, но опасна. Восстановится — корни его глубоко по всем Пескам — осторожнее будет.

В саду, прямо под окном, запела какая-то пташка — и так старался маленький певец, такие волшебные трели выводил, что они оба заслушались, мирно прижавшись друг к другу у высокого окна.

— Что ты теперь будешь делать? — спросила она тихо.

— Не печалься об этом. — В голосе его почти не была заметна горечь. — Я не стану больше принуждать тебя. Ты не несешь ответственности за мою страну и за мой выбор.

Принцесса повернулась в его объятиях, посмотрела в зеленые глаза.

— А ты — за мой, — сказала Ангелина твердо. — Спроси меня, Нории.

— Пожалела меня? — дракон склонил голову. — Не нужно, Ани.

— Я что, должна тебя уговаривать? — мгновенно вспылила она. Оттолкнула его в сердцах, сжала кулаки. — Знай же, что я и так собиралась согласиться на брак! Еще до того, как все узнала! При чем тут жалость? Мне плохо без тебя, Нории!

Он засмеялся, глядя в негодующее лицо.

— Ты станешь моей женой, принцесса?

— Нет! — мстительно процедила она. — Я вернусь в Рудлог и думать забуду о тебе, проклятый дракон!

— Сегодня, — продолжил он, улыбаясь.

— Я сказала: нет!

Он склонился, чтобы поцеловать ее.

— Боги, — проговорил Нории ей в губы, и в голосе его были отчаяние, ярость и счастье, — как же я люблю тебя, упрямая женщина. Тебе принесут одеяние для свадьбы, Ани.

— Я помолвлена, Нории.

— Ты выберешь, в чем выйти к гостям. Либо моей невестой, либо гостьей. Я приму твой выбор, Ани-эна, и никто не осудит тебя. До захода солнца у тебя есть время подумать. Стань моей без всяких условий, принцесса.

— Я не могу так. Нужно оповестить родных, решить, как объяснить это прессе, чтобы минимизировать слухи и ущерб для семьи…

— Без условий, — повторил Нории рокочуще, сжимая ее в своих крепких руках, — и Ани не могла не смотреть на него почти завороженно, запрокинув голову. — Не как Владыка и дочь Красного, а как мужчина и женщина. Родных, да и весь мир, можно пригласить на шестой день, на церемонию принесения даров Богине. А сегодня у тебя еще есть время подумать, действительно ли ты хочешь отдать себя мне. Если да, то остальное неважно.

«Неважно?»

Нории погладил ее по шее, коснулся губами губ и вышел. А Ангелина Рудлог, побродив в задумчивости по покоям, села допивать чай — но руки дрожали, хотя ей казалось, что она спокойна и холодна, и она расплескала напиток из чайника и в раздражении отшвырнула
чашку.

Дворец будто затих, ожидая, что решит шеен-шари Владыки, — а принцесса, чувствуя, как эмоции становятся неуправляемыми, отправилась туда, где привыкла за время пленения приводить мысли и чувства в порядок.

К своим розам.

Она снова стояла на коленях, согнувшись, рыхля землю и удаляя сорняки (так много их было, будто ее ждали и здесь), а из окон дворца выглядывали люди и драконы — и отступали, когда принцесса поворачивалась к ним лицом.

Но она и так бы их не заметила. Рос ворох вырванной травы у края клумбы, а Ани, дрожащими руками дергая вьюнки, шепотом проговаривала свои страхи и мысли, выстраивая их в строгий порядок, — и легче становилось ей, будто она входила в транс, отстраняясь от эмоций.

— Ты ведь уже приняла решение, — бормотала старшая Рудлог, вдыхая нежный розовый запах, от которого растворялся навязчивый, холодящий страх. — Неужели смутишься, отступишься?

Солнце слишком быстро двигалось по небосклону, гладило теплыми лучами ровные плечи и льняные волосы красной принцессы. Кто бы понял, глядя на ее прямую спину, какие эмоции бушуют внутри, как предвкушение сменяется страхом, и виной, и злостью, и уколами ужаса, когда представлялось Ангелине, что она не успела, и горячим, захлестывающим ее с головой желанием присвоить себе мужчину, которого она полюбила. Полюбила с той же страстью и мощью, с которой делала все остальное: слишком много в ней было пламенного духа, чтобы чувствовать вполсилы. И она больше не врала себе, что сможет без него, и шептала свои молитвы, свои уговоры.

— …Ведь хотела сделать все правильно: закончить с помолвкой, убедить Нории выждать нужное время…

Особо упрямый вьюнок запутался между стеблей роз, и Ани с жесткостью дернула его, не оставляя сорняку ни шанса, дунула на выпавшую на лицо прядь.

— …Обговорить условия брака, выторговать преференции для Рудлога… планировала, да…

Она рассмеялась, подставляя лицо солнцу, — шип царапнул ладонь, и принцесса лизнула ранку, чувствуя вкус земли и травы. И усилием воли заставила сжавшееся тело расслабиться.

— Так было бы правильно. — В голосе явно пробивались панические нотки, и она фыркнула, как лошадь, мгновенно переходя в состояние злости на себя. Кто эта испуганная девочка? Старшая дочь Красного Воина? — …А что ты ждала — что все пройдет в идеальных условиях? Не бывает так. Не бывает.

Ее нервной энергии сейчас хватило бы, чтобы перепахать сотню клумб.

— …Тем более что проблема Песков не решена, а если отбросить эмоции, то времени нет. Все решится, все… Все равно будет так, как захочу. Пресса взбесится, конечно, но с журналистами можно сделать по-умному… подскажу Василине… Луциус утешится, если проследить, чтобы Дармоншир и Марина поженились… только бы не наделали глупостей…

Она не была бы Ангелиной Рудлог, если бы действовала иначе.

— …Полина.

Ани выпрямилась, потерла рукой грудь — там, где разнылось сердце, — и выдохнула. Она не оставит попытки помочь сестре, но у Поли есть еще Демьян. Сильный, любящий ее муж. И он обещал сделать все, чтобы вернуть сестру.

Ангелина снова склонилась над цветами, закусив губу, вздохнула, пытаясь принять непривычное чувство смирения, и некоторое время молча, отчаянно рвала сорняки. Была еще Каролишка, которую она не могла оторвать от себя, были теплые вечера с родными, была страна, служить и властвовать которой ее учили… Пядь за пядью освобождалась земля от мелких вьюнков, крепко цеплявшихся корнями и не желающих уходить. И пядь за пядью очищала принцесса разум и шептала себе, убеждала себя, не замечая, как то хмурится, то улыбается недоверчиво, изумленно, счастливо, словно не веря, что все это говорит она, что все это происходит с ней:

— Все решается, все…

И когда она закончила, в душе воцарился мир. А может, она просто оцепенела и оглохла от волнения?

Старшая Рудлог, отряхнув исколотые ладони, в том же состоянии совершенной отстраненности пошла в купальню, а там отдалась в руки служанок и массажисток, и долго плавала потом в своем бассейне, любуясь на яркие пятна занавесок, которые растекались в воде подрагивающей палитрой. Вернулась в покои, мельком бросив взгляд на разложенный на кровати свадебный наряд, на ларцы с драгоценностями, и села писать письма. Василине. Каролинке. Министру иностранных дел. Валентине и ее матери. Герцогу Лукасу Дармонширу. Марине. Алинке. Отцу.

И рука ее на этот раз была тверда.

День перевалил за половину, когда она позвала Сурезу с сестрой, встала перед зеркалом в спальне и приказала:

— Делайте, что нужно.

Через некоторое время забурлил дворец, оживая от быстро передающейся из уст в уста новости. Служанки вызвали на помощь целую толпу женщин, которые быстро и тихо разожгли тонкие ароматические палочки с ровным и успокаивающим мятным запахом. Застелили спальню яркими синими и белыми полотнами, занавесили ими же окна: началось таинство, и тонкий шелк колыхался от ветерка, и казалось, что вокруг — теплое и ласковое море.

По ткани на пол рассыпали зерна, морскую соль и пахнущие сладостью, солнцем и пылью сушеные фрукты. Принесли тонкие струнные инструменты, четыре девушки уселись по углам — и полилась по покоям восточная мелодия, успокаивающая душу. И песня — бесконечная, радостная, с пожеланиями долгой и счастливой жизни, плодовитости и покровительства Богини.

А остальные, боясь сказать хоть слово, чтобы госпожа, не дай боги, не передумала, подождали, пока Ангелина снимет одежду, и начали покрывать ее тело и лицо тонким узором из золотистой пасты, красить ладони и ступни. Ани молчала, только иногда по телу пробегала нервная дрожь, и тогда принцесса начинала размеренно вдыхать и выдыхать свежий мятный воздух. Были бы здесь сестры — Вася с ее мягкостью, Марина с острым язычком, смешливая Поля, сосредоточенная Алинка, Каролина, которая тут же принялась бы ее рисовать, — и не было бы так страшно. Остро накатили одиночество и тоска: что же она делает здесь, среди чужих людей? Куда же она без родных? Как?

Захотелось бежать — но Ани осталась на месте; захотелось плакать — но она вздернула подбородок и сильнее сжала зубы.

Решила — иди до конца.

По покоям вдруг прошла теплая медвяная волна радости, и заскрипели плиты пола, выпуская из стыков цветы и травы, заполыхали магические светильники, взметнулись лазурные занавески, впуская порыв теплого разноцветного ветра, — он принес с собой тысячи цветочных лепестков, осыпал ими принцессу, огладил крепкими руками, сладким поцелуем коснулся губ, пощекотал затылок, разметал волосы.

Она изумленно посмотрела на все это и тряхнула головой, пытаясь сбросить застрявшие в волосах лепестки. Нории сообщили?

Служанки, уже не таясь, улыбались. С нанесением орнамента закончили, Суреза выскользнула за дверь и вернулась через некоторое время с блюдом, полным горячих медовых лепешек. За ней шла девушка, осторожно несущая прозрачный сосуд со странным розоватым напитком.

— Это традиционные невестины сладости. Чтобы были силы на ночь, госпожа, — с робкой улыбкой сказала Суреза, протягивая Ангелине лепешку и наполненный кубок. — И динара. Пейте, сафаиита. Ее делают из лепестков роз, фруктов и семи трав. И пьют ее один день в жизни, перед свадьбой. Она обостряет чувства и показывает богине правду. Пейте, шеен-шари.

«Силы на ночь?»

Опять стало страшно и жарко, и губы пересохли; женщины захлопали, засмеялись, подбадривая, — а Ангелина одним махом осушила кубок, пошатнулась. Ее поддержали — напиток был сладко-кислый, травяной, без алкоголя, но в голове пронесся ураганом, и обострились чувства и запахи, и начало отступать страшнейшее напряжение.

Орнамент на теле подсыхал, принцесса подкреплялась изумительно вкусными медовыми лепешками, а служанки, поначалу осторожно, а затем, видя, как улыбается шеен-шари, уже весело начали подпевать девушкам с инструментами. На языке Песков, почти скороговоркой. Насколько она могла разобрать, то были шутливые советы молодой жене, как вести себя с мужем в первую брачную ночь и в дальнейшей жизни.

Паста высохла, ее смыли мягким освежающим маслом, и на белой коже остался цветочный орнамент, неожиданно яркий.

— Зачем это делается? — полюбопытствовала Ани, разглядывая узоры.

Она была сама на себя непохожа: голубые глаза казались больше и — Ангелина нахмурилась — испуганней, волосы — еще белее, губы — ярче. И тело выглядело словно статуэтка из светлого дерева, покрытая резной вязью. Диковатый вид.

Взгляд ее почти неприлично блестел.

— Старая традиция, чтобы обмануть злых духов, — охотно объяснила Суреза, с некоторой опаской открывая один ларец с жемчугами и второй с золотом. — Чтобы не узнали вас и не помешали свадьбе. Какое вы выберете, госпожа?

Ангелина усмехнулась: цветочный ветер, смех и невестин напиток прогнали страх прочь, — повернулась, переступая по пробившимся из пола цветам, придирчиво взглянула на драгоценности. Кто способен ей помешать, если она все уже решила? Только она сама. Выпила еще динары, подняла руки — и на нее надели тончайшую короткую сорочку с пышными рукавами, схваченными чуть ниже локтей золотыми браслетами, с золотыми же цветочными застежками на плечах, и одно за другим начали крепить к этим застежкам бесчисленные яркие цветные покрывала свадебного наряда. Надели под грудь драгоценный пояс — тяжелый, сжавший ее тело, — украсили запястья и щиколотки позвякивающими браслетами с многочисленными висюльками.

А Ангелине казалось, будто она слышит, как ходит Нории в соседних покоях — и звучат там мужские голоса, — и различает, как звенят посудой в огромной кухне, и шумят крылья приземляющихся драконов. А еще на грани слышимости то возникал, то пропадал странный гул: был в нем топот множества ног, и песни, и смех, и крики.

— Что это? — спросила она недоуменно.

Суреза понимающе посмотрела на нее.

— Город готовится к свадьбе, сафаиита. Вы сами всё увидите.

В спальне темнело — там, за синими занавесками, садилось солнце. Зажглись магические светильники, сильнее запахло мятой и цветами. Комната купалась в лазури. Волосы невесты увили жемчугом, накрыли голову синим вышитым шелком, спустившимся до пола, и надели сверху изящный золотой обруч, украшенный сапфирами и тонкими цепочками со вставками, стелющимися по вискам и затылку.

Женщины молчали, с шуршанием ступая по ткани, устилающей пол, — теперь нельзя было говорить с невестой, пока не станет она уже женой, — и в тишине этой гулко билось ее сердце, и принцесса выпрямлялась, каменела, необычайно остро чувствуя скользящий шелк на теле. Как быстро прошел день. Как скоро изменится ее жизнь.

Распахнулись двери спальни, открыли в холле двери покоев — там стоял и ждал ее Нории.

Великолепный: верхняя часть волос собрана на затылке в узел, остальные рассыпаны по плечам — одетый в синюю длинную рубаху до пят, и поверх нее — такой же длинный белый шавран, расшитый золотом. Увидел Ангелину, склонил голову, улыбнулся с облегчением — и она шагнула вперед. К нему.

 

 

Прибывшая в Истаил с Четом, вернее на Чете, Светлана стояла у выхода из дворца рядом с мужем и знакомой ей Тасей. Много здесь было драконов и дракониц, много людей, и все беспокойно ждали молодоженов. Пахло травой, ярко светили магические фонари, затмевая звезды, и Света немного стеснялась любопытствующих взглядов и отступала за мужа.

Ей самой было любопытно, потому что она много слышала об Ангелине Рудлог, и от мужа в том числе, много читала сама во время розысков в Иоаннесбуржской библиотеке, но никогда не видела ее вживую — только по телевизору. У супруги Энтери глаза тоже светились интересом.

— На месте жениха и невесты я бы сбежала через черный ход, — прошептала Тася Свете, кивая на обилие народа, и Светлана вздохнула понимающе. Каково будет невесте под всеми этими взглядами? Со стороны Чета раздался совсем не торжественный смех — он переговаривался с братом Владыки, — Света сжала его руку и улыбнулась сама, прислушавшись.

— Не откажет, — говорил он громогласно, — не в этот раз, Энти-эн. Красные — собственники, она уже заплатила за него кровью; теперь точно не отпустит от себя.

Энтери мягко улыбался. Светлане он очень нравился — добрый и теплый. Они с женой были неуловимо похожи и обладали той уютной притягательностью, которая отличает гостеприимных людей.

— Поверю, когда увижу на ней брачный браслет, — ответил он шутливо и вдруг прислушался, прижал палец ко рту и повернул голову в сторону широких дверей дворца.

Все затихли. Распахнулись створки, и рука об руку вышли из дворца удивительно маленькая женщина с покрытым узорами лицом и сверкающими ледяными глазами и Нории. Он выглядел очень необычно — но невеста! Света даже выступила вперед, чтобы разглядеть лучше, потому что телевидение не передавало и сотой доли впечатления. Несмотря на небольшой рост, Ангелина Рудлог приковывала все взгляды и принимала их с абсолютным спокойствием, с величественностью даже. Дракон рядом с ней смотрелся просто огромным — наверное, ее макушка едва достигала его груди.

Чет позади Светы усмехнулся; она повернулась и увидела, как он подмигивает невесте и та едва заметно улыбается в ответ.

Свету кольнула ревность: она остро почувствовала, что уже очень большая и беременная, а изяществом и в лучшие времена не сравнилась бы с тонкой, как тростиночка, Ангелиной. Тут же подступили слезы, и Чет словно почувствовал это — подгреб ее к себе и куснул за ухо. Мол, что за глупости, Света?

Потом, когда скроется за воротами удивительная пара, она поворчит на него и пожалуется, а Чет, с удовольствием воспринимающий все ее собственнические порывы, расхохочется и заявит:

— Эти двое столько крови из меня выпили, что я чувствую себя их отцом, не меньше. Волновалась она очень, вот я и помог. Эх, жена!

Вот как его не ревновать?

Света улыбалась, прижавшись к своему дракону, но на всякий случай все же загадала, чтобы никто и ничто не помешало свадьбе.

 

 

Город не спал, светя синим и белым, город, накрытый звездной ночью, купался в голубоватом лунном свете, город был украшен лентами и огнями, как невеста, и сладко, волнующе пах южными цветами. И от запаха этого кровь становилась горячее, а рука крепче сжимала руку. Жители Истаила устелили путь от дворца до храма Синей тканями, усыпали лепестками, а сами скрылись в домах, наблюдая сквозь прорези ставней, как ступает по тихой улице Владыка, ведя за руку волшебную свою невесту, великую колдунью. Они пройдут к храму, проведут обряд и вернутся обратно — и, как только ступят за ворота дворца, жители вынесут на улицы столы, накроют их всем, что есть в доме, и будут пировать всю ночь и еще три дня после.

А пока — тихо! — нельзя! Не спугнуть бы удачу, не навлечь бы преждевременной радостью беду на эту пару. Жених с невестой молчат, и вокруг все должно молчать.

Город шуршал нетерпеливым дыханием тысяч людей и ветром, бросал жениху с невестой под ноги лепестки и водяную пыль с фонтанов. Совсем близко был храм. Ани, завороженная окружающей красотой, и не заметила, как они дошли. Перед ними открылись двери: женщины в одеяниях служительниц Синей подождали, пока пройдут они внутрь, в сумрак, — и захлопнули створки за их спинами.

Величественная богиня любви с чаячьими крыльями за спиной, поднимающаяся из слюдяного моря, смотрела на пару ласково и внимательно, и мозаичный лик ее светился, переливался голубоватыми и перламутровыми отблесками. Тих был храм, устеленный коврами, и только лазурная дымка от глубокого колодца у ног Богини струилась по полу да поблескивал нож на маленьком столике. Пахло цветами и морем из чаши, стоявшей рядом, и усиливающийся ветер пел свои песни в высоких окнах, и огонь в светильниках разгорался все ярче, трещал все яростнее. И глухо, бешено стучало сердце красной принцессы.

Нории подвел ее к алтарю, наклонился, целуя в губы, — в полумраке его лицо, покрытое вязью, казалось совсем чужим — и Ани жадно и отчаянно подалась навстречу, вцепилась ему в запястья, но Владыка высвободил руки и нажал ей на плечи, заставляя опуститься на колени. Лишь вздох слетел с ее губ — она покорилась. И дракон, взглянув на нее сверху, опустился рядом.

Двое у алтаря, поклоняющиеся друг другу среди замершего в ожидании города.

Блеснул нож, разрезая мужскую ладонь, и в чашу закапала драконья кровь. Еще одно движение над протянутой тонкой рукой — и ни звука, ни стона, только рваное дыхание. Смешалась кровь в пахнущей летом чаше; первым выпил из нее Нории и протянул своей невесте.

Сладкое вино.

Зашумело в голове, заиграло в теле — скоро, скоро ночь, жди мужа своего, красная дева, готовься к его силе, познаешь ее сполна. Подставляй лицо под его пальцы — мажут лоб, щеки и губы горячей кровью, а тебе хочется целовать их, и ты облизываешься, и от солоноватого вкуса еще больше обостряются чувства, хищно чувствуешь себя, дико, и едва не рычишь ты, скалясь. И сама протягиваешь руку и касаешься мужского лба, щек и губ — и он тоже слизывает кровь, и глаза его багровеют.

Усилился ветер, начал трепать красные волосы, позвякивать украшениями, взметнул до высокого свода пламя из светильников.

— Благословляю, — шепнула лазурная дымка, и темная вода двумя змеями поползла от колодца. Нории, не отводя от Ани глаз, протянул в ту сторону руку, принцесса отзеркалила его жест — и проскользил холодок по раненым ладоням, исцеляя, сомкнулся на запястьях драгоценными синими браслетами.

— Перед ликом Матери-Воды и под взором Отца-Воздуха беру тебя в жены, Ангелина Рудлог, — пророкотал Нории. — Ты моя, а я твой.

Снова сжал дракон нож, протянул руку, взял невесту за волосы — и отрезал их вместе с накидкой по самый затылок. Застучал падающий жемчуг, скользнули светлые пряди по шелку, рассыпались вокруг — а Владыка поцеловал ее, вложил в руку тяжелую рукоять и опустил голову, почти коснувшись лбом ее колен.

— Перед ликом Матери-Воды и под взором Отца-Огня беру тебя в мужья, Нории Валлерудиан, — эхом откликнулась принцесса. — Я твоя. А ты мой.

И, собрав его красные пряди, тоже обрезала их острым лезвием. Погладила по шее, прижалась губами к макушке, чувствуя, как улыбается он ей в колени. Тихо стало в храме. Но полыхнул огонь, заревел, освещая храм так, что больно стало глазам. Владыка мгновенно вскочил на ноги, схватил Ани, сжал, напрягся — и захохотало божественное пламя, зарычало:

— Достоин. Доказал! Благословляю! Другую дочь прочил я тебе в жены, желая оставить старшую на троне, но что уже сделаешь! Береги ее, дракон!

Потяжелели браслеты на запястьях, нагрелись, и проступили в лазури огненные рубиновые жилы.

— Обещаю, — проговорил Нории, и пламя омыло его, метнулось к Ани, поцеловало в лоб родственным жаром и отхлынуло, ласково и почти извиняющеся скользнув по лику строго улыбающейся богини.

— Благословляю, — зашумел серебристыми потоками ветер, обнимая их за плечи, и рядом с рубиновыми жилками на браслетах проявились белые, прозрачные. Хлынула из колодца вода, разлилась вокруг новобрачных, закрутилась водоворотами, не тронув их, — и унесла жертву в колодец, оставив их оглушенными, жмущимися один к другому.

Долго они касались друг друга в плотном сумраке храма, скользили ладонями по одеждам, перебирали короткие волосы, и пьяны были от вина и божественной силы, разлитой в воздухе, и целовались ожесточенно, буйно, задыхаясь от желания. Но их ждали во дворце — и они едва оторвались друг от друга. Поспешили на пир, мимо тихих окон и светлых стен, под сияющей луной к белому дворцу — не выдержал Нории, подхватил свою Владычицу на руки и быстрее понес к высоким воротам.

Плохо помнила Ани, как встречали их здравицами и смехом, как осыпали золотом и зерном, как усаживали за длинные столы. Праздновал дворец, веселился Истаил — а она ела мало, полная тревожного предвкушения, и задыхалась от гостей и жары, и хотелось ей на воздух. Словно не слышала она поздравлений, улыбалась тем, кому нужно было улыбаться, вставала, когда нужно было вставать. И когда желание бежать стало невыносимым, со стуком поставила на стол чашу, поднялась и скользнула к выходу, оглянувшись у самой двери на мужа, посмотрев ему в глаза.

Острым был тот взгляд, и были в нем вызов и огонь. Поймаешь ли ты меня, муж мой? Хватит ли у тебя сил?

Затихли гости. Владыка улыбнулся, глядя только на нее, допил не спеша вино, давая ей уйти, и только сидящие рядом Четери и Энтери видели, как до белизны сжались на чаше его пальцы. Встал, втянул ноздрями воздух и вышел за принцессой в украшенный золотом и резьбой коридор.

Ани была там, уже далеко. Оглянулась еще раз — манящим был ее взгляд — и пошла дальше, быстро переступая босыми ножками, позванивая браслетами, одно за другим скидывая с себя драгоценности и мешающие убегать покрывала. Они разноцветными пятнами ложились на пол, прохладно и скользяще касаясь ступней Нории, идущего следом.

Он заставлял себя не спешить, медленно двигаясь по коридору, а попадавшиеся навстречу слуги и гости вжимались в стены за резными тонкими колоннами и опускали головы, стараясь казаться невидимыми. Все, видевшие дракона на этом пути, понимали: свадьба творится не в зале, полном празднующих людей, и не в ликующем городе. Свадьба творится здесь и сейчас. И если тебе дорога жизнь, будь ты слуга, гость или брат, не вставай на пути Владыки в эту ночь.

Жаркая спираль начала раскручиваться внутри, ноздри раздувались, вдыхая тонкий женский запах. Предвкушение, желание, страх, упрямство, немного усталости. Огромный мужчина проходил мимо застывших в молчании людей, и пламя круглых плоских свечей, выставленных на полу вдоль колонн, колебалось и потрескивало в сумраке от движения его мощного тела и расцвечивало желтоватым перламутром его одежды. Нории снял шевран, бросил его на пол. Невеста его далеко впереди вышла во двор и растворилась в теплой южной ночи, но он ощущал ее, видел высокий костер красной ауры, и волосы на затылке вставали дыбом, и внутри рождался рык, когда он представлял, как нагонит ее.

Владыка неслышно вышел в дворцовый сад. И лишь затем зашевелились застигнутые таинственной силой люди, оставшиеся в коридоре. К дверям, за которыми скрылся господин, поспешили стражники, готовясь закрыть и охранять все выходы. Этой ночью ни боги, ни люди не должны были помешать свадьбе.

Ангелина сбросила последнее покрывало, мягким шелком скользнувшее на траву. Она слышала и чувствовала Нории, идущего по ее следу, и бежала вперед, подставляя тело ветерку.

Догони меня еще раз, дракон. Я так хочу.

Напиток из лепестков роз и хмельное крепкое вино сделали ее свободной, и растопили лед горячие поцелуи в тихом храме. Ани забралась в самую чащу, туда, где даже садовники бывали только несколько раз в год, где в некошеной траве светились огоньки светлячков, а вокруг пруда стояли плакучие ивы. Пробралась к деревьям, прислонилась спиной к шершавой коре, закрыла глаза, выравнивая дыхание. И открыла их как раз тогда, когда Нории вышел на поляну перед прудом.

Он, уже обнаженный, шел по колышущейся траве, и на переливающейся перламутром коже его светились линии ауры. Без одежды он выглядел еще огромнее, и она смотрела, ждала и не могла отвести взгляда.

Красноволосый гигант остановился, потянул носом воздух. Хищно улыбнулся заострившимся лицом.

— Прячешься, моя Ани, — прорычал он, обходя по широкой дуге поляну. От голоса его она затрепетала. — Это хорошо. Беги, моя принцесса. Беги.

Ангелина не выдержала — быстрой птахой метнулась к темнеющей чаще. Он настиг ее у кромки деревьев, поймав за короткие волосы, разодрал сорочку, повалил животом на мягкую траву, прижавшись сверху, опаляя кожу горячим дыханием, дрожа всем телом. Какая же она маленькая, обманчиво хрупкая, крепкая как сталь.

Ани тяжело дышала — сознание куда-то уплывало, обостряя инстинкты, — и чувствовала, как тяжелый мужчина вжимает ее в землю, с силой вдыхает ее запах, и едва не застонала, когда он пошевелился, подсунув ладонь ей под щеку, коснувшись пальцами губ, лизнул шею и вдруг прикусил кожу.

Ей и не нужна сейчас была ласка — и она вцепилась зубами в его руку и выгнулась всем телом навстречу. И застонала требовательно, яростно, и потерлась об него ягодицами, жмурясь от предвкушения, щедро замешанного на страхе.

Я уже твоя. Уже покорна тебе, насколько может быть покорен огонь, — возьми его, но смотри не обожгись, дракон. Справишься ли со мной?

Зарычал Нории, и жестче стали его руки.

От Ани пахло возбуждающе и терпко, и губы были сладки как мед — и он, ужасаясь силе поднявшегося желания, все еще пытался остановить себя, быть нежнее, осторожнее. Но ревел в нем дракон, догнавший свою женщину, — а она охотно изгибалась под ним, подставляя губы, поворачивала голову и отвечала на поцелуи, опаляя его своим огнем. И столько силы было в ее теле, что Нории приходилось усмирять ее ласками, обуздывать прикосновениями, — и как отзывчива она оказалась, как легко подходила к краю удовольствия!

Сколько же в ней страсти. Сколько необузданной ярости.

Напрягалось, сопротивлялось вторжению ее тело, и кричала она, прокусывая его ладонь до крови, и стонала от слишком большого мужчины, а дракон поглощал ее пламя и рокочущим шепотом утешал ее, срываясь в рык, приподнимаясь над ней и опускаясь.

Сладкая, горячая. Зовущая. Принявшая его. Не боящаяся боли. Вскрикивающая, вздрагивающая. Он заставил ее охрипнуть от крика, а она заставляла его двигаться быстрее, пока сознание не сжалось в крошечную точку, тело — в тугой узел, такой невыносимый, что Нории впился зубами в плечо жены и взорвался, изливаясь в нее.

Медленно они приходили в себя среди измятых трав и шелестящих ив. Судорожно вздохнула Ани — и муж ее втянул воздух, приподнялся, почуяв запах крови и слез… и испугался, испугался так, как никогда в жизни.

— Прости, прости меня, — тревожно зашептал Нории, покрывая поцелуями, зализывая ее искусанные плечи и холодея от молчания. — Прости, Ани-эна, не трону тебя больше, если не пожелаешь… больше не повторится…

Она потянулась, по-новому ощущая свое тело, и тихо ответила, заставив его улыбаться от облегчения:

— Повторится.

 

 

Чуть позже он на руках отнес ее в резной кружевной павильон с круглым отверстием в куполе, через которое было видно звездное южное небо с крупными, как бриллианты, звездами. Где-то на горизонте уже ворчал гром и сверкали зарницы, и снаружи веяло свежестью.

Внутри павильона бил теплый источник, собирая воду в ступенчатую чашу, а вокруг были постелены мягкие ткани, ковры и подушки, поставлены плоские свечи, кувшины с напитками и сладости.

Они долго отдыхали в чаше источника, чувствуя на коже ласковые струи воды, медленно лаская друг друга. Нории лечил ее — а Ани лежала спиной на его груди, в полудреме наблюдая, как его рука расслабленно гладит ее грудь. Мысли путались, болело тело, но все было правильно, и в душе царил покой. Так она и заснула на драконе, осторожно прижавшем жену к себе.

В эту волшебную ночь из городов пустыни, бывших вотчин погибших Владык, ушел песок. Забили фонтаны, вода наполнила колодцы и каналы. Над пустыней грохотала гроза и шел дождь, питая иссохшую землю, умывая неспящих ликующих людей. И поднималась ввысь, расплескивалась до границ Песков зеленая живая волна из трав, деревьев и цветов, открывались голубыми очами бесчисленные озера — а могучая река Неру наконец-то наполнилась водой, бурной волной прошедшей от истока до устья.

Спала на груди своего Владыки измученная Ангелина Рудлог, не слыша ни шума грозы, ни крупного, взбивающего землю ливня, и спокойным и счастливым был ее сон. Нории гладил ее по тонкой спине, прислушиваясь к себе, к невиданной силе, истекающей из него и откликающейся очередными грозовыми тучами, бушующим морем далеко на юго-западе и свежим запахом ожившей земли.

Свадьба состоялась. Свадьба была угодна богам.

ГЛАВА 5

В воздушном дворце Белого Целителя цвели подснежники и носились туда-сюда хитрые змейки-ветерки. Стоял посреди пахнущего ранней весной зала с высокими арками в стенах огромный стол, сотканный изо льда и туманных вихрей, и в мягких травяных креслах сидели четыре бога, пили вино из березового сока. Праздновали.

— Хороша свадьба, — довольно проговорил Белый, поглядывая вниз — туда, где крутились под их ногами и громыхали грозы. — Крепко силой напоила моего сына твоя дочь, Иоанн. По нраву ли тебе сейчас жених, брат?

— Ничего не скажу, — прогрохотал Красный Воин ворчливо, — неплох. Однако и третья была бы ему впору.

Белый тонко улыбнулся и промолчал. Но заговорил изящный Ши, любуясь вязью на драгоценной чаше. И голос его был мелодичен и тих, но такой обладал силой, что умиротворял остальные стихии:

— Ошибусь ли, если скажу, что он и от третьей не откажется, раз сама в руки идет?

— Не ошибешься, — подтвердил Целитель, улыбаясь: совсем юным он казался, и глаза его сверкали азартом. — Медведь двух загреб под лапу, чем мои дети хуже?

Воин зарокотал недовольно, поглядел на спокойного, развалившегося в полузверином обличье Хозяина лесов. Тот лениво махнул лапой, рыкнул.

— Наказал я его. Что вспоминать?

— За мою дочь — мало! — Красный стукнул чашей по ледяному столу, и расплескался напиток, разлетелся в стороны цветочной пыльцой.

— Помню, помню я Седрика, — отмахнулся Зеленый. — Тебе всегда мало, брат. Мой сын — мне решать.

— Тяжелее вина — суровее взыскание, — перебил его Красный, подождал, пока взлетевшая на стол змейка дольет в чашу вина из кувшина, который она держала хвостом. — Я ему этими тремя днями долгую жизнь выторговал да судьбу обманул, жизнь роду продлил. Успел укрепить страну, успел.

— А девочек-то своих и пальцем не трогаешь, — вмешался Белый с хитрецой. — Разве что не курлычешь вокруг них, вон мужей как ревниво отбираешь.

— Женщины, — пробурчал Красный, и все они, не сговариваясь, оглянулись туда, где на грани видимости вставали высокие обсидиановые стены владений Черного. Там тосковала их сестра и жена. — Не тронешь. Благо наследник растет мужчиной. Старшую не удалось на трон усадить, так хоть тут огонек радует меня.

— Отчего же вторая у тебя нелюбимая? — порыкивая, поинтересовался Великий Бер. — Как и не видишь ее. Старшая да старшая, а дочь твоя на троне позабытая, милостью твоей обойденная. Не виновата она, что судьба и Правило поперек твоей воли встали. Не виновата, что натурой мягка, — не видишь, что ли, какой огонь под мягкостью этой пылает? Или не твоя дочь? Или не твоя кровь?

Насупился Красный, закручинился.

— Да, радуется от буйства старшей мое сердце, — признал он ворчливо. — Но неправда твоя, брат, все дети мне дороги.

— Даже пятая? — небрежно поинтересовался Желтый.

Полыхнули ревностью и виной глаза огненного бога. И снова оглянулся он в сторону обсидианового замка. Снова загрохотали снизу молнии — и подняли чаши боги, выпили молча. Крепче мир — меньше им работы. И так не до людских проблем сейчас — держат Туру, ждут, пока пророчество жены их исполнится. Каждый чем-то жертвует: кто жизнью детей, кто троном. Ко всему готовы, но даже богам тяжко дается ожидание.

— А что же ты, брат, — обратился Белый к Желтому, — присмотрел уже своему трону Красную невесту?

Мрачно зыркнул Воин-Огонь на Ши. А тот перекинул черную косу на плечо и улыбнулся, пожал тонкими плечами.

— Мои дети и так сильны. Куда им огня в равновесие добавлять? Пока приноровятся, снова Туру лихорадить будет. Довольно нашему миру потрясений. Нынешнее бы пережить, Ворона бы дождаться.

Помрачнел Красный: снова ревность и вина были в его взгляде, и по рукам его побежал огонь, но сдержался он, не дал волю ярости. И остальные затихли, изумленные, молча опустошили кубки. Захлопотали, засуетились вокруг божественных господ змейки-хозяюшки, опять полилась пахнущая скорой весной брага — и под громыхание ночных гроз над Песками продолжили Великие Стихии праздновать свадьбу.

19 января, четверг, Пески
Ангелина

Над Песками вставало солнце, с изумлением взирая на изменившуюся пустыню и спеша напоить теплом высокие травы и деревья, высушить лужи в чистых, умытых городах. Дошел черед и до Истаила: торопясь, пока снова не закрыла небо погромыхивающая над дальними лугами гроза, рассвет высветил зеленые кроны и лазурные крыши, радужные купола храмов, добрался до тихого дворцового парка, взбежал по стенам дворца и заглянул через открытые ставни в покои Владыки.

Осторожно дотянулись солнечные лучи до постели, на которой спал огромный мужчина, бережно прижимающий к себе маленькую женщину. Заиграли золотом в льняных и красных волосах, спустились на небольшую грудь и покоящуюся под ней широкую ладонь, огладили изящные бедра, высветили узор на мощных, мужских, возвышающихся позади.

Ангелина Рудлог, Владычица Песков, сморщила нос, недовольно повернулась спиной к окнам и проснулась, замерев от непривычной близости мужского тела. Движение кольнуло возбуждением, отдалось томлением и почти неощутимой болью в мышцах. Рука мужа — нужно привыкать называть его так — скользнула по лопаткам, спустилась ниже, притянула к себе. Ани настороженно коснулась прохладной груди Нории губами и замерла, зажмурившись.

Как же непривычно.

«Хорошо?» — спросила она себя, украдкой погладив дракона по бедру и совсем уже смело — по крутому изгибу от ягодиц к спине. Чуть отстранилась, посмотрела на мужа: он спал крепко, и красные волосы с седой прядью падали на украшенное орнаментом лицо, а ключ покоился на шее.

Хорошо. Ты весь мой, дракон. А я — твоя.

Солнце грело плечи и спину, и Ангелина, сонная и тихая, выскользнула из объятий Нории, закрыла ставни, полюбовавшись пахнущим свежестью, сверкающим росой садом. Накинула на плечи шелковый драконий халат и направилась в купальню, стараясь не наступить на длинные полы одеяния и с улыбкой глядя на цветы и траву, пышно разросшиеся в стыках плит пола.

Голова одновременно была очень ясной и чуть заметно кружилась от воспоминаний, а от взгляда, брошенного в зеркало, принцессу кольнуло стыдом и удовольствием. Короткие, до подбородка, волосы, едва заметные под орнаментом синяки на плечах, опухшие губы — и потемневшие глаза той, что стала ночью женщиной.

Боги, что она творила — и что позволяла с собой делать!

— Мой мужчина, — прошептала она твердо. — Муж. Могу делать с ним, что захочу. И он со мной.

Ани, посвежевшая и умытая, вернулась в спальню. Нории растянулся на всю постель, сжав вместо нее, Ангелины, подушку, подмяв ее под себя. Принцесса скинула халат, забралась на кровать, прижалась к мужу со спины. Поколебалась и, разозлившись на собственную робость, погладила Нории по руке, скользнула пальцами по груди, услышала, как меняется его дыхание, и куснула за плечо.

Мой муж!

— Шари. — Владыка вздрогнул от очередного укуса, повернулся, навис над ней — вдруг раскрасневшейся, опустившей глаза. Усмехнулся, коснулся губами лба. — Ну что же ты, — пророкотал он ей в висок — дыхание его было травяным, совсем не как после сна. Потерся о шею, поцеловал туда же. — Продолжай. Зачем разбудила?

— Нужно дать моей сестре знать о свадьбе, — прошептала Ани, глядя, как спускается он ниже, касается языком соска, захватывает его мягкими губами, щекочет. По телу плеснула томная волна, разгорячила дыхание, заставила запустить пальцы в красные волосы. — Отправить посольство, оповестить Василину. Нужно…

Он покачал головой, щекоча волосами кожу, и рассмеялся в живот; вибрация пошла ниже, мгновенно распаляя ее — и зажимая предчувствием боли.

— Вот это моя Ани.

— Нории… нужно передать родным мои письма…

Голос ее был почти умоляющим, и Ангелина уже обеими руками вцепилась ему в волосы, выгнулась, послушно позволяя развести бедра. Какой же он все-таки большой.

— Четери все сделает, — пророкотал дракон, касаясь губами светлого пушка на лобке. Потерся щекой. — Успеешь отдать письма. Я вчера обговорил с ним остальное… не беспокойся пока, моя Владычица…

Он лизнул тонкую кожу бедра, застонал рокочуще:

— Как сладок твой запах, шари… как вкусен твой огонь… не бойся, Ани, не бойся… не будет больше крови… привыкнет ко мне твое тело…

Голос Нории понижался, и руки крепко держали ее, не давая сжать колени. И как же нежны были его касания.

— Так сладок…

В огромной спальне не осталось места страху — только расслабленному тягучему удовольствию. Мужскому тяжелому дыханию и стыдливому, все смелеющему шепоту, перешедшему в стоны, заглушаемые шумом набежавшей грозы. Доверию. Дракон изучал ее — а она откликалась, он вел — а она следовала за ним. И на этот раз он взял ее медленно, после долгой любовной игры, почти погрузившей Ани в беспамятство. Наливались вишневым цветом глаза, и движения все еще отзывались в ней тугой болью, но и эта боль расходилась жаром и негой, растворялась в теле — онемевшем, расслабленном от ласк и пережитых вспышек наслаждения, заставляя напрягаться, полыхать, желать большего. Что боль, когда мужчина сдерживается так, что дрожат руки и вены проступают на висках? Что страх — нужно просто забросить ноги ему на бедра, толкнуться навстречу, услышать глухой рык и дернуть за волосы. И пережить, перенести, задыхаясь и крича, его мощь и краткое, жесткое буйство.

Мой муж. Могу делать что захочу. И он — со мной.

* * *

Четери отнес Свету в Тафию, воспользовавшись краткой передышкой между грозами. А обратно уже возвращался под ливнем, играя с молниями, взмывая выше туч, к солнцу, и снова ныряя обратно. Так давно он не летал в грозу, что уже забыл, как наполняет взбесившаяся стихия тело юной, свежей силой и как хочется от нее дурачиться, будто он малыш, только вставший на крыло.

Чет долетел до Истаила, приземлился под дождем, обернулся, усмехнулся одобрительно. Видать, по вкусу пришлась новой Владычице супружеская жизнь. Пусть льет, пусть питает землю. Пройдет несколько дней — и нормализуется погода в Песках, и пойдет годовой цикл своим чередом.

Четери успел одеться и выпить вина, когда подошедший Зафир, слуга Нории, сообщил, что Владыка ждет его на обед в своих покоях.

Сидели за столом Энтери и Ветери, была там и Ангелина — аура ее светилась алыми всполохами, сплетаясь с аурой Нории, и умиротворенной казалась красная принцесса. Но взгляд ее был так же тверд, как раньше, и спина такая же прямая. И только в движениях появилась едва заметная плавность, да губы раздвигались в улыбке чаще, чем
обычно.

С Четом в Рудлог должно было лететь большое посольство, и Ангелина передала письма, перечислила, что нужно сделать; Владыка Тафии слушал ее с любопытством и фыркал про себя. Во-первых, Нории уже все озвучил, во-вторых, разве он не участвовал в сватовстве раньше? Ну и что, что сейчас порядок не тот. Суть-то одна.

Через пару часов драконья стая, возглавляемая Мастером клинков, скрылась за кромкой туч. А Нории подождал, пока жена, с тоской глядящая в сторону Рудлога, расправит плечи и отойдет от окна, чтобы переодеться. И повел представлять ее своему народу.

В заполненном большом зале — пришли сюда и драконы, и главы человеческих племен — Владыка помедлил, пока им обоим кланялись и воцарялась в зале тишина после приветствий. И заговорил:

— Вот жена моя, ваша госпожа и Владычица. Ее слово — мое слово, ее желание — мое желание. Почитайте ее, как меня, почитайте больше меня, ибо я почитаю ее.

Ани слушала его рокочущий голос, смотрела на теперь уже свой народ и видела в глазах присутствующих и благоговение, и страх, и смятение, и благодарность. Много предстояло работы. Очень много. Но ее это совсем не пугало. Никогда Ангелина Рудлог не боялась трудностей.

Тот же день, Иоаннесбург

Долгожданный звонок в кабинете начальника Зеленого крыла раздался во второй половине дня, ближе к вечеру. Всю ночь Тандаджи поступали сводки о внезапно развернувшихся над Песками грозах, о том, что территорию соседнего государства вдруг начали видеть спутники, что поутру обнаружилась перед наблюдателями у границы расстилающаяся до горизонта зеленая страна. Разведчики на свой страх и риск выехали за Стену — и не обнаружили там полосы блуждания, только связь прерывалась.

Подняли среди ночи Зигфрида, но все так же ломалось Зеркало, которое маг пытался выстроить к Ангелине Рудлог, и после десятого разлетевшегося перехода Майло отпустил сонного блакорийца, приказав каждый час повторять попытки. Увы, пока они были безуспешными.

Тандаджи собирал информацию и периодически, словно забывшись, недоверчиво качал головой. Сложить два и два — Ангелину Рудлог в Песках и ожившую страну — было нетрудно, но как доложить об этом королеве? Нет, прежде нужно найти чудесным образом попавшую из Йеллоувиня в Пески принцессу, подтвердить догадки. И тидусс терпеливо ждал звонка от агентов.

— Тандаджи, слушаю, — произнес он в трубку ровно.

— Господин полковник, — раздался задыхающийся от волнения голос капитана Рыжова. Майло поморщился: никакой выдержки. — Господин полковник! У приграничного телепорта опустились драконы из Истаила. Шестнадцать человек! Перешли в Теранови — запрет мы ведь не ставили! Они сейчас отдыхают на территории дипкорпуса. Сообщили сотрудникам, что обязаны встретиться с королевой. Что прилетели по поручению Владыки Нории и ее высочества Ангелины! С ними муж Таисии Михайлис из Теранови, помните, Энтери? И тот, что меня чуть не придушил. — В голосе Рыжова проскользнула обида. — Все разукрашенные, как на свадьбу!

Майло поморщился и тоскливо посмотрел на золотых рыбок. Не доводит до добра проницательность.

— В каком они настроении?

— В хорошем, господин полковник, — несколько удивленно ответил Василий. — В радостном, можно сказать. Но говорить, что будут обсуждать с ее величеством, не хотят, отвечают, — он понизил голос до заговорщического, — что это дело межгосударственное.

— Следите, Рыжов, — бросил Тандаджи, отключился и поспешил набрать министра иностранных дел, пока тот не пошел с докладом к королеве и не поставил дворец на грань уничтожения. Ее величество за прошедшие дни и так перенервничала. Тут нужен деликатный
подход.

Министр Кинке́вич, старый лис, вежливо согласился отдать Тандаджи право принять на себя удар, пожелал удачи и положил трубку. А тидусс, поправив мундир, сделал еще один звонок — Байдеку, обеспечив себе прикрытие тылов, и направился к королеве.

Василина приняла его в своем кабинете. Спокойная, только в голубых глазах тревога да лицо бледное. Тандаджи поклонился, как обычно, немного залюбовавшись ее кудряшками.

— У вас хорошие новости, полковник? — мягкий голос ее величества чуть подрагивал. Скрипнула дверь, и взгляд королевы потеплел. Она нежно улыбнулась вошедшему принцу-консорту. Байдек обменялся с тидуссом рукопожатием, встал рядом с супругой, положив руку ей на плечо, и она заметно расслабилась.

Тандаджи чуть-чуть полегчало.

— Надеюсь, что да, ваше величество, — проговорил он уверенно. — Ваша сестра жива, находится в Истаиле, у Владыки Валлерудиана. К сожалению, пока не смогли установить, как она там оказалась. Если позволите, в Теранови ждут вашего согласия на встречу драконы, которые принесли известия от ее высочества Ангелины…

Воистину, не выбери его судьба для должности начальника разведки, тидусс мог бы стать лучшим из дипломатов.

Василина выслушала новости, нервно сцепив пальцы.

— Почему они еще не здесь, полковник?

— Простите, ваше величество, — с невозмутимым лицом ответил Тандаджи, — но нужно подготовить зал, охрану… обязательно. Понимаю, как вам не терпится узнать про сестру, но мы не можем пренебрегать безопасностью.

Королева подняла сердитый взгляд на мужа, но тот только коротко кивнул. И она вздохнула.

— Я даю вам час, полковник. Прекрасно, если справитесь быстрее.

 

 

Василина успела переодеться. Сообщить встревоженному Святославу Федоровичу и младшим сестрам, что прилетели драконы и скоро будут новости об Ани. Каролинка разрыдалась, не в первый уже раз за прошедшие дни, вцепилась королеве в руку и начала умолять взять ее с собой. Она очень скучала по Ангелине.

И Василина, как всегда, распереживалась, обернулась к Байдеку.

— Каролина, подожди, — произнес Мариан, и шестая Рудлог затихла от его серьезности. — Закончится официальная часть, и сможешь сама обо всем расспросить.

Но окончательно успокоила младшенькую Алинка. Оглядела красноносую и шмыгающую сестру с ног до головы и занудно, рассудительно заявила:

— В таком виде тебя к делегации из другой страны просто не пустят, чтобы не позориться. Пойдем приводить тебя в порядок.

Каролина встрепенулась, бросила взгляд в зеркало, подхватила на руки щенка тер-сели, с которым после отъезда старшей сестры не расставалась, и помчалась в свои покои.

 

 

Драконы появились из телепорта через час. Встречал их лично принц-консорт.

Скользнул взглядом по длинным, расшитым драгоценностями одеждам — нет ли где оружия, — посмотрел на сундуки, которые притащили гости с собой, встретился взглядом с Владыкой Тафии, сдержанно кивнул Энтери.

— Рад приветствовать вас, — сказал он после рукопожатий и представлений, — ее величество, супруга моя, примет вас. Вижу я, что не с пустыми руками вы пришли.

— То дары огненной госпоже от Владыки Владык, — охотно объяснил Четери, — малая их часть. Позволишь ли вручить ей?

— Лучший дар — известие о сестре, — проговорил Мариан настойчиво. — Слуги отнесут ваши дары в зал встречи. Не дело гостям гружеными по дворцу идти.

«Отнесут и проверят по пути», — говорил его взгляд.

Чет не стал спорить. У этого крепкого медведя своя задача, у него — своя.

Ее величество появилась в светлом зале приемов через пару минут после того, как провели туда драконов и занесли сундуки. Василину сопровождал Святослав Федорович. Драконы поклонились, она кивнула, улыбнулась мягко и немного настороженно. Четери, до этого развлекавшийся рассматриванием гвардейцев, глядел на нее с умилением. Они уже встречались — в Теранови, на памятном подписании договора о мире и сотрудничестве, и тогда она вызывала то же желание двигаться аккуратнее и говорить тише, чтобы не расстроить. Скромное платье, прямая спина, аккуратная прическа и взволнованное лицо. Огненная аура полыхает, греет — но как же похожа на его Светлану. Настоящая женщина. Повезло ее мужу.

Муж подождал, пока его королева остановится, и занял правильную позицию — сбоку и чуть впереди. Чет едва не кивнул одобрительно: молодец. Если что, успеет закрыть своим телом.

За дверью послышались тихие шаги, шепотки — Байдек тоже что-то уловил, потому что покосился туда, качнул головой. Чет усмехнулся про себя: медведь не видел то, что видел он, — два огонька, один из которых был ему очень знаком.

— Господа, — чуть тревожно произнесла королева, — мне сказали, у вас есть известия о моей сестре. Слушаю вас. Все ли с ней в порядке? Почему она не прилетела с вами?

Чет выступил вперед, отметил, как неуловимо напрягся принц-консорт.

— Радостное известие привезли мы тебе, государыня огненная, — сказал он настолько почтительно, насколько мог, как учил его Ветери, нудно заставляя повторять церемонные речи. — Благодарим, что так скоро приняла нас, и просим выслушать, а потом судить. В сундуках этих — выкуп от Владыки Владык за сестру твою, Ангелину. Вот сапфиры, ясные, как глаза твоей сестры, — двое драконов открыли один из сундуков. — Вот рубины, алые, как губы ее. — И второй сундук был открыт. — Вот белое золото, но не сравнится оно с красотой ее волос… Не заменит золото тебе сестру, не утешит от разлуки с нею, и бесценны красота ее и жизнь, но такова наша традиция…

Он остановился — в голубых глазах королевы плескались настоящий ужас и мольба: не надо долгих речей, скажите, что с сестрой! Лицо ее было спокойным, но аура наливалась мощью и ощутимо холодало в зале. Что себе придумала уже? И Четери, забыв все, о чем бурчал ему Ветери и как учил говорить, бухнул по-солдатски прямо:

— Вчера сестра твоя, Ангелина, стала женой Владыки Нории.

Еле слышно ругнулся позади Ветери, а королева потрясенно замерла — от нее полыхнуло тревогой, гневом, недоверием, и муж ее нахмурился, глядя на Чета с явным желанием придушить. За дверью зала зашуршало.

— Не думай, — продолжил Мастер понятливо и спешно, — не принуждали ее, своей волей она приняла решение. Расцвела сегодня наша страна, и поспешили мы к тебе, дабы принести выкуп от Владыки и обговорить все. Принесли мы и письма от твоей сестры. Тебе, твоему отцу и сестрам.

Василина-Иоанна без слов протянула руку, и Ветери с поклоном передал ей стопку писем.

Она быстро перебрала их, нашла свое, отдала одно отцу, остальные — мужу. Развернула и начала читать.

Долго читала. Много написала Ангелина, начиная со своих видений в Колодце, — и королева то тревожно сжималась, и веяло от нее холодом, то удивленно поднимала брови, то качала головой. Дошла и до последних строк.

 

 

«Василина, сестричка. Понимаю, что новость неожиданная, но, думаю, ты поймешь меня. Если бы существовала разумная альтернатива, я бы не торопилась. Еще раз скажу, что согласие на замужество я дала добровольно. Отстраняясь от личных мотивов, Нории — хорошая партия для меня и отличная для страны. К сожалению, придется разрешать эту ситуацию, дабы купировать скандал. Прежде всего нужно связаться с Дармонширом, передать ему мое письмо. Прочитай его; я уверена, что герцог согласится содействовать. С Луциусом будет сложнее, может затаить обиду, но и это решим. Если Пески восстановятся, прошу, пришли с драконами магов-телепортистов и арку телепорта — чем быстрее наладится сообщение, тем быстрее я смогу с тобой все обсудить лично. Люблю тебя. Ангелина Рудлог».

Василина закончила читать и передала письмо мужу.

 

 

А в коридоре, прижавшись к дверям и ничуть не стесняясь охраны, затаив дыхание, подслушивали две младшие принцессы. Каролина Рудлог опять всхлипывала, пытаясь сдержаться, чтобы не заплакать в голос, Алина шикала на нее. И в этот момент появилась рядом с залом их старшая сестра, Марина. Она только вернулась с работы и узнала, что весь дворец шумит о прибытии драконов. Марина тут же бросилась искать родных. И нашла — младшеньких, нарядных и причесанных, подслушивающих возле дверей. А гвардейцы, охраняющие зал приемов, были с каменными лицами и мученическими глазами.

— Малышня, — сказала Марина таинственно, — ну, что говорят?

— Ани замуж выдали-и-и-и, — громко зарыдала Каролинка, и Алина испуганно зажала ей рот. Третья принцесса изменилась в лице.

— Как выдали?

— В Пески, — шепнула Алина. — Вчера свадьба была.

— Что за бред? — ругнулась Марина, мгновенно зажегшись злостью. Метнулась туда-сюда по коридору, вернулась к двери и решительно нажала на ручку.

В зале стояла оглушительная тишина. Драконы с удивлением уставились на вошедшую девушку и заглядывающих в дверь девочек. Чет и вовсе ухмылялся: вот эта с ее кипучей аурой куда более напоминала Ангелину Рудлог, чем королева.

Василина укоризненно посмотрела на третью принцессу, Мариан оторвался от письма, строго покачал головой.

— Ваше величество, сестра моя, — четко проговорила Марина, — простите за вторжение. Я услышала новости и не могла оставить их без внимания.

Алина застенчиво помахала Чету, и тот, веселясь, кивнул в ответ. И тут же нахмурился, присмотревшись. Под плотным огнем девушки видна была черная сердцевина. Будто замороженная, спрятанная, — но не для него. Вот это да.

— Мои сестры, — ровно представила вошедших королева, — Марина, — третья сердито кивнула, — Алина, Каролина. Пожалуйста, заходите.

Младшие шмыгнули к Святославу Федоровичу. Каролина прижалась к отцу, пытаясь не всхлипывать. Марина же остановилась перед королевой, невежливо повернувшись к гостям спиной, что-то начала тихо высказывать ей. Чет прислушался.

— Что происходит? Какая, к чертям, свадьба? Ты же понимаешь, что Ани никогда не поступила бы так? Только не она!

— Марина, — ее величество немного покраснела, — остановись. Я сама потрясена, но нам передали письма от Ангелины, и нет оснований полагать, что она писала их под давлением или не сама. Тем более мы скоро встретимся.

— Верните Ани-и-и! — снова заплакала младшая Рудлог. — Зачем ей му-у-уж?

— Я бы посмотрела на свадьбу, — грустно проговорила Алина. — Как это без меня? По старому обычаю было, да? Можно было бы составить описание…

— Почему так быстро? — злилась третья принцесса. — Что могло ее заставить? Как она вообще оказалась в Песках?

— И-и-и-и-и-и! — рыдала Каролиша.

— Дети! — деликатно пытался успокоить их Святослав.

Драконы восторженно молчали, наблюдая за пламенным хаосом из четырех Рудлог.

Королева начала бледнеть. Глаза ее посветлели.

— Тихо! — как-то рычаще, почти неслышно рявкнула она — и у присутствующих дрожь пошла по телу. В зале воцарилась тишина. Байдек одобрительно и немного удивленно взглянул на жену. Марина тяжело дышала, но молчала.

— Господа, — сдержанно произнесла ее величество. — Предлагаю всем переместиться в столовую, выпить чаю, дождаться ужина и спокойно поговорить. Вам приготовят покои, — она кивнула одному из гвардейцев, и тот вышел передать приказ. — Погостите у нас, пока мы все не решим. Марина?

Третья Рудлог неохотно повернулась к гостям.

— Приношу извинения за свою несдержанность, — сказала она медленно, и в голосе ее была угроза, а в глазах сверкали молнии. — Мы очень беспокоимся за сестру, а ваши новости… удивительны. Я бы очень хотела, чтобы она сообщила нам их… лично.

— Мы все понимаем, ваше высочество, — примирительно проговорил Ветери. — И понимаем ваше недоверие. Мы надеемся, что скоро будет налажен телепорт и вы сможете пообщаться.

В глазах Марины все еще плескалось недоверие.

— А Зеркало не открыть?

— Пока Зигфрид не может этого сделать, — пояснил Байдек.

— Я могу отнести тебя к ней, принцесса, — предложил Чет. — К ночи уже будешь в Истаиле.

Марина задумалась, махнула рукой.

— А давайте!

— И я хочу, — тихонько вмешалась Алина.

— И я! — закивала головой Каролина.

— Никто никуда не полетит, — сурово сказал Байдек, и три принцессы уставились на него с обидой. — Мы подождем, пока установят телепорт.

Чет неслышно хохотал: боги, и он еще печалился из-за одной Рудлог! Вот кому надо молитвы при жизни возносить — здесь ведь целая семья безумных женщин!

Потом было чаепитие, плавно перешедшее в ужин. К этому времени вся семья уже успела прочитать письма и находилась в состоянии разной степени растроганности. Чет, осторожно придерживая тонкую хрупкую фарфоровую чашечку с чаем, окруженный любопытными огненными девами, рассказывал о событиях, свидетелем которых он стал, под просящим мягким взглядом королевы опуская кровавые подробности — нечего пугать младших.

— Четыре дня назад, — говорил он, — ваша сестра появилась во дворе моего дворца будто из Зеркала, только без его помощи. В это время Владыка проводил… ритуал напоения Песков. И Ангелина попросила меня отнести ее к алтарному камню. Там она… отговорила Нории от ритуала. И через три дня они поженились.

— Она ведь счастлива? — спросила Марина, пристально глядя на него.

— Счастлива, — уверенно подтвердил Четери.

— Кто бы мог подумать, — смиряясь, пробормотала третья Рудлог и покачала головой. — Кто бы мог подумать…

— А как проходят у вас свадьбы? — все-таки не выдержала Алина. — Обрядовая часть отличается от нашей? Сильно?

Чет, перед тем как ответить, сделал еще глоток чая. Лучше бы вина, конечно. А то от такого количества он скоро сам станет янтарным и лимонным на вкус. Но, пока дракон пил, рассказ начал Ветери, и Мастер смог немного передохнуть от болтовни. И полюбоваться, с каким жадным интересом зеленоглазая принцесса внимает их сладко поющему дипломату.

Тьма в ней ощущалась застывшей, чуть пульсирующей, спокойной. Семья то ли не в курсе — хотя королева должна же видеть ауры! — то ли знают, но не придают значения. В любом случае это не его дело. Мало ли тайн ему открыто; не уподобляться же глупой сплетнице, не умеющей держать губы сомкнутыми.

Самая младшая Рудлог, Каролина, сидела, угрюмо уткнувшись взглядом в стол. Губы ее периодически обиженно кривились, и тогда она очень печально, душераздирающе вздыхала. Старшая сестра написала ей ласковое письмо, в котором много раз повторила, как любит свою малышку, — и если Каришка захочет, то может хоть каждый день приходить в Истаил по телепорту и гостить на каникулах. А если отец не будет против, то и вовсе переехать в Пески. Но Каролину это не утешало: в голове крутились мысли о том, что скоро у Ани появятся свои дети, и тогда они останутся с папой одни-одинешеньки и никому не будут нужны.

От этой мысли стало совсем плохо, и она едва сдержала слезы. Подняла глаза — и с изумлением уставилась на прозрачный цветок, который протягивал ей красноволосый дракон. Неохотно приняла подарок, но тут же отвлеклась, рассматривая искусно сделанные то ли из стекла, то ли из хрусталя стебель, листики и лепестки — со всеми жилками и просветами. Очень красиво.

— Спасибо, — пробормотала младшая принцесса, стараясь быть вежливой и не гундосить.

Четери, давным-давно освоивший этот нехитрый фокус, усмехнулся. Что пятьсот лет назад, что сейчас он действовал на всех женщин, от младенцев до старушек.

— Когда телепорт сможет заработать? — поинтересовалась королева, одобрительно улыбаясь ему. — Когда улягутся эти стихийные возмущения?

Чет пожал плечами.

— Максимум три дня, — ответил он, — хотя у Нории может быть и быстрее. Когда Владыки принимают Ключ, над их городом стихия кипит сутки. Но это происходит, потому что они молоды и неопытны, не умеют обращаться с силой. Нории же давно прошел совершеннолетие.

— Совсем мало времени, чтобы все организовать, — опечалилась королева.

— Это уже его забота, — невозмутимо откликнулся Чет. — Его и нашей Владычицы. Не только к вам полетят посольства — все государи будут приглашены на церемонию.

 

 

Пока в одной части дворца проходили ужин и прием гостей, в другой кипела работа. Тандаджи не мог позволить себе уйти домой, пока не прояснится ситуация. Он выслушал доклады своих людей, присутствовавших на встрече, приказал поставить жучки в покои, приготовленные для гостей, и ждал возможности поговорить с Байдеком.

Жаль, что нельзя заглянуть в письма от ее высочества Ангелины. Но, судя по тому, что драконов пригласили на ужин, и спокойствию королевы после официальной части, сомнений в авторстве писем и версии крылатых гостей не возникло.

Поразительная беспечность. Хотя и королеве, и даже Мариану простительно не знать, каковы бывают методы убеждения и как можно заставить даже самого могущественного человека действовать так, чтобы и близкие ничего не заподозрили.

Тандаджи выжидал. Заглянул к Игорю — тот тоже не ушел домой. Сидел за столом, скинув китель, просматривая бумаги и каким-то хитрым способом раскладывая их вокруг себя. Веер справа, веер слева. Стопка на самом краю, подпирающая несколько чашек со следами кофе. Чашка была и в руке начальника Управления внешней разведки, и он рассеянно подносил ее к губам, что-то черкая на листе, заполненном схемами и стрелками, и поглядывая на очередную бумагу из «веера».

— Занят? — осведомился тидусс, когда Стрелковский поднял на него глаза. Игорь снова поднес к губам чашку, недоуменно посмотрел на нее и отставил: она была пуста.

— Как и ты, — ответил Игорь Иванович с иронией, — как и всегда. Заходи. Отвлечешь меня. Нужно переключиться, потому что я чувствую себя параноиком.

— Паранойя в нашем деле называется интуицией, — тонко улыбнулся тидусс, не признаваясь, что сам зашел, чтобы «переключиться».

— Знаю, — пробурчал Стрелковский, — я тебе сам это сто раз говорил. Садись. Кофе?

Тандаджи, поколебавшись, кивнул, и Игорь Иванович ополоснул чашки, сыпанул туда растворимого порошка и залил кипятком из маленького чайничка, стоящего тут же.

Полковники дружно глотнули горький напиток, почти синхронно поморщились.

— У тебя сегодня насыщенный, должно быть, день, — заметил Игорь. — Сумела ее высочество удивить.

— Или ее заставили нас удивить, — пробурчал Тандаджи, упорно глотающий кофейный кипяток. — Я пока ни в чем не уверен.

— Проверить надо, — согласился хозяин кабинета, поднял руки, потянулся до хруста. — Но, Майло, Ангелина Рудлог куда упрямее своей матери. А Ирину, — взгляд его на мгновение застыл, и Стрелковский опустил голову, потер кулаком висок, — я за время работы изучил достаточно. Нет такой силы, которая заставила бы этих двух сделать что-то против воли. Ирина предпочла бы умереть.

«Она и предпочла», — повисло в воздухе.

Тандаджи не изменил выражения лица.

— Факты, Игорь. Сам понимаешь, мне нужны факты. И я их получу.

— Факты. — Стрелковский вздохнул, раздраженно постучал ладонью по столу. — Мне бы тоже они не помешали.

— Поделишься? — поинтересовался тидусс, чуть сощурившись.

— Аналитики подкинули повод для обдумывания. — Игорь Иванович недовольно махнул рукой на заваленный бумагами стол. — Мы наладили обмен сведениями между службами разведки Туры о том, что касается возможных заговоров, покушений и поиска Черных. Кстати, агенты работают отлично. Хвалю, полковник.

Тандаджи скромно склонил голову.

— В отдел аналитики идет вал информации. Нашей и внешней. Разные события. По отдельности — ничего интересного, а когда начинаешь комбинировать, поневоле напрашиваются неприятные выводы.

Стрелковский потянулся к правому вееру, стал вытаскивать из него листы, сшитые с фотографиями, выкладывать перед собеседником.

— Сам суди. Этот — мастер по радиотехнике из Пьентана, — с фотографии на Тандаджи смотрел пожилой йеллоувинец. — Пропал пять дней назад. Вышел с работы, а домой не дошел. Этот, — на стол лег еще один отчет с фотографией, — химик. Ранее работал на оборонном заводе в Блакории. Пошел за хлебом четыре дня назад. Не нашли. Эти, — еще два отчета опустились на стол, — бывшие военные. Инляндия. И так далее, — стопка шлепнулась о дерево. — Больше десятка человек за два дня. В разных странах, в разных местах. Вышли из дома, с работы — и не вернулись.

Тандаджи хмуро кивнул, допивая остывший кофе.

— Конечно, мало ли людей пропадает каждый день. И может, их исчезновения не взаимосвязаны, спросил я себя? — с некоторой злостью продолжил Игорь. — Может, один напился и где-то отсыпается, второй сбежал с любовницей, третий и четвертый дезертировали? Возможно, это мелочовка, которая не стоит внимания?

— Вполне может быть, — кивнул Тандаджи.

— И тут из Тидусса, — Стрелковский аккуратно сложил отчеты обратно, — мне докладывают, что у нас два дня назад пропал агент.

Тандаджи опять кивнул.

— Сверчков.

— Совершенно верно. Организую поиск — через сутки его нашли в притоне на окраине, невменяемого, со стертой памятью. Менталисты ничего сделать не могут. Начали рыть, над чем он работал, — оказалось, обмолвился коллеге, что вышел на подпольный цех производства орвекса.

Майло глотнул кофе. Орвекс — взрывчатка. Простая в изготовлении, но мощная. Названа по имени случайно создавшего ее химика.

— Но опять: мало ли этих цехов по Туре? — продолжил Игорь Иванович. — Чем этот конкретный мог Сверчкова заинтересовать? Благо, тидуссы помогли, провели облаву по району, где агента видели последний раз. И вышли на небольшой свеженький цех в подвале заброшенной школы. Все как положено: склад ингредиентов, ящики со взрывателями тут как тут. Полупустые. Видно, что в помещении работали. Но взрывчатки мы не нашли.

— Опросили жителей близлежащих домов?

— Естественно. Объявили о вознаграждении, — Игорь поморщился, — пришлось отделять фантазии тех, кто жаждал получить деньги, от реальности. К счастью, нашлись дети, которые накануне играли рядом. Вот они отдельно друг от друга рассказали, что подглядывали в окошко и видели, как какие-то люди таскают через Зеркало тяжелые ящики. Много. Полагаю, не меньше двадцати, насколько получилось выспросить у детей. Они, к сожалению, не все умеют считать. Зато прекрасно помнят лица. И по фотографии узнали одного из пропавших блакорийских военных. Живого и здорового. Еще один пацан клялся, что видел там йеллоувиньца, но узнать по фото не смог — сказал, что они все похожи. И тут я, — Игорь достал из папки фото, прикрепленное к нескольким заполненным листам, — вспомнил этого господина. Узнаешь?

Тандаджи взгляделся.

— Из контактов Соболевского?

— Совершенно верно! — хищно процедил Стрелковский. — Примерный семьянин, отец двоих детей, клерк. Пропал после ареста заговорщиков. В молодости служил в армии. Специалист по взрывным работам, Майло. Отослал я фотографию в Тидусс на всякий случай. И что ты думаешь?

— Опознали, — ровно проговорил Тандаджи.

— Опознали! — рявкнул Игорь. — И вот складывается мозаика. С одной стороны — темные, которые уже устраивали покушения и сейчас на основании некоего предсказания хотят ослабить престолы. С другой — неучтенный орвекс в количестве, которое может распылить весь наш дворец. А с третьей — это все всего лишь мои предположения. Потому что нет никаких доказательств, что этот клерк-взрывник, — Стрелковский постучал по черно-белой фотографии ногтем, — как-то связан с нынешними лидерами темных. Может, он обычный преступник, а не заговорщик. Понимаешь теперь, почему я так взвинчен? — Игорь покосился в сторону пустых чашек. — А еще я поддерживаю связь со Свидерским. Маги тоже ищут темных, но безуспешно. И это меня очень царапает. Не упустил ли я чего, Майло? Не станет ли мое упущение фатальным для королевской семьи и Рудлога? Вот и роюсь в шелухе, — он кивнул на бумаги, — и жду озарения. Завтра с утра совещание глав разведок. Будем делиться информацией. И мне хотелось бы, чтобы я был уверен в том, чем делюсь.

— Понимаю, — ровно ответил Тандаджи. Игорь сейчас напомнил ему Кембритча, идущего по следу, и тидусс угрюмо подумал о том, что ему в отделе все же не хватает безумца. И Игорю, видимо, тоже. — Сколько раз ты просматривал эти отчеты?

— С десяток точно, — недовольно отозвался Стрелковский.

— Значит, вся информация у тебя в памяти уже есть. Иди домой. Ночью все в голове устаканится, утром найдешь решение.

— Возможно. Но ты бы смог заснуть? — усмехнулся Игорь Иванович.

— На этот случай, — тоном умудренного жизнью мужа и главы семейства сказал Тандаджи, — у тебя есть Люджина.

Лицо Стрелковского чуть прояснилось.

— У меня ощущение, что я общаюсь с самим собой. Сколько раз я тебе говорил это про Таби?

— Вот и послушай умного человека, — пробурчал Майло, взглянул на часы и встал. — Мне пора.

Тандаджи вернулся в кабинет, покормил рыбок и отзвонился жене. Выслушал порцию вечернего ворчания, с невозмутимым лицом произнес пару ласковых уговоров и попросил ложиться спать и греть постель к его приходу. Снова взглянул на часы и направился к выходу. Нужно было действовать.

Игорь все же отсидел за своими отчетами еще часа полтора. И сидел бы и дольше, но позвонила Люджина, сонно попросила привезти шоколада и лимонов, «потому что умру, если не съем, Игорь Иванович!», зевнула в трубку — и он сам через минуту после окончания разговора раззевался. Глаза слипались, голова перестала работать, и Стрелковский поехал домой, завернув по пути в магазин.

Большой дом его незаметно стал совсем уютным. Игорь зацепился взглядом за новый ковер в холле и пошел дальше, к своей комнате. Сменились занавески на окнах, появились цветы на подоконниках. Много цветов. Мебель обзавелась мягкими накидками. Люджина, когда не вязала, поддавалась набиравшему силу инстинкту гнездования — и каждый день в доме появлялась новая деталь, и он становился женским, уютным. Поначалу она тратила на это свои скудные средства, и Игорь, когда узнал — они как раз опять сидели на диване перед камином, тихо прижавшись друг к другу, — поинтересовался со сдержанным удивлением:

— Люджина, что за глупости? Вам быть хозяйкой в этом доме, и делаете вы это не только для себя. Пощадите мою гордость.

— Я не могу просить у вас деньги, Игорь Иванович, — с иронией объяснила Дробжек, глядя на него снизу вверх. — У меня на это не хватает духу. Да и, может, вам изменения в обстановке не по душе, а вы молчите, опасаясь расстроить бедную беременную.

— Все мне по душе, — проворчал Стрелковский, немного раздражаясь, как всегда, когда она демонстрировала свою независимость или смущалась. — Табуреткой махать у вас духу хватает. А замуж за меня выйти или обязать оплачивать расходы по дому — нет.

Дробжек только улыбнулась ему в плечо. На следующий день он перевел на ее карточку почти все деньги, что у него были. А на укоризненный взгляд вечером невозмутимо ответил:

— Тратьте их на что заблагорассудится. Это приказ, капитан.

— Да, шеф, — со смешком ответила она и мягко, очень осторожно поцеловала его в щеку. И Игорь еще некоторое время довольно улыбался — потому что Люджина никогда не проявляла инициативу. В постели он обнимал ее — а то и обнаруживал себя жадно целующим и стискивающим ее грудь или снимающим с нее сорочку, — и только потом она начинала отвечать. Целовал по утрам, тянулся к губам вечерами, после работы, привлекал к себе, когда она садилась рядом. Да, Дробжек давала ему свободу и не желала навязываться, но иногда Игорю очень хотелось, чтобы эта корректность дала сбой и Люджина начала проявлять чувства и без напора с его стороны.

Стрелковский переоделся, направился к столовой. Взгляд зацепился за грустного зайца, примостившегося между цветочными горшками. Люджина с недавних пор вязала игрушки — белочек, медвежат, — и все эти животные расползались по дому, попадаясь то за рамой картины, то на книжной полке.

Появилась и детская. Пока полупустая, но постепенно заполняющаяся вещами. Колыбель и кроватку купил он сам, и теперь, заглядывая в комнату и видя крохотную колыбель, в которой лежал на боку вязаный медведь, закрыв глаза и прижав к щеке сложенные лапы, Игорь все время замирал и подсчитывал, сколько же осталось до родов. Семь с половиной месяцев? Очень долго. А как уже хотелось подержать на руках ребенка.

Люджина ужинала в столовой. Щуря сонные глаза, ковыряла заботливо приготовленную рыбу. Увидела его, улыбнулась.

— Я съела все лимоны в доме. Привезли, Игорь Иванович?

Он пошуршал пакетом и через пару минут сам сел за стол, наблюдая, как Дробжек, нарезав лимоны аккуратными дольками, с выражением безумного счастья в глазах поедает их одну за другой.

— Мне даже смотреть на это кисло, — сказал Стрелковский с усмешкой.

— Не смотрите, — откликнулась Люджина, — все равно не дам. Все мое.

Игорь ужинал и наблюдал за ней, рассеянно пьющей чай, и ему было тепло и хорошо. И если бы ему сказали, что он за это время ни разу не вспомнил о работе, он бы очень удивился.

Люджина безропотно перенесла переселение в его спальню и принесла с собой не только вещи и изменения в обстановке, но и запах теплого хлеба, остающийся на белье после сна, и ту самую атмосферу покоя, которая была ему так нужна. И в этот вечер северянка тихо скользнула к нему под одеяло, подождала, пока обнимет, и потом уже прижалась сама и закрыла глаза, пока Игорь расслабленно гладил ее тело. Она хорошо пополнела за это время, стала мягче, пышнее — хоть и докладывали ему, что она исправно посещает зал. Стрелковский легко поцеловал Люджину в висок и, как много раз до этого, сдвинулся ниже, зарылся лицом в ее грудь, вдохнул хлебный запах — и до утра ему просто не осталось возможности вспоминать о работе.

* * *

Королева с мужем, заглянув к детям — те готовились ко сну, — направилась в свои покои. Там Василина устало опустилась в кресло, еще раз перечитала письмо от Ани, достала предназначенное Дармонширу, проглядела и его. Со вздохом откинула голову на спинку кресла. Мариан, уже снявший китель и рубашку, подошел к ней, и супруга обняла его за бедра, прижалась щекой к теплому животу.

— Сестры не перестают меня удивлять, — жалобно призналась она. — Что делать, Мариан? Я с ума сойду, пока наладят телепорт, и я не так наивна, чтобы действовать, пока не получу подтверждение от Ани лично. Сердце мое верит им, и я знаю, что они говорят правду, чувствую. Но ведь разумно дождаться встречи с Ангелиной, да? И еще нужно поговорить с Луциусом и Дармонширом. С Дармонширом! — повторила она возмущенно. — С чего Ани вообще взяла, что он пойдет навстречу, а не начнет нас шантажировать? С него станется потребовать себе Марину за молчание.

— Я поговорю с ним, — Байдек погладил расстроенную жену по волосам, вытащил шпильки. Василина помотала головой, смешно щекоча его живот носом.

— После того как ты вколачивал в него понятие о чести? Упрется.

— Не думаю, — усмехнулся Мариан, запустил пальцы ей в локоны, помассировал голову. Королева застонала от удовольствия.

— Нет… я сама должна. Надо же мне учиться делать неприятные вещи. О-о-о-о… что за день! Как я устала! И что же делать? Точно с ума сойду, пока телепорт будет готов.

— Ложись спать, Василек, — предложил Байдек задумчиво, и королева задрала голову, недоуменно посмотрела на него.

— А ты?

И лизнула его в живот. Уцепилась зубами за ремень, потянула, снова глянула мужу в глаза — настроение ее стремительно поднималось, и взгляд был лукавый.

— А я поговорю с Тандаджи, — улыбнувшись, сообщил не поддавшийся на провокацию муж. — Ложись, милая. Мы, скорее всего, допоздна засидимся.

— Я скоро ревновать к нему начну, — вздохнула государыня всея Рудлога и снова откинулась в кресле. — Отправить его в отпуск,
что ли?

— Не разбивай ему сердце, — с усмешкой ответил Байдек. — Решит, что впал в немилость.

— Иди, — проворчала Василина и потянулась. — И возвращайся поскорее.

Но Мариан, вместо того чтобы отправиться в Зеленое крыло, поднялся на второй этаж, к покоям гостей. Постучал в дверь, прислушался — ему показалось, что там разговаривают.

Дверь открыл Владыка Тафии. Усмехнулся, посторонился. В гостиной с невозмутимой миной на лице стоял начальник разведуправления Майло Тандаджи, делая вид, что любуется картиной на стене.

— За какое время вы сможете отнести меня в Истаил? — ровно поинтересовался Байдек у Чета, входя в покои.

— Нас отнести, — откликнулся Тандаджи непринужденно.

Четери захохотал.

— Кого мне ждать еще? Всех сестричек во главе с королевой?

— Василину не беспокоить, — строго предупредил Мариан. — Хватит с нее на сегодня. Майло, кстати, мы с тобой сейчас общаемся в Управлении.

Тандаджи тоскливо кивнул: опять врать королеве. Чет переводил взгляд с одного на другого, глаза его блестели.

— Не доверяете, — вынес он вердикт и снова хохотнул. — Правильно. Пути два часа от телепорта, что у границы с Песками, но я управлюсь быстрее, если не боитесь холода и дождя. Но подумайте: у них сейчас вторая ночь после свадьбы. Как бы не размазали нас троих от большой радости.

— Ангелина поймет, — с некоторой неловкостью проговорил Мариан.

Чет недоверчиво хмыкнул.

— Не боитесь, что если мы вас обманываем, то получим еще двух заложников?

— Нет, — спокойно и весомо ответил Байдек. — Я разбираюсь в людях. И если бы посчитал, что вы что-то утаиваете, то не к вам пришел бы, а отправил отряд к Истаилу. Но моя супруга тревожится, и обратиться к вам — самое разумное и быстрое решение.

Мастер одобрительно покачал головой.

— Хорошо, — сказал он насмешливо. — Но я никуда не полечу, пока мне не дадут вина. От вашего чая у меня уже на зубах скрипит. Столько сладкой воды я в жизни не пил. Терпел, думал, потом прополощу горло нормальным напитком, но, — признал он с обезоруживающим простодушием, — ваши слуги отчего-то боятся ко мне заходить.

Вино появилось через пару минут, после разноса, который устроил Мариан ответственному за обеспечение гостей. Кажется, ровный голос принца-консорта напугал слуг больше, чем необходимость заходить в покои к кровожадным драконам. Пил Четери, едва не урча от удовольствия, пили и северянин с тидуссом — но эта стихийная пьянка побила все рекорды быстротечности. Гвардейцы принесли командиру два комплекта теплой военной формы и непромокаемые плащи, и тут же, в покоях, Мариан и Тандаджи оделись, пока Чет с выражением блаженства на лице опустошал последний бокал.

Потом они втроем тихо прошли к телепорту, возле которого мялся Зигфрид, — и через еще пару минут уже поднимались над Песками, направляясь в сторону Истаила.

* * *

Ангелина Рудлог первый раз в жизни столько времени ничего не делала. Точнее, она, конечно, была занята. Мужем. И любовью.

Любовь оказалась очень увлекательным делом. Любовь их изливалась оглушительными грозами и возвращалась через окна запахом свежей зелени, гладила разгоряченные тела влажным ветерком и застывала в сомкнутых руках, в сплетении волос и гулком стуке сердец.

Болезненная обнаженность друг перед другом была почти невыносима, но никаких сил не было отказаться от нее. И Ани разрешила себе это время любви. Разрешила и потерялась в ней. День превратился в вечность, в которой кроме них двоих никого не существовало. Иногда Ангелина словно просыпалась, обнаруживая себя то в купальне, где горячая вода и Нории утешали ее ноющее тело, то за столом, уставленным блюдами. Неприлично обнаженной — в тонком халате, накинутом на плечи, не скрывающем ни груди, ни бедер, — и снова терялась и загоралась под взглядом мужа, и не хотелось ни есть, ни пить. Она вставала, подходила к нему, запускала пальцы в красные волосы — и пропадала. И Ани все мало было его горячих и нежных слов, его умелых рук и его тела, отныне и навсегда принадлежащего ей, — и красная принцесса со свирепой жадностью впитывала их и никак не могла насытиться.

Кажется, никто и никогда ее так не любил.

С этой мыслью Ангелина заснула вечером на плече мужа, закинув на него ногу, собственнически обхватив рукой, — а Нории, подождав, пока выровняется ее дыхание, в который раз уже осторожно провел ладонью вдоль спины и ниже, излечивая. Сам он находился в том состоянии сытой удовлетворенности, когда не хочется ни двигаться, ни говорить, ни спать. Так и лежал, прижимая к себе огненную Рудлог, чей темперамент оказался под стать его собственному.

За окнами утихал дождь, переходя в тонкую морось. Владыка прислушался: показалось ему, или он услышал звук больших крыльев над дворцом?

Не показалось. Через десять минут в голове раздался осторожный шепот: «Нори-эн?»

Владыка выслушал Четери, усмехнулся. Подождал еще немного — жалко было будить Ани. Но все же склонился к ее уху, пророкотал:

— Просыпайся, шари. К тебе прилетели гости.

 

 

Гости, продрогшие, промокшие, грелись в покоях горячим вином со специями, переодевшись в сухую местную одежду, пока их собственную унесли сушить скромные девушки-прислужницы. Гостям принесли кушаний, накрыли стол. И Четери присоединился к ним — он был очень голоден.

Когда открылись двери и в покои вошла Ангелина Рудлог, а за ней — Владыка Нории, трое мужчин молча наперегонки уничтожали
жаркое.

— Приветствую вас, — гулко проговорил повелитель Песков. — Мы присоединимся к вашей трапезе.

Поднялся Тандаджи, невообразимо серьезный и забавный в традиционной длинной рубахе, поклонился. Встал Мариан, пожал руку Нории, крепко обнял Ани, придирчиво осмотрел ее.

«Все в порядке?» — говорил его взгляд.

Ангелина сжала его руку. И отпустила.

«Да».

Он кивнул и отступил, успокоенный. Верный, надежный Мариан.

— Не думала, что вы сорветесь сюда, — сказала она, присаживаясь за стол. — Господин Тандаджи, какими судьбами?

— Это моя работа, ваше высочество, — ответил тидусс, внимательно глядя на нее.

— Владычица, — поправила она. — Теперь таков мой титул. Мариан, а ты?

— Василина волнуется, Ани.

Она понятливо кивнула. «Василина волнуется» — и Мариан хоть на луну заберется, только чтобы успокоить ее.

— Моя госпожа, — голос Тандаджи был тверд, — позволите ли поговорить с вами наедине?

Нужды в этом не было — он уже отмел подозрения, наблюдая, как расслаблена старшая Рудлог в обществе мужа, как касаются друг друга эти двое, как осторожны движения огромного дракона. Но все нужно доводить до конца.

— Вы можете пройти в соседнюю комнату, — предложил Нории безо всякой тревоги. — А потом вернуться и нормально поесть.

Ани улыбнулась едва заметно и поднялась. За ней двинулись Байдек и Тандаджи. Тидусс появился через несколько минут, невозмутимо сел за стол, потянулся за лепешкой. За дверьми продолжался разговор между родственниками, и, когда они вошли обратно, лица их были спокойны.

— Я приношу свои извинения за то, что мы потревожили вас, — церемонно проговорил Байдек. — Я получил ответы на все вопросы. Мы сейчас отправимся домой.

— Не стоит извиняться, — откликнулся Нории. Ани расположилась рядом с ним, первым делом потянулась к чайнику с чаем под скептическим взглядом Чета. — Все правильно. Мужчины должны беречь своих женщин. Останьтесь до утра, отдохните — куда вы полетите ночью?

Мариан покачал головой.

— Не сочтите за обиду, Владыка, но там мое место. И те, кто все еще остаются под моей защитой. Надеюсь, что мы с семьей сможем погостить у вас подольше.

— В любое время, — понимающе ответил Нории. — Мой дом — ваш дом.

Через три часа принц-консорт прошел мимо охраны в гостиную их с Василиной покоев. Тихо снял мокрую одежду, направился в ванную — под душ — согреться. Он, несмотря на закалку Севером, очень замерз и устал, и даже горячая вода не прогнала нутряной холод. И Мариан энергично растирался полотенцем, разминал мышцы, поглядывая через приоткрытую дверь на кровать, где под толстым одеялом спала жена.

Завтра он все расскажет ей, и она, конечно, возмутится или даже рассердится, что не предупредил. Но зато он выиграл ей несколько часов спокойного сна и несколько дней без сомнений и нервов. И выполнил свой долг.

— Какой ты холодный, — сонно пробормотала Василина, потерлась о его ноги ступнями, поджала пальцы. Развернулась, почти не просыпаясь, обняла — укутала его своим теплом, даже жаром. И снова ровно задышала.

И Мариан, мгновенно согревшись, прикоснулся губами к ее волосам и тоже провалился в сон.

ГЛАВА 6

19 января, вечер, Иоаннесбург
Марина

После ужина с драконами, который вполне можно было бы назвать свадебным, если бы на нем присутствовали жених и невеста, я вернулась в свои покои. Достала телефон, подаренный Люком. Там светилось сообщение.

«На юге Манезии, в эмирате Онна́ра сейчас время сияющего океана. Любопытно взглянуть, да?»

«Да, — написала я, улыбаясь. — Удиви меня».

Опять страстно захотелось набрать Кембритча, сказать: да, хочу видеть тебя, сейчас!

Но завтра нужно было на работу. И я отложила трубку, закурив, достала письмо Ани, чтобы перечитать. Старшая сестра писала прямо и четко, безэмоционально, но у меня руки холодели, когда я представляла себе хрустальный терновник, пьющий кровь, — исполнился, исполнился мой сон! — или путешествие в прошлое. А вот последний абзац и вовсе заставлял нервничать.

 

 

«Марина, мое решение осознанное, и я надеюсь, что ты примешь такое же осознанное относительно Дармоншира. К сожалению, здесь я оказалась не очень хорошим примером и могу лишь просить выждать некоторое время, пока не уляжется скандал, и не демонстрировать отношения на публике. Верю, что ты понимаешь свое положение и не наделаешь глупостей. Лорд Лукас — авантюрист, пренебрегающий мнением света, но он, безусловно, умен, сила его личности не вызывает сомнений, как и его обаяние. Он много сделал для Рудлога, хоть и имеет своеобразные понятия о верности и чести. Тебе решать, нужен ли он тебе в качестве мужа. И тебе отвечать за свой выбор.

Впрочем, мы еще сможем обсудить все, когда наладят телепорт-сообщение.

Очень люблю тебя. Ангелина».

 

 

Мой пес, подросший, но упорно пытающийся спать в лапах огромного медведя, лениво тявкнул. Открылась дверь, заглянула любопытная Алинка. Из-за ее плеча выглядывала младшенькая.

— Можно?

Я приглашающе махнула рукой, сунула письмо под подушку кресла, затушила сигарету. Поднялась и прикрыла окно — заснеженный парк подмигивал мне голубыми и зеленоватыми огоньками ледяного городка, светил фонариками. Его тоже украшали к первому дню весны.

— Заходите. Что-то случилось?

Вид у них был самый таинственный. Видимо, мои приключения и побеги не прошли даром, и сестрички решили, что если где-то и замышлять авантюру, то только у меня.

Увы, Ани одним замужеством не просто сравняла счет, но вышла далеко вперед. Теперь, чтобы вернуть себе титул самой непредсказуемой, надо, по крайней мере, забеременеть тройней.

Я вообразила себе огромный живот, детей, цепляющихся за руки и юбку всю оставшуюся жизнь, и поспешно решила, что согласна на второе место.

Каролинка отпустила на пол щенка тер-сели, уселась на ковер, разложив перед собой бумагу, карандаши, какие-то рисунки. Щенок метнулся к подоконнику, прыгнул на него — и за ним бросился Бобби, сел у окна, заскулил: спускайся, мол, играть. Его высокомерно игнорировали.

Каролина шуршала бумагой. Я мельком увидела наброски присутствовавших сегодня на обеде драконов, в очередной раз подивилась таланту младшенькой — все были очень узнаваемы. Алина плюхнулась в кресло, сморщилась от запаха табака.

— Все выучила? — полюбопытствовала я.

Она мотнула косичками.

— Ты же ничего не знаешь! Я вчера сдала предпоследний экзамен. Теперь только на следующей неделе.

— Поздравляю, — со смешком сказала я. Вчера пришлось задержаться в госпитале, и родных я не видела. — Сдашь, и отпразднуем.

Она вздохнула.

— Самый трудный остался. И преподаватель там очень требовательный.

— У меня ведущий хирург тоже требовательный, — поделилась я, поглядывая, как Каролина, сощурив глаза, начинает рисовать меня: короткая стрижка, сигарета в пальцах. — Я его обожаю.

— Ну а я нет, — буркнула Алина, покраснев. — Мариш, мы пришли спросить тебя… Знаешь, Ангелина написала, что в Колодце она видела жизнь нашего прадеда, Седрика. Что Пол искала его записи, а он спрятал их в шахматном столике. Понимаешь, нам ведь не все рассказывают…

— Не все, — честно признала я. — Что случилось?

Алина указала глазами на Каролину. И та подняла голову, протянула мне стопку рисунков. Мятых, где-то разорванных и склеенных.

— Я никому не показывала, — жалобно сказала она. — Страшно было. И не рисовать не могла — мне так плохо было, пока не нарисовала, Марин!

Я молча проглядывала рисунки. Злые, с резкими сердитыми штрихами, с пятнами от воды. Или слез?

Ани с лицом, причудливо украшенным каким-то цветочным орнаментом, в накидке, с необычным обручем на волосах. Она же — с тонким мечом, поднимающая его на разросшийся кустарник. В сплетениях ветвей, распятая на них, пронзенная шипами. Ани в руках огромного мужчины с едва обозначенным лицом и длинными волосами.

Я снова вспомнила свой сон и передернула плечами. Взяла следующий лист: этот же мужчина за шахматным столиком, напротив — соперник, совсем юный, с выразительными нашими фамильными чертами, беловолосый. Еще рисунок: cтолик на витых ножках, раскрытый на манер ракушки, и в нем — тонкая панель с углублением, где лежат бумаги. Мужские руки, грубые, покрытые шрамами, нажимающие на две деревянные завитушки над ножками.

— Полина говорила, Седрик очень уважал шахматы, — напомнила Алинка. — Я думаю, если бы у нее было еще немного времени, она бы обязательно догадалась.

Чем дольше я смотрела на рисунки младшей сестры, тем страшнее мне становилось.

Израненный, окровавленный мужчина на стене, запястья и щиколотки его прихвачены огненными кандалами.

Дракон, застывший в камне, с изогнутой шеей, с вывернутыми крыльями, как мушка в янтаре. Только вот глаза у «мушки» живые и полные страдания.

— Последний посмотри, — попросила Алина.

Там сражались двое. Наш новый знакомый, Владыка Четерии, с двумя клинками — очень напоминающими оружие, которым Ани на рисунке рубила кусты, — и высокий мощный воин, удивительно похожий на друга Алинки, Ситникова.

— Я как этого дракона сегодня увидела, чуть с ума не сошла, — грустно проговорила Каролинка. — А остальное, Марин? Правда?

Она умоляюще посмотрела на меня; губы ее дрожали.

«Боги, ну почему вы ко мне пришли, а не к той же Васе? Она бы нашла слова!»

— Отчасти, — сказала я как можно спокойнее. — Видимо, наша сестричка пережила не лучшие моменты в жизни. Но сейчас ведь все хорошо. Ты сохрани эти рисунки, при встрече покажешь. Чудо ты наше! А контролировать ты свои видения можешь? Вызывать их?

— Нет. — Младшенькая снова черкала карандашом, посматривая на меня. Успокаивается она так, что ли? — У меня вообще всего несколько раз так было.

— Меня не рисовала? — небрежно поинтересовалась я. Не хватало еще, чтобы этот невинный ребенок увидел нас с Люком.

— Нет, — буркнула она. — Не вертись.

Помолчала и закусила губу.

— Полю рисовала, Мариш. В погребальном одеянии.

Я вытащила сигарету и снова закурила. Алинка поморщилась, пересела на ковер к сестре, погладила ее по голове. Каролина, не поднимая глаз, продолжала наносить тень на мое изображение.

— А что с шахматным столиком? — нарочито бодро и деловито уточнила Алина. — Каролина говорит, она точно такой же видела в музее. Давай сходим, а, Мариш? Вдруг что-то найдем? Покажем Василине…

— Закрыт ведь уже, — попыталась отбиться я. — Завтра, девочки.

— Для нас откроют, — уперто возразила Алина. — И даже отпрашиваться ни у кого не надо, это ведь территория дворцового комплекса. Охранников возьмем, и все.

— Ну пойдем, — заканючила Каролина. — Я туда часто хожу по вечерам, рисую, сторож уже привык. Все равно тебя завтра днем не будет, а без тебя не так интересно.

Гавкнул Бобби, глядя на меня с надеждой. С ним уже гуляли, но когда это для пса прогулка будет лишней? И я со вздохом поднялась.

— Идите, одевайтесь. Тащи́те вашу старушку-сестру на мороз.

Через несколько минут мы выскользнули из дверей Семейного крыла в парк. Алина, как ледокол, целеустремленно топала вперед, оставив нас позади, следом шагала охрана, вокруг, по заснеженному парку, между украшенных фонариками деревьев, носились Бобби и водяной дух. Тер-сели мухлевал: подпускал моего пса близко, быстро-быстро сыпал задними лапами ему в морду снег и уносился с победным лаем.

Собак мы оставили на улице под присмотром одного из охранников. Сторож музея, пожилой мужчина с интеллигентным лицом, отложил «Культурный вестник», встал, поклонился. Выслушал нашу просьбу, открыл зал и включил свет.

Музей был гулок и пуст. Многочисленные вещи нашей семьи, изображения предков, статуи. Тревожно было здесь, будто за нами следили. Будто мы пришли во время, принадлежащее духам прошлого.

— Вот, — прошептала Алинка, — вот он!

Шахматный столик стоял в экспозиции, посвященной Седрику Победоносцу. Алинка шагнула за ограждение, присела.

— Кариш, иди сюда! Покажи, что там у тебя нарисовано!

Сестры склонились над рисунком, зашушукались. Начали жать на деревянную резьбу по периметру столика.

— Не сломайте от большого усердия, — попросила я, любуясь ими. Сестренки синхронно оглянулись, укоризненно уставились на меня, и Алина упрямо нажала на очередные завитки. Столик как-то очень обыденно щелкнул и раскрылся. Наша студентка взвизгнула, потянулась к лежащим в нем свиткам.

— Стой! — шикнула Каролина возмущенно. — Ты что, не знаешь, что они могут рассыпаться от прикосновения? Здесь нужны реставраторы! Или те, кто сможет их стазисом накрыть!

— Но ведь оставлять так тоже нельзя, — Алинка едва не подпрыгивала от любопытства. — А вдруг кто украдет? А если прочитают? Там же наше, семейное! Мариш! — Я уже стояла рядом, всматриваясь в бледные строчки на свитках. Подтверждение того, что Ангелине показали в Колодце. Не самые славные страницы нашей истории. — Позвони Зигфриду, а?

Бедный, бедный Зигфрид.

Можно было бы позвать Мартина. Но за привлечение постороннего меня по голове не погладят. А еще я так и не нашла в себе сил встретиться с ним лично. Мы созванивались, болтали, смеялись, договорились встретиться в выходные — и все это время я чувствовала себя предательницей и лгуньей. Как будто я ему изменила. И про Люка никак не могла сказать.

Так что лучше Зигфрид.

Придворный маг появился через три минуты, почему-то в официальной одежде, с трагичными глазами. Посмотрел на меня как на палача, выслушал просьбу сестер, вздохнул и сделал, что просили.

— А пакетика у вас нет? — с надеждой спросила Алинка.

Блакориец снова исчез и вернулся с пакетом, куда и перекочевали свитки.

— Я могу еще чем-то помочь? — поинтересовался таким голосом, будто, если я отвечу «да», он повесится. Кажется, работа у нас ввела его в меланхолию.

— Нет, — я нежно улыбнулась. — Спасибо вам, господин Кляйншвитцер. И спокойной ночи. Мы вас больше не потревожим. Сегодня.

Он кивнул, начал настраивать Зеркало, и тут у него зазвонил телефон.

— Да, господин Тандаджи, — проговорил маг, пытаясь изобразить воодушевление. — Конечно. Через минуту буду у телепорта.

Зигфрид отключился и покосился на нас, едва удерживающихся от того, чтобы не захихикать. И спина его, когда он уходил в Зеркало, выражала крайнюю степень обреченности.

 

 

 

 

— Завтра отдам их Василине, — воодушевленно рассуждала Алинка, бережно прижимая к груди пакет и шагая по расчищенной дорожке к дворцу. Окна покоев нашей венценосной сестры уже погасли — наверное, легли с Марианом спать. — Пусть решает, кому доверить реставрацию. Эх, почему же Поли с нами нет! Она бы обрадовалась. Столько эти записи искала.

— Еще порадуется, — уверенно проговорила я и свистнула, подзывая Бобби. Тер-сели уже устроился на руках у Каролинки и заснул. Она гладила его и вздыхала.

— Думаешь? — тихо проговорила Алина. И посмотрела на меня своими зеленющими глазами, полными совсем еще детской надежды и просьбы не разрушать ее.

— Конечно, — ответила я с немного горьким сарказмом. — Ты не заметила? Мы же неубиваемые, Алиш. Что бы ни происходило, мы выживаем. И с Полей все будет хорошо.

— Дай-то боги, — прошептала она и замолчала.

— Каролин, — позвала я, когда мы уже шли по коридору Семейного крыла. Сестричка остановилась. — Послушай. Прошу тебя, если ты еще что-то такое почувствуешь и нарисуешь — покажи кому-то из нас. Не прячь и не рви. Это важно. Хорошо?

Она кивнула и опустила глаза в пол. Развернулась и пошла дальше.

20 января, пятница, Иоаннесбург
Василина

Королева Василина проснулась с тяжелым сердцем. Сомнения опять одолели ее, а ведь сегодня нужно было распорядиться о телепорте, и драконья делегация должна была улететь.

И Мариана рядом не было. Он вернулся с пробежки, когда она уже умывалась. Зашел в ванную, поцеловал ее величество в плечо, стянул влажную футболку.

— Я вчера ночью летал в Пески, — сказал, продолжая раздеваться. Королева замерла. — С Ангелиной все так, как она написала. Не солгали драконы.

Она проглотила укоризненное «опять не сообщил мне» — слишком велико было облегчение.

— Как она?

Муж прошел в душ, включил воду.

— Необычно умиротворена, василек. Если бы не смущающие обстоятельства, я бы не желал для нее лучшего брака. Ты уже принимала душ?

— Нет, — проговорила она растерянно.

— Иди ко мне.

Королева сняла пеньюар, сорочку. Мысли разбегались.

— Спасибо, — пробормотала она, обнимая мужа под струями горячей воды. Взяла мыло, провела по его груди. — Теперь я хотя бы могу действовать без сомнений. Распоряжусь, чтобы связались с Дармонширом, надо решить этот вопрос. Как ты добрался туда?

— Четери отнес от телепорта на границе, — Байдек тоже потянулся за мылом, за мочалкой. Пробежался ладонью по спине супруги. — Лететь совсем недолго.

— И опасно, — все же не выдержала она. — А если бы тебя похитили?

— Ну что ты, — проговорил он серьезно. — Здесь во дворце брат Владыки и с ним еще четырнадцать драконов. Даже если не принимать во внимание мое чутье, кто бы рисковал ими? Гости очень легко превращаются в заложников, доступа за щит дворца у них нет, я усилил охрану. Повернись, Василина.

Она послушно отвернулась к стенке, пока Мариан натирал ей спину, подробно рассказывая о встрече. После — так любимые им ягодицы, то ли намыливая, то ли поглаживая их. И ноги.

Когда Василина повернулась обратно, глаза его блестели. И она, улыбнувшись, взяла из рук мужа мочалку и провела ею по широкой груди.

Такие совместные минуты словно возвращали королеву в те времена, когда ей нужно было быть баронессой, хозяйкой его дома, матерью его детей, а главное — его женой. Они успокаивали, скрепляли их семейный мирок и позволяли ей не сойти с ума от груза ответственности.

Корона короной, а когда муж говорит «иди ко мне» — она идет. Подождет корона. И страна подождет.

 

 

Рабочий день начался после спешного завтрака — с распоряжений помощнице, встреч с придворным магом и начальником разведуправления, министрами — и продолжился переговорами с драконами. Но теперь в Синем зале присутствовали не только Мариан, но и премьер Минкен, и министры иностранных дел и обороны, и целая толпа помощников.

Василина сильно переживала среди такого количества внимательно слушающих ее мужчин, и тем тверже был ее голос, хотя руки холодели и опять влажной становилась спина.

— Четери, — проговорила она мягко, когда все собрались, — я благодарна, что вы помогли организовать встречу моего мужа и сестры. Это поможет нам сэкономить время. Я отдала распоряжения о предоставлении вам телепорта, сопровождающих магов и инженеров. К вечеру элементы арки подвезут сюда, но есть проблема: господин Кляйншвитцер заверил нас, что они слишком громоздкие для переправки через дворцовый телепорт.

— Не беспокойся об этом, огненная госпожа, — Четери старался не улыбаться очень откровенно — так интересно было наблюдать за повелительницей Рудлога, изо всех сил играющей свою роль. — Я отнесу их в Истаил. Могу ли я просить тебя о второй арке? Для Тафии.

Василина задумалась на мгновение, кинула взгляд на министра обороны.

— В военном резерве еще есть, — коротко рапортовал тот, — но нужно расконсервировать, проверить работоспособность. Потребуется еще день. И день на установку в Песках.

— Я вернусь за вторым, — согласился Четери. Василина посмотрела на помощницу — та понятливо записывала распоряжение.

— Если все пройдет удачно, — Ветери с его тонким лицом и способностью находить подход к любому собеседнику у рудложцев вызывал, очевидно, больше доверия, чем прямолинейный Мастер клинков, — то сразу после установки телепорта в Истаиле мы отправим посольства к государям соседних стран. С его величеством Инландером Владыка поговорит лично. Остальных известим о браке между ее высочеством Ангелиной и Владыкой Нории и пригласим на обряд принесения даров Богине. Обязательно подготовим сообщение для жур-на-лис-тов.

Василина кивнула, встретилась глазами с братом Владыки, Энтери, — он все больше молчал и улыбался ей ободряюще. Королевской пресс-службе еще предстояло деликатно объяснить народу, куда подевалась старшая принцесса Рудлог. И после новости в Пески рванут все репортеры мира, и не остановит их ни отсутствие дорог и электричества, ни страх перед драконами. Так что итоговое заявление должно остаться в ведении Песков.

— Еще один важный вопрос, господа. Надо наладить грузоперевозки между нашими странами. Ангелина написала, что у вас была старая дорога, которая проходила по побережью между Милокардерами и морем и соединялась с дорогой Рудлога. Сможет ли по ней идти грузовой и легковой транспорт?

— Мы, увы, не знаем, каково ее состояние сейчас, — с сожалением откликнулся Ветери. — Нужно пробовать.

— Проще всего сейчас для торговли приспособить ваши портовые города, — вступил в беседу Минкен. — Флот у нас есть, крупногабаритные грузы — телефонные вышки, например, — лучше доставлять на кораблях. Даже если сухопутная дорога сохранилась, вряд ли она отвечает современным требованиям. Да и не выдержит одна трасса необходимый поток. Нужна железная дорога, но ее быстро построить не получится. Остается только вода.

И они надолго углубились в предварительное обсуждение первых поставок в Пески, о которых просила Ангелина в своем письме. Не по-сестрински уже — с заключением контрактов, оплатой, приглашением специалистов. Потом, конечно, все это будет оформлено договорами, обговорено профильными комитетами. А сейчас нужно хотя бы обозначить поле деятельности.

Драконы часто останавливали беседу, не смущаясь, вежливо просили уточнить отдельные слова — и встреча затянулась до обеда. Расходились все уставшими, но удовлетворенными. Минкен подсчитывал будущую прибыль и тихо радовался разумному поступку старшей Рудлог — не ошибся он в ней, и вряд ли она могла лучше послужить стране. Министр обороны думал о том, что нужно бы пощупать магами Стену Песков и сделать хорошие спутниковые карты, министр иностранных дел — что стоит оставить дипкорпус в Теранови, пока в столице Песков не наладят инфраструктуру. Предстояло много работы. А драконы дождались, пока встанет королева, поклонились ей.

— Могу ли я показать сородичам город? — поинтересовался Энтери.

Василина немного смутилась, посмотрела на Мариана.

— Я распоряжусь, чтобы придворный маг дал вам допуск за щиты, — под понимающим взглядом Чета проговорил он невозмутимо. — Вам предоставят машины, водителей и охрану.

— Мне не нужно охраны, — усмехнулся Четери. — А вот от автомобиля не откажусь. Пока мои братья будут развлекаться, я должен выразить свое уважение родителям жены. И… — задумчиво протянул он, — решить еще один вопрос.

17 января, вторник, Инляндия
Люк Дармоншир

Лорд Лукас Дармоншир с каждым днем становился все мрачнее и раздражительнее. И было с чего: мало того что он умирал от скуки, так и по ночам творилась какая-то ерунда, заставляющая его серьезно беспокоиться о своем здоровье и психике.

Началось все через сутки после возвращения герцога из Блакории. Как раз после того, как Люк, помаявшись от безделья и странной тревоги, почти осязаемо покалывающей кожу, выехал на «Колибри» покататься по пригородам Лаунвайта. И два часа спустя обнаружил себя на полпути от столицы к Дармонширу, среди унылых, укрытых дымкой полей.

Справа уже блестело тонкой полосой туманное свинцовое море. Солнце играло с тучами, то выпрыгивая в просветах и ослепляя водителя, то прячась и уступая место косому ледяному дождику. Дождь делал снег черным, превращая его в кашу, дождь пропитывал инляндские и траурные флаги на префектурах маленьких городков, мимо которых проносился Люк. Инляндия погрузилась в недельную скорбь.

Смерть королевы Магдалены оказалась неожиданной и лишь добавила кусок в складывающуюся головоломку. Интересно, не его ли величество Луциус поспособствовал скоропостижной кончине супруги?

Солнце в очередной раз выглянуло, залив унылый загородный пейзаж золотом, высветив дорогу до горизонта, заиграв на ледяном крошеве, набегающем на пустынные мокрые пляжи. Скоро в Инляндию придет весна, и тогда все покроется желтоватым и зеленым пушком, и седое море перестанет бросаться на берега штормами, снова станет лазурным. И можно будет взять яхту, в очередной раз выкрасть Марину…

Люк выругался, ударил ладонями по рулю. Тут же заныло плечо, напоминая о настойчивом пожелании Байдека жениться, снова будто электричеством начало потряхивать тело и до безобразия захотелось позвонить принцессе, сорвать с работы, заставить приехать, довести до храма и предложить очередную авантюру. С ее безрассудностью Марина могла бы и согласиться.

Люк уже не выносил ее работу, мешающую их встречам, раздражался из-за того, что нужно было учитывать мнение ее родных, и совершенно беспросветно утопал в нежности, когда они созванивались или обменивались сообщениями.

— Скажите мне, ваша светлость, — иронично проговорила она в один из первых после их расставания разговоров, — известно ли вам, что такое предохранение? Или вы решили рискнуть и стать отцом?

Он с досадой пощелкал зажигалкой. Забыл, конечно же, забыл. Слава Тандаджи, ничего не упускающему. Надо будет ему в благодарность, что ли, запас дурман-травы обновить.

— У меня капсула вшита, Мариш.

— Прекрасная новость. — В ее голосе читались облегчение и смех. — Но я все же куплю серьгу. А то я уже представила себе, как через девять месяцев у меня появляется младенец с дурным характером, умноженным на два.

Люк тоже представил и понял, что не готов в ближайшее время делить ее ни с кем. Ни с семьей, ни с младенцами. Когда спадет безумие, может быть. Если спадет. Три дня в горной хижине ничуть не утихомирили его желание — наоборот, только раздразнили. Ему было мало. Он хотел все.

«Колибри» пела под руками, и мелькнула шальная мысль вжать педаль сильнее и доехать до Иоаннесбурга. Снова поселиться там. Ближе к Марине. Но смысла не было, наличие телепорта уравнивало любые расстояния. К тому же, поселись он хоть у стен дворца, это никак не решит проблему.

Люк никогда не отказывал себе в исполнении желаний. Сейчас он желал, чтобы Марина была с ним. В его постели по ночам, в его руках утром, в его доме вечерами. Чтобы каждый раз, как возникала потребность в ней, он мог взять и утолить голод. Эгоизм? А что в этом плохого? Чертовы условности, договоренности и прочая светская шелуха!

Впрочем, его бы не остановила и сотня договоренностей и обещаний — но Марина просила подождать. И он ждал. И сверхъестественным своим чутьем понимал, что сейчас тот хрупкий момент, когда нельзя давить, нельзя подталкивать к решению, иначе Марина воспротивится и все усложнится еще больше.

Его секретарь Майки Доулсон каждый день связывался с помощницей Ангелины Рудлог, чтобы узнать, когда жених и невеста смогут встретиться, но ответ всегда был нейтрален: ее высочество еще не вернулась из деловой поездки в Йеллоувинь и, к сожалению, в графике своем не может выделить ни минуты для встречи. Телефон старшей Рудлог молчал. Объяснение откладывалось, хотя срок их договора уже почти истек, и Люк буквально заставлял себя не сорваться в Йеллоувинь, чтобы найти ее там и поговорить.

 

 

Море справа придвинулось ближе и теперь расстилалось широким белесым волнующимся полотном — еще чуть-чуть, и поглотит нитку дороги. Впереди крюком выдавался нависающий над волнами и туманом брызг мыс с тяжелым обледенелым маяком, мигающим красным. А влево от дороги уходила широкая каменная стена, очерчивая границу герцогства. Здесь начиналась система фортификаций Дармоншира.

Люк проехал дальше и вернулся, свернул к ближайшему форту, решив посмотреть, многое ли изменилось там с детских лет. Комендант гарнизона, седоусый грузный полковник Фрост, встретил владетеля земель и своего непосредственного командира с тревогой и удивлением. Но уже через полчаса, уяснив, что его светлость в военном деле разбирается и приехал без намерения вмешиваться в работу, с удовольствием показывал и быт гарнизона, и смену патрулей, и как осуществляется связь с соседними фортификациями. И даже лично сопроводил герцога на высокую дозорную башню, откуда открывался все тот же унылый вид на поливаемые дождем поля, леса и близкое море. Разбавлял этот вид только тщательно поддерживаемый оборонный вал и ров, засаженный кустарником, да видневшаяся система окопов и блиндажей.

— Учения проводим, ваша светлость, — объяснил Фрост. — Нужды нет, да в этой слякоти бойцам только дай заскучать — сразу же пойдут драки и самоволка. А лопата в руках на валу или во рву любую скуку выгонит.

Люк усмехнулся: дисциплинарные приемы у всех военных одинаковы. В поддержании вала действительно не было нужды, и система фортификаций давно уже изжила себя, но в Инляндии были сильны традиции. Если предки построили, отчего бы не использовать?

С комендантом они пообщались очень оживленно: оказалось, что Фрост знаком с преподавателями в его училище. И перед тем как попрощаться и уехать, Люк попросил составить список требуемого для гарнизона и передать в замок Вейн. И пообещал приехать еще.

Когда красная спортивная машина взревела, засияла фарами и в сумерках понеслась по дороге вдоль стены, полковник Фрост набрал коменданта следующего форта и в самых дружеских выражениях посоветовал ему проверить, все ли в порядке в гарнизоне. Потому что он практически готов побожиться, что не более чем через двадцать минут к ним заглянет новоявленный и очень въедливый герцог Дармоншир.

 

 

Люк доехал до замка Вейн уже в темноте. Пребывание среди солдат и офицеров встряхнуло его и успокоило: все же в армии все проще, прозрачнее и спокойнее. Герцога уже ждал отличный ужин, от которого он пришел почти в блаженство: утиная грудка под маринадом, запеченный паштет, глазированные овощи. Так что лорд Лукас с удовольствием выпил бокал вина и лег спать.

А утром встал похмельным, агрессивным и измученным, потому что тревожное покалывание, не дающее сидеть на месте со вчерашнего дня, усилилось, стоило ему только сомкнуть веки и начать уходить в сон. Усилилось до вполне осязаемого, болезненного — то, что казалось очередной потребностью в адреналине, переросло в выбивающие слезы судороги. Его словно на дыбе всю ночь растягивали: сокращались мышцы, болели суставы и жилы, перед глазами мерцали белые пятна, и все это — под мелкую лихорадочную дрожь.

Боль была необычной — а ему ли, ломавшему и отбивавшему все, что можно, не знать все оттенки боли? Простыл, вероятнее всего, или просто надорвался. Или его нагнал откат после последних событий с Дьерштелохтами. А может, кулаки Байдека не прошли даром.

«Стареешь, Кембритч».

Люк несколько раз вставал среди ночи. Принимал горячий душ — становилось легче, но ненадолго. Закидывался обезболивающим. Курил. В конце концов не выдержал: взял бутылку из бара и напился. Виски притупил ощущения, расслабил тело, и к утру герцог забылся глубоким алкогольным сном.

Вызванный днем виталист осмотрел его, недоуменно пожал плечами.

— Простите, ваша светлость, но, если не учитывать абстиненцию, вы совершенно здоровы. Я бы даже сказал, показательно здоровы.

Люк мрачно пошевелил плечами. Не было даже отголоска боли, и руку больше не хотелось беречь. Даже дышалось как-то легче.

— Могу только предложить витамины и успокоительное, — продолжил виталист, — предполагаю, что это нервы шалят, лорд Лукас. Больше спите, регулярно питайтесь, находитесь на свежем воздухе побольше. Никакого беспокойства. Лучше бы вам поехать в санаторий на месяц-другой. Сейчас же могу вывести алкоголь.

— Давайте, — пробурчал герцог. Пережил несколько неприятных секунд изматывающего сушняка и с наслаждением выпил почти кувшин кисленького морса, который оставил на столике догадливый камердинер, при утреннем посещении правильно оценивший и вусмерть пьяного хозяина, развалившегося на кровати, и пустую бутылку.

Люк отпустил виталиста и пошел в душ смывать алкогольный пот. Плотный обед вернул ему расположение духа, а потом его светлость снова сел в машину и поехал осматривать оставшиеся форты.

Знакомое покалывание началось к вечеру, после захода солнца. Герцог еле довел «Колибри» до замка — так тряслись руки, отказался от ужина, быстро поднялся на слабеющих ногах в свои покои и выпил сразу четыре таблетки успокоительного. Прислушался к себе.

Кажется, отпустило. Неужели и правда нервы?

— Да уж, — проворчал Люк, глядя на свои руки. Те едва заметно подрагивали. — Совсем ты в трепетную барышню превратился, Кембритч.

Через несколько часов его светлость корчился в своей постели, зарываясь лицом в подушку, мокрую от пота и слез, и старался не орать в голос. Сердце словно заполнило всю грудь и молотило так громко, что у него ныли виски и затылок, и все это сопровождалось совершенно противоестественным, животным чувством страха. Хотелось вскочить и куда-то бежать, прятаться, спасаться. Хотелось к матери — как будто ему было три года и можно было бы найти спасение в ее объятьях.

В те редкие мгновения, когда боль отступала, Люк жадно глотал воду из графина, обливаясь и роняя его на постель. И едва успевал утолить жажду, как тело снова скручивала судорога, еще страшнее, чем предыдущая, и не было сил ни позвонить и позвать на помощь, ни вообще двинуться. Это было больнее и страшнее, чем наркотическая ломка, и он ощущал, как ползет по коже холод, как немеют ступни и кисти рук и как замедляется стук сердца.

Люк понял, что умирает, когда не смог вздохнуть.

Забился на кровати, хрипя и пытаясь схватить ртом воздух, уже не чувствуя тела; перед глазами полыхнуло раз, другой, и все предметы в темноте стали видимыми, как днем.

В ушах зашумело; он повернул голову, царапая пальцами грудь, сотрясаясь от безумной, подбрасывающей его на постели дрожи, — и увидел, как медленно, светя осколками и кусками рамы, разлетается окно, как лентами врываются в покои разноцветные ветра, закручиваясь в комнате вихрями, собираются над ним в сумасшедший, мельтешащий клубок — и резко опускаются, впитываясь в солнечное сплетение. А затем взрываются внутри, распыляя его в радужный туман, с ревом выносящийся в окно и дальше, в небо.

Острые шпили замка были последним, что Люк запомнил, — внезапно стало совсем не больно, и его светлость просто отключился.

19 января, ночь со среды на четверг

Луциус Инландер проснулся от ощущения, которому поначалу не поверил. Встал, распахнул окно, прислушался.

— Лици, холодно, — сонно проговорила леди Шарлотта. Он не отреагировал, и она подошла, накинула ему на плечи теплый халат, но король покачал головой, сбросил его, высунулся до пояса в ночной лаунвайтский туман.

Повернулся — она вздрогнула. Никак не могла привыкнуть, что глаза у него светятся.

— Ложись досыпать, Лотти, — попросил он хрипло. — Мне нужно уйти.

Тело его начало окутываться серебряным сиянием, и леди Лотта отступила к кровати, зачарованно глядя на происходящее. Она видела это только в юности. Его величество прыгнул за окно, и все затихло.

Она подождала немного, покачала головой и шагнула к створкам, чтобы закрыть их. И едва не вскрикнула, зажав себе рот руками: за окном глухо и утробно заворчало, и в окне на пару мгновений мелькнули вытянутая морда, зубастая пасть и огромный, чуть ли не во все окно, светящийся глаз с небесно-голубой радужкой, в упор посмотревший на нее.

Окно графиня решилась закрыть только минут через десять. И, ничуть не смущаясь, плеснула себе в бокал абсента, разбавила его соком, выпила. А потом и еще разок. Потому что отчетливо вспомнила, с кем спит.

Луциус пришел к ней в ночь после похорон Магдалены, разбитый и пьяный, и она кричала: «Убирайся! Как ты можешь, твоя жена только упокоилась! Боги, Лици, неужели у тебя нет ничего святого?!» Но он не ушел. Рухнул на кровать, закрыл ладонями лицо и сгорбился. Сидел молча, не реагируя на ее злость и возмущение.

Мужская слабость выбивает из колеи. Особенно если этот мужчина обычно производит впечатление невосприимчивого чурбана.

А женской слабостью являются любовь и жалость. Леди Лотта затихла, так же обессиленно села рядом, погладила его величество по рыжим волосам, обняла — и обнимала до тех пор, пока у нее не затекли руки, а король Инляндии не заснул на ее плече.

Он так и не сказал ни слова. Ушел утром, до того, как она проснулась, и вернулся вечером, спокойный и собранный, будто и не было никакого серого лица и боли в глазах. И теперь уже взял свое.

Теперь он приходил каждую ночь. Шарлотта Кембритч чувствовала себя последней грешницей на Туре, ежедневно посещала маленькую часовню в доме и тихонько молилась Богине и всем богам, чтобы их простили и не судили строго.

Иногда они долго тихо и мирно обнимались, пока Луциус с язвительностью рассказывал о дневных делах; иногда молчали, иногда сразу засыпали. Полная иллюзия семейной жизни.

— Я хочу надеть на тебя брачные браслеты, — сказал он ей накануне вечером, когда они уже засыпали. — Закончится год траура, и станешь моей королевой.

— Мы уже проходили это, Лици. — Леди Лотта качнула головой, чувствуя, как задумчиво его величество водит подбородком по ее макушке.

— Может, есть еще один шанс? — пробормотал он. — Ошибался же я и раньше, может, ошибся и сейчас?

— В чем ошибся, Лици? — тревожно спросила она. Луциус промолчал, и леди Кембритч закрыла глаза, засыпая. Уже знала, что не ответит.

Несмотря на его напор, глухоту к отказам и элементарным приличиям, на его агрессивность и язвительность, на подобного рода скрытность, она принимала его таким, какой есть, и с ним ей было уютно и спокойно.

Леди Лотта допила свое лекарство от страха, забралась в постель, еще хранившую тепло мужского тела, и заснула. Кто бы другой маялся и беспокоился — но только не мать Люка Кембритча, с малых лет натренировавшего ей замечательно крепкие нервы.

* * *

На ферме, расположенной у границы Инляндии с Рудлогом, истошно лаяли собаки. Пожилая хозяйка, поворочавшись и послушав поднятый псами концерт, сопровождаемый храпом мужа, ткнула того в бок локтем. Работники, днем обслуживавшие коровник на сотню голов, на ночь уезжали в соседнюю деревню, и послать разобраться больше было некого.

Супруг всхрапнул, но не проснулся.

— Роб, — сварливо позвала жена и затрясла его за плечи. — Сходи посмотри, что там. Может, воры?

Хозяин фермы приподнялся, с завыванием почесал грудь, разлепил наконец-то глаза и кинул взгляд в окно. Там, в свете тусклого фонаря, колыхалась белая плотная мгла.

— Боги, Бекки, — проворчал он, — какие воры? В этом тумане рук своих не видно. Спи, полают и заткнутся. Может, крыса пробежала...

Он не успел договорить: раздался треск, во дворе что-то загрохотало, посыпалось. Заорала сигнализация на машине, испуганно замычали коровы. Фермеры молча и опасливо покосились друг на друга.

— Ружье возьми! — крикнула в спину мужа хозяйка. — И шапку теплую надень!

Через минуту Роб Хо́мкинс, шлепая по снежно-грязевой жиже резиновыми сапогами до колен и сжимая ружье, осторожно подходил к коровнику. Фонарь был согнут будто ураганом, но светил, хотя толку от этого было мало — туман стоял такой плотный, что идти приходилось на ощупь.

Раздался топот, из белого киселя выскочила корова, метнулась вправо, задев хозяина — тот не удержался, упал. Кое-как, ругаясь, поднялся из грязи и побрел к коровнику. И, остановившись, вытаращил глаза: крыша строения была смята, сбоку зияла огромная дыра. Оттуда раздавались странные глухие звуки, заглушаемые истошным ревом коров и телят. Все-таки воры? Пытаются вывести животных? Но зачем же взрывать стену, если он двери не запирает?

Роб приоткрыл дверь коровника, подсветил себе фонариком.

Там, в темноте, клубами перекатывался белый туман, будто даже уплотняющийся к центру. В нос сразу шибануло запахом горячей крови. Луч фонарика плясал по туману, высвечивая силуэты испуганных мычащих животных, жмущихся к стенкам стойл, куски крыши — ее словно выворотили наружу, — и фермер никак не мог понять, что происходит. Еще шагнул вперед — и на его глазах метрах в двадцати с ревом взмыла в воздух корова, закричала от боли, раздался отчетливый хруст — ее ломало и рвало на части во влажно чавкающих клубах белого тумана.

Фермер дрожащей рукой направил фонарик на прыгающую в воздухе перемалывающуюся плоть, и вдруг пережеванная в ломаный комок корова поднялась выше и исчезла, словно провалившись куда-то. Клубы дернулись, меняя расположение, уплотняясь, показывая огромный голубой глаз с вытянутым зрачком, окруженный серебристыми чешуйками и перьями, — и складываясь наконец в ужасающую по масштабам картину.

На Хомкинса, стрекая длинным раздвоенным языком из большой пасти, заканчивающейся странным кожистым клювом, смотрел, поднимаясь и изгибая шею, огромный змей. Клюв, длинная шея да капюшон из перьев — все, что успел разглядеть хозяин. Потом змей распахнул пасть, полную зубов, и рванулся к нему.

— Святые угодники, — пролепетал фермер и выстрелил раз, два, выскакивая за дверь и слыша, как врезается в стену тяжелая голова. Нырнул под большой трактор, затаил дыхание, отчетливо видя из-под колеса, как поднимается над коровником узкая голова, как одним прыжком змей переносится через стену, опускаясь на четыре короткие лапы, и склоняется над его убежищем. Чудовище отшвырнуло пастью трактор, встало на дыбы, примеряясь, — и человек заорал, прикрываясь рукой и слыша вторящий ему яростный рев.

Когда Роб Хомкинс открыл глаза, прямо над ним с шипением и рыком сплетались, разнося остатки коровника, уже двое чудовищ. Спикировавшая сверху вторая ужасающая тварь вцепилась пастью в загривок ночного вора, впилась когтями передних лап в бока, обвила кольцами и, оттолкнувшись короткими, похожими на крокодильи задними лапами, забила крыльями и утащила в небо.

Чудищ поглотил туман. Сверху доносился отдаляющийся рев, и молочная мгла закручивалась вихрями, металась туда-сюда.

Фермер поднялся из грязи и побежал к дому. Там, в дверном проеме, в одной ночнушке и сапогах, стояла его седовласая жена, всматриваясь в пелену и сжимая в руках топор.

— В подвал, Бекки! — заорал Хомкинс, и супруга, не став спорить, метнулась в дом.

А наверху, на небывалой высоте, кипела борьба. Голодный разоритель коровников ухитрился извернуться, вцепиться в брюхо соперника, и тот, взревев, понесся к земле, к стоящему темными копьями лесу. Шваркнул обнаглевшего змееныша о стволы, вспахал им мерзлую почву, снова вцепился в загривок, пытаясь подавить ментально.

«Как твое имя? Вспоминай!!!»

Придушенное шипение и животный голод были ему ответом. Ни мысли, ни просвета. Старый змей сжал кольца сильнее, потряс, тыкая чуть не сожравшего человека сородича клювом в древесную щепу и грязь.

«Вспоминай! Как твое имя?»

Тот дернулся, покатился по земле, вздыбился, выгнулся — и, чудом каким-то выскользнув, остановился напротив, заклекотал, раздувая перья, угрожающе поводя головой из стороны в сторону.

Соперник. Главный. Убить. Главный буду я. Смогу есть сколько захочу.

Метнулся вперед, и старший досадливо топнул лапой, на миг воздев голубые очи к небу, и тоже рванулся навстречу.

Говорят, в эту ночь двух туманных, светящихся серебром огромных змеев воздуха видели и в море, с судна, которое едва не перевернули твари, взбивающие ледяную воду. Соленая черная вода кипела в свете прожекторов, и капитан, отдавший приказ срочно менять курс, наблюдал в бинокль, как мелькали среди брызг и волн чудовищные хвосты и пасти, как сплетались кольца, как рвали змеи друг друга по живому — и более крупный, вцепившись в загривок тому, что поменьше, утянул его на дно.

«Назови мне свое имя. Имя. И я тебя отпущу».

Нечем дышать. Рвешься вверх — но тебя душат кольцами, в пасть хлещет вода. Кое-как изворачиваешься, скребешь когтями по дну — и с силой вылетаешь наружу.

Тебя снова несет ввысь, и в голове рев: «Имя! Вспомни! Имя!»

Ты вымотан и ранен. Тебя швыряют на камень — и ты отчетливо, несмотря на ночь, видишь, как вокруг поднимаются горы, подсвеченные голубоватой луной, изредка выныривающей из-за облаков. Соперник — главный, сильный — вжимает тебя в какую-то щель, острые камни больно впиваются в бока, выворачивают крылья. Дышишь со свистом.

«Имя, — шипит в голове, — вспоминай!»

«Я хочу ес-с-с-сть…»

«Разреш-ш-шу… имя, змееныш, имя!»

Ты замираешь, понимая, что проиграл.

«Что такое имя?»

Тебя снова встряхивают, но зубы уже не сжимают загривок.

«Как тебя называет мать?»

Выпрыгнувшая в просвет луна вспышкой слепит глаза.

«Мать».

Картинками воспоминания: теплые руки, улыбка, темные волосы. Запах молока.

«Молоко вкус-с-сное-е-е».

Раздраженное шипение. Но голова взрывается от воспоминаний и от приходящего на смену им ужаса. Почему-то глаз выхватывает собственную трехпалую лапу, покрытую чешуей. Дергаешься — в стороне поднимается и опускается серебристый чешуйчатый хвост.

«Что за хрень со мной произошла?! Кто ты? Кто я?»

«Имя!»

«Люк. Меня зовут Люк».

Кольца вокруг разжимаются, и ты некоторое время лежишь мордой в снегу, приходя в себя. Потом медленно встаешь, поджимаешь хвост, опасливо склоняешь шею и разворачиваешься.

И смотришь на освещенного луной огромного змея с четырьмя такими же короткими лапами, как у тебя, тонким туловищем, длинной шеей и хвостом; пастью, сужающейся в кожистый зубастый клюв, и изящными перьями, начинающимися за головой и трепещущими на ветру до половины шеи. Змей ранен, но раны его подергиваются белесой дымкой и затягиваются.

«Ты хотел есть».

Голод мгновенно выбивает из головы все мысли, и только краем обалдевшего сознания ты удерживаешь себя.

«Ес-с-сть…»

«Здесь чуть ниже пасется стадо горных коз. Иди, поохоться. И возвращайся».

Ты не дослушиваешь — прыгаешь со скалы, в полете рассматривая серые точки на белом склоне. Еда. Кровь.

 

 

Оставшийся на каменной площадке старый змей, вытянув шею, смотрел, как неуклюже, вмазываясь в снег и поднимая лавины, хватает голодный новорожденный прыснувших в стороны животных. Сверху зашумело, и рядом с первым змеем опустился второй. Молча встопорщил перья, с любопытством посмотрел вниз.

«Знакомая аура. Как это вообще возможно?»

«Возможно», — сухость ответа читалась отчетливо.

«Ты мне много должен объяснить, Лици. Я себе не поверил, когда почуял. Думал, мой старший раньше срока решил обернуться».

«Я не могу. Не властен над этим. Обещай, что поучишь его, если что-то случится. А сейчас лети обратно под бок к Тали».

«Почему ты знаешь все о моих секретах, а я о твоих — ничего?» — обиженно уточнил второй король.

«Потому что я умнее, Тери».

Некоторое время со скальной площадки сыпались камни — там возили друг друга о камень два старых змея. Снизу раздался разочарованный рев, и два величества расцепились, снова вытянули шеи над долиной.

«Лети. Этого младенца надо еще и охотиться учить, видишь?»

По снегу, раздраженно шипя, носился за козами, подпрыгивая и зависая в воздухе, хлопая короткими перьевыми крыльями, молодой серебристый змей.

«Смотри. У него еще розоватым перья отливают. Ну точно, как у тебя после первого оборота».

Умиленные нотки чувствовались даже при ментальном общении.

«Лети давай!» — раздраженно рыкнул первый, чувствуя в себе желание устроить ураган от счастья и гордости, и нырнул вниз.

«Я зайду к тебе днем», — прошипели ему вслед.

 

 

После охоты, когда стадо коз было уничтожено, а в теле появились легкость и сытость, наконец-то заработали и мозги.

Серебристые змеи расположились на скальном участке в горах Блакории. Старый обвил скалу, а молодой лежал у ее подножия.

«Я так и буду теперь по ночам всех жрать?»

«Нет. Это в первый раз. Вспыхнувшая аура требовала подпитки. Потом — по необходимости. Только следи за собой, чтобы не волноваться и не перенапрягаться — в первый год можешь непроизвольно обернуться».

Люк забеспокоился, покосился вверх.

«А если с… женщиной? Я тоже обернусь?»

Сверху раздалось прерывистое шипение, похожее на кашель. Его сородич хохотал.

«Как это типично. Миллион вопросов, а ты беспокоишься о том, сможешь ли трахаться. Не переживай. Твоя женщина в безопасности».

«Я хочу домой. В Дармоншир».

«Не ной».

«Мне страшно. Такое ощущение, что меня вышвырнули в подростковый возраст».

«Это нормально. Через неделю окрепнешь, и все пройдет. А пока будет кидать из крайности в крайность. Что поспособствовало твоему обороту?»

«Кровь… я пил кровь одной…»

«Этого мало, — раздраженно фыркнул змей. — Ты, случаем, не женился тайно? На одной из Рудлог?»

«Нет», — угрюмо отозвался Люк и постарался почесать лапой заживающую холку.

«Тогда… — старший зашипел матом и врезал хвостом прямо по зудящему загривку. Люк отпрыгнул, чуть не соскользнув в пропасть. — Идиот! Боги, какой идиот! Какая растрата сил!»

«Ты не знаешь, почему у нас такие кривые и короткие лапы? — невинно поинтересовался новообращенный, исхитрившись-таки достать когтями до нужного места. Пришлось дико изогнуться. — Да и честно скажу, если я выгляжу как ты, то я редкостной мерзотности оборотень».

«Не переводи тему!»

«И все-таки, как я смог обернуться? Из Дармонширов это умел только первый герцог, брат короля».

Старый змей молчал.

«Нас много таких?»

Опять молчание.

«Ты заснул, что ли?»

Старый змей рыкнул, показывая игольчатые зубы.

«Не дерзи, змееныш. Помолчи. Я думаю».

Его светлость послушно вытянулся у скалы и затих, покачивая свешивающимся в пропасть хвостом. Закурить бы сейчас…

«В Дармонширах все равно сильно наследие Белого, — неохотно прошипел старший змей сверху. — Полагаю, когда ты выпил кровь, это стало катализатором. А затем… инициировал одну из красных. Кого?»

«Не твое дело», — огрызнулся Люк.

«Несложно догадаться», — ехидно заметил змей.

Люк нахмурился, насколько позволяла мимика.

«Я тоже умею догадываться. Может, сам скажешь, кто ты?»

Его сородич повертел головой.

«Полетели. Я научу тебя, как возвращаться в человеческую форму, но здесь ты замерзнешь. И осознанно оборачиваться в родовую форму тоже. Завтра к полуночи прилетай сюда. Буду учить тебя управляться с ветрами».

«Кто ты?» — упрямо повторил Люк.

«Ты же умный мальчик, — устало прошипел собеседник. — Додумаешься сам. Я не имею права отвечать на этот вопрос».

«Я уже додумался, — мрачно произнес Люк. — Благо, в Инляндии только один человек может, по слухам, оборачиваться по подобию Белого».

«Держи свои соображения при себе».

Сейчас старший подавлял, и пришлось подчиниться. Шея сама собой изогнулась.

«Хорошо. Как мне тебя называть?»

«Наставник. Полетели. Надо успеть, пока тебя не хватились. Да и меня… короче, поднимай зад. И постарайся решить вопрос с фермером, чтобы не болтал».

 

 

 

 

Наставником новообретенный сородич оказался довольно въедливым и занудным. Пока два змея летели над облаками к Дармонширу, он толковал Люку про ветра: как ощущать, ловить их, как заставлять нести куда нужно. Как ориентироваться в пространстве и определять, откуда какой поток пришел.

«Запахи, ориентируйся на запахи. Когда побываешь во всех странах в этой ипостаси, не перепутаешь. Каждое место пахнет особенно и поит воздух своим ароматом. Северные ветра пахнут снегом, хвоей и камнем. Те, что приходят из Бермонта, несут с собой вкус мхов и хвои, блакорийские — тинные, с едва уловимой болотной кислинкой. Рудлог — большая страна: с Милокардер спускаются потоки, впитывая испарения жирного чернозема и лиственных лесов, с Севера приходят мощные континентальные ветра, в них много влаги от озер, много хвои. Йеллоувиньские — суховеи. Морские несут с собой дожди, а те, что идут через Маль-Серену, ты научишься определять — они пахнут любовью».

Люк, купающийся в обилии этих запахов, растерявшийся от них, недоверчиво повернул голову к тому, кто называл себя наставником.

«Ты поймешь, о чем я говорю, — насмешливо отозвался тот. — После того как встречаешь ветер с острова Иппоталии, обостряется инстинкт размножения».

«Он и сейчас не спит, — буркнул Люк и облизнулся раздвоенным языком. — Даже и не знаю, чего хочу больше — жрать или размножаться».

Змей-старший раздраженно мотнул хвостом, и по спине обуреваемого инстинктами потомка Белого ощутимо хлестнуло холодным ветром.

«Потом о бабах подумаешь, Лукас. Побольше самоконтроля».

Самоконтроль явно проигрывал желанию долететь до Рудлога и снова выкрасть одну принцессу. С ее острой грудью и горячими губами… и крепкими бедрами… и татуировкой внизу живота… какая все-таки пугающая интуиция у Марины…

«Ты меня вообще слушаешь?»

«Да, — смиренно отозвался Люк. — О чем ты говорил?»

Его змейшество с великим терпением повторил: «Самые чистые ветра — высоко над Турой, где небо черное и видны звезды, а воздуха так мало, что он не держит запахи и пропитан божественной силой. Туда можно подниматься, чтобы подпитаться, но это опасно».

Лорд Лукас, с усилием хлопающий крыльями, зевнул во всю пасть, чуть отстав, снова получил ветром по спине и нагнал наставника. Тот уже объяснил, что крылья не держат в воздухе, а лишь помогают движению, и что можно лететь и не используя их, изгибая тело на манер ужа, плывущего в воде.

«Ты можешь летать и в человеческой ипостаси, — вещал большой змей, и восходящее солнце золотило его чешую и длинные изящные перышки за ушами. — Ты и сам ветер, ты — эфир, и в твоей власти принимать любой размер и растекаться эфирным туманом… ты можешь вообще не принимать какую-либо форму, но это опасно, поэтому пока даже не думай пробовать. Потом покажу. Так можно создать бурю, став ее сердцем, так можно остановить ее».

«Опасно» было самым частым словом, которое вдалбливал ему наставник.

«Попробуй сегодня проверить целительские способности, — наставлял Люка старый змей. — Они должны проснуться. Это первое, что просыпается при инициации. Возьми анатомический справочник, найди подопытного, ощути его виту руками. Не пощупай, — ехидно пресек он фырканье Люка, — а просканируй над телом. Ты поймешь, как вибрирует каждый орган, запомнишь это и ощутишь, если с ним что-то не так. Словно в гармоничной мелодии будет звучать
фальшь».

«Не проще показать мне?» — возмутился Люк, тренирующийся в это время лететь без помощи крыльев и старательно виляющий телом, приходя от этого в дикий восторг и выписывая в небе круги и восьмерки. Умом он понимал, что ведет себя как идиот. Но его переполняла такая чистая радость, что он никак не мог устоять.

«Не проще, — прошипел старший змей, воздевая глаза к небу от выкрутасов ученичка, — потому что для обучения тебе нужно знать хотя бы основы анатомии. Вот и займись. И еще раз повторю: сдерживайся, эта неделя будет сложной. Избегай волнений. Иначе могут быть жертвы».

«Легко сказать, — огрызнулся Люк. — Я вообще не понимаю, как я обернулся. И как мне в этом случае сдерживаться?»

«Почувствуешь, что не в состоянии совладать с собой, — занудно проговорил его змейшество, — сделай несколько вдохов-выдохов, попытайся найти внутри точку спокойствия, растянуть ее на все тело».

Люк снова фыркнул.

«А попроще, уважаемый наставник?»

Старый змей очень тяжело вздохнул.

«Бывали случаи, когда тебе очень хотелось дать кому-то в морду, но нельзя — и ты останавливал себя?»

«Редко, — честно признался лорд Лукас. — Чаще всего я себя не останавливал. Но так куда понятнее, спасибо».

«Придется учиться, — твердо заявил наставник. — У тебя день, чтобы потренироваться. Ночью я буду ждать в горах. А сейчас тихо спускаешься в лесок, оборачиваешься и идешь в замок. В тумане тебя не должны увидеть».

«Объясни, наконец, как обернуться?» — мысленно взвыл его светлость, у которого уже башка опухла от наставлений и поучений. Да и инстинкты никак не хотели замолкать.

«Представь, что ты человек, и все, — откликнулся старый змей невозмутимо. — Снижайся, Лукас. Я понаблюдаю за тобой. И еще, — он поколебался. — Не трогай пока зеркала. Понял? Не прикасайся к зеркалам. Ни в коем случае».

«А что будет?» — устало поинтересовался Люк. Новых впечатлений и знаний оказалось уже слишком много, и его начало потряхивать.

«Распылит в подпространстве, — буркнул наставник. — Запомнил? Не трогай зеркала!»

 

 

Люк скользнул на заснеженную полянку в парке, где сквозь плотный туман еле-еле виднелись шпили замка Вейн. Покосился на свои лапы, погрыз деревья — ужасно чесались клюв и зубы. И, отплевавшись от щепок, закрыл глаза и представил себя таким, каким привык видеть в зеркале.

Зависший на высоте в несколько сотен метров Луциус Инландер наблюдал, как вспыхнул серебристым контур большого змея воздуха и в одно мгновение сжался в обнаженного человека.

Ох, как же хорошо. У него самого не с первого раза получилось.

Люк встал, осмотрел себя, поглядел вверх — и свистящим хриплым шепотом, перемежающимся ругательствами, пообещал исхитриться-таки, совершить государственное преступление и откусить наставнику голову. А после очень непечатно высказался про то, что при всем уважении к его умнейшеству снова познал желание дать кому-нибудь в морду.

Дерзкий мальчишка! Учить его и учить. Зато начнет думать наперед и всегда ожидать подвоха.

Король Инляндии захохотал, вильнул хвостом и отправился в Лаунвайт.

ГЛАВА 7

19 января, четверг, Инляндия
Люк Дармоншир

Лорд Дармоншир, чувствуя, как немеют ноги в хлюпающей снежной грязи, и стараясь не трястись от холода, под покровом сумерек и тумана пробрался к родовому замку. Подергал боковую дверь, досадливо поморщился — она была наглухо закрыта после прошлого приключения с Дьерштелохтом, — полюбовался развороченным окном своей спальни со свисающим куском рамы и направился к главному
входу.

На стук молоточка через пару минут выглянул дворецкий, да так и застыл, глядя на хозяина во всей красе.

— И́рвинс, — высокомерно проговорил Люк, — не одолжите мне свой пиджак?

— Конечно, ваша светлость, — заторможенно проговорил слуга. Глаза у него были круглыми.

— Благодарю, — невозмутимо кивнул лорд Дармоншир, обвязал пиджак по талии, соединив рукава сбоку, и прошел в холл. — Прошу вас сегодня подать завтрак пораньше. И вызовите мастера — ночью был сильный ветер, у меня в спальне выбито окно.

Замершие пунцовые горничные, смахивающие пыль с великолепных статуй в холле замка, могли вдоволь полюбоваться очень прямой спиной его светлости, неспешно поднимающегося по лестнице. И кое-чем пониже, прекрасно очерченным, чего не смог полностью скрыть узкий предмет одежды.

После горячего душа, пяти выкуренных сигарет и обильного завтрака, который герцог потребовал повторить, Люк наконец примирился с реальностью и перестал ежеминутно поглядывать в зеркало, чтобы проверить, не покрывается ли он чешуей. Еще две чашки кофе и пару сигарет спустя он пришел в себя настолько, что спустился в кабинет, приказав подать ему второй завтрак туда, открыл ежедневник и аккуратно, по пунктам записал все, что запомнил. И решил, что ему очень надо поговорить с Байдеком. Марина обмолвилась, что тот начал оборачиваться после того, как выпил кровь ее сестры.

В свете этого предположение, что кровь Марины усилила гены первопредка Дармонширов, не казалось фантастическим. И значит, смутные подозрения Люка о том, что есть другое объяснение, беспочвенны, а все странности — следствие удачного набора генов и катализатора по имени Марина.

Люк подумал и все же вписал в планы пункт «Сделать тест на отцовство». И с удовлетворением снова закурил.

Мозг в человеческой ипостаси работал как нужно, приглушая требования плоти, и, на удивление, не было ни шока, ни паники, нормальных после таких открытий. Люк чувствовал себя очень живым. Настоящим. Он с удовольствием открыл окно, вдыхая туманный запах влажного ветра и ощущая желание опять прыгнуть в молочную дымку, и снова и снова перебирал случившееся, вспоминая детали, отмечая, что еще нужно сделать.

Весь день дворецкий поглядывал на него с беспокойством, явно прикидывая, не стоит ли позвать санитаров, а старина Жак Леймин, которому охрана сообщила о выломанном окне, осмотрел спальню и хмыкнул недоверчиво, пробурчав: «Что ж это за ветер, что вынес раму, но оставил все вещи на местах».

Майки Доулсон исправно доносил хозяину слухи, множащиеся и обрастающие подробностями среди слуг. Люди сами придумают объяснение, не надо только им мешать. И Люк с чистым сердцем воспользовался одной из версий и пояснил Леймину, что ничего не помнит: мол, проснулся и обнаружил себя в парке.

— На камерах наблюдения вас нет, — мрачно сказал старый безопасник. — Как вы прошли к выходу?

— Может, я по стене спустился? — беззаботно откликнулся Люк.

Леймин открыл окно кабинета, посмотрел на шершавую крупную кладку стены.

— С высоты пятого этажа, ваша светлость? Во сне?

— Жак, — проникновенно проговорил лорд Лукас, — я честно говорю, что понятия не имею, как там очутился. Поэтому можно предположить любую чушь. Может, и по стене — возможности человеческого организма неизвестны…

Леймин повращал глазами, покашлял.

— Чую я, что лукавите вы, милорд. С таким же лицом вы уверяли меня лет двенадцать назад, что только-только выпили пива, когда я застал вас с красными глазами от дурман-травы. Признавайтесь: опять балуетесь наркотиками?

— Да что вы! — укоризненно возмутился Люк. Выдержал недоверчивый взгляд старика и вздохнул с облегчением, когда тот, пробормотав, что поставит на окна решетки — во избежание будущих испытаний возможностей герцогского организма, — вышел из кабинета.

 

 

Ожидаемый звонок раздался в одиннадцать утра. Звонил начальник полиции округа, Джошуа Хиггинс, с которым лорд Лукас познакомился после покушения в парке.

— Ваша светлость, — волнуясь, проговорил толстяк в трубку, — простите, что беспокою, но я обязан докладывать вам о чрезвычайных происшествиях в герцогстве.

— Я все понимаю, — отозвался Люк, — что случилось?

— На юге Дармоншира разрушена ферма, — продолжил рыжеволосый усач, — хозяева утверждают, что ночью на коровник напало чудовище. Огромный змей, милорд.

Люк хмыкнул.

— Алкоголь?

— Я сам про это первым делом подумал, ваша светлость, — голос Хиггинса был уныл, — но следователи заверили меня, что тесты показали нулевое содержание спирта в крови. Бедняги фермеры напуганы и отказываются выходить из дома. И самое главное, — он вздохнул, — я сейчас на месте, милорд. Коровник действительно разрушен.

— Может, смерч? — с нужной долей неуверенности предположил лорд Дармоншир.

— Нет, — печально вздохнул начальник полиции. — Ни один смерч не оставляет огромных трехпалых следов и не питается коровами, ваша светлость. Боюсь, они говорят правду.

— Это очень неприятная новость, Хиггинс.

— Да, милорд.

— Нужно позаботиться о людях. Скажите им, что при желании они могут перебраться в любой район Дармоншира. Я выделю им помощь на переселение и обустройство. А если захотят остаться — на ремонт и закупку стада.

— О, это было бы прекрасно, лорд Лукас, — воодушевился полицейский. — Бедные старики. С ними сейчас работают психологи и медики.

— И нужно поймать это существо, полковник. Ни одна тварь на моей земле не должна пугать людей.

— Я уже поднял по тревоге полицию герцогства, милорд. Будет организовано патрулирование, и, если что-то заметят, на место сразу же вызовут боевых магов.

«Спасибо за предупреждение, Хиггинс».

— Вы все делаете правильно, господин Хиггинс.

— Спасибо, милорд.

— И еще. Если об этом прознают журналисты, герцогству будет нанесен огромный репутационный урон. Можно ли договориться, чтобы они молчали?

Начальник полиции взволнованно задышал.

— Ваша правда, лорд Дармоншир. Своих ребят я предупредил. Все будут держать рты на замке. С фермерами тоже переговорю.

— Спасибо, полковник. Держите меня в курсе. Неприятная новость, да…

— Я должен сообщить в управление госбезопасности, милорд.

— Обязательно, Хиггинс. Обязательно сообщите.

И пусть брюзгливый лорд Розенфорд, очевидно, осведомленный о возможностях его величества, решит, что это Луциус решил развлечься на старости лет. Дальше него не пойдет, а Хиггинс получит еще один приказ обеспечить молчание всех информированных лиц.

Люк взглянул на часы: до обеда еще ждать и ждать. Позвал дворецкого и насладился его откровенным изумлением, приказав подать третий завтрак.

После спустился в библиотеку, попросил сухонького деликатного библиотекаря найти справочник по анатомии. Почтенный старик, похоже, настолько привык проводить дни в одиночестве под высокими сводами хранилища знаний, среди бесконечных полок из красного дерева, что обрадовался лорду, воспылавшему жаждой к чтению, до слез и притащил несколько медицинских талмудов, едва не переломившись под их тяжестью.

Его светлость полистал справочник, хмыкнул. Ему ли, отбивавшему и ломавшему все, что только можно было, не знать анатомию? Он прихватил одну из книг, высказал библиотекарю, взиравшему на него с умилением, как на сына родного, многословную благодарность и отметил про себя, что нужно будет поощрить старика. И пошел искать жертву.

На роль жертвы был определен Майки Доулсон, к несчастью для себя, встретившийся на обитой красным сукном лестнице и сунувшийся к лорду со списком дел.

— Сейчас я буду вас сканировать, Майки, — сообщил Люк немного побледневшему секретарю. — Есть подозрение, что во мне скрыты великие целительские способности. Да не бойтесь вы так, это мне надо бояться, для меня это в первый раз.

— Вы мне, конечно, очень много платите, ваша светлость, — отважно заявил Майки, хватаясь за перила и отступая по ступенькам вверх, — но, может, не стоит торопиться? Вдруг вы мне сердце нечаянно остановите или кровоток перекроете? Я могу пригласить виталиста, под его руководством и потренируетесь…

— Майки, — со смешком протянул Люк, — где ваш дух авантюризма?

Сверху по лестнице застучали каблучки, раздались детские голоса, и на площадку между пролетами вышла рыжеволосая Софи. Секретарь из белого стал красным. Люк понимающе ухмыльнулся, оглядел бывшую работницу мужского клуба: неизменное красное платье, фигура, вызывающая слюноотделение, пухлые губы, наброшенная на плечи шубка. За руки гостьи цеплялись ее дочери — в теплых цветных комбинезончиках, в шапках.

— Ваша светлость, — проговорила Софи своим хрипловатым низким голосом, — добрый день. Вот, идем гулять с детьми. Я как раз надеялась с вами поговорить, если у вас есть время. Девочки, что нужно сказать лорду Дармонширу?

Дети надулись — не забыли, видимо, гонок на «Колибри».

— Привет, принцессы, — как можно доброжелательнее улыбнулся Люк. «Принцессы» как по команде спрятались за материнскую спину. — Прекрасно выглядите, Софи. — Он посмотрел на кожаные сапожки, облегающие идеальные ноги, поднял глаза. — Но пока времени нет, обговорите с Майки, пусть он включит ваше посещение в расписание. Этот тиран заведует моими делами.

— Обго-о-оворю-ю-ю, — с намеком пропела Софи и потрепала бедного секретаря по затылку. — А если вам, ваша светлость, нужна какая-то помощь, — голос ее все понижался, и губы герцога помимо воли раздвигались: ох, хороша же! — Например, — тут она уже почти шептала, — если захотите… просканировать меня, то я всегда-а-а готова-а-а…

— Его светлость попросил меня, — неожиданно резко встрял Доулсон-младший. — И я согласен.

Софи небрежно пожала великолепными плечами — шубка раздвинулась, показывая пышную грудь, обтянутую красным платьем, — взяла дочерей за руки и медленно двинулась вниз. И, проходя мимо Люка, подмигнула ему и быстро, чувственно облизнула полные губы. Ни следа не осталось от испуганной женщины, умолявшей его о помощи. Софи опять была в своем репертуаре.

Люк очень любил красивых женщин. И ложью было бы сказать, что конкретно эта не добилась нужного ей отклика. Инстинкты, дремавшие с ночи, встрепенулись, потянулись, зашептали привычное: «А почему бы и нет?»

Его светлость вытянул из пачки, лежащей в кармане, сигарету, покрутил ее в пальцах.

Нет. Нет. Инстинкты инстинктами, милая, но я хочу другую. Ты насыщаешь, но только она еще и утоляет мою безумную жажду, только она для меня и пища, и вода, и самое терпкое вино.

Майки Доулсон смотрел вслед гостье замка Вейн с хмурой злостью, и зрачок единственного глаза его был слегка расширен.

— Ну что, Майки, — жизнерадостно предложил Люк, — раз вы решились, пойдемте. В моей гостиной чудный, очень удобный диван. Если рисковать, то в комфорте, не так ли?

Но то ли мысли о Марине Рудлог помешали рождению новой звезды витализма, потому что думать Люк больше ни о чем не мог, то ли никаких способностей к лечению у него и не предполагалось, но Майки зря терпеливо лежал на диване и настороженно следил, как хозяин пытается уловить некие вибрации в районе секретарской печени.

— Безнадежно, — с чувством выполненного долга вздохнул Люк после получаса попыток. — Вставайте, Доулсон. И спасибо вам. Возможно, я обращусь за помощью повторно. Что там у нас с делами? Займусь ими после обеда.

На лице секретаря читалось такое же облегчение, какое звучало у его светлости в голосе.

Люк к вечеру не выдержал — приказал Майки забронировать на выходные дом на берегу океана в эмирате Оннара. Если Марине понравится, то можно и выкупить его. А пока нужно сообщить ей о планах… и продумать, как вытащить принцессу из дворца на этот раз, если ее по-прежнему держат под замком.

Лорд Дармоншир целый день что-то ел и не чувствовал сытости, избегал зеркал — и чем больше избегал, тем сильнее его тянуло прикоснуться, — общался по телефону с матерью и сестрой, которая была в полном восторге от практики и в деталях рассказала ему все подробности родового процесса. Он был так задумчив и так напряжен от предвкушения, что даже не морщился от натуралистических описаний.

А вечером его светлость сел в «Колибри», уехал подальше от обитаемых мест, остановился на дороге, уходящей к морю, и там, под то ли сыплющим, то ли льющим сверху мокрым снегом, подошел к набегающей на черный песок ледяной воде и закрыл глаза. И взмыл в небо серебристым змеем воздуха.

Поющий снежные песни ветер обрадовался ему, поднял над облаками мощным потоком, огладил маленькими вихрями, завывающим таинственным шепотом рассказал, где побывал и откуда прилетел. Ветер пах морем и солью и звал с собой полетать, поиграть, отбросить материальную форму и растечься чистой силой, сплести ураган, посеять бурю — знаешь, малыш, как весело, когда столетние деревья ломаются как прутики, как легко срывать крыши с человеческих домов и создавать тяжелые волны, что выше самых больших кораблей? А еще ведь можно скользить по снежным склонам вверх, поднимая вокруг горных вершин белые воздушные короны, или долететь до эмиратов, туда, где лежат желтые пески, и устроить песчаную бурю на полнеба… А хочешь, покажу тебе пляжи Маль-Серены и сады царицы морской? Там пахнет сочной травой, яблоками и ягодами и ходят прекрасные женщины в легких одеждах, раздуваемых бризом…

* * *

Царица Иппоталия, только что вернувшаяся в свою опочивальню, бросила взгляд в окно и насторожилась, увидев сияние чужой белой ауры. Накинула на плечи тонкую накидку и тихо, чтобы никого не потревожить, прошла по своим садам к берегу моря.

Там, взбивая воду длинным хвостом, катался по песку, урча и подгибая лапы, свиваясь кольцами, молодой огромный серебристый змей. Царица подняла брови — ей показалось, что это Гюнтер решил порезвиться, но любовник был крупнее и очевидно сдержаннее. Да и аура не принадлежала ни ему, ни Луциусу.

Иппоталия подошла ближе, поцокала языком, тихонько и переливчато свистнула. Змей замер, перекатился на лапы и начал отползать в море.

— Ты кто такой? — спросила она со смехом. — Чей ты, змееныш?

Он встопорщил перьевой воротник, чуть приподнялся, изогнув длинное тело дугой и опираясь на передние лапы. Из-под груди его показались изломанные шезлонги.

— Да ты не змееныш, а свиненыш, — с укоризной заметила царица. — Ты только не смей жрать тут никого, в море полно рыбы. А то накажу.

Змей пристыженно и одновременно агрессивно зашипел.

— Ну-ну, не пугай, — сказала Талия успокаивающе. — Или ты меня боишься? Смотри, какая я маленькая по сравнению с тобой. Я ведь совсем не опасная.

Серебристое чудище чуть склонило голову и вдруг насмешливо фыркнуло.

— Видишь ауру? — догадалась морская царица. Похоже, для ночного гостя это стало открытием — он заклекотал, пораженно заморгал третьими веками. Она снова рассмеялась. Мальчик совсем ведь.

— Обернись, малыш, а то одуреешь от запаха. Кто тебя одного-то отпустил?

Змей слушал ее зачарованно, поворачивал большую башку то одной стороной, то другой, и голубые глаза его мерцали.

— Красивый, — проворковала царица, — такой большой и красивый… ну же, покажись, милый. Кто ты?

Змеиная шея приобрела явно горделиво-кокетливый изгиб, да и сам обладатель чешуи успокаивался. Она только открыла рот, намереваясь еще что-то сказать, как с небес метнулся второй змей, куда крупнее, рухнул на пляж, поднимая песочную пыль, боднул сородича лбом в бок, что-то раздраженно прошипел — и первый, явно нехотя, поднялся в воздух.

«Извини, Талия».

— Да ничего, Лици! — крикнула она вслед весело, постояла на берегу еще минутку и медленно пошла обратно.

Интересные дела творятся. Надо будет попытать Гюнтера на предмет его новообретенного сородича.

* * *

«Никакой самодисциплины, — бурчал его змейшество, подгоняя ученичка порывами ветра, — никакой сдержанности. Сказал же: лети в Блакорию. По прямой линии! В следующий раз ветер тебя на Туну зазовет, к вулканам, — и туда полетишь?»

«На острове воздух вкус-с-снее», — огрызнулся Люк, с тоской оглядываясь на удаляющуюся, сияющую огнями больших городов Маль-Серену. Чем дальше они улетали от владений царицы, тем светлее становилось в голове.

«Лукас, — твердо прошипел наставник, — искушений стихия дает много. Но она и не прощает ошибок. Думай. Всегда думай, что делаешь. Ветер любит поиграть, но не он твой хозяин, а ты — его».

Он помолчал, повернул голову к летящему рядом чешуйчатому герцогу, который был очевидно подавлен.

«Я сам виноват, — примирительно и несколько суховато признал наставник, — не предупредил тебя. Очень много мне нужно дать тебе, Лукас».

«Нет. Ты прав. Мне же не пять лет. Спасибо, что учишь. И еще… у меня ничего не получается с целительством».

«Получится. Значит, нужно время. У тебя есть вопросы?»

«Да. Я сильно наследил на ферме. Тебе сообщили?»

«Сообщили».

«Слухи все равно пойдут. Людей не заставишь молчать. Начнут шептаться, вспомнят пересуды про королевскую ипостась».

«Во-первых, есть много способов заставить молчать, Лукас. Даже о важнейших вещах».

Люк недоуменно повернул голову к собеседнику, тут же вильнул — потерял концентрацию и поспешил выровняться в полете. В голосе его величества звучала глухая печаль.

«Во-вторых, Розенфорд умеет не спрашивать о том, что его не касается, а наш дом надежно хранит свои секреты. Лорд Дэвид получил указание запустить информацию, что это стихийные духи так шалили и что их изловили и рассеяли. А люди поговорят и забудут. Учись управлять мнениями, Лукас. Еще вопросы?»

Они уже пересекли границу с Блакорией; далеко впереди вставали горы.

«Почему нельзя касаться зеркал?»

Наставник поколебался и неохотно ответил: «Воздух — это не только смесь газов и ветер. Это не только жизнь. В метафизическом, изначальном смысле стихия Белого Целителя является измерением пространства. И мы способны путешествовать сквозь пространство с помощью отражений. Для этого можно использовать тихие водоемы или отполированный камень… так и делали раньше, когда Белые были куда ближе к Инлию и сильнее. Сейчас это можно делать через обычное зеркало. Я научу тебя. Когда придет время, когда ты освоишься, вызову тебя во дворец и покажу. А пока не трогай. Заблудишься, и даже я вряд ли сумею тебя вывести».

«Опасное умение».

«Не опаснее, чем твои гонки, Лукас».

 

 

Этой ночью Люк сотворил свой первый смерч и растопил снег на склоне теплым ветром, понаблюдал, как наставник медленно распыляется серебристым сиянием, потоком возносясь в небо и разгоняя облака, и как обращается обратно в большого змея. И в конце, когда они опять поохотились, герцог послушно обернулся человеком, уселся на нагретый ветром камень и, глядя на его величество Луциуса, стал старательно учиться ставить ментальные блоки и пытаться прочитать королевскую память. Не получалось.

— Принцип ты понял, — сухо проговорил его величество, встав к нему спиной и глядя на бесконечные горы и бледнеющее небо. — Тренируйся обязательно. Завтра жду тебя здесь.

— Завтра меня не будет, — хрипло сказал Люк. — Я обещал выходные другому человеку, ваше величество. Простите.

Луциус оглянулся, насмешливо оглядел измотанного ученика.

— Этот человек что, не будет ночью спать?

— Не будет, — честно признался Люк, стараясь сохранять каменное выражение лица.

— Сделай ее женой, Дармоншир. И как можно скорее.

— Я работаю над этим, ваше величество.

Луциус едва заметно поморщился, кивнул на прощание, отвернулся и прыгнул со скалы, оборачиваясь на лету.

Люк встал, подошел к краю, посмотрел вниз. Километра два, не меньше. Пропасть манила, пропасть жадно смотрела темными провалами и мерцала белым снегом.

«Тренируйся обязательно».

Вздохнув, сделал несколько шагов назад, разбежался и прыгнул вниз, навстречу бездне, с готовностью раскрывшей объятия. Задохнулся от бьющего в лицо ветра, запаниковал на мгновение, в висках взорвалась боль — и вдруг снова увидел разноцветные потоки, с лаской принявшие его. Некоторое время Люк расслабленно парил над склоном, успокаиваясь, а после обернулся змеем.

Он не видел, как отлетевший совсем недалеко Луциус Инландер в момент его прыжка рванулся к нему, готовясь подхватить, и как с облегчением выругался после удачного оборота и поднялся за облака.

 

 

Лорд Дармоншир приземлился рядом со своей «Колибри», когда небо уже наливалось голубым и на далекой трассе мелькали огни автомобилей. Оделся, взял из машины термос, покурил, запивая табак терпким горячим кофе и расслабленно любуясь рассветом.

Ветерок игриво щекотал тело, трепал длинную челку, бросая в лицо соленую морскую пыль, гнал дым в небо, снова звал поиграть, полетать с ним.

— Извини, — проговорил его светлость, пропуская крошечные завихрения между пальцами. — Не сегодня.

Люк направился к машине и через пару минут уже ехал по трассе к замку Вейн. «Колибри», как и раньше, была послушна и быстра, и легко подчинялась его воле, и мчалась, обгоняя косые полосы дождя из тонких редких облаков.

Но ветер был лучше.

 

 

Дворецкий открывал дверь с выражением лица «я готов ко всему». Но хозяин не оправдал его надежд и страхов; смутить мог разве что покрасневший от ожидания выдающийся нос, выглядывающий из-под отделанного мехом капюшона зимней куртки.

— Доброе утро, ваша светлость. Двойной завтрак? — в голосе слуги слышалось облегчение.

— И горячий кофе, — мечтательно простонал Люк, стягивая перчатки и расстегивая куртку. — Много кофе, Ирвинс.

Поднявшись в свои покои, лорд Лукас принял ванну, поигравшись в мини-шторм и едва не устроив потоп, когда созданный на поверхности воды небольшой вихрь внезапно начал набирать силу. Не иначе как со страху удалось развеять — поднятая вода с плеском обрушилась обратно, — и Люк, счастливый и довольный собой, выбрался из ванны.

В таком же расслабленном состоянии он свалился на кровать после завтрака, закинул руку за голову и закурил, глядя в открытое отремонтированное окно, куда уходил дымок. Скоро нужно подниматься, спускаться в кабинет и браться за дела: скопилось несколько сотен просьб о встречах от жителей герцогства, от директоров школ до волонтеров благотворительных организаций. Да еще и местный историко-географический институт просил возможности студентам и аспирантам в один из дней посещать библиотеку замка Вейн, а так как Люк не жаждал, чтобы по его владениям сновала любопытная молодежь, надо подумать о строительстве корпуса библиотеки вне замка… Да и библиотекарь вчера деликатно намекнул, что фонд давно не пополнялся и что надо бы закупиться…

Текучка, унылая текучка. И не переложишь пока ни на кого; а вот в перспективе нужно озаботиться штатом финансистов и управляющих.

Вытянул лорда Дармоншира из расслабленного состояния неугомонный Майки Доулсон: даже по его нервному стуку было слышно, что случилось нечто непредвиденное.

— Ваша светлость!

— Да, Доулсон, — лениво отозвался Люк, и не подумав приподняться. — Обрадуйте меня, скажите, что у вас прошел ревматизм или язва желудка.

— Увы, нет, милорд, — грустно сказал Доулсон-младший, — но, с другой стороны, есть и позитивная сторона: мое сердце все еще бьется.

Люк от смешка подавился дымом, закашлялся.

— Что я слышу, Майки? Вы шутите?

— Извините, ваша светлость, — тут же побледнел секретарь. — Я больше не посмею…

— Только посмейте не посметь! — угрожающе прокашлял лорд Дармоншир, сел и раздраженно сунул сигарету в пепельницу. — Что там у вас?

— Милорд, — торжественно заявил Майки, — только что звонила ассистент ее величества Василины-Иоанны Рудлог. Вас приглашают сегодня к трем дня на встречу с королевой. Что мне ответить?

— А есть варианты? — язвительно поинтересовался Люк. — Поблагодари и скажи, что я счастлив принять приглашение и обязательно буду.

«Даже если меня там примут под белы рученьки и сопроводят к милому другу Тандаджи как покусившегося на свободу и честь принцессы крови и безопасность страны».

— Но у вас уже назначена встреча с главой гильдии рыбаков, — затараторил помощник. — Тогда предлагаю перенести ее на понедельник. Сейчас же сообщу магу-телепортисту, что он понадобится. И пришлю к вам камердинера, он выберет и подготовит костюм.

— Вы прям как моя вторая мама, Майки, — насмешливо проговорил Люк. — Спасибо. Под вашим чутким руководством я сначала разучусь выбирать, во что одеться, а лет так через пять забуду, как есть.

Секретарь обиженно закрыл ежедневник и удалился.

 

 

Королева выглядела печальной и немного сердитой. Кивнула в ответ на учтивый поклон Люка; о чем-то на мгновение задумавшись, поправила строгий светлый воротничок темного платья, распрямила плечи.

Справа на столе стопкой лежали бумаги, а рядом, под ее изящной ладонью, — странный, будто самодельный конверт, скрепленный сургучом.

— Садитесь, лорд Дармоншир. Рада, что вы смогли освободить время для срочной встречи.

Тон ее тоже был сердитым. Василина-Иоанна сцепила пальцы рук, плечи стали еще ровнее, и тут его осенило: да она же страшно нервничает!

— Моя госпожа, — сказал Люк как можно деликатнее, — благодарю за оказанную честь. Для вас у меня всегда есть время.

Королева едва заметно двинула ладонью, будто хотела сделать знак, чтобы он замолчал, но сдержалась. Любопытство, тлеющее с момента получения известия от Майки, заполыхало с новой силой. Ее величество неслышно вздохнула, словно решившись, и продолжила уже чуть мягче:

— Вы очень много сделали для моей страны. Не думайте, что я не помню этого, лорд Лукас. Помню и то, что вы встали рядом с моим мужем на коронации, знаю, что в том числе благодаря вам раскрыт заговор против короны. Рудлоги умеют ценить тех, кто верно служит нам. Но, — голос ее стал строгим, — я не могу закрывать глаза на другие поступки, ваши возмутительные поступки, лорд Дармоншир. Вы очень меня расстроили.

— Простите, ваше величество, — покаянно опустил глаза Люк. Королева слабо улыбнулась.

— Вы действительно очень похожи с Мариной. Извиняетесь, но продолжаете поступать вопреки обязательствам, договоренностям, элементарным приличиям. Ваши извинения ничего не стоят, лорд Лукас. Вы легко разбрасываетесь ими, но чувствуете ли вы вину?

— Мне жаль, — ответил он честно, — что я послужил причиной ваших тревог. Эту вину я признаю.

Василина грустно покачала головой. Из аккуратной прически выскользнул локон, и она заправила его за ухо совсем домашним и невеличественным жестом.

— Так я и думала. Перейдем к делу, лорд Дармоншир. Сейчас дом Рудлог вынужден просить вас о содействии. Информация строго секретная, и не дай боги вы передадите кому-то содержание этого разговора.

— Я умею не болтать лишнего, ваше величество, — отозвался Люк, стараясь не улыбаться. О, как же он любит секреты! Что на этот раз? Просьба о шпионаже в пользу Рудлога? Помощь Тандаджи? Мозг его лихорадочно выстраивал десятки теорий, и ему так хорошо было от привычной работы ума, что он едва не полез за пачкой в карман.

— Это письмо от Ангелины, — решилась королева и подвинула конверт к Люку. — Прочитайте, герцог.

Люк, почти слыша, как со звоном рушатся и разлетаются на осколки все его предположения, протянул руку, развернул конверт.

Ангелина Рудлог была верна себе даже в эпистолярном формате, и почерк у нее оказался уверенный, идеальный, безо всяких украшательств. Буквы наклонно бежали к краю листа, как солдаты, поднятые волей генерала.

 

 

«Лукас,

срок нашей помолвки еще не закончился, однако не думаю, что вы сильно расстроитесь, узнав, что я разрываю ее досрочно. Поздравляю вас, я вышла замуж…»

Ему стоило больших усилий не выругаться от удивления. Даже непонятно, что поразило больше — известие или нескрываемая ирония последних слов.

 

 

«…за Владыку драконов, Нории Валлерудиана. Понимаю, для вас это неожиданно, и мне жаль, что я не смогла обговорить с вами все заранее. Очень рассчитываю на ваши артистизм и ум. Надеюсь, они не подведут тогда, когда это действительно нужно».

 

 

— Все, что захотите, ваше высочество, — хрипло пробормотал Люк, осознавая, что это не шутка и он действительно свободен.

 

 

«Запоминайте. Пресс-служба Рудлога соберет журналистов, и моя сестра Василина сделает заявление о том, что после долгих тайных консультаций и переговоров Рудлог и Пески пришли к устроившему обе страны соглашению. В истории государств был очень тяжелый конфликт, дом Рудлог признал свою ответственность и, руководствуясь понятиями долга и чести, согласился на династический брак. Так как вопрос очень деликатный и важный, консультации и переговоры велись тайно, чтобы им не навредило излишнее внимание прессы. Тайным был и сам обряд бракосочетания. Вас, Лукас, поблагодарят за то, что вы без сомнений согласились помочь сохранить тайну и взяли на себя нелегкую ношу называться моим женихом до конца переговоров. Вы, конечно, с самого начала в курсе ситуации и безумно за меня рады, так как считаете своим другом…»

 

 

Его светлость еще раз перечитал этот фрагмент, ощущая что-то очень похожее на благоговение. Эта женщина ухитрялась заставлять всех делать так, как нужно ей, даже на расстоянии.

 

 

«…Я прошу вас подтвердить журналистам эту версию и придерживаться ее. Конечно, они попытаются вас растерзать, но уверена, вы справитесь и даже получите удовольствие. Только не увлекайтесь…»

 

 

Люк усмехнулся.

 

 

«…Затем неизбежно начнется охлаждение отношений между Рудлогом и Инляндией. Король Луциус очень рассчитывал на этот брак и, думаю, будет крайне недоволен, что он не случится. Но есть возможность смягчить его. Поступите правильно в отношении Марины, Лукас, и я не останусь в долгу…»

Люк дочитал письмо, немного ошарашенно сложил его и поднял глаза на королеву.

— Я приношу извинения от дома Рудлог за разрыв договоренностей и присоединяюсь к просьбе Ангелины, — церемонно проговорила ее величество и открыла ящик стола. — Она попросила меня отдать вам помолвочное кольцо, лорд Лукас.

Фамильная ценность легла перед ним на стол, и он улыбнулся, глядя на тонкий ободок и золотистый крупный бриллиант.

— Вы поможете нам, лорд Дармоншир?

— Конечно, ваше величество, — почти весело сказал Люк.

— Пресс-конференция начнется через час. Я сделаю заявление, вам выдадут текст вашего комментария. На встрече будет присутствовать представитель Владыки, свою роль он знает. Дальнейшее общение с журналистами — задача пресс-секретаря. Что вы попросите за ваше содействие?

Ей, очевидно, стоило немалых сил это озвучить.

О, он многое мог бы попросить. Но это было бы на самом деле недостойно.

— Ничего, ваше величество.

— Действительно ничего? — с легким удивлением поинтересовалась Василина.

— Решение по тому вопросу, который важен для меня, — пояснил Люк, — не должно приниматься вами из чувства долга.

Она едва заметно улыбнулась, кивнула почти ласково — и его светлость размяк, очарованный ее улыбкой и переменой настроения. Опасны женщины семьи Рудлог, ой, опасны. То, чего старшая добивалась с помощью стальной воли, королева могла достичь одним обаянием. Понятно, почему Байдек за ее право не тревожиться готов всех на ленточки порвать.

— Я запомню это, герцог, — мягко сказала Василина. — Тогда поговорим без отягощения долгами. Каковы ваши намерения относительно Марины?

Люк взял со стола кольцо, покрутил его в пальцах.

— Я надеюсь, что она окажет мне честь и согласится стать герцогиней Дармоншир, ваше величество.

— Скажу откровенно: я пребываю в сомнениях относительно этого брака, герцог.

— Я понимаю, ваше величество, — кротко откликнулся Люк и улыбнулся ей.

— Но я поддержу любое решение Марины. И давить на нее я не буду, несмотря на… обстоятельства.

— Спасибо, ваше величество.

— Вы способны сейчас действовать разумно и не афишировать ваши отношения?

— Я постараюсь, ваше величество.

Королева кивнула, замолчала — снова задумалась. Встала, подошла к окну — Люк осторожно скользнул взглядом по ее сладкой фигуре, задержавшись на самой аппетитной части, и приказал себе отвести глаза. Не хватало еще, чтобы она увидела и рассердилась. Его положение и так очень зыбко.

— Моя семья постоянно под угрозой, герцог, — Василина, не поворачиваясь, сложила руки на груди, отчего изгиб спины стал еще привлекательнее. — Здесь, во дворце, наиболее безопасное место. И я спрашиваю себя: способны ли вы защитить Марину?

— Да, — коротко ответил Люк. Королева чуть повернула голову, вздохнула.

— Я даю согласие на ваши встречи, — проговорила она с трудом. — Марине я сообщу вечером.

— Вы удивительно благосклонны, ваше величество, — произнес он осторожно. — Почему?

Она грустно пожала плечами.

— Когда вы планировали встретиться, герцог?

— Сегодня, — честно ответил он.

— Вас бы остановило отсутствие моего согласия?

— Простите, моя госпожа. Нет.

— И Марину бы не остановило, — с горечью заметила Василина. — Запирать ее в камере у меня нет никакого желания, хотя с ее безрассудством и в текущей ситуации это было бы лучшим выходом. Да и мне будет куда спокойнее, если вы не станете рисковать ею в очередной попытке встретиться. Я еще сердита на вас за безумный полет на листолете над городом, лорд Лукас. Вы могли навредить моей сестре.

Он с нужной долей кротости признал:

— Я кругом виноват перед вами, ваше величество.

— Именно, — проворчала Василина беззлобно. Она совсем не умела долго сердиться, эта маленькая королева. — С этой минуты вы головой отвечаете за ее безопасность, лорд Лукас. Согласуйте с Марианом этот вопрос. И постарайтесь не обмануть моего доверия, герцог. Я даю вам один шанс. Всегда помните, что за ее спиной стоит семья Рудлог.

— Спасибо, моя госпожа, — сказал он вполне искренне.

— Идите, лорд Лукас. Моя помощница проводит вас в комнаты, где вы сможете отдохнуть перед пресс-конференцией и изучить все материалы. До встречи.

— До встречи, ваше величество.

* * *

Люк поклонился и вышел. А королева осталась у окна. Разговор отнял у нее все силы, а нужно было еще позвонить Луциусу, чтобы он узнал новость не от прессы. И переодеться перед встречей с журналистами.

Василина совсем по-детски всхлипнула, закусила губу и быстро, пока не передумала, направилась к телефону.

К ее изумлению, Луциус выслушал новость спокойно. Будто бы даже не удивился. Поздравил Рудлог с удачным браком, выразил готовность принять драконье посольство и надежду, что телепорт в столице Песков будет установлен так быстро, как это возможно.

— К сожалению, из-за траура я не могу присутствовать на официальной церемонии в Песках, — сказал он чуть суховато, — как и Гюнтер. Но я пришлю представителей. Спасибо, что сообщила, Василина.

— Я могу, — она запнулась, но быстро совладала с собой, — могу как-то компенсировать тебе неудобство, Луциус?

— Да, — проговорил он так же сдержанно. — Я в любом случае хотел просить тебя о помощи, Василина.

— Слушаю тебя.

— Это очень трудный для меня вопрос. Прошу держать его в тайне.

— Конечно, — мягко и внимательно ответила она.

— Мой сын, Леннард… Я прошу тебя дать ему свою кровь. Объяснить не могу, это внутреннее дело страны.

— Конечно, — повторила королева, откидываясь в кресле от облегчения. — Когда, Луциус?

— Завтра?

— Хорошо. В десять я буду у тебя.

— Спасибо.

Она положила трубку — с восторгом от того, что справилась, сладила, как надо, почти со всеми делами. Осталась только конференция. И вечером — проводы драконов.

 

 

Король Луциус же, закончив разговор, сунул в рот сигарету и поморщился, чувствуя, как начинает болеть голова. Открыл тетрадь со списком необходимых дел — ту самую, в которую аккуратно заносил данные о Люке после встречи с Тандаджи, — и поставил отметку «сделано» около графы «Поговорить с Василиной о Леннарде».

Луциус Инландер прежде всего был королем своей страны. А это означало уметь переступать через эмоции и действовать разумно.

Леннард с малых лет обучался как будущий наследник. Он был достаточно сдержан для Инландера и — какая ирония — очень похож на него, Луциуса. В нем давно уже перегорела юношеская шаловливость и непредсказуемость, он искренне любил супругу, отличался практичностью, цепким умом и политическим мышлением. Если бы не обстоятельства, Луциус Инландер не желал бы лучшего правителя для страны. И если отрешиться от эмоций, ему можно было спокойно передать власть.

Если бы не обстоятельства.

Для Люка эта ноша окажется нежеланным подарком. Да и сам он слишком привык к свободе. Он будет плохим королем, нужно это признать.

Хотя все могло бы быть иначе.

Это было трудным решением, тлеющим с момента, когда он увидел, как меняется Люк. И если несколько глотков крови не самой сильной и неинициированной принцессы смогли пробудить в Люке способности — хотя это было невероятно, — и оборот все равно случился бы рано или поздно, пусть не так скоро, как после ее инициации… то кровь правящей королевы, возможно, способна помочь Ленни. И спасти его, Луциуса, и страну от волнений, а дом Инландеров — от вопросов, позора и подозрений, если корона опустится на герцогскую голову.

В любом случае два наследника куда лучше, чем ни одного.

Он затушил сигарету; во рту было мерзко. Как и на душе. И набрал помощника, приказав сообщить Леннарду, что будет ждать его завтра в кабинете в десять утра.

 

 

Встреча в пресс-центре дворца Рудлогов прошла идеально. Журналисты были так ошарашены новостью, что в полном безмолвии выслушали заявление королевы — способствовал внимательности и стоящий за ее плечом мрачный принц-консорт, — как по команде переключили внимание на министра иностранных дел Песков Ве́тери Неройди́на, ослепляя вспышками фотокамер и лихорадочно стенографируя. Закончился этот праздник одной сенсации полным уверенности и легкой иронии выступлением герцога Дармоншира, искренне заверившего всех, что он безумно счастлив. И даже самый въедливый писака не обнаружил бы в нем ни грана фальши.

Затем высокие выступающие удалились, оставив отдуваться за себя пресс-службу, с чем она и справилась на отлично.

В течение получаса после облетевшей всю Туру новости представитель дома Инландер выступил перед журналистами с самыми сердечными пожеланиями молодоженам от правящей семьи и выразил уверенность в долгом и плодотворном сотрудничестве как с Рудлогом, так и с Песками.

Четери

Мастер клинков, расположившись на заднем сиденье королевского автомобиля, вез родителям Светланы письмо от дочери и подарки, на этот раз, как ни странно, уместившиеся в маленький сверток. Света перед отлетом со смехом отговаривала Чета брать с собой золото и камни.

— Им и того, что ты уже принес, на десять жизней хватит. — Она торопливо собирала гостинец родителям. Накопитель от фотоаппарата с нащелканными кадрами, шелковую накидку маме, серебряную шкатулку со сладким лукумом и баклавой.

— Женщина, — снисходительно ответил Чет и положил к подаркам мешочек с камнями, — так принято выказывать родителям уважение.

— Да они и так будут рады тебя видеть, — заверила Света. — Если купишь маме цветы, то вообще растает.

 

 

— Водитель, — позвал Четери, и служащий, крутящий руль, покосился на него в зеркало, — знаешь, где можно купить цветы?

— Да хоть вот здесь, Владыка, — шофер кивнул на павильон, мимо которого они проезжали.

— Останови, — попросил Чет и выбрался на заснеженную мостовую. Пошел покупать то, что поможет задобрить тещу. Уж очень она у него строгая.

Когда раздался звонок в дверь, супруги Никольские сидели рядышком на кухне и смотрели какой-то унылый сериал. Иван Ильич ремонтировал электромясорубку, Тамара Алексеевна вышивала рубашку для внука или внучки и вздыхала. Несмотря на вздохи, работа спорилась.

Без Светы вдруг оказалось совершенно нечем заниматься. Они уже привыкли жить мечтой о внуке, а теперь чувствовали себя одинокими, старыми и очень переживали, как там дочка.

— Я открою, Ваня, — Тамара Алексеевна отложила пяльцы и прошла в коридор. Раздалось аханье, поспешное щелканье замка — и по-командирски зычный голос зятя на весь подъезд возвестил:

— Здоровья тебе, матушка! Я надеюсь, что новости и эти цветы порадуют тебя и отца.

Иван Ильич, оживившись, выскочил вслед за женой — а на пороге стоял Четери с огромной охапкой букетов. Такой пышной, что угадать зятя можно было только по красной макушке и сверкающим из-за разноцветных венчиков зеленым глазам.

Драконья теща, растерянная и растроганная, тянулась обнять гостя и не могла его обхватить.

— Здравствуй, здравствуй, — засуетился Иван Ильич, ловко обошел жену, вытащил благоухающее подношение из рук зятя. — Давай сюда и проходи, чего на пороге стоишь?

Он отнес цветы в Светину комнату, и столько их было, что на столе не уместились, заняли почти всю дочкину кровать.

— Заехал-таки, молодец, — громко говорил Иван Ильич, шагая по квартире и доставая все имеющиеся вазы. В коридоре всхлипывала Тамара Алексеевна, скороговоркой что-то выспрашивая про дочку, и Чет открыл сверток, передал ей письмо и подарки. — А мы новости смотрим — а там дракон, я и подумал, что ты-то тоже должен прилететь. Томочка, не держи гостя на пороге, давайте на кухню, надо покормить. А какой у нас сегодня борщ!

— Да нас во дворце накормили, — хохотнул Четери, — если еще и у вас объемся, взлететь не смогу.

— А вина? — живо предложил проницательный Иван Ильич, игнорируя строгий взгляд жены.

— А вина выпью, — согласился Четери. Поглядел на тещу, ухмыльнулся и пошел мыть руки.

 

 

Дракона поили вином и расспрашивали о дочери, по очереди читали и перечитывали письмо, ели баклаву, смотрели фотографии, ахали от красоты дворца и новостей про ожившие Пески, оценивали размер Светиного живота и переживали.

— Я сейчас ненадолго, нужно вечером улетать, — сообщил Четери, когда уже по третьему разу рассказал все, что мог, выдержал учительский допрос Тамары Алексеевны на предмет, как чувствует себя дочка, и полюбовался отремонтированной мясорубкой. — Но в воскресенье должен открыться телепорт в Истаиле, а в понедельник и в Тафии. Я приду за вами, погостите у нас?

— Конечно! — обрадовался Иван Ильич. — Мы хоть сейчас, да, Тамара?

— А там подумайте, чтобы остаться, — прямо предложил Чет. — Настаивать не буду, но знайте, что, если решите, порадуете и меня, и Светлану. Там будет и работа, если захотите. Ты, матушка, учитель, а нам в городе нужны учителя — скоро откроется первая школа. А ты, отец, тоже не останешься без инженерного дела. У нас ведь даже электричества пока нет. Сами сможете присматривать, как я выполняю брачные обещания, да и Светлана без вас скучает. Захотите — будете жить в почете во дворце, захотите — будет у вас богатый дом на берегу реки, у чистой заводи.

— Подумаем, — строго сказала Тамара Алексеевна, разрумянившаяся от сладкого вина. — Пока погостим, а потом посмотрим.

— Вот что, — спохватился Четери. — Прошу, позовите сейчас в гости сына вашей сестры, Матвея. Тоже хочу его пригласить. И его семью, если пожелают. Город большой, места на всех хватит.

Тамара Алексеевна ушла в комнату звонить Матвею, а вернулась уже в сопровождении хмурого племянника.

— Здрасьте, дядь Ваня, — пробасил парень, протягивая руку для рукопожатия. Поздоровался и с Четом — тот встал, ничуть не стесняясь, оглядел будущего ученика с ног до головы, удовлетворенно похлопал его по плечу.

— Ну, здравствуй. Вижу, занятия идут тебе на пользу. Крепче стал.

— Как там Светка? — гулко пробурчал Матвей и отстранился.

— Хорошо, — успокаивающе сообщил Иван Ильич, уловивший возникшее напряжение. — Вы тут поговорите, поговорите. Тамара, пойдем, придумаем, куда цветы поставить.

Он взял супругу под локоток и вывел ее из кухни.

— Чего вам? — так же угрюмо спросил Ситников. — Я пришел только потому, что тетя Тома попросила. Опять будете звать в ученики?

— Буду, — согласился Четери, присаживаясь на подоконник. — Но могу и не звать. Долги предков обязательно расставят все на свои места. Я совсем недавно наблюдал это в действии. Но скажи, почему ты упрямишься? Твой учитель почитает за честь заниматься у меня, а ты нос воротишь?

Матвей помолчал, сунул руки в карманы.

— Не хочу уезжать отсюда, — неохотно поделился он. — Меня возьмут в королевскую гвардию, планирую служить там.

— А если я предложу тебе место придворного мага при своем дворце? Или, если пожелаешь, у Нории, Владыки Владык? — Матвей посерьезнел, задумался. — Нории не смотрит на возраст, только на умение, а я вижу, что ты силен. Заниматься со мной можно по утрам и вечерам. Придется трудиться, но и оплата велика. У тебя будет свой дом, почет, уважение, и родные твои заживут в достатке. А сколько у нас прекрасных женщин, жадных до ласки!

На последнем предложении Ситников оценивающе посмотрел дракону в глаза и с сожалением качнул головой.

— Нет, не могу. Я хочу служить здесь. При дворе.

— Неудивительно, — с легкой иронией сказал Четери. — Скажи мне, потомок Лаураса, а если эта красная девочка, Алина Рудлог, переедет в Тафию, станешь ты моим учеником?

Ситников вскинулся и тут же заставил себя успокоиться.

— Она не переедет.

— Думаешь, любишь ее? — проницательно спросил Чет.

Ситников сжал кулаки и вздохнул.

— Я пойду, пожалуй. Вы не обижайтесь. Но вы мне никто, и дел я иметь с вами не хочу. Я пойду, чтобы тетю с дядей не расстраивать. Светку проведать буду рад, если разрешите, но это все. До свидания. — Он направился к двери, из-за которой раздавались шаги, шуршание и звуки льющейся воды из ванной — видимо, родители Светы решили наполнить все найденные вазы.

— Остановись, — с металлом в голосе приказал Четери, и было в его тоне то, что заставляет всех, кто когда-либо служил в армии, подчиняться приказам старшего по званию. — Сядь, потомок Лаураса. Я должен был давно тебе это рассказать, но другим был занят. Да и откуда ж мне знать, что Рудлоги больше гвардию не привязывают и тебе ничего не известно? Выслушай меня, а потом, если захочешь, уйдешь.

Матвей сложил руки на груди и выпрямился у двери, хмуро глядя на дракона. Но не сел.

— Ответь, — продолжил Четери, — кто-то из твоих предков, кроме Марка, служил в королевской гвардии?

— Никто, — буркнул Ситников, — я и про него-то не знал.

Чет покачал головой. Удивительно.

— Скажи мне про эту девочку, Матвей. Ты чувствуешь, когда ей страшно или больно? Все время думаешь о ней, и единственное желание, когда она рядом, — защитить?

Матвей хмуро молчал, и только лицо краснело то ли от злости, то ли от смущения, и на шее вздувались гневные жилы. Совсем не юноша стоял на этой кухне — огромный и мрачный мужик, надеющийся дослужиться до чуда. Получилось же у северянина Байдека? Почему не может повториться с южанином Ситниковым?

— До встречи с ней ты общался с кем-то из Рудлогов?

— Нет.

— А увидел — и жить без нее не можешь, да? Что бы ни попросила — выполнишь. Если скажет из окна прыгнуть, тут же прыгнешь, правда? Жизнь положишь, а сделаешь. А счастливее всего, когда рядом находишься.

— Ну и что? — мрачно высказался Матвей. — Вам-то что?

— Я вижу на тебе привязку, — охотно объяснил Четери, сочувственно глядя на собеседника. — Видимо, так проявилось наследие Лаураса, и она передалась с кровью предков. Встреть ты первой любую другую из сестер Рудлог — ощущал бы то же самое.

— Врете? — очень спокойно поинтересовался Ситников.

Чет покачал головой:

— Нет.

Семикурсник испытывающе посмотрел на него, так же спокойно потребовал:

— Расскажите мне про привязку.

— У Рудлогов существовал старый обряд, — пояснил Четери. — Время было такое, что верности добивались страхом и ритуалами, Матвей. Много столетий подряд в личную гвардию короля со всей страны отбирались юноши высокого роста и огромной силы. Их было немного — два-три десятка, лучшие воины, самые преданные, самые умелые. Росли они вместе с будущим королем, и каждый год наследник поил их своей кровью под слова привязки-клятвы, которую произносил господин и повторял его воин. Кровь не только делала их верными, но и меняла: давала ярость в бою и силу, укрепляла кости и плоть. Их считали неуязвимыми — потому что выживали они там, где другие бы погибли. Бывало у тебя такое?

— Бывало, — с неохотой кивнул Ситников и с силой, расстроенно потер широкой ладонью лицо. — Но я ведь не пил Алинину кровь.

— Но случалось, — продолжил Четери, — что у детей тех, кто служил в гвардии, привязка к кому-то из семьи Рудлог проявлялась без ритуала. Поэтому со временем стали в гвардию брать только потомков тех, кто уже был привязан. Их тоже поили кровью — и с каждым поколением связь крепла. А вот почему после войны Седрик не продолжил традицию для своего старшего сына — то мне неизвестно. Может, оставил женам и матерям сыновей в утешение за то, что весь гвардейский отряд погиб на войне.

— Почему погиб? — Матвей явно думал о чем-то другом и все хмурился и сжимал зубы.

— Я их убил, — с легкой горчинкой отозвался Четери.

— И моего прадеда?

— И его, — согласился Чет, отошел от подоконника, взял бутылку вина и хлебнул прямо из горла. — Война была.

Протянул бутылку Матвею.

— Помяни, раз языками поминаем.

Ситников выпил и поставил вино на стол.

— Вы можете снять эту привязку?

— Нет, — покачал головой Четери. — Только тот, с кем возникла связь, или тот, кто занимает трон. Но я ритуала разрыва не знаю, и знает ли его эта девочка — вот вопрос.

— А если это не привязка? — разумно поинтересовался Матвей. — Если вы ошибаетесь и это мое… настоящее?

— Ты ее хочешь? — прямо спросил Чет.

Матвей помрачнел.

— Она еще маленькая, Четери.

— У нас такие маленькие пятьсот лет назад уже по двое детей имели. Все очень просто: либо ты волнуешь ее и она волнует тебя, либо нет.

Ситников сам потянулся к вину, сделал несколько глотков.

— Положим, — проговорил он размеренно, будто лекцию читал, — кровная связь существует и влияет на меня. Но ведь она должна периодически вступать в противоречие с моими желаниями, если ее задача — выгода другого человека. А я ничего такого не ощущал. Значит, либо ее нет, либо она не страшна, так как желания, которые продуцирует кровная связь, совпадают с моими.

— Долго и умно, но правильно, — усмехнулся Чет. — А может, все из-за того, что принцесса тебя кровью не поила и ритуал не проводила. А может, связь со временем усилится. Или рассосется. Так что разберись с этим, молодой Лаурас. Пойми, где ты, а где влияние крови, чтобы ты мог сделать свободный выбор.

— Черт, — с тоской пробурчал Матвей и потер затылок ладонью, с недоумением посмотрел на руку и гулко стукнул кулаком по стенке кухонного шкафа. В нем задребезжала посуда. — Лучше бы вы мне ничего не говорили. Это самое доброе, что сейчас есть в моей жизни. Самое светлое. А вы свели это к какому-то навязанному инстинкту опеки. И что, по-вашему, я теперь буду избегать Алинку?

— Ты — не будешь, — улыбнулся Чет с пониманием. — Для тебя это ничего не меняет, да?

— Да, — буркнул Ситников и сделал еще глоток. Передал бутылку Чету, сел рядом, и они некоторое время молча пили.

Потом дракон заговорил: рассказал о том, как попал к нему долговязый и удививший его Марк Лаурас, как упорно он учился и как гордился им учитель, как встретились они на поле боя — каждый со своей стороны — и что пообещали друг другу.

— Марк вернулся к Седрику после обучения у меня, — с той же царапающей горечью и гордостью проговорил Четери. — Вернулся после приказа, но не потому, что не мог отказаться. Техники дают контроль над телом и разумом, подчиняют плоть и дух воле. Но он был честен и приносил клятву. И вернулся, потому что клялся служить, а не потому, что кровь позвала. И на бой со мной вышел не потому, что защищал короля, а чтобы остановить войну. Ты — истинный Лаурас, молодой Матвей. И, будет существовать привязка или нет, ты все равно останешься с этой девочкой.

— Да.

— Я понял тебя. Думай. Я не могу разорвать кровную клятву, но я могу научить тебя очищать сознание и контролировать разум. Решишь идти в гвардию — иди, но я обяжу тебя приходить ко мне дважды в день учиться, пусть мне придется связывать тебя, как барана, и утаскивать в Тафию на плечах. Хотя это баловство, конечно, тебе надо ставить мышцы, руки, ноги, гибкость, учить ритму… днями и ночами. Но пусть. Решишь — иди служить Рудлогам. А если надумаешь все же переехать в Пески, знай, что тебя там ждут. Ты ведь можешь построить ко мне Зеркало?

— Надо пробовать, — обстоятельно и задумчиво ответил Ситников.

— На неделе попробуй, — посоветовал дракон, — сейчас все равно никто не может. Приводи семью. Пусть пока хотя бы на выходные приходят. Вас будет ждать дом и содержание.

— Не нужно денег.

— Не спорь, — строго сказал Чет, — я задолжал Марку пять веков назад. Я тоже связан с тобой, Матвей, клятвой. Деньги не освободят меня от нее.

— Не нужно, — упрямо буркнул Матвей.

— Отработаешь, — коварно предложил Чет, — если мне понадобится твоя помощь — обращусь.

Ситников угрюмо сверкнул глазами, опустошил бутылку и встал. У двери оглянулся.

— Светке привет передавайте, — проговорил он. — Я приду. Посмотрю.

Мастер клинков проводил его взглядом, послушал, как будущий ученик гулко прощается с родными, подумал — и залез на полку за тарелкой, чтобы положить себе из пузатенькой голубой кастрюли наваристого мясного борща. Пусть родители порадуются. А потом — сразу во дворец.

ГЛАВА 8

20 января, пятница, Иоаннесбург
Марина

Я вернулась с работы вовремя: закончилась рабочая неделя, и, как ни странно для безумного предпраздничного периода, день прошел спокойно. Плановые операции, ничего срочного. Но усталость все равно брала свое, и я уселась в кресло, потянулась, лениво погладила Боба, нетерпеливо прыгающего вокруг и зовущего меня на улицу.

— Не верьте ему, госпожа, — умильно проговорила горничная и поставила передо мной чай и печенье, — полчаса назад с ним гуляли.

Пес не смутился — завилял хвостом, жадно глядя на угощение.

— И кормили тоже, — безжалостно сдала попрошайку Мария. — Вам еще что-нибудь нужно, ваше высочество?

— Ты купила, что я просила?

— Да, госпожа. — Женщина кивнула на полку, где лежала небольшая квадратная коробка.

— Тогда больше ничего. Спасибо, Мария, — отозвалась я, крутя в пальцах печенье. Есть от усталости не хотелось вообще.

Бобби артистично закатывал глаза и давился слюной, изображая, что вот-вот упадет в голодный обморок, а горничная все топталась у двери.

— Госпожа, — застенчиво попросила она, — там, у дворца, сейчас дракон. Разрешите пойти посмотреть?

— Так их полный дворец, — удивилась я, — не насмотрелась еще?

Моя почтенная почти сорокалетняя горничная покраснела.

— Остальные уже ушли, — сообщила она, — а этот в обороте, на него грузят что-то. Можно?

Вот так всегда. Стоит кому-то отрастить крылья и хвост, и успех у женщин ему обеспечен. Хотя эти красавцы и в человеческом обличье очень хороши. Как тут не понять Ангелину? Она со своей практичностью не могла не выбрать лучший генофонд на Туре. И, конечно, бонусом получила еще и отличное транспортное средство. И на сдачу — страну в личное пользование.

«Завидуешь?»

«Давненько тебя не слышала».

«И все же?»

«Вот уж точно нет. Красивые мужики всегда вызывают смутное недоверие. А если он еще и оборачивается в чудовище размером с гору, то все преимущества на его стороне — какие тут семейные ссоры, если он тебя проглотить за раз сможет?»

Мария шевельнулась, привлекая мое внимание.

— Конечно, иди, — разрешила я, — только близко не подходи, а то они горазды похищать прекрасных дев. Унесет в гарем — что я буду без тебя делать?

Горничная посмотрела на меня с надеждой, покраснела еще больше и выскользнула за дверь. А я достала телефон, еще раз перечитала дневное сообщение от моего некрасивого, незубастого и нечудовищного Кембритча и, млея, с предвкушением потянулась.

«Мы с океаном ждем тебя. Позвоню в девять вечера».

Интересно, как он умыкнет меня на этот раз?

До океана нужно было решить один вопрос, и мне при всей моей медицинской закалке требовалось усилие, чтобы пойти на это. Я тянула время как могла: сходила в душ, потом долго сушила волосы и выбирала лак для ногтей. Но все же оделась, захватила коробочку и пошла в Зеленое крыло.

В парадной части нашего дворца возле всех окон торчала прислуга, и, когда я появилась, народ смущенно отпрянул от стекол. Я приблизилась и увидела, что прямо перед крыльцом расположился дракон, нетерпеливо переступающий передними лапами по вычищенной от снега площадке. Светло было, как днем: горели фонари и большие плоские прожекторы. Вокруг крылатого гостя суетились люди, что-то грузили, даже небольшой кран подогнали. Перед страшной мордой я с удивлением увидела Алинку, а чуть поодаль — и Василину в тонкой шубке, стоявшую рядом с Марианом. Был там и Тандаджи, так что встреча с ним откладывалась.

Я подумала и все же вышла на улицу. Поежилась: последние дни зимы радовали прямо-таки эталонными морозами, и я почти бегом направилась к Василине, встала рядом с ней, кутаясь в тонкую кофту.

Дракон был огромен, зубаст и прекрасен. Мне кажется, пешком я шла бы вдоль него минуты две, не меньше. Алина что-то увлеченно ему толковала, размахивая руками, а он согласно или отрицательно (но одинаково уныло) урчал в ответ.

Я покосилась на нашу королеву — Вася улыбалась — и прислушалась.

— …Но у вас же должны быть представления о собственной анатомии! Четери, можете в следующий раз нарисовать мне свой скелет?

Дракон затрясся от смеха, и закрепленные конструкции на его спине задрожали.

— У него точно получится взлететь? — с сомнением спросила я у Василины.

— Уверяет, что да, — ответила она, взяла меня под руку и прижалась. Сразу стало теплее. Мариан бросил на меня внимательный взгляд, снял форменную куртку, накинул на плечи. Я благодарно кивнула.

— А что грузят, кроме телепорта? Он же совсем небольшой, размером с двустворчатую дверь, если мобильный.

— У них нет электричества, — пояснил Мариан, — поэтому добавили два генератора, топливо. Инженеры и маги ушли с основной делегацией раньше, а Четери полетит сам.

Кран отъехал, отошли рабочие и военные, следившие за погрузкой. Алина, ничего не замечая, продолжала пытать крылатого бедолагу, и тот почти нежно ткнул ее носом и что-то прорычал.

— Ой, — сказала она, оглянулась, увидела нас и покраснела. — В-вам нужно уже лететь, да?

— Р-р-р-ру, — поспешно согласился дракон.

— Тогда до свидания?

— Р-р-р-ру-ру-р-р-ру-у-у, — ответил ящер с облегчением, подождал, пока наша въедливая студентка отойдет, потоптался на месте, подпрыгнул несколько раз, проверяя, не посыплется ли все со спины. Но прикрепили намертво. Интересно, как это будут сгружать там, в Песках?

Ящер повернулся к нам, изящно согнул длинную шею — поклонился. Василина величественно кивнула в ответ, Алинка изо всех сил махала ладошкой. Я улыбнулась.

— Какой он все-таки красивый, — восхищенно прошептала Алина, прижимаясь ко мне с другой стороны, когда дракон сорвался с места, сразу набрав высоту. Мы с Василиной одновременно согласно вздохнули, глядя, как длинные крылья исчезают в ночном небе.

Краем глаза я заметила, что Тандаджи уходит, и собралась пойти за ним, но Василина сжала мою ладонь.

— Марина, мне нужно поговорить с тобой.

— Пойдем, — согласилась я, немного насторожившись. Но лицо сестры не было сердитым, так что, может, сегодня обойдется без скандала?

 

 

— Прихорашиваешься? — спросила Василина, увидев на столике в моей гостиной батарею флакончиков с лаком и бросив взгляд на мои руки.

Я очень постаралась не покраснеть, присела в кресло, поставила коробку на стол.

— У меня вечером свидание, Вась. Думаю, я задержусь немного… до воскресенья. Так что… ты не переживай, если я пропаду.

Она присела в соседнее кресло. Я опустила голову, пошевелила пальцами рук с алыми ноготками — на Кате это смотрелось ошеломляюще, а сегодня я хотела быть очень ошеломляющей, — покосилась на сестру. Только бы не начала стыдить или кричать.

— С лордом Дармонширом? — устало уточнила она.

Я угрюмо кивнула.

— Я сегодня общалась с ним, — на удивление спокойно сообщила Василина. — Он помог нам разрешить ситуацию с Ангелининым замужеством. Не смотрела новости?

— Некогда было, Васюш.

— Он по-прежнему кажется мне неподходящей парой для тебя, Марин, — проговорила сестра с грустной искренностью. — Но сегодня, признаю, он добавил плюсов в моих глазах. Повел себя достойно. И так как помолвка с Ани фактически расторгнута, я, все обдумав, дала ему разрешение ухаживать за тобой.

— Правда? — Улыбка вышла жалкой и глупой от счастья.

— Правда. С условием, что вы пока сохраните отношения в тайне. Хотя бы пару-тройку месяцев.

— Вася, Васенька! — забормотала я, вскочила, обняла ее со спины, поцеловала в щеку. — Спасибо! Сестричка моя любимая, дорогая, добрая!!!

Она гладила меня по рукам и вздыхала. Повернула голову, и я с удивлением увидела, что она краснеет.

— Мариш, — волнуясь, проговорила моя лучшая в мире сестра, — в связи с этим я хотела обсудить с тобой крайне серьезный вопрос. Мир аристократии не очень добр к тем, кто имеет детей вне брака, а вы оба довольно безрассудны. Ваша связь — это твой выбор, но, если ты забеременеешь, мне не останется ничего, кроме как срочно выдать тебя за Дармоншира замуж. И срочность эта обязательно породит сплетни, и ваш ребенок всегда будет слышать пересуды о том, что он зачат вне брака.

Я захихикала ей в макушку — так деликатно и витиевато она вещала и убеждала меня.

— Не смейся, — строго сказала она, и я сделала серьезное лицо, — это очень важно. Я позволила себе запросить у Зигфрида противозачаточный амулет. Серьгу. И никуда тебя не отпущу, пока ты не наденешь ее.

— Вась, — проникновенно протянула я и еще крепче обняла ее. — Я уже неделю думаю, как этот амулет раздобыть, Васенька. В магазин-то мне не выехать. Уже решила идти шантажировать Тандаджи или отвлекать Кляйншвитцера и устраивать кражу. Не могла же я просить Марию! И к тебе не могла обратиться. Так что давай серьгу, мамочка.

Она с облегчением протянула мне простой гвоздик — самый обычный, неприметный, — и я быстро вставила его в дырку в верхней части уха.

— Я предупредила Зигфрида, что тебе открыт телепорт, Марина.

Я улыбалась, с любовью глядя на нее. На самом деле я собиралась озадачить этим Люка: вшитая капсула — это хорошо, но рекомендовалось предохраняться обоим партнерам, чтобы избежать сбоев. Хотя и при таких предосторожностях случалось, что появлялись дети, но это бывало крайне редко и считалось волей богов.

— Васюш, — надеюсь, мой тон был достаточно жалобным. — Если уж у тебя день прощения твоей бестолковой сестры, может, ты и с Катей мне разрешишь видеться? Ну пожалуйста… Она сейчас в монастыре с детьми, темные на святой земле даже при всем желании неопасны. А она меня и так бы не тронула. Ты просто не представляешь, какая у нее жизнь была! Как я нужна ей!

Василина хмурилась, но я уже знала, чувствовала, что она согласится, и мурчала ей в ухо, какая она сегодня хорошая и отзывчивая, пока она не рассмеялась.

— Ну? — нетерпеливо потрясла я ее за плечи. — Да? Ну скажи «да», ведь да?

Она, к моему удивлению, не сразу растаяла: постаралась собраться, задумалась, сурово глянула на меня снизу вверх, и я мгновенно затихла.

— Только в сопровождении охраны, Марина. И прошу, будь осторожна. Мы все еще в опасности, поэтому ни в коем случае не снимай переноску и при любой угрожающей ситуации используй ее.

— Клянусь, — сказала я убежденно, сама в это веря. — Я не подведу тебя больше, Вась. Клянусь.

Сейчас я была готова поклясться в чем угодно. Вася ласково поцеловала мою ладонь, скептически покачала головой и поднялась.

— Скоро ужин, я пойду к детям. Пойдешь со мной? Или будешь готовиться к свиданию?

— К двум, — фыркнула я. — Сначала у меня романтическая встреча с Тандаджи. — Я подняла со своего кресла куртку Байдека. — Передай Мариану, Вась. Встретимся за ужином. А я побегу в Зеленое крыло. Не хочу давать нашему суровому тидуссу шанса избежать счастья в моем лице.

 

 

Начальник разведуправления был на месте. Зал Управления уже почти опустел, но в кабинете Тандаджи все еще горел свет.

— Ваше высочество, — крокодил встал, поклонился. В голосе ни капли удивления, и лицо без единой эмоции.

— Полковник, — в тон ему ответила я. — Садитесь. Я ненадолго.

Он опустился на место, и я подошла, протянула ему коробку.

— Это вам.

Тидусс открыл упаковку и достал подарок — большую чайную кружку с тонкой надписью «Спокойствие побеждает все». Поднял на меня глаза — лицо его было каменным.

— Я хотела подарить вам набор из шести кружек с нашими портретами, — поделилась я таинственным голосом. Села в кресло. — Но подумала, что это будет жестоко.

Он не улыбнулся.

— Ваше выс…

— На самом деле я пришла принести свои извинения, — торопливо перебила его я. — Я повела себя непростительно и грубо, полковник. Мне очень жаль. Вы ведь простите меня? Только не говорите что-то типа «вам нет нужды извиняться» или «я и не обиделся». Скажите, что не держите на меня зла.

— Так точно, ваше высочество, — ответил Тандаджи, чуть сощурившись. — Я не держу на вас зла.

Я вздохнула.

— Какой вы сложный человек, полковник. Может, вас растрогает, если я начну плакать?

Он еще больше сузил глаза.

— Безнадежно, да? — улыбнулась я как можно очаровательнее.

— Я служу вам вне зависимости от того, гневаетесь вы на меня или нет, моя госпожа, — проговорил тидусс ровно. — Но, если это вас успокоит — я принимаю ваши извинения и надеюсь, что больше не расстрою вас.

— О, — сказала я с печалью, — наверняка расстроите, полковник. Должность у вас такая. Но обещаю принять это смиренно. Доброго вечера.

Я поднялась, и он встал тоже. У самой двери я оглянулась: тидусс, сощурившись, смотрел на кружку, как на бомбу. Поднял на меня глаза — и я могла бы поклясться, что он едва заметно улыбнулся.

Люк Дармоншир

Лорд Лукас, вернувшись в Дармоншир в самом благостном расположении духа, с удивлением услышал от встречающего его у телепорта дворецкого, что в Дубовой гостиной дожидается сына леди Шарлотта.

— Передайте матушке, что я сейчас переоденусь и выйду, — сказал он, быстро направляясь по коридору к лестнице. — И еще, Ирвинс.

— Да, милорд? — Дворецкий шагал рядом, ухитряясь сохранять торжественный вид.

— Сегодня вечером у меня будет гостья. Леди. Подготовьте столик в моих покоях, пусть ужин порадует нас.

— Вино, ваша светлость?

— Конечно, Ирвинс. Лучшее вино из наших запасов. И живые цветы.

— Будет сделано, милорд.

— И пусть нас не беспокоят. Отпустите на сегодня слуг.

Старик невозмутимо поклонился и удалился вниз по лестнице. А сверху уже сбегал Майки Доулсон, на ходу отнимая телефон от уха. Ухо было покрасневшим, как и щека под повязкой на глаз.

— Ваша светлость. — Он развернулся рядом с Люком и снова пошел наверх, на ходу что-то записывая в ежедневник. — Звонят, просят интервью. Требуют даже. Обещают первые полосы, пиковое время на телеканалах и существенное вознаграждение.

— Мне или вам? — насмешливо поинтересовался Люк, сворачивая с лестничной площадки к своим покоям.

— Вам. И мне, — признался Майки, покраснев уже целиком, — если я уговорю вас.

— Нет, с прессой я пока общаться не буду, Доулсон. Потом. Выберите один крупный канал, одну респектабельную газету и скажите, что я очень занят, но через недельки две могу пообщаться.

— Хорошо, ваша светлость.

— Да, кстати, с этого момента и до понедельника вы свободны, Доулсон. Можете навестить родителей, отдохнуть, а то и вовсе на курорт съездить. Вот, выпишите себе премию — поездку на курорт от меня.

— Но как же, — забормотал помощник, волнуясь, — у меня столько дел, я не могу.

Люк остановился у дверей в свои покои.

— Доулсон, — проговорил он проникновенно, — я приказываю вам отдохнуть. Если я увижу вас в замке, я вас уволю.

— Я могу поработать в столице, в Дармоншир-холле! — возрадовался секретарь.

Люк поднял глаза к потолку.

— Никакой работы. Никаких звонков мне.

Майки смотрел на него с выражением глухого трудоголического упрямства, и понятно было, что, даже если ему запретят появляться в городском имении Люка, он запрется у себя дома и будет там принимать звонки и планировать дела. И обязательно найдется что-то срочное, ради чего не стыдно оторвать хозяина от его занятий.

Но Люк не хотел отрываться от Марины. Он и так слишком долго ждал, и его уже потряхивало от нетерпения.

— Вот что, Майки, — почти с нежностью проговорил лорд Дармоншир. — Я тут подумал: негоже, что госпожа Руфин с детьми сидит взаперти. Сходите, скажите, что я приказал вывезти их на море на пару дней, и времени на сборы — до семи вечера. Успеете забронировать номера. Куда их отправить — сами выберете, только не туда, где буду я. Вам придется съездить с Софи, без мужского присмотра ей может грозить опасность.

Майки мучительно колебался.

— Впрочем, — задумчиво продолжил безжалостный лорд, — может, и мне никуда не ехать? Или взять ее с собой? Она предлагала помочь мне потренироваться в витализме, а я как раз хотел плотно заняться этим.

— Я поеду, — поспешно сказал Майки, ревниво сверкая глазом.

Люк, не стесняясь очевидной манипуляции, хлопнул секретаря по плечу, вошел в свои покои и закрыл дверь, оставив Доулсона-младшего сокрушаться о том, как его так ловко перехитрили.

 

 

Когда герцог спустился в Дубовую гостиную, леди Шарлотта, отодвинув чашку с чаем, поднялась навстречу сыну и подставила щеку для поцелуя. В элегантных прямых брюках и облегающей тонкой кофте под горло — все белое, выгодно подчеркивающее ее фигуру, — с волнистыми черными волосами и аккуратным макияжем графиня выглядела прекрасно.

— Услышала новости и пришла навестить тебя, — сказала она, опускаясь на место. — Лаунвайт бурлит, так что ты правильно скрылся в замке Вейн, сынок. Мне позвонили, наверное, все знакомые, и, скорее всего, они продолжают звонить до сих пор. Кто-то с сочувствием — мол, жаль, что такая партия не состоялась, — но большинство из чистого любопытства.

Люк закурил, улыбнулся, свободно развалившись в кресле, и графиня подошла к нему, присела на ручку, поправила черные волосы, спадающие на глаза, ласково погладила сына по голове. По ее запястью скользнули золотые часы-браслет.

— И тебе любопытно, мам?

— А как же, — проговорила она невозмутимо, — я-то уже видела в мечтах славных внуков и прелестную Рудлог хозяйкой Вейна. А тут, оказывается, вы всех нас обманули? Ну-ка признавайся, что там произошло на самом деле? Она тебе отказала? Моему сыну?!

Леди Шарлотта схватила оного сына за ухо и слегка потрепала — понежничала.

Люк усмехнулся.

— Увы, мам, никаких страстей. Все было по обоюдной договоренности. Она выходит замуж за дракона, я остаюсь свободным и в образе благородного друга. Высокая политика. — Герцог отложил сигарету и честными глазами посмотрел на леди Кембритч. — Я не мог рассказать, извини.

— Лукас Бенедикт, — это был самый суровый материнский тон, на который была способна матушка, — немедленно прекрати мне врать!

— Леди Кембритч, — смешливо ответил Люк, — ну что вы переполошились? Я совершенно доволен и желаю Ангелине и ее мужу крепчайшего брака. Кстати, меня наверняка пригласят на церемонию, могу взять тебя с собой. Хочешь? Убедишься, что меня никто не обижает.

— Риту возьми, — оживилась мама, успокоившись, — там будут делегации со всего мира, может, ее кто-нибудь себе присмотрит? Хотя нет, нельзя, она же еще не выезжала… Мне самой, конечно, очень любопытно посмотреть на Пески, но я уже в том возрасте, когда с трудом переносятся церемонии и толпы народу.

— Я давно в этом возрасте, — пробурчал Люк.

Мать вдруг посерьезнела.

— Но сейчас меня куда больше интересует не твоя расторгнутая помолвка, Лукас. Я, пока ждала тебя, вышла прогуляться во внутренний двор. И встретила там девушку по имени Софи. С детьми.

Герцог мысленно застонал.

— Люк, — торжественно и сурово проговорила леди Лотта, — это твои дети? Она твоя любовница?

— Нет! — расхохотался подозреваемый в отцовстве.

— Если не любовница и не прислуга, то кто она? — скептически возразила леди Шарлотта. — Мы немного пообщались. Она, конечно, мила, но вульгарна, совсем не из нашего круга. Дорогой, ты взрослый мужчина и имеешь свои потребности, и я не имею права тебе это говорить, но послушай: пойдут слухи, и снова будет скандал. Свет закрывает глаза на содержание подобных женщин, если соблюдаются приличия. Но селить содержанку в одном с собой доме нельзя.

— Я учту, когда решу поселить, — пробурчал Люк с иронией. — Спасибо, что вернула меня в детство, мама. Давно меня никто не воспитывал. Не переживай, Софи просто гостит в замке. Она… вдова человека, которому я обязан, и поживет здесь, пока не будут решены проблемы с ее наследством.

— Прости, милый, — леди Лотта сокрушенно погладила его по плечу, — я вообще не должна вмешиваться. Это твое дело. Но я так расстроилась из-за того, что теперь не скоро увижу герцогиню Дармоншир…

— Может, и увидишь, — пробормотал Люк.

— Правда? — заинтересованно глянула на него леди Лотта.

— Не могу же я тебя расстраивать, — ответил он галантно.

— И кто она, Лукас?

— Я не скажу больше ни слова, леди Кембритч, — с утрированной непреклонностью проговорил герцог. — Но вы смело можете мечтать о внуках и дальше. Хотя зачем они вам, ума не приложу — у вас свои трое еще почти младенцы.

— Я с ней знакома? Из хорошей семьи? — улыбалась, но не давала сбить себя с толку почетная мать лучшего агента секретной службы Рудлога. — Хорошая девушка?

— Лучшая, мам, — серьезно ответил Люк.

Леди Шарлотта замолчала, внимательно разглядывая сына, а затем наклонилась, чтобы поцеловать его в макушку.

— Проводишь меня до телепорта?

Его светлость посмотрел на часы. Половина шестого. А нужно еще сходить в дом в эмирате Оннара и лично убедиться, что все готово.

— Не останешься на ужин?

— Нет, милый, меня ждет массажистка. Да и я почти не ем вечером. Отдыхай.

Лорд Лукас проводил мать и вернулся в покои. Снова бросил взгляд на часы, усмехнулся и своему нетерпению, и ускоряющемуся, разгоряченному току крови в жилах. И пошел вскрывать сейф — там хранились присланные из Форштадта камни, которые он купил для Марины.

Марина

За ужином я мечтательно ковыряла вилкой зайчатину в травах — судя по тому, с каким аппетитом ели родные, она была достойна лучшей участи. Но разве может девушка, витающая в облаках, думать о такой приземленной вещи, как пища?

Слава богам, я была не в центре внимания — свидание, как оказалось, планировалось не у меня одной, и я могла наслаждаться своим радужным состоянием. Алинка отпросилась у Васи на какой-то молодежный лыжный курорт покататься на санях и ватрушках со своим огромным и скромным другом Матвеем и, услышав привычное «Только с охраной», сговорчиво кивнула. Я же представила, как за этими двоими на санках несется по склонам десяток суровых гвардейцев, и чуть не рассмеялась. Меня вообще все смешило в этот вечер. Всякие глупости.

Наверное, я просто нервничала.

Люк позвонил не в девять. Когда я вернулась в свою спальню, часы показывали восемь вечера, а на телефоне было уже три пропущенных вызова. И я, глядя на свои блестящие глаза в зеркале, набрала его.

— Хочу тебя видеть, — сказал Кембритч хрипловато — и я слышала эхо своего нетерпения в его голосе, — как можно скорее, Марин. Я отправил тебе координаты моего замка для телепорта. Приходи. Иначе я сейчас сам приду за тобой.

— Охрана очень удивится, — проговорила я мягко и чуть дразняще. Скинула туфли, коснулась пальцем ноги простых сандалий, стоящих у кровати. — Имейте терпение, лорд Дармоншир.

— Маришка… — голос его царапал опасной интонацией и нежностью, — играешься?

— Угу, — со смешком призналась я и одной рукой расстегнула платье, извернувшись, стянула его.

— Ты даже не представляешь, что я хочу с тобой сделать, принцесса.

— Удиви меня, — прошептала я ему свое заклинание. Кинула взгляд на лежащий на кровати легкий наряд — как раз для моря — и полумаску. И направилась в душ.

— Я буду долго, — проговорил он с удовольствием, — долго тебя удивлять. Даю тебе час.

— Сколько у вас терпения, милорд.

— Полчаса, Марина.

Я, улыбаясь как безумная, отключила телефон и крутанула кран душа.

 

 

Пять минут под струями горячей воды, торопливое растирание полотенцем, несколько движений расческой.

Тяжелые серьги в уши, белье, легкое цветастое платье с юбкой до колен, сандалии на босу ногу. Звонок Зигфриду.

Только у двери я вспомнила о полумаске, и трудно было заставить себя вернуться и надеть ее. И трудно не злиться на придворного мага, настраивающего кристаллы телепорта с издевательской неторопливостью.

— Все готово, ваше высочество, — проговорил он, и я даже сумела благодарно кивнуть. И шагнула в арку.

Вышла я в каменном высоком зале. Кристаллы на телепорте за моей спиной еще светились, когда в помещении, торопясь, появился слуга, по всей видимости, дворецкий, поклонился и деактивировал амулет щита портала.

— Миледи, приветствую вас. Позволите проводить вас в малую гостиную? Я сообщу лорду Лукасу, что вы прибыли.

— Как вас зовут? — поинтересовалась я.

— Ирвинс, миледи.

— Отведите меня к лорду Лукасу, Ирвинс.

— Он сейчас в своих покоях, моя госпожа.

— Прекрасно, — сказала я и замолчала. Дворецкий несколько растерянно повел меня по коридору к широкой лестнице. Я поднималась быстро, не замечая ничего вокруг — так много я ощущала в этот момент: и жадное нетерпение, и холодящее смущение, и робость. Сумасшествие — ведь бегу к нему, как глупая влюбленная девчонка. И не могу не бежать.

Покои Люка располагались на отдельном этаже. Дворецкий постучал, открыл дверь.

— К вам леди, ваша светлость.

Я, не дожидаясь ответа, прошла в гостиную, остановилась чуть в стороне от двери — Кембритч, в темных брюках, в рубашке с закатанными рукавами, с расстегнутым воротом, стоял у открытого окна, за диваном, и курил. Обернулся и замер, на секунду задохнувшись.

— Я решила, что полчаса — это слишком долго. — Губы мои подрагивали в нервной улыбке, и голос сразу осип.

— Ирвинс, — позвал он, глядя только на меня.

Я отступила к стене, уходя из поля видимости дворецкого. Шаг, другой.

— Да, милорд?

Я присела, аккуратно положила сумочку на пол, поднялась, сделала еще шаг назад. Глаза Кембритча горели, и он потряс головой.

— Вы свободны. Всех слуг вон.

— Еще ужин, милорд, — застенчиво сообщил дворецкий.

Я хмыкнула, коснулась лопатками стены и задумчиво, нежно погладила ладонью камень, глядя Люку в глаза.

— К чертям ужин, — рявкнул он, рванулся вперед, выругался, оглянулся и выкинул сигарету в окно. — Свободны, Ирвинс!

Испуганно хлопнула дверь. Я спиной почувствовала дрожь — и только успела увидеть, что Люк перепрыгивает через диван, как он вжал меня в камень, впился горячими губами в губы, застонал, сплетая язык с моим. Руки его тянули платье вверх. Он запустил ладонь под трусики, сжал, рванул их. И отстранился, чтобы расстегнуть ремень и закинуть мою ногу себе на бедро.

Как же восхитительно и страшно. И сладко. И…

— Люк, больно!

— Прости, прости, — задыхался он у моего виска, кусая мне ухо, — черт, Марина… не могу…

Я запрокинула голову, позволяя поднять меня выше, закусила губу, вцепилась пальцами ему в волосы — камень царапал мне спину и сжатые крепкими руками ягодицы, — вверх-вниз, вверх-вниз… но Люк вдруг замедлился, стал аккуратнее. Я оттянула его голову назад, и первая горячая волна накрыла меня от жалости: таким безумным — в черноту — и беспомощным был его взгляд. И следующая — когда он скользнул губами по моему запястью и снова вжал меня в стену, ускоряясь. Но мне уже было хорошо, и я шептала ему про это и не чувствовала шершавой стены — только сладкие судороги, расходящиеся от его движений, и то, как каменеют, напрягаются его плечи, — пока он не дернулся резко, зарычав глухо мне в губы и закрыв светящиеся глаза, и не затих, тяжело дыша и вздрагивая.

— Черт, — хрипло повторил Люк через пару минут. Опустил меня на пол, обнял одной рукой, застегнул молнию на брюках, прижал к себе — ноги меня не держали. — Марина…

— Все хорошо, — пробормотала я, уткнувшись ему в плечо и чувствуя, как горячо все пульсирует внизу. — Буду знать, что тебя опасно провоцировать.

— Я так соскучился, — виновато и с той же убивающей меня беспомощностью проговорил Кембритч. — Сумасшествие какое-то, Марин. Срывает меня на тебя.

Я поцеловала его в плечо и повернула голову, чувствуя, как он касается губами моих волос и гладит по спине. Подняла руку и сняла с лица полумаску — под ней лицо было мокрым.

— Отнести тебя в душ?

— Угу. И на море. И кормить меня. И любить.

Люк судорожно вздохнул и снова закаменел. А я совсем расслабилась.

Оказывается, нет ничего вкуснее власти над мужчиной. А если мужчина такой, как этот, то голову сносит безвозвратно.

 

 

Я лежала в огромной ванне, откинув голову на бортик, и слушала, как Люк по телефону приказывает дворецкому накрыть стол в доме у моря и сообщить магу, чтобы ждал у телепорта. Договорил, расстегнул рубашку, и я с удивлением увидела у него на плече следы от моих ногтей. Когда успела? Ничего не помню, кроме его безумных глаз.

— Я хотел показать тебе замок, — проговорил Люк, поджигая сигарету и протягивая мне. Я села, отодвинулась от края, и он опустился в ванну за моей спиной, притянул к себе. — Очень приличные были планы. На начало вечера, — уточнил он со смешком и положил руку мне на грудь.

— Покажешь еще, — откликнулась я лениво, выпуская дым. Люк ткнулся мне в щеку, и я вставила ему в губы сигарету, подождала, пока затянется. — Сейчас я голодная и, боюсь, сгрызу у тебя какое-нибудь произведение искусства. Интересно, так будет всегда?

Он понял, о чем я. Погладил меня по низу живота, провел ладонями по бедрам, прижатым к его согнутым ногам, и я потерлась о него спиной, стряхнула пепел на пол.

— Не знаю, — честно сказал он, — проверим, когда станешь моей женой.

— Самоуверенный Кембритч, — проворчала я, глотая дым. Он лишь хмыкнул, и я снова протянула ему сигарету. Вода от наших тел тихо плескала о бортики ванны, над нами витали дым и водяной пар, и было умиротворенно и тихо. Уже не хотелось вылезать и идти куда-либо, кроме кровати. Ни на какое море.

— Вставай, — насмешливо проговорил он, словно услышав мои мысли.

— Лю-ю-юк, ну нет.

— Там красиво, Марина.

— Мне и тут красиво. — Я повернулась и поцеловала Кембритча в грудь. Подняла глаза, коварно обвила за шею руками и проворковала: — Может, ну его, это море? Останемся тут?

— Я бы с радостью, — хрипло сказал Люк, снова каменея и сжимая мои бедра, — но вот проблема: здесь нет еды, а там есть.

— Проблема, — тоскливо согласилась я. — Что же делать, ваша светлость?

Он хмыкнул, сел, подхватил меня одной рукой под попу, другой оперся на бортик — и встал, прямо со мной, вцепившейся ему в шею. Перешагнул через край — с нас потоками текла вода. Стянул с полки полотенце.

— Так и неси до берега, — капризно заявила я.

— Конечно, — согласился его светлость и сбросил меня на кровать — надо сказать, широченную. Следом полетело полотенце. — Поторопитесь, ваше высочество. Если будете быстры, я открою вам один секрет.

— Большой? — поинтересовалась я, послушно начиная вытираться.

— Я бы сказал, огромный и пугающий. — Он ушел в ванную, вернулся с полотенцем для себя.

— Что, — спросила я с ироничным ужасом, — за дверью ждет священник, и ты потащишь меня прямо в храм?

Люк захохотал.

— Не настолько пугающий, — доверительно сообщил он мне, — но идея неплохая. Я бы так и сделал, но грех подвергать жизнь святого отца риску. Так что я просто изведу тебя предложениями, и ты сама согласишься.

Я оделась быстрее, чем когда собиралась к нему. Натянула сандалии, подняла с пола гостиной сумочку, надела полумаску. И последовала за Люком к выходу.

Теперь можно было посмотреть по сторонам. Замок Вейн был огромным, каменным и величественным: он красным ковром стелился мне под ноги, здоровался гладкостью полированных перил, подмигивал отблесками в прекрасных витражах высоких лестничных окон, интриговал дубовыми резными дверями на этажах. Здесь было тепло и тихо — так бывает тепло в старых домах, о которых заботятся и в которых все подчинено заведенному порядку, все на своем месте. Здесь не хватало света — длинные лестничные пролеты и толстая кладка каменных стен поглощали сияние множества светильников, начищенных до блеска. Здесь на лестничных площадках стояли бесценные статуи, изображающие крутобедрых серенитских воительниц при омовении или играющих детей, висели картины — при всем моем равнодушии к искусству я узнала руку старых мастеров. Замок меня очаровал.

У телепорта ждал молчаливый маг. Не говоря ни слова, настроил кристаллы, подождал, пока арка засеребрится полотном перехода, и, поклонившись, отошел в сторону. И мы из каменного замка шагнули сразу на берег моря. Люк потянул меня вперед.

Тут тоже было темно, и волны, накатывающие на берег, светились голубовато-белым сиянием — будто звездное небо изливалось в воду и мириады светил с шелестом прибивало к нашим ногам. Звезды были у ног, звезды над нами — закружилась голова, и я вдруг потерялась в этой бесконечной вселенной, вцепилась в горячую ладонь Люка, прижалась к нему.

Единственная опора в движущемся мироздании.

Мы долго стояли рядом, держась за руки, и смотрели туда, где море сливалось с небом. Удивительный момент единения. Постепенно ушло головокружение, и я почувствовала, как здесь жарко — неудивительно, мы были в другом полушарии, и в Оннаре стоял самый пик лета. Берег был темен, только далеко справа светились огни большого города. За нашими спинами раздались осторожные шаги. Я оглянулась. Дворецкий поспешно уходил в светящийся телепорт, расположенный в наружной стене темного дома. Дом был приземистым, широким и круглым, с одной прямой стеной, у которой находился телепорт, и огромными окнами. Прямо перед домом, на невысокой веранде без крыши — просто деревянный настил на песке — был накрыт столик. Люк тоже посмотрел назад.

— Идем, — сказал он, и голос его прозвучал неожиданно громко в завораживающей, первозданной тишине этого места. — Вернемся сюда потом.

— А секрет? — полюбопытствовала я.

— Сразу после ужина. — Люк потянул меня к дому. — Секреты лучше узнавать на полный желудок.

Ужин был великолепен, а вино из темной пузатой бутылки, с отпечатком кулака на крупной, чуть рассыпавшейся сургучной печати, ласкало нёбо пряным вкусом солнечного винограда и резкой ноткой цитруса. Сладкое, густое, как кровь. Мне кажется, я больше пила его, чем ела — хотя низкий плетеный столик просто ломился от блюд. В голове становилось совсем легко и празднично, и я забыла обо всем, кроме мужчины, расположившегося рядом, в широком кресле.

Я закинула ступни ему на колени — он гладил мои лодыжки и упорно рассказывал про замок Вейн — и, глядя то на него, то в сторону моря, видела высокие башни, и огромный парк, и лучшую в мире библиотеку — по словам хозяина, конечно. Говорил он и про то, как в следующий раз обязательно покажет мне свою яхту. И даже даст подержаться за штурвал, если хорошо попрошу.

На этом моменте его ладони скользнули выше, по коленям под платье, и я смешливо толкнула его в грудь кончиками пальцев ноги, сурово нахмурилась. Получилось не очень убедительно, потому что улыбалась я во весь рот.

— Кое-кто кое-что мне обещал. Нехорошо обманывать доверчивых девушек, лорд Кембритч.

— А шантажировать хорошо? — хрипло поинтересовался Люк, опускаясь передо мной на пол и жадно целуя мои обнажившиеся бедра. Потянул их в стороны — я сжала сильнее, покачала головой.

— Любопытство оправдывает любые средства, — наставительно сказала я, и он со смешком куснул меня, отстранился и встал. Я поднялась следом, прихватила пузатую бутылку. Не вино — чудо.

— Для этого обязательно идти на берег? — спросила я, следуя за ним по деревянному настилу веранды. Сильно пахло йодом и морем.

— Мне — обязательно, — усмехнулся он. — А ты подожди тут.

Я остановилась на песке у веранды, скинула обувь и отпила из бутылки, глядя, как далеко он отходит, почти в воду. Что там? Сундук с жемчугом? Или зарытая подводная лодка?

Люк повернулся ко мне лицом — его фигура четко выделялась на фоне светящегося голубого океана, — зачем-то раскинул руки, и засиял серебристым светом, и потек белым туманом, и я в панике ступила назад, села на край веранды, прижав к груди бутылку. Туман клубился, расширялся, извивался, и появлялись из него чудовищные очертания гигантского змея. Такого огромного, что я онемела, хотя хотелось кричать и бежать в дом.

Змей — с каким-то странным клювом, перьями за головой, крыльями и короткими лапами — поднимался, сворачиваясь кольцами в воде, — выше дома, к звездам, — а я все задирала голову и следила за ним, обмирая от животного ужаса, и не могла сдвинуться с места.

Он замер, глядя на меня мерцающими голубыми глазами и чуть покачиваясь. Из пасти — очень зубастой пасти — стрекал раздвоенный язык. Зашипел, начал склоняться… И я протрезвела.

— Люк, — прошептала я, едва выдавливая из себя слова и давясь слезами от ужаса, — мне очень страшно… пожалуйста, отойди… отползи подальше… Люк…

Он изогнулся, растопырил перья, зашипел рассерженно… и ушел в море. Поплыл в волнах, изгибая горбами длинное тело: мелькал тонкий хвост в создаваемых им светящихся бурунах, поднималась огромная голова. Далеко уплыл, на грань видимости. Вдруг прыгнул — и дугой вошел в воду, подняв фонтан сияющих брызг. Так далеко, что ничто не нарушило тишину.

Завораживающе.

Я вытирала со щек слезы и следила за ним. Обнаружила в руке бутылку и хорошо так приложилась, жадно. Ладони были влажными.

«Получила, любительница сюрпризов?»

Я жалобно всхлипнула и сделала еще глоток, наблюдая за играющим в воде змеем. Он снова прыгнул — и еще, и еще, — и я вдруг улыбнулась.

«Ты правда сумасшедшая», — безнадежно проворчал внутренний голос и затих.

Змей долго носился в океане: я успела немного прийти в себя — или напиться так, что меня не испугал бы и конец света. Небо вращалось, подмигивало звездами, море укачивало, бросая на берег рваные светящиеся волны, а из воды снова выползало зубастое чудовище. Люк не поднимался — приближался ползком, пока не остановился в шаге от меня, положив голову на песок.

Боги, его голова была больше меня в полный рост. А тело уходило в воду.

— Ну привет, — сказала я немного бессвязно, глядя куда-то в область клюва. Встала, покачиваясь, и чудище зашипело, коснулось моих ног языком — и тут же спрятало его обратно. — Верни мне моего Люка, ужасный змей. Большой… зубастый… змей…

Я осторожно коснулась его — теплая крупная чешуя, мокрая, скользкая от воды. Огромный глаз, не мигая, смотрел, как я глажу чешуйки возле пасти, прижимаюсь к ним щекой, — ужас все еще плескался во мне, поднимался темными холодящими щупальцами. Змей со свистом втянул ноздрями воздух, вздрогнул и снова потек туманом — я отступила назад и шлепнулась на веранду. И увидела, как передо мной появляется обнаженный, стоящий на коленях, упирающийся в песок рукой Кембритч.

Кембритч со змеиными, суженными глазами. Он поднял голову, прошипел или прохрипел что-то, агрессивно качнулся вперед — и опрокинул меня на веранду, нависая сверху и тут же впиваясь в губы. Со страху или от вина мне показалось, что язык у него раздвоен, и снова плеснуло-ошпарило паникой, но Люк тут же спустился к шее, к груди, лаская ее сквозь шелк платья, и вскоре мне стало все равно, какой у него язык. И страх перешел в какое-то дикое, безумное, хмельное возбуждение, и мысли ушли, выпрыгивая иногда обрывочными фразами, отрывистыми словами.

Умелый у него язык. Умелый.

И руки.

О-о-ох, Люк. Правильно, платье само виновато — слишком долго его снимать.

Какой ты сильный. И красивый. Правда красивый. Даже в чешуе.

Нет, мне не больно. Мне очень, очень хорошо.

Только не останавливайся. Пожалуйста.

Что? Да, люблю.

Люблю, люблю, люблю. Не могу без тебя. Не могу. Клянусь. Да, Лю-ю-юк, да-а-а-а…

Небо кружилось над нами звездной чашей, а я выгибалась от наслаждения, обхватив своего мужчину ногами, пока он сипло, с постанываниями дышал мне в висок и тяжело вжимался в меня. И этого всего: и этого неба, и моря, и холодящего кожу ветра, и Люка рядом со мной, во мне, — было так много для меня, что я снова заплакала. От счастья.

ГЛАВА 9

– Поляна, вы хорошо меня поняли?

— Да, господин полковник, — унылый вздох. — Прослежу, не переживайте.

— Охрана будет в соседнем коттедже. При любых признаках опасности жмите на маячок. У ее высочества на шее переноска, она должна ее активировать. Единственная ваша задача — чтобы с принцессой ничего не случилось.

— Да понял я, понял.

— Поляна.

— Так точно, — поправился семикурсник, — господин полковник. Исполню.

20 января, пятница, вечер.
Горнолыжный курорт
в Иоаннесбуржской области
Алина

— Ты слишком легкая, поэтому и вылетаешь из саней, — сказал Матвей, вытягивая Алинку из-под перевернувшегося транспорта. Она хихикала, отфыркиваясь от снега — он набился в нос, налип на ее чудесный белый костюмчик, засыпался за капюшон.

Мимо них под светом ярких фонарей, окружающих склон, в потоке веселящихся отдыхающих с гиканьем пронесся Дмитро Поляна, успев махнуть им рукой. Алина засмеялась ему вслед, наклонила голову — Матвей, тоже посмеиваясь, вытряхивал снег из ее капюшона и с красной вязаной шапочки. Возле них, словно случайно, встали три охранника. Алина их искренне жалела: носиться за ней вверх-вниз по склону — та еще работа.

Здесь было многолюдно и весело. Уже совсем стемнело, поэтому семьи с маленькими детьми ушли, и на трассе осталась одна молодежь. На весь склон орала танцевальная музыка, наверху приплясывали, пили из маленьких бумажных стаканчиков горячее вино, продающееся тут же, — и, согревшись и развеселившись, с разбега падали на санки животами или спинами и неслись вниз, поодиночке или целыми ватагами. Наверх поднимались с помощью небольшого фуникулера.

Экзамены у семикурсников уже закончились, и они отмечали очередную сессию с доступным студентам размахом: арендовали на сутки большой «студенческий» дом, натаскали Зеркалами в него продуктов и алкоголя и пошли кататься.

После предыдущего экзамена, когда Матвей поймал Алинку у каменов и предложил присоединиться к отдыху, колебалась она недолго. Оставшийся экзамен у требовательного лорда Макса нервировал ее так, что принцесса, зная предмет наизусть, начала забывать от перенапряжения ответы на простейшие вопросы.

Камены вели себя как капризные старые девы. Жаловались, что им скучно и что Алинка со своими экзаменами их совсем забросила. Это было неправдой, она старалась навещать их почти каждый день, но улыбалась, слушая ворчание, и со смехом, не всерьез, оправдывалась.

— А теперь еще и кататься пойдешь, — бурчал Аристарх, пока Ипполит жадно разглядывал картинки из буклета, которые по его требованию показывал Матвей. — А мы тут помрем от тоски, никому мы не нужны, одни-одинеше-е-еньки-и-и…

— Старикашка, не нуди, — прервал артистичные завывания Ипполит. — Посмотри, какая девулечка наша серенькая, чисто нежить. Совсем захирела над своими учебниками. Побудет на морозе, хоть щечки порозовеют. Ты вот что, парень, — строго сказал он Матвею, — выгуляй ее так, чтобы она об учебе и не вспоминала. А то знаю я ее: только отвернешься — она в учебник.

— Ну уж нет, — решительно проговорила Алина и дернула Аристарха за каменный нос. — Я буду отдыхать, и ничто мне не помешает.

 

 

Катания на санках продлились до ночи — пока не поднялся морозный ветер и даже вино, громкие песни и движение перестали спасать от холода. Так что решено было переместиться в дом. Над склоном одно за другим начали вспыхивать Зеркала, и семикурсники исчезали с трассы и появлялись у входа в натопленное убежище. Их было человек двадцать — и народ топтался у порога, ожидая, пока войдут и разденутся те, кто прибыл раньше, и Алинка тоже ждала, держась за руку Ситникова и потирая щеки и нос.

Дом был разделен на две большие комнаты: общую спальню с двухъярусными кроватями и гостиную, главным предметом мебели в которой был стол, уже заставленный бутылками и продуктами. Из прихожей выходила дверь в баньку, откуда раздавался шум полупьяных голосов. Алина сняла ботинки, прошлепала вслед за Матвеем в гостиную — и там, в тепле, потянула с себя куртку.

У стола хлопотали старшекурсницы, нарезая бутерброды и закуску. Оглянулись на вошедшего Матвея, на смущающуюся Алинку, что-то защебетали весело. Была здесь и бывшая девушка Матвея, и ее две подруги — они сделали вид, что никого не видят. Принцесса не обиделась — слава богам, разговаривать ей есть с кем. Стянула свитер; тонкая нижняя кофта была влажной.

— Я в душ, — чуть застенчиво сообщила она Матвею.

— Мне тоже бы надо, — пробасил Ситников, хватая со стола бутерброд. — Ум-м-м, вкусно.

— Так вместе идите, — со смехом, необидно предложила одна из его одногруппниц. — Чего стесняться-то, все свои. Вон Димыч с Юлькой уже удалились.

Из-за двери душевой, как нарочно, раздалось женское хихиканье и чуть пьяное мужское уговаривание. То ли что-то помылить, то ли куда-то поцеловать.

Алина смутилась и шмыгнула в спальню — взять тапочки и одежду. Там, на одной из кроватей, жарко целовалась парочка.

— Без тебя разберемся, Танюх, — послышался из гостиной легкий голос Матвея. Принцесса оглянулась — он щелкал говорливую одногруппницу по носу.

— Так долго разбираетесь-то, Матюха, — живо ответила она, и девчонки снова засмеялись.

Алинка покачала головой, взяла пакет и прошла мимо быстро накрывающих на стол семикурсниц к душу.

— Эге-гей! — раздался пьяный вопль, в прихожей замелькали голые задницы — это парни решили после баньки искупаться в снегу. Алинка замерла, не успев отвернуться, покраснела как рак — и не выдержала, засмеялась. Гулко хохотал Матвей, сгибались от хихиканья девчонки. Сумасшедший дом.

Душевая состояла из двух частей — мужской и женской, — и в каждой было по три кабинки. Мужскую оккупировал Поляна со своей подругой — Алина уже устала запоминать их имена, так часто он их менял, — а женская была свободна. Только она успела войти в одну из кабинок и раздеться, как послышались звук открываемой двери и тяжелые шаги. Зашел Матвей.

— Болтают много, — проговорил он, — я тут подожду, покараулю тебя, а потом сам пойду. А то там банщики наши уже на мороз голышом выскакивают, мало ли что взбредет в пьяные головы. Только покурю, можно?

— Давай, — быстро согласилась Алинка. Щелкнула зажигалка, потянуло дымком. Принцесса включила душ, потянулась за мочалкой. Нет, не мог Матвей сделать ничего плохого или обидеть ее. Она точно знала: не мог и не сможет никогда.

Кто-то из девчонок периодически заглядывал в душевую, кто-то заходил тоже ополоснуться после покатушек, весело переговаривался с Ситниковым. Алинка слушала эти разговоры и улыбалась: чувствовалось в них дружеское единение, как между людьми, которые много вместе пережили. Интересно, если она дойдет до седьмого курса — тоже так сдружится с одногруппниками?

После душа она сидела за столом и пила горячий чай, пока мылся Матвей. Димка уже вернулся с девушкой, и они расположились рядом, довольные. Никого, казалось, не смущала такая откровенная, быстрая любовь. Поляна травил байки, открывал бутылки и угощал всех мандаринами, девчонки влюбленно смотрели на него, потихоньку возвращались из бани красные, распаренные парни, Василий наигрывал что-то на гитаре, и места за столом постепенно заполнялись шумными полупьяными студентами.

Наконец вернулся и Матвей. Сел рядом с Алинкой, но не приобнял ее, как обычно, — принцесса удивленно покосилась на него. Привыкла уже, что он постоянно прижимает ее к себе. Да и вообще сегодня он был странно молчалив и сдержан.

— Я тебя ничем не обидела? — шепотом спросила она у него.

— Нет, ты что, — гулким шепотом ответил Ситников и наконец-то положил руку ей на спину, — с чего такие мысли, малявочка?

— Так просто, — радостно ответила она и поцеловала его в щеку.

Веселая студенческая гулянка с песнями под гитару постепенно вошла в привычную безудержную колею. Все курили, целовались и хохотали, девчонки залезали парням на колени, парни лапали их, пили, обменивались анекдотами — и Алинке тоже было весело, и она хихикала, прижавшись к Матвею, осторожно пила вино, наблюдала за всем этим настолько далеким от ее жизни весельем и поджимала замерзшие ноги. Странно: чем больше она пила, тем зябче ей становилось, и она все вжималась в Матвея, пока он не посмотрел на нее странно и не обхватил крепче тяжелой рукой.

— Холодно, — виновато объяснила она.

— Да ты что, — удивился он и провел ладонью вдоль спины, — тут натоплено так, что дышать нечем. Ты не заболела? Да нет, вроде здорова.

— Вот сейчас теплее стало, — пробормотала Алинка с удовольствием. От Матвея шли волны жара, и она обхватила его руками, почти забравшись на него, поджала ноги. Ситников осторожно прикоснулся к ее макушке губами, она улыбнулась неуверенно и потянулась к бокалу.

Народ продолжал веселиться, пить и петь, уходить в баню, выходить на мороз покурить, а Алинка согрелась — то ли от алкоголя, то ли от смеха, — и голова уже кружилась, и немного клонило в сон, и в какой-то момент ей вдруг почудилось, что все семикурсники окружены странным светящимся маревом. Она заморгала, пригляделась. Марево никуда не делось, даже стало ярче и будто потекло к ней.

— И зачем я столько пила? — прошептала она. Голова закружилась сильнее, и Алина снова закрыла глаза. Не надо пить, не надо, плохо ведь будет.

«Зато согрелась», — возразила она себе, не открывая глаз. Кожу приятно щекотало, и Алинка улыбалась.

Под щекой поднялась и опустилась могучая грудь. Матвей зевнул.

— Что-то я сейчас вырублюсь, — услышала она его бас.

— Так времени сколько, — сонно сказал кто-то. — Смотри, все зевают. Димыч вообще уже спит.

Принцесса с усилием разлепила глаза — действительно, вокруг все зевали, терли глаза. Матвей снова едва сдержал зевок.

— Пойду я, пожалуй, — проворчал он. — А то тут и засну. Малявочка, ты как?

— Сейчас, — пробормотала она. Опустила ноги на пол, поднялась, качаясь, схватилась за его большую руку. Шла на автопилоте — Матвей у кровати поднял ее, закинул на второй ярус, и она свернулась клубочком и заснула, успев услышать, как заскрипела кровать внизу.

 

 

А очнулась Алина в какой-то норе, закрытой корнями, замерзшая, голодная, с сухими губами. Корни были сплетены так плотно, что непонятно, как она сюда протиснулась, и под боком ее хлюпала вода, и чесалось все тело.

Ошеломленная переходом из одной реальности в другую, Алинка так и лежала некоторое время, глядя наружу. Там было светло, и из мха, устилающего землю, поднимался гигантский папоротниковый лес. Очень знакомый ей лес: именно такой она видела издалека в своем прошлом сне, именно к нему бежала.

Принцесса пошевелилась, посмотрела на свою руку. Какая грязная и тоненькая. Завела ладонь за спину — длинные пуховые крылья были на месте. И вся она страшно исхудавшая — вон как торчат ребра. Будто очень долго ничего не ела.

От движения заболела голова, задергало в висках, в затылке — так сильно, что мысли перестали складываться во внятные предложения. И Алина, ни на что особо не надеясь, ущипнула себя за бедро.

Стало предсказуемо больно.

— Морок, — сказала она сама себе уверенно и сипло. — Кто-то колдует, отсюда и реалистичный сон. Помнишь, как ты не могла найти дверь в туалете? Твой мозг сам продуцирует эти картинки. Пока ты не видела ничего, что не могло бы быть твоим измененным воспоминанием.

Алина с трудом разогнулась, насколько позволила нора. Облизнула распухшим языком губы. Ей казалось, что сквозь шум широких листьев, колышущихся наверху, она слышит журчание воды, чует ее запах.

— Вот и сухость вполне объяснима, — бормотала она, изгибаясь и с трудом протискиваясь меж двух корней. — После алкоголя. На самом деле я сплю сейчас в комнате, полной студентов.

Кто-то внутри сдержанно заметил, что самоуспокоение и закрывание глаз на очевидные странности и недостатки гипотезы о мороке недостойны исследователя.

Алинка выползла на полянку и огляделась. Мох, пружинящий и влажный, был перепахан, будто по нему туда-сюда таскали трактор с неработающими гусеницами. Не было слышно птиц — только какие-то посвисты и далекий рев. Принцесса сощурилась, подняла голову, попыталась отыскать среди гигантских листьев небо — оно сияло белым с легким стальным оттенком. Судя по тому, что лучи падали на землю почти отвесно, здесь стоял полдень.

Жаркий тихий полдень.

Принцесса снова облизнулась, встала — тело на удивление слушалось куда легче, чем в прошлом «сне», — и направилась туда, где шумела вода.

Шагов через пятьдесят запахло свежестью, и Алина вышла на торфяной, пружинистый берег мелководной речки. У самых ног ее располагалась тихая заводь, заросшая мясистыми водяными растениями, и принцесса прошла дальше, за заросли, наклонилась и начала жадно пить. У нее даже руки дрожали — так ей хотелось воды. И только потом, когда в животе уже булькало, она опустилась в воду целиком и стала мыться.

В бок ей ткнулось что-то скользкое, тонкое — Алина взвизгнула и отпрыгнула. Змея? Но нет, у «змеи», помимо серебристой чешуи, наличествовали и плавники, и красный рыбий хвост. Только вот эта рыба была очень странной. Длинной, плоской, как линейка, плашмя положенная на воду, с острым носом. Она вильнула вдоль ног девушки и скрылась в илистой воде. Вдруг прыгнула — и схватила одно из насекомых, с жужжанием кружащихся над щедрой водяной зеленью.

Насекомые тут тоже были очень странными на вид. Слава богам, ни одно не пыталось ее укусить.

Отмытая кожа перестала чесаться, а вот волосы только намокли и никак не хотели промываться, настолько они были спутанными. Алинка мучилась-мучилась, кое-как отжала их — в жизни у нее не было столько волос! — и пошла вверх по течению, еще попить. Теперь, когда прошла жажда, можно было и понаблюдать за окружающим миром. Река, оказывается, просто кишела рыбой. Разной: огромной и мелкой, совершенно непуганой, — водные жители кружили вокруг принцессы, и она даже попыталась поймать какую-нибудь рыбеху, но руки все еще плохо слушались, и добыча легко ускользала.

«А вдруг тут и плотоядная есть, а ты стоишь как ни в чем не бывало?» — посетила ее первая разумная мысль. Мысль испугала, Алинка поспешно выскочила на берег.

Жаль, не во что набрать воды. Морок или нет, а попила — и стало легче.

— Теперь бы поесть что-нибудь, — сказала Алина себе жалобно. Желудок ныл от голода, и она дрожала от холода. — И согреться.

В теории принцесса знала все, ее светлая голова хранила больше знаний, чем иная энциклопедия. Да и Поля, когда они уже жили в Орешнике, брала младшую сестру в походы. Вот она бы не пропала в самом диком лесу. А что делать ей, когда у нее и развести огонь никогда без спичек не получалось? Полинка шутя высекала из камней искры, мастерила из гибкого дерева и бечевки подобие лука и за две минуты с его помощью поджигала трут, а однажды нашла в лесу пивную банку и показала сестричке, как не пропасть с ее помощью, сделав себе и гибкий нож, и линзу… Что же делать? Вряд ли в этом лесу найдется хотя бы одна банка или стеклышко.

— Да какая разница, — сердито сказала Алинка, поднимаясь по отлогому берегу в сторону своей норы, — надо думать, как проснуться.

Но взгляд ее уже цеплялся за окружающее в поисках топлива. Все здесь было влажным, насыщенным водой. Вот вывороченный кусок торфа, сверху уже подсохший. Если собрать его и раздобыть огонь, то тлеть будет долго…

Мысль оборвалась резко, и Алина, чувствуя, как кружится голова, прислонилась к ближайшему толстому стволу гигантского папоротника. Она пересекла цепочку человеческих следов — ее следов, поднимающихся из воды и идущих параллельно нынешним. Принцесса приставила ступню к следу и судорожно вздохнула.

Но когда она успела? Ее же тут не было. И все же вот они, среди взрытого мха и торфа, петляющие, будто она шаталась. Или бежала?

Вдруг все окружающее — и вывороченный торф, и ее следы, идущие к убежищу, — сложилось в единую картину, и Алинка отступила назад.

Взрытый мох — это тоже следы. Как у тех гигантских муравьев. Кто-то преследовал ее. И пусть она об этом ничего не помнит, но тут есть опасное существо, от которого она уже убегала.

Принцесса затихла и медленно, оглядываясь, стала отступать к своему убежищу. Кто бы это ни был, сначала она спрячется, а потом подумает… Теперь казалось, что за ней кто-то следит. Кто-то большой и страшный. И Алинка ускорялась, а в голове лихорадочно бились мысли.

Почему здесь нет птиц? В этом мороке вообще нет птиц, или они молчат, потому что здесь живет кто-то опасный?

Почему на берегах нет следов зверей? Здесь нет зверей? Или они сюда не приходят?

Почему?..

Сверху прошуршал и упал на землю огромный лист папоротника. Алинка вздрогнула, отпрыгнула, чуть не рассмеялась нервно — задрала голову вверх, и завизжала, и понеслась бегом.

На нее, с видимой теперь огромной зеленоватой паутины, стремительно пикировал гигантский паук. Алина успела рассмотреть только огромное серо-зеленое брюхо и вытянутые лапы — и тут инстинкт исследователя дал сбой, откинутый инстинктом самосохранения, и она побежала так, как даже на сдаче зачета по физподготовке не бегала. Нырнула в свою нору, обдирая плечи и крылья, беспорядочно суча ногами, проталкивая себя вперед, и вжалась в дальнюю стенку, замерев и подвывая от страха.

Паук, большой, размером с автомобиль, мохнатый — как птицееды из ее мира, — быстро-быстро перебирая лапами, приближался к ее убежищу. На мохнатых лапах сверкали крючья, они-то и взрывали лесную почву. Он защелкал челюстями, присел возле норы, загреб передними лапами — крючья проскальзывали меж сплетений корней папоротника, пытаясь дотянуться до нее, а она вжималась в стенку, задержав дыхание и подтягивая к себе ноги.

Паук издал мелодичный свист, зацепил крюком один из корней, начал выворачивать его, но толстый папоротник, слава богам, держался крепко. Чудовище быстро выдохлось и терпеливо, щелкая челюстями, замерло у убежища, уставившись на принцессу двумя блестящими черными глазами.

От этого щелканья и свиста голова вдруг взорвалась болью — и Алинка застонала, поглощаемая чужими воспоминаниями. Картинки возникали одна за другой: вот она, уставшая и голодная, вздрагивающая от каждого шороха, бредет по лесу. Вот жадно пьет на другом берегу реки — и вдруг слышит такой же свист, и видит этого паука, и бежит прочь через реку. Вода задержала чудовище ненадолго, но ей хватило времени, чтобы убежать в лес и забиться в эту нору. И точно так же этот паук сидел у норы, выжидая, пока она плакала от страха и непонимания, не помня ничего о себе. Потом он ушел, а она заснула.

Надо, надо просыпаться. Надо просыпаться.

— Матвей! — закричала Алинка в отчаянии. В прошлый раз Ситников спас ее от морока — может, услышит и в этот раз? — Матве-е-е-ей!!!

Паук от ее визга недовольно отпрыгнул — и она, увидев его реакцию, сжала кулаки и завизжала на самой высокой ноте, на которой могла.

 

 

Кто-то тряс ее — и снова менялись обрывки реальностей: то темнота и большой силуэт рядом, то темные корни папоротника и отступающий от ее визга паучище. Алина закрыла глаза, протянула руки, нашарила кого-то живого, вцепилась в него.

— Матвей, Матвей! Помоги!

Ее куда-то понесли, она не видела ничего, только ощущала — и очень боялась открыть глаза, потому что тело одновременно чувствовало и хлюпающий мох под боком, и сильные руки.

— Алина, проснись. Давай же!

— Н-не могу!

— Матюха, что такое?

— Включай душ, Димыч!

От потока ледяной воды наконец-то посветлело в голове — и глаза открылись сами собой. Алинка снова находилась в лыжном домике, и Матвей, родной, живой, стоял с ней под душем — весь мокрый, как она сама. Принцесса обняла его крепче, прижалась и разрыдалась от облегчения.

В дверях душа толпились сонные студенты.

— Что случилось-то? — недоуменно спросил один из них.

Поляна пожал плечами.

— Кошмар приснился.

— К-кошмар, — подтвердила Алинка, всхлипывая и стуча зубами. — Изв-винит-те м-меня. Оч-чень страшный сон.

Студенты, зевая, начали расходиться, и она услышала, как одна из семикурсниц сочувственно сказала другой:

— Спаиваем ребенка, вот и снится всякая чушь. Мне раньше тоже кошмары снились, понимаю ее.

Вода так и текла сверху, и Ситников шагнул в сторону, поинтересовался осторожно:

— Точно проснулась?

— Угу, — Алинка шмыгнула носом и снова расплакалась. — Матвей, со мной что-то творится страшное. Мне такие кошмары снятся, что я проснуться не могу! И все время про одно место!

Поляна выключил воду, и Ситников бережно опустил принцессу на лавку.

— Точнее, не про одно, — суетливо говорила она, принимая полотенце и вытирая голову, — а про один лес. И все как будто реально! Я с ума схожу, да?

— Переутомилась? — предположил Поляна, стаскивая с себя сухую толстовку и протягивая ей. Парни дружно отвернулись. Матвей тоже начал раздеваться. — Я на втором курсе после практики такие галюны ловил!

— Мне кажется, — сказала она шепотом, — что опять рядом демон ходит. Помните, как Эдик был и Наташка? Нам ведь всем тогда кошмары снились. И ощущение, что не можешь проснуться, очень похожее.

— Плохо, — мгновенно посерьезнел Димка.

— Надо поговорить с Александром Данилычем, — сказал Матвей. — И, может, с профессором Троттом.

— Не надо, — попросила Алина жалобно, натягивая толстовку.

— Надо, — сурово отрезал Ситников. — Я за одеждой схожу. Спать уже не хочешь?

Она замотала головой.

— Пойдем в баню, там тепло и можно поговорить, никто не услышит. Расскажешь нам все.

— Я р-расскажу, — пообещала Алинка жалобно. — Только… Димка. Не говори пока Тандаджи, а? Мне надо последний экзамен сдать, осталось-то до четверга всего ничего. И я сама все расскажу. А то ведь не пустят больше никуда.

В бане было еще жарковато; они оставили дверь открытой, разложили мокрую одежду на полках. Димка притащил Алине свои запасные штаны — в Матвеевых она бы утонула, — Ситников щеголял голым торсом и шортами до колен.

Он зашел в баньку, протянул Алине кружку с чаем, кинул Поляне бутылку с пивом, с щелканьем открыл еще одну — для себя. Что-то пробормотал — и за входом засеребрился и погас щит.

— Чтобы не подслушали, — пробурчал Матвей. Поляна одобрительно кивнул и застонал, глотая из горлышка пиво:

— Холодненькое, а-а-а!

Они втроем, как на насесте, разместились на нижней полке, и Алина, расплетая мокрые косички, начала рассказ. Парни слушали ее с настороженным удивлением, Дмитро даже пару раз присвистнул.

— Понимаете, — завершила она жалобно, — меня пугает даже не то, что я не могу проснуться, — я читала о случаях сонного паралича, они довольно распространены. Меня пугает реалистичность происходящего там. Если бы я не понимала, что сплю, то подумала бы, что каким-то образом перенеслась в другой мир. Еще и крылья эти… и насекомые огромные.

— Ты, случайно, не боишься пауков? — деловито уточнил Димка.

— А чего их бояться? — удивилась Алина. Тот махнул рукой.

— Думал, у тебя подсознание так страхи воплощает.

— Да нет, — рассудительно возразила она, — тогда бы мне снилось, как я не сдаю экзамены, или профессор Тротт, например.

Поляна фыркнул, и они дружно захохотали.

— И повторю, — Алина нервно сжала кружку в руках, — очень похоже на те кошмары, которые снились, когда Эдик с Наташкой в общежитии еще жили. Картинок я вообще не помню, но ощущение, что не можешь проснуться, — точь-в-точь. Поэтому я и думаю, что опять кто-то из темных рядом.

— А когда ты начала видеть эти сны? — поинтересовался Матвей.

Алина задумалась.

— Мне кажется, обрывками я их и раньше видела, после того как из общежития переехала. А так четко — второй раз. Первый раз у себя… во дворце, — смущенно добавила она. — Сейчас-то, когда вы рядом сидите, кажется, что зря пугаюсь, а во сне очень страшно. И очень все по-настоящему. Я головой сейчас понимаю, что увиденного не существует, но там все воспринимается абсолютно реально.

— Когда Эдик с Наташей пытались сосать из нас энергию, мы все видели кошмары, — прогудел Матвей. — Мы с Димкой потом просмотрели литературу: массовые кошмары — один из основных признаков активизировавшихся темных.

Алина кивнула — она тоже это читала.

— А сейчас ты видишь их одна, — продолжил логическую цепочку Ситников. — Сегодня все нормально спали. Димка, ты видел?

Поляна мотнул головой.

— Спал, как младенец, прямо за столом. Вот что свежий воздух делает!

— Укатались, — согласился Матвей.

— Да и кто это может быть, даже если среди нас затесался темный? — продолжал рассуждать Дмитро. — Все, кто сейчас здесь, были с нами на твоем дне рождения, Сита. И все пострадали от Эдика, кроме нас двоих. Но это не я, — поспешно сообщил он и с нарочитым подозрением посмотрел на Матвея.

— Иди ты, — добродушно откликнулся тот и ткнул друга кулаком в бок. Алина тихонько засмеялась. Сидеть здесь, рядом с ребятами, было на диво уютно.

— Так что, просто плохие повторяющиеся сны? — задумчиво спросила она и с надеждой посмотрела на семикурсников.

— Скорее всего, — успокоил ее Поляна.

— Но с Александром Данилычем я поговорю. — Матвей погладил ее по спине, и Алинка засияла. — Он должен быть в понедельник в универе. Я не стал бы его беспокоить, но, если есть подозрение, что рядом бродит второй Эдик, лучше перестраховаться. А если не появится в понедельник, то во вторник у нас занятия с Троттом.

— Ему не надо говорить, — испуганно потребовала Алина. — Он только гадость какую-нибудь выскажет. Что отнимаем его время на детские глупости или что-то подобное.

— Может, — согласился Матвей. Димка открывал вторую бутылку. — Но я это переживу, а если действительно есть основания для беспокойства, пусть лучше знает. Он крутой, Алин.

— Угу, — опустив глаза, протянула принцесса.

— Димыч, — Матвей забрал у друга бутылку, — хорош пить, семь утра уже, сегодня еще кататься.

— Я сто раз успею протрезветь, — проворчал Поляна. — Алина, и еще. Я могу не говорить Тандаджи, но если он потом узнает — уроет. Про демонов — это наши предположения, а вот про кошмары я обязан упомянуть.

Алина грустно кивнула и прислонилась к большому предплечью Матвея.

— Тогда я своим тоже расскажу. Лучше уж пусть от меня узнают, чем от Тандаджи.

Матвей приобнял ее.

— Согрелась?

— Ага.

— Спать хочешь?

— Теперь хочу, — призналась она и зевнула, закрыв рот ладонью. — Но боюсь.

— Я тоже завалюсь, — Дмитро с завываниями потянулся, почесал грудь. — Наши часов до одиннадцати продрыхнут, не меньше. Пойду к Юльке под бок. Что? — спросил он, увидев укоризненный взгляд Алины.

— Ничего, — пробормотала она смущенно.

— Алин, — сказал он почти трезво, — это Матюха к тебе прилип и не отлипнет уже, видимо. А я свободный мужик, и, если дают, — почему не взять?

— Да я ничего, — прошептала она, отчаянно заливаясь краской. — Дим, не обижайся.

— Дмитро, — предупреждающе прогудел Матвей.

— Какие обиды? — Поляна снова зевнул. — Я, может, тоже так хочу. Но, увы, свою принцессу я еще не встретил. Была Катерина Степановна, — он мечтательно вздохнул, — и та пропала. А я был уже в шаге от успеха, она даже запомнила мою фамилию.

— Иди спать, — рассмеялась Алинка. — Я посижу, потерплю.

— Не нужно терпеть, — тихо сказал Матвей, — я не буду ложиться, присмотрю за тобой.

В результате она, краснея от неловкости, потребовала, чтобы он тоже лег с ней на нижнюю кровать, вжалась в стенку — и спокойно заснула, чувствуя большого, надежного Матвея за спиной. Но и на этот раз сон нельзя было назвать приятным, хотя там не было никаких огромных пауков. Зато был полуголый профессор Тротт в шортах, сидящий в бане, попивающий пиво и принимающий у нее экзамен по основам стихийных закономерностей. Алинка сердилась, потому что он ее валил, но все же сдала на отлично и очень гордилась собой. А еще ей было совсем немножко стыдно, и она даже не могла понять почему.

ГЛАВА 10

21 января, суббота, Инляндия
Василина

Королева Рудлога в сопровождении принца-консорта перешла в Глоринтийский дворец Инландеров ровно в десять, как и договаривались с Луциусом. У телепорта монаршую чету ожидал сам правитель Инляндии, как и они, просто одетый, что лишь подчеркнуло личный характер встречи.

— Прекрасно выглядишь, Василина, — суховато произнес Луциус, корректно целуя ее в щеку. Пожал руку Мариану, кивнул, приглашая следовать за собой. — Как я понимаю, наладки телепорт-сообщения с Песками нужно ждать со дня на день? — осведомился он любезно, пока они проходили по узким и низким коридорам дворца, украшенным зеркалами и старинными деревянными панелями.

— Я очень на это надеюсь, — Василина невольно переняла его полуофициальный тон. — И благодарю за поддержку твоей пресс-службы, Луциус. Вчера был нелегкий день. Полагаю, завтра-послезавтра тебе придет запрос на встречу от Владыки Нории.

— Я найду, что с ним обсудить, — хищно усмехнулся Инландер, остановился у своего кабинета и открыл дверь. — Прошу.

Внутри уже ждал его старший сын, Леннард. Элегантный, высокий, стройный, с характерными светло-рыжими «инландеровскими» волосами и блеклыми голубыми глазами, с благородной осанкой. Взрослый мужчина, чуть выше Луциуса ростом и чуть стройнее — но очень, очень похожий на отца. И лицом, и самообладанием. Он поднялся из кресла, сдержанно склонил голову перед Василиной.

— Ваше величество, спасибо, что согласились помочь мне.

— Я буду рада, если это действительно поможет, — тепло отозвалась королева, протягивая руку. Леннард взял ее, чуть сжал в знак признательности — и Василина увидела, как во взгляде этого поразительно спокойного мужчины полыхнула отчаянная надежда и неуверенность. Присмотрелась, все еще с трудом используя умение видеть ауры, и едва не вздохнула от сочувствия: воздушное сияние потомка Целителя было куда меньше и слабее, чем у его отца. Если сравнить с аурами Талии и ее дочери Антиопы или Хань Ши со старшим сыном — то отличие было разительным. Так, наверное, могли отличаться силы мамы и Каролинки.

Леннард пожал руку Байдека, мужчины обменялись положенными вежливыми приветствиями, и наконец собравшиеся приступили к делу. Мариан, немного хмурясь (к его чести, уловить это напряжение могла только супруга), вынул из чехла принесенный с собой тонкий серебряный нож. Василина потянулась к нему, но муж покачал головой.

— Лучше сядь.

Она послушно опустилась в кресло, и под внимательными взглядами присутствующих Инландеров Мариан склонился, взял ее ладонь и, закаменев лицом, сделал быстрый и неглубокий разрез.

Королева едва слышно выдохнула, сжала зубы и протянула руку Леннарду.

— Сколько глотков? — Наследник аккуратно принял наполняющуюся кровью ладонь. Подумал и уселся прямо на пол рядом с креслом. Луциус не моргнул и глазом, лишь скрестил руки и прислонился к столу.

— Сколько понадобится, — мягко проговорила Василина. — Не меньше… семи? — Она взглянула на мужа.

— Десяти, — ответил Мариан и улыбнулся ей.

Если бы кто-то посмел в эти минуты заглянуть в кабинет его величества, то увидел бы незабываемую картину. Слегка бледная королева Рудлога, откинувшаяся на спинку кресла. Принц Леннард у ее ног, невозмутимо пьющий кровь из протянутой ладони — красное текло по его рукам, капало на грудь. Напряженный принц-консорт Байдек, внимательно следящий за супругой. И уставший, задумчивый король Луциус, в сомнении поджимающий губы.

Сомнения рассеялись, когда он залечивал рану Василины, а Леннард аккуратно протирал лицо и руки салфеткой.

— Луциус, посмотри! — волнуясь, будто это был ее сын, попросила королева. Инландер обернулся и просветлел лицом. Аура наследника на глазах наливалась силой и пусть медленно, но увеличивалась, пульсируя, а в сердцевине ее, словно подогревая белое сияние, крутился, сплетаясь и играя языками и лентами пламени, крошечный огненный шар.

 

 

А вечером во дворец Рудлогов вернулась Алинка, розовощекая и уставшая после катания на санях. Заглянула в покои к старшей сестре, не нашла ее и потопала в детскую.

Там стояли бедлам и визг. Няню во второй половине дня, как обычно в выходные, если не бывало мероприятий, отпустили отдохнуть вместе с помощницами, и королевская семья превратилась в совершенно обычную многодетную и шумную.

Василина, домашняя и немного растрепанная, сидела на укрытом цветастым ковром полу и придерживала за ручки Мартинку, которая улыбалась во все восемь зубиков и пританцовывала, приседая и повизгивая. Со спины родительницу обнимал младший сын, Андрюшка, смеясь и дуя ей в ухо, и королева мотала головой, а старший, Василь, лазил по спортивной стенке и ежеминутно кричал:

— Мама, папа, посмотрите, как я умею!

— А подтянуться десять раз можешь? — спрашивал у него Байдек, и белобрысый Василь с готовностью лез выше, повисал на перекладине и начинал быстро-быстро подтягиваться.

— Не до конца! — тоненько и вредно кричал Андрей, ревнуя.

— Ты и так не можешь! — дразнил его старший брат.

Алинка посмотрела на все это — и вдруг вспомнила свое детство, когда они с Пол были еще малявками и так же сходили с ума в этих покоях. И ей стало неловко отрывать сестру в такую минуту.

— Альина! — к ней помчался Андрюшка. — Ласкажи интелесное!

Он не выговаривал пока букву «р» и очень переживал из-за этого. Зато в свои четыре года уже читал, очень любил слушать Алинку и задавать ей бесконечные «почему».

— Сейчас, только с мамой твоей поговорю. — Пятая Рудлог взяла племянника за руку и повела к Василине. Старшая сестра дунула на упавшую на лицо прядь, подставила щеку для поцелуя. Она была совсем расслабленной, улыбающейся, и Алинку опять кольнула совесть.

— Что такое, Алиш? — ласково спросила Василина.

Алина тоже уселась на пол, пощекотала Мартинке спинку. Та взвизгнула, захохотала.

— Помнишь, мне приснился кошмар и я проснуться не могла, Вась? — выпалила пятая Рудлог поспешно, чтобы не передумать. — Мне сегодня опять такой приснился. Хорошо, Матвей облил холодной водой, а то никак не получалось открыть глаза. Я боюсь, что это неспроста.

Королева посерьезнела, взглянула на мужа. Тот подошел ближе.

— Я вообще думала, что это опять демоны рядом находятся, насылают морок, но ведь мне снятся такие сны и во дворце, и вне его, — от волнения Алина перешла почти на докладной язык. — Так что вряд ли. Я не понимаю, что происходит, и боюсь, Вась, — продолжила она жалобно.

Сейчас, рядом с носящимися детьми, внимательным Марианом и сочувственно вздыхающей сестрой, все увиденное казалось нереальным, а ее волнения — глупыми и не стоящими внимания.

— А помимо снов происходят еще какие-то настораживающие вещи? — поинтересовался Байдек. Алинка покачала головой.

— Нет. И это только со мной, я спрашивала у тех, кто был с нами на курорте. Может, и правда усталость, а? — с надеждой спросила она, глядя то на Василину, то на Мариана.

— Возможно. — Королева усадила Мартину к себе спиной и погладила младшую сестру по колену.

— Но проверить надо, — хмуро добавил Байдек, и Василина кивнула. — Исключить версию о том, что где-то около тебя крутится еще один активный темный. Сообщу Тандаджи, пусть работает. Проверим, и хорошо, если не подтвердится. А пока лучше бы тебе побыть дома.

— Один экзамен! — воскликнула Алинка, умоляюще глядя на Мариана снизу вверх. Голос ее задрожал. — Мне только сдать его, и все! Появиться и уйти! Я поэтому и не хотела говорить, — закончила она потерянно.

— Усилим охрану, и сдашь, — пошел навстречу Байдек, с сомнением качая головой. Пятая принцесса с благодарностью шмыгнула носом.

— Малышка. — Василина так и продолжала поглаживать ее по коленке. — Чтобы ты не боялась, можно оставлять у тебя в гостиной горничную на ночь. И с утра обязать ее тебя будить. А если вдруг не сможет — распоряжусь, чтобы тут же звала меня. Хорошо?

— Да, — обрадовалась Алинка. — Спасибо, Вась. Мне так будет гораздо спокойнее.

Тот же день, Блакория

— Нет, — простонал барон фон Съедентент, открыв глаза и обнаружив рядом с кроватью Алекса. — Данилыч, скажи, что ты мне снишься!

— Сказать я могу что угодно, — насмешливо ответил Свидерский и поставил на столик чашку кофе. Вторая осталась у него в руке. — Вставай, разнеженное существо, по недоразумению родившееся не ленивцем. Я звонил тебе, но ты не отвечал.

— А, это был ты, — злобненько пробурчал блакориец, пошарил под подушкой и вытащил оттуда телефон. — Выключил, — сказал он с удивлением. — Надо же, и не помню.

— Если ты проваляешься тут еще пять минут, пропустишь удовольствие от побудки Макса, — применил Алекс запрещенный прием. — Он тоже не отвечает на звонки.

Барон заинтересованно приподнялся и тут же рухнул обратно.

— Спорим, он уже встал и варит свои зелья, зловеще похихикивая? Может, ты обойдешься им, мой жестокосердный друг? — Мартин протянул руку за кофе, припал к чашке, пытаясь разлепить глаза. Посмотрел на часы — семь утра. — Так, — сказал он почти разумно, — а с чего праздник-то, Алекс? Зачем тебе мы?

— Вот это правильный вопрос, — удовлетворенно кивнул Свидерский. Сел в кресло, отпил из своей кружки. — Одна из камер Макса наконец-то засекла провал. Он еще растет, на удивление устойчивый, и, к счастью, никакая дрянь из него не лезет. Мне сообщили из центра наблюдений, а я решил поднять вас. Если не схлопнулся еще, то попробуем его закрыть, потренируемся. Понадобится на будущее, судя по тому, как растет их число.

Мартин уже сел и уныло шевелил босыми ногами по полу. Потер щеку, взлохматил пятерней волосы.

— Две минуты, — сказал он обреченно. — И пойдем издеваться над Малышом. Я должен увидеть, что я не самое несчастное существо на Туре.

В спальне открылось еще одно Зеркало, и оттуда появилась бодрая, свежая и прекрасная Виктория. В теплых ботинках с опушкой, в зимнем костюме. Тоже с кофе.

— Долго еще? — спросила она недовольно.

— Вот, — жизнерадостно проговорил Мартин, — вот кто должен был меня будить. Привет, Кусака. Давно не виделись.

Она все же отвела глаза. После памятной битвы в вулканической долине и Викиного бдения у кровати Марта прошло больше трех недель. Волшебница тогда ушла до того, как он проснулся. И с тех пор они виделись лишь мельком — на встречах своих королей, на похоронах королевы Магдалены. Виктория ушла, потому что понимала: останься она до утра — останется навсегда. Через ее привычное равнодушие пробивалось нечто болезненное, невыносимое и, казалось, давно спрятанное, и она боялась рассыпаться и умереть — или забраться к Мартину в постель, прижаться и плакать в спину, потому что он спас их всех, а она его едва не потеряла.

Март ни слова не сказал ей и не вспомнил об этом. И не пришел выяснять отношения, хотя она ожидала этого. И сейчас просто осмотрел ее с головы до ног, остро глянул в глаза, тряхнул волосами — и пошлепал к ванной.

 

 

Макс, хмурый и уже проснувшийся, с неудовольствием вышел из лаборатории на вибрацию сигналки. Друзья, только что перенесшиеся в его гостиную, с любопытством наблюдали, как он застегивает рубашку, заправляет ее в брюки.

— Ты там голым, что ли, работаешь? Новое слово в науке, Малыш? — поинтересовался Мартин.

— Инъекцию делал, — буркнул Тротт. — Что вам нужно?

— Как всегда, любезен, — продолжал издеваться барон.

Макс посмотрел на него как на говорящую букашку. Выслушал Алекса, посмотрел на часы.

— У меня двадцать три минуты. Думал потратить их на завтрак, но прорывы важнее. Координаты есть?

— Есть, — кивнул Свидерский, открывая Зеркало. — Двадцати минут хватит, Макс.

 

 

Они вышли в морозной горной долине рядом с установленной на треноге камерой — тут уже толпились научные сотрудники, о чем-то переговариваясь. Было еще темно, скрипел снег — и друзья, все, кроме Вики, не озаботившиеся верхней одеждой, задвигали руками, создавая вокруг себя тепловые коконы.

— Вот там, Александр Данилович, — один из ученых, к которому подошел Свидерский, показывал рукой на светлое пятнышко чуть выше по склону. — Метров сто до него. Уже закончил расти, но еще держится. Даже сняли поблизости. Так долго еще ни один из замеченных не оставался стабильным.

— Потом пришлите мне копию, — попросил Свидерский. Макс, не дожидаясь остальных, направился к порталу, Март галантно пропустил вперед Вики.

— Лучше я буду сверлить тебе спину взглядом, чем ты мне, — объяснил он деловито. — Пойдем быстрее. Я еще надеюсь сегодня выспаться.

У «цветка»-перехода они были через пять минут. Макс застыл, не подходя близко, его лицо казалось совсем бледным.

— Смотрите, — тихо произнес Алекс, — то, о чем я говорил в прошлый раз. Стихийные потоки его огибают, словно он их расталкивает. А если попробовать укрепить вокруг потоки — что получим?

— Главное, чтобы не вырос. — Виктория нервно повела плечами. Она слишком хорошо помнила чудовищ из лавовой долины. — Жутковато здесь. Давайте поскорее, а?

— Бу! — гаркнул у ее уха Март, и она взвизгнула, подпрыгнула и долбанула в его сторону Тараном — барона со всеми щитами отшвырнуло шагов на пятнадцать, протащило по снегу.

— Идиот!

— Хорошая реакция, — Мартин, веселясь, поднялся, начал отряхиваться от снега. Виктория дернула головой и отвернулась.

— Тихо вы, — напряженно приказал Тротт. — Смотрите.

От ударной волны стихийные потоки заплясали, приходя в норму, и портал, словно воспользовавшись этим, еще немного вырос.

— Так, — протянул Мартин, подходя ближе. — Принцип понятен. Любая неустойчивость — и он увеличивается.

— В долине не сильно-то он вырос, хотя там был стихийный хаос от боя, — заметил Александр. — Может, у них есть предельный размер устойчивости?

— Скорее всего, — сухо сказал Тротт. — Алекс, сам попробуешь или вместе?

— Сначала сам. — Свидерский сощурился, фокусируя спектральное зрение. — Надо понимать, какой минимальный объем энергии нужен, чтобы закрыть. Смотрите, если что — уходите.

Он шагнул еще ближе, замер. Вокруг «цветка» замерцали, уплотняясь, потоки и стали видимыми, стягиваясь, будто кто-то штопал дырку в носке.

— Извини, — смешливо покаялся Мартин, встав рядом с Викторией. Коснулся ее пальцев, но она сердито отняла руку.

— Что ты дурочку из меня постоянно делаешь, Март?

— Не могу удержаться, — сказал он серьезно. — Ну не дуйся, Кусака.

Тротт кинул на них раздраженный взгляд, поднял глаза к небу и выругался. Они послушно затихли, наблюдая за порталом.

Утолщающиеся «канаты» потоков сжимали его все плотнее, и он начал смыкаться, заворачиваясь внутрь себя. Все происходило очень медленно, и чем больше уменьшался и сворачивался уничтожаемый «цветок», тем жестче становился, отталкивая питаемые энергией потоки.

— Это труднее, чем я думал, — сквозь зубы проговорил Свидерский. — Сейча-ас… — Он шагнул ближе, задвигал руками, будто закручивая вентиль, и разноцветные стихийные жилы вокруг «цветка» тоже закрутились спиралью и очень медленно, с большим трудом «сожрали» портал; тот с глухим хлопком всосался внутрь себя и исчез. Александр опустил руки, и стихии стали выравниваться, потекли размеренно, как будто и не было ничего.

— Все увидели? — поинтересовался он, оборачиваясь. — Один маг средней силы с таким не справится, нужна группа или сильные накопители в помощь. Я еще отсмотрю запись, вдруг что-то нужное увижу. И подожду тут полчасика: вдруг он на том же месте появится, и все закрывания окажутся бесполезны.

Макс посмотрел на часы.

— Я пойду. Данилыч, я бы потренировался закрывать, так что, если появится возможность, — имей меня в виду. Я первый на очереди.

— Вики, позавтракаешь со мной? — небрежно предложил Мартин, когда истаял переход в Инляндию.

— Я уже завтракала, Март, — ответила она спокойно.

— Тогда обед? — иронично и понятливо предложил он, открывая Зеркало и предлагая ей пройти.

Она пожала плечами с неловкостью и шагнула в переход. Мартин сумрачно посмотрел ей вслед, потер пятерней макушку. Дернулся за ней, развернулся на месте, пнул носком снег и схлопнул Зеркало.

— Ничего не говори, — предупредил он Свидерского.

— Не буду, — сочувственно согласился Алекс. — Если понадоблюсь, я у камеры.

Уже общаясь с группой ученых, Свидерский оглянулся и увидел, как вспыхнуло Зеркало — и тут же погасло, закрывшись за фон Съедентентом.

 

 

Вики едва успела переодеться в домашнее платье, когда у нее в спальне вспыхнуло серебристое полотно перехода и оттуда вышел злющий Мартин. Даже взбешенный: всегда, когда он злился, у него появлялось именно такое выражение лица — опасное и безбашенное, с темной безуминкой в глазах и едва заметной вызывающей улыбкой. Еще когда они учились, было понятно: если Кот набычился, засверкал глазами и улыбается криво — жди драки. Вот и сейчас очевидно стало, что он не кофе попить пришел и не о погоде разговаривать.

Волшебница метнулась в сторону, пытаясь выиграть пространство для маневра и, чего греха таить, для защиты — слишком знаком был этот пылающий решимостью темный взгляд. Но Март всегда был быстрее. Перехватил ее, сжал за плечи — не больно, но и не вырвешься.

— Я что, собачка, бегать за тобой, Вика? — очень ровно поинтересовался он. — Что ты издеваешься надо мной?

— Отпусти, — процедила она. Он сжал сильнее — и Виктория скривила губы, застыла.

— Можно подумать, я тебе не обед предложил, а домогаться начал. Саше бы тоже отказала, если бы позвал? Или он для тебя безопасен, а я нет? — продолжил он так же неестественно спокойно. — Мне что, нужно умирать каждый раз, чтобы ты обратила на меня внимание?

Он попал в точку — и от страха, от того, что не могла вырваться, Виктория дернулась, крикнула ему в лицо:

— А что нужно сделать мне, чтобы ты отстал, Март? Может, переспать с тобой? Может, тогда ты угомонишься?

— Отстал? — спросил он, усмехнувшись; глаза потемнели сильнее, появился в них лихорадочный блеск. Посмотрел на свои руки — и отпустил ее, шагнул назад. — А давай, — заговорил он насмешливо и потянул с себя футболку, — переспать так переспать. Вдруг я успокоюсь? Вдруг я только этого от тебя хочу, да, Вик? Такая вот я похотливая свинья, зациклило меня, что ты мне не даешь, вот и придумал себе любовь. Правда, Вик?

Он расстегнул ремень, молнию, потянул вниз брюки.

— Не дури, Март, — сказала она дрожащим голосом.

— Я не дурю, — ответил он жестко. — Ты предложила, я согласился. «Нет» — завтраку и обеду, «да» — здоровому сексу. Раздевайся.

Сбросил ботинки, следом полетели брюки.

— Пошел к черту! — выдохнула она и застучала по его спине кулаками — он за мгновение до этого вжал ее в себя, в горячее мужское тело. Поцеловал — и губы его были одновременно жадны и нежны, будто он и атаковал, и спрашивал разрешения. И язык был ласкающим. И запах, и вкус — знакомыми, давно впечатавшимися в память, родными. С университета Вики не могла находиться рядом с ним: стоило услышать этот теплый, чуть терпковатый мужской запах — и она слабела и умирала от тоски. Поэтому и держалась подальше. И его держала — словами и делами.

— Ничего кроме секса, да? — с насмешкой пробормотал барон, глядя ей в глаза, и потянул платье вверх — и Виктория наконец-то очнулась, толкнула его в грудь, дернула головой. Умела она и стегнуть словом, и охладить, но что делать сейчас? Когда Март этим своим взрывом, своим безобразным поведением навсегда разрушил тихое перемирие, установившееся между ними, с обозначенными границами и ролями?

— Отпусти! — голос был похож на рычание больного зверя, и Мартин отодвинулся, продолжая сжимать пальцы на ее запястье. Вики отвернулась, прижала ладонь к лицу, с силой потерла его. Врезать бы ему как следует, но ведь бесполезно. Если у нее и получалось попасть в него, то только потому, что он позволял.

— Посмотри на меня, Вик, — попросил Мартин удивительно мягко.

Она неохотно, устало взглянула на него — черноволосого, полуголого, мрачного. Как же ей плохо. Зачем он так поступает с ней, с ними обоими?

— Если бы я только понимал, что не нужен тебе, — сказал Март очень ровно, будто в его глазах не полыхало то же возбуждение, что и в ней, и не кривила бы губы та самая опасная улыбка, — если бы ты не давала мне надежду. Если бы не вспыхивала все эти годы рядом со мной! Ты говоришь одно, но я не вчера родился, Вики, и я знаю теперь, что слова — это всего лишь слова. Я долго был дураком, долго верил словам, долго пытался забыть тебя, выкинуть из головы. Но не вышло, понимаешь, не вышло! Я очень старался, обманывая себя, иногда мне казалось, что получилось, но нет! И не выйдет уже. И мне не двадцать четыре года, как тогда, — я не уйду, не попытавшись убедить тебя. Но и бегать за тобой больше не стану. Достаточно. Я сто лет могу так бегать, и не будет толку, поэтому решим все здесь и сейчас.

От его слов и от напора осколки давно разбитого пришли в движение и начали резать изнутри так, что в глазах помутнело и запульсировало чернотой.

Как непохож он был сейчас на Мартина-разгильдяя, Мартина-весельчака и как напоминал себя самого — голодного, жесткого, экспрессивного. Готового зубами выгрызать то, что ему нужно. Тот Мартин и раньше периодически прорывался сквозь маску, в которую всех заставил поверить, — и тогда Вики терялась, не зная, как вести себя с ним. И сейчас растерялась.

— Ты ведь любишь меня, Вики, — продолжил он серьезно, всматриваясь ей в глаза — жадно, требовательно. — Ты не девочка уже, хватит обманывать себя. Почти шестьдесят лет мы изводим друг друга — сколько можно? Выходи за меня, Вик. Будь со мной. Я так люблю тебя.

Если бы она могла, то закрыла бы уши. Потому что только на мгновение представила, что скажет «да» — и страх, укоренившийся так глубоко, что она и забыла о нем, вдруг заполонил ее всю.

«Да» — и она снова будет плакать, «да» — и опять будет унижена, «да» — и будет больно. Уже больно. Все это пронеслось за какой-то миг. «Да» — и она умрет.

И Вики все-таки нашла в себе силы.

— Мартин, — проговорила она с сожалением, пытаясь, чтобы голос звучал ровно, — пожалуйста, уходи. Мне жаль тебя, но я не буду с тобой только потому, что тебе так хочется. Можешь мне не верить, но прошу: уходи. Я не знаю, что ты себе придумал, но ты мне не нужен. И я тебя не люблю. Прости.

Он все-таки дернулся, и пальцы вцепились ей в запястье так, что еще немного — и сломает. Закрыл на мгновение глаза.

Можно сто раз повторить себе, что слова не значат ничего, можно знать, что не нужно им верить, — но они не перестанут ранить страшнее любого оружия, двадцать тебе лет или восемьдесят, юнец ты или один из сильнейших магов в мире. Можно открыть сердце, получить в ответ ложь — и уйти, потому что нет больше сил добиваться
правды.

Барон наконец-то разжал пальцы — заныла ее рука, запустил пятерню в волосы и улыбнулся понимающе:

— Да, я пойду. Извини, Вик. Я больше не побеспокою тебя. Не потому, что поверил, конечно.

Прикоснулся теплыми губами к ее щеке, повернулся, создавая Зеркало. Вики закрыла глаза.

Всего пару мгновений перетерпеть. Пару мгновений.

Раз. И два.

Портал со звоном рассыпался, Мартин едва успел отскочить. Повернулся к Виктории, напряженно выпрямившейся и поправляющей рукава, насмешливо поднял брови.

— Меня не обязательно убивать, я все и так понял, Вик. Или я тебя настолько достал, что ты решила развеять меня по подпространству?

От этих вот шуточек в такой момент, от снова появившейся интонации весельчака, которому ничто не важно, с глубин души хлынуло что-то настолько тяжелое и темное, что она задохнулась от злости. Она одним движением сказала ему больше, чем Мартин за все выступление, — а он и тут язвит? Снова рискнула — потому что из Зеркала, открытого Мартом, на нее глянуло вековое одиночество, годы и десятилетия ровного, вежливого общения, десятилетия пустоты, потому что Мартин больше действительно не побеспокоит ее. И не повернется к ней, если она все-таки решится.

Рискнула, умирая от страха, — а он смеется?

— Ненавижу тебя! — крикнула Виктория сквозь слезы, схватила попавшийся под руки кувшин с прикроватного столика. — Как же я тебя ненавижу, Мартин! Зачем ты все портишь? Ты все всегда портишь!

Кувшин со звоном разлетелся на осколки далеко за спиной блакорийца. Следующей пострадала толстая «Энциклопедия виталиста» — Вики читала ее на ночь. Врезалась в грудь барона — он не успел или не захотел уклониться. Захохотал, и она возненавидела его еще сильнее.

— Тебе всего лишь нужно было подождать! — Стакан осыпался осколками у его ног, разбившись о щит. — А не лезть напролом! Дать мне еще немного времени! А ты опять все испортил! Я не умею мгновенно переключаться, Март, я не ты. Это ты меняешь баб как перчатки, а я привыкла к одиночеству, мне хорошо и спокойно в нем! Ты все эти годы показательно трахал всех подряд, а теперь хочешь, чтобы я поверила тебе за какие-то месяцы? Я что, похожа на идиотку?

— Ты очень умная, — не стал спорить барон, отклоняясь от несущегося в лоб телефона, — но не очень меткая, если честно.

Она зарычала от оглушающей ненависти и швырнула в него столик. Столик с грохотом обрушился на границе щитов.

— Каждый раз, когда мы виделись, ты рассказывал о своих девках! — Вики оглянулась, не нашла ничего бросательного и ударила разрядом — Март поймал его, скрутил и швырнул куда-то за спину. Там грохотнуло, потянуло дымом. — Да ты даже помаду не трудился стирать! И сейчас ты имеешь принцессу и хочешь параллельно меня? И ты смеешь говорить мне о любви?!

— Да у меня секса уже черт знает сколько не было! — крикнул он в ответ почти радостно. — Вики, клянусь, с Мариной у нас очень нежная дружба!

— Лжец!

— Да клянусь! — Он, широко улыбаясь, поднял руки, шагнул вперед, схватил ее, поцеловал куда попал и с недоумением — как она может не верить? — проговорил ей в лицо, снова превращаясь в до жути серьезного Мартина: — Вики, я всю жизнь сохну по тебе как сумасшедший. Я устал от других женщин. Мне нужна только ты.

— А-а-а, — откликнулась она ядовито, прерывающимся голосом, — не прошло и ста лет. И как мне тебе доверять, Мартин? Откуда мне знать, что ты не поиграешь и не пойдешь дальше?

— А никак, Вик, — сказал он тихо, продолжая ее обнимать — волшебница сердито, напряженно, но все же позволяла ему это. — Что бы я ни сказал, ты будешь сомневаться. Вопрос только в том, готова ты осознанно пойти на риск или нет.

— Не готова, Март. Не хочу больше рисковать.

— Ты же смелая, Вики. Ты ничего не боишься.

— Неправда. — Виктория вытерла ладонями мокрые щеки. — Я притворяюсь смелой.

— Я знаю, — усмехнулся он, согревая дыханием ее волосы. — Ну не плачь, родная. Я сволочь, я знаю. Но ты любишь меня.

— Какая любовь, Март? — с печальной иронией спросила она. — Нам слишком много лет, чтобы романтизировать физиологию. Это совпадение, игра гормонов, инстинкт… что угодно.

— Вики, — наставительно поправил барон, — в нашем возрасте уже можно давать волю инстинктам. Даже нужно. И не мешать играм гормонов, раз они за столько лет не устали. А там и до романтизации физиологии недалеко.

— Все шутишь? — спросила она обиженно.

— И не думал, клянусь, — сказал Мартин самым честным тоном и поцеловал ее в мокрую щеку. Виктория закрыла глаза: стоять так близко и не желать его убить было удивительно. Как и вдыхать его запах — вдоволь, без утайки.

— Я не хочу менять свою жизнь. Я слишком стара для этого. Мне вполне комфортно без мужчин.

— Стара? — переспросил он смешливо и сжал ее ягодицы под легким платьем — упругие, крепкие. И тут же получил по наглым рукам. — Но у тебя были мужчины, Вик, — ревниво добавил он. — Я же все знаю, обо всех. Я за тобой следил, как маньяк, все эти годы и каждый раз сдерживался, чтобы не убить очередного твоего любовника. И Сашу хотел размазать… долго, Вик, очень долго. И Макса. До зубовного скрежета. Только потом я понял, что ты слишком усердно любишь всех, кроме меня.

— Ты же понимаешь, о чем я, — прервала она поток его откровений. — Не уверена, что смогу выносить тебя рядом, Мартин.

— Понимаю, — согласился он спокойно. — Я тоже привык к одиночеству, Вики. И нам будет трудно. Беда в том, что без тебя мне вообще невыносимо. И если ты кого-то и сможешь вытерпеть рядом, то только меня.

Виктория замолчала, переживая его правоту. Внутри все ужасно болело, как после оглушающей истерики, но боль была не тягостной, словно осколки, изрезав и сердце, и все, что еще можно было, все же вышли наружу.

— Что за безобразную сцену ты устроил, — сказала она наконец с укоризненным вздохом и коснулась его губ пальцами, погладила. — Стоишь тут голый.

— В трусах, — поправил он со смешком. — Самому неловко, но я уже не знал, как тебя расшевелить, Кусака. Мы бы так и ходили вокруг да около до конца жизни. Ты такая упертая. И я уже поверил, что проиграл.

— Не называй меня так.

— Кусака?

— Да. Меня раздражает.

— Не буду.

Они бурчали, прижавшись друг к другу лбами, будто всю жизнь прожили вместе.

— Что мне теперь делать?

— Пообедать со мной? — предложил он с готовностью. — Я буду милым. Самым милым парнем из всех известных тебе парней.

— Я не могу с размаху взять и пустить тебя в свою жизнь, Мартин.

— Я сумею тебя убедить, — заявил Март самоуверенно. — Просто дай мне шанс и не бегай от меня. Я, — добавил он с видом мученика, — даже готов прожить на поцелуях в щечку столько, сколько тебе будет нужно.

Виктория скептически хмыкнула: душевное равновесие возвращалось, и вместе с ним — способность трезво мыслить. Насколько это вообще возможно после такого всплеска эмоций.

— Я подумаю, Мартин.

— Думай, — согласился он. — Но не очень долго, — тон его понизился, и барон скользнул ладонями по ее спине. — А я помогу тебе думать в правильном направлении.

— Не дави на меня, — строго предупредила Виктория. — Мне все еще страшно.

— Приглашение на свидание в горах приравнивается к давлению? — деловито уточнил он.

Она помолчала, вглядываясь в его лицо, — и решилась.

— Нет, не приравнивается.

— Отлично! — обрадовался барон. — А пожелание собраться и переехать ко мне прямо сегодня?

Она покачала головой, не сдержав улыбки.

— Ох, Мартин, Мартин…

— Не буду торопить, — покладисто кивнул фон Съедентент. — Переедешь завтра. Ты все прыгаешь по дворцам, а я дам тебе дом, Вики. Большой и теплый дом.

— Ты невозможен. Оденься, наконец.

— Мешаю думать? Сейчас возгоржусь.

— Ну дай мне прийти в себя, — попросила она тихо и снова уткнулась носом ему в голое плечо. — Пожалуйста. У меня голова кругом.

— Я просто счастлив, Вики, — сказал он серьезно ей в висок. — Я чертовски, безобразно счастлив. Ты ведь мне всю душу вымотала. Так что уж прости, если буду вести себя как идиот. Сама понимаешь, оставлять тебя с твоими страхами никак нельзя. Я бы прямо сейчас, пока ты ошеломлена и дезориентирована, утащил тебя в храм и сразу после — делать детей, чтобы самое страшное уже случилось и ты расслабилась. Но, видишь ли, я хочу, чтобы твое решение было осознанным. Так что думай сколько нужно, но рядом со мной. А сейчас, — он все же отпустил ее, взял рубашку, — что там у нас по плану? Обед в горах, лыжи, ужин, вино и я, красивый.

 

 

Несколькими часами позднее Виктория, подняв лыжную маску на шапочку и сощурившись от яркого солнца и мороза, наблюдала, как несется вниз по склону самоуверенный, нетерпеливый, нахальный блакориец. Натянула маску обратно на глаза, оттолкнулась — и полетела следом.

Вместе с ней от этого искрящегося снега и от легкости, поселившейся внутри, — как будто разрешилась давняя и дурацкая ссора с лучшим другом, — летело и крепло ощущение необычайной радости. Такое часто случается в молодости, когда выходишь из темноты в солнечный день и задыхаешься от счастья, от полноты мира. Мир Вики вдруг стал полным — словно она все эти годы смотрела на него сквозь темное стекло и думать забыла, какой он на самом деле.

Были потом и ужин в теплом лыжном домике в горах, и долгие посиделки перед камином с вином и шоколадом. Мартин очень много говорил, словно боясь тишины между ними: о своей академии и блакорийском дворе, о научной работе по универсализации щитов, которую сейчас пишет, — сыпал научными терминами, загораясь, тут же показывал примеры. А Вики заново привыкала к знакомому и незнакомому Марту.

И как только все эти годы она могла обманываться его легкостью и желанием смеяться над всем и вся? Сейчас он тоже то и дело принимался дурачиться — но это был все тот же Мартин, который утром жестко сказал ей: «Достаточно». Тот же, что дрался с ее поклонниками в университете и мрачно сверкал глазами, наблюдая за ней на дружеских встречах. Конечно, шестьдесят лет никуда не делись: он заматерел, стал тяжелее, порочнее — но все так же размахивал руками, встряхивал черными волосами, улыбался широко, и она смотрела на это и чувствовала, как сладко и требовательно сжимается все внутри. И прислушивалась к себе: в эти моменты Мартин замолкал и пронзительно, проницательно смотрел на нее — и поднимающий голову страх тут же прятался.

Боги, как трудно даже думать о том, чтобы выйти из привычной колеи, поменять жизнь, впустить в нее другого человека — и бояться пожалеть, и заранее страшиться того, что придется ломать, прилаживаться друг к другу, привыкать. Как не хочется выходить из зоны комфорта. Но нет ее уже, этой зоны, лежит в руинах, и нужно как-то жить в новом мире.

Мартин не пытался соблазнять Вики, но как-то само собой получилось, что она задремала рядом с ним на диване у камина. И проспала так всю ночь, чувствуя сквозь сон тяжелую ладонь на спине и восхитительный, умиротворяющий запах мужчины, которого она так давно любила и продолжала любить.

Утро застало их проснувшимися и тихими. Мартин лежал на спине, Виктория — на его плече, прижав ладонь к груди, чувствуя удары сердца и почти касаясь ее губами. Она была ошеломлена и настороженна, он — давал ей время. Каждый знал, что другой не спит, и думал о своем, и страшно было нарушать солнечную тишину, наполнявшую гостиную лыжного домика с потухшим камином, недопитой бутылкой вина на столике и открытой коробкой шоколада. И общим теплом под одним одеялом.

Первым не выдержал Март: плечо под щекой Вики шевельнулось, и он осторожно провел ладонью по ее боку, прямо по одежде — от груди к бедру. Поцеловал в макушку.

— Привыкаешь? — спросил чуть хрипловато после сна. И этот вопрос, а скорее, даже звук его голоса вдруг поставил все на свои места — и закрыл все сомнения и страхи прошедшего дня на тяжелый вечный замок. Потому что Вики вдруг поняла, что не сможет отказаться от возможности просыпаться вот так, с ним, в тепле и умиротворении.

— Думаю, — ответила она честно.

— О чем, Вик?

— О тебе.

Она не видела его лица, но поняла, почувствовала, что он улыбается.

— Эгоист во мне сейчас бьется в экстазе от восторга.

— Есть с чего, — проворчала она беззлобно, улыбнулась и, смиряясь с новой непредсказуемой жизнью, поцеловала его в грудь. — Чем мы раньше занимались, Мартин?

— Доказывали друг другу, что можем жить отдельно? — предположил он, продолжая мирно поглаживать ее. — Ненавидели? Злились, ревновали, тосковали, верили в собственное равнодушие? Росли над собой? И выросли ведь, Вик. Я стал тем, кем стал, только благодаря тебе. А ты?

— А я — вопреки тебе, — она с удовольствием скользнула рукой по его груди. — Просыпающаяся в тебе мудрость пугает меня больше, чем будущее, Мартин.

— Не переживай, — хохотнул он, — это я случайно. Не бойся будущего, родная. За это время я научился не только шутить, но и беречь тех, кто мне дорог. Я не дам случиться ничему плохому.

— Не надо, не говори так. Так еще страшнее, понимаешь?

— Вики, у нас все будет хорошо, — повторил он с типично мужским превосходством, смягченным долей иронии. — Ты будешь рожать мне детей, а я — с удовольствием жить у тебя под каблуком.

Виктория улыбнулась.

— Ты сам-то в это веришь?

— Милая, — заявил он неподражаемо торжественным тоном, — мир не видел большего подкаблучника, чем я. Тебе всего лишь надо меня слушаться.

Она скептически фыркнула, пошевелилась, забросив ногу ему на бедро.

— И не прижиматься так, когда я пытаюсь быть хорошим, — добавил он с ласкающими слух низкими нотками в голосе.

Виктория прижалась еще сильнее, провела рукой по его груди и ниже — он вздрогнул — и заключила удовлетворенно:

— А я-то думаю, отчего ты такой спокойный.

— Я? — удивился он. — Вики, да я так тебя хочу, что скоро задымлюсь. Я все-таки не только подкаблучник, но и грубый мужлан. А тут ты, такая теплая и разнеженная. Мои гормоны давно уже толкают меня на непотребство.

— Подожди, — попросила она мягко и снова погладила его по груди, прислушалась: и правда ведь, сердце бухает как молотом. — Мне так хорошо… просто так.

— Я понимаю, — пробурчал он сонно и обнял ее крепче. — Мы такие милые, да? Как тогда. Я все время хотел тебя завалить — и прикоснуться боялся.

«Как тогда» — это когда они могли часами сидеть вот так, обнимаясь. «Как тогда» — это когда замирали от первых прикосновений и понимания, что чувства взаимны.

Воспоминания окружили их едва заметной горечью, и Мартин успокаивающе коснулся ее волос.

— Это было давно, — сказал он мирно. — Почти не с нами, Вик. Но это было. Просто теперь это неважно. Да?

— Да, — ответила она тихо, понимая, что и ей, и ему еще предстоит встретиться с демонами прошлого — слишком много они натворили. И не раз былое напомнит о себе. Но сейчас, в этом тепле, растворенном в солнечном утре, оно не имело власти. И можно было говорить о том, что мучило их, спокойно и открыто.

— Почему Алекс? — спросил Мартин, словно прочитав ее мысли.

— Он мне очень помогал, — ответила она умиротворенно, — и был рядом. А я была одинока, раздавлена разводом и унижена. Саша — моя тихая гавань.

— А Макс? — все-таки спросил барон. И напрягся немного. Она помолчала.

— Мне его жалко. А тебе нет, Март? Он очень изменился после смерти Михея. Кто бы не изменился? Но он закрылся не только от нас: это ведь ненормально, когда здоровый, любящий женщин мужчина вдруг отказывается от них. Я хотела помочь ему и сама не заметила, как увлеклась.

— Я так и думал. Ты всегда бросалась нас спасать, Вики.

— А если я начну расспрашивать тебя о твоих женщинах, Март? — с легкой укоризной проговорила она.

— Прости, Вик. Я ведь ревнив, как варвар.

— Варвар и есть, — согласилась она со смешком. — С чего ты вообще сорвался вчера? Все же было как всегда.

— Вот именно, — подтвердил он, — как всегда. Ты ушла, а я понял, что так было и будет и время ничего не изменит. Пришлось рисковать и форсировать твои укрепления.

— Изменило бы, — призналась Виктория и даже глаза закрыла для храбрости. — Это когда мы виделись пару раз в год, было легко не воспринимать тебя. А с того момента, как Саша нас собрал, я тебя чуть ли не каждый день стала видеть. И почти разглядела, Мартин. Немножко нужно было подождать. Но ты меня вчера очень испугал. Я тебе такого наговорила… — голос ее прервался. — Это неправда.

— Тс-с-с, — сказал он мягко и снова провел ладонью по ее роскошным изгибам. — Я сам дурак. Знал же, что ты от страха начинаешь ругаться и драться. И как не любишь, когда на тебя давят. Устал, гордость взяла. А ты говоришь, мудрый. Перемкнуло меня, Вик.

— Вот-вот, — снисходительно заметила она.

— Кстати, — вдруг засмеялся Март, — надо будет Данилычу грамоту выписать. И спасибо сказать.

— Тогда уж и демонам, — не могла не захихикать Вики. — Из-за них он нас собрал.

— И им, — согласился барон благодушно. — Ну что, встаем? Или полежим так?

— Встаем, — вздохнула она с сожалением. — Не доверяю я этому лежанию.

— Проницательная, — пробурчал он и откинул одеяло. Сразу стало холодно. — Девочки первые в ванную, Вики. А я могу пока приготовить кофе… и поподглядывать за тобой.

Она показала ему кулак и быстро сбежала, ощущая себя очень-очень юной и беззаботной.

Совместное распитие кофе было последним неспешным событием в суматохе наступившего дня. Мартин, словно с цепи сорвавшись, целый день таскал Вики по Туре. Виктория опомниться не успевала, как с цветастой вытянутой лодки, что плыла мимо изящных небоскребов Пьентана — с лодочником в широкой шляпе, с белыми лотосами на воде, — перемещалась на пахнущий специями и животными рынок в Тидуссе, где Март покупал ей диковинные кованые украшения из золота и крошечные баночки с солнечным медом. Только успевала поставить все это у себя в покоях, как блакориец утягивал ее в парк качелей в эмирате Лукуа и там, встав на корму широкой люльки, раскачивался так, что они едва не делали круг — и Вики визжала от страха. Страх сделал ее голодной — и барон кормил ее обедом в своем доме в Блакории и жадно прижимал к стене столовой, целуя так, что она проваливалась в жаркую тьму и никуда уже не хотела идти и ничего видеть. Но Мартин отступал, тянул ее за руку — и снова сменялось все вокруг. Побывали они и в темном зале, где сидело с полсотни человек — и все, затаив дыхание, слушали хрипловатый голос и сладкие песни легендарной Кари́ны Ина́сис. Маленькой, некрасивой, божественной. И Вики слушала, прислонившись спиной к груди Марта в уголке небольшого концертного зала. Слушала и улыбалась рассеянно: столь прекрасен был голос несравненной Карины, что, бывало, от него излечивались больные. Он наполнял любовью, лечил душевные раны, спасал от злости
и обид.

— Магия, — сказала она очарованно, когда концерт закончился; Март перед этим пропал на несколько минут и вернулся с роскошным букетом, который с поклоном вручил дивной Инасис.

— Магия, — согласился он, целуя Виктории руку. Глаза его были теплыми, да и у самой Вики внутри плескалась огромная тихая нежность. — И, заметь, ни капли классического дара. Только кровь Синей и талант изменять голосом вибрации стихий так, как требует ее душа.

Виктория во все том же размякшем состоянии позволила увлечь себя на родину певицы, на пляж Маль-Серены, где без сомнений сняла юбку, оставшись в тонкой блузке, и вошла в прохладное море. Охладиться — как раз то, что ей было сейчас нужно.

— Я посмотрю на тебя отсюда! — крикнул ей Мартин, садясь на песок. Она усмехнулась: Март никогда не любил плавать.

Когда она вернулась, барон все так же сидел на песке и кормил неизвестно откуда взявшейся лепешкой жадных крикливых чаек. Чайки наскакивали на него, он отбивался, и ругался по-блакорийски, и так был забавен, что волшебница расхохоталась, раскинув руки и подставляя лицо солнцу.

— Тебе нужно переодеться, а меня нужно спасать, — заявил Мартин, подходя к ней. — Давай снова к тебе, а потом покажу еще пару любимых мест.

— Боги, куда ты так торопишься? — спросила она изумленно. — Я в себя прийти не успеваю. Голова кругом.

— Так и надо. Я сбиваю тебя с толку, чтобы не лезли в голову всякие глупости. Надо спешить жить, — сказал он легко. — Ну и совсем чуть-чуть исполняю свою коварную задумку, — голос его стал таинственным. — Измотать тебя, потом на плечо — и к себе домой. Соблазнять.

— Боюсь, — Вики скрутила полы мокрой блузки, отжала их, — еще немного в таком темпе, и соблазнение придется отложить. Или оно произойдет во сне.

— Устала?

— Немножко. Но я еще искупаюсь.

— Как же женщины любят воду, — проворчал он, повернулся к чайкам, махнул рукой и проворковал: — Ждите, милые, я иду к вам!

Вики смотрела на его плечи и затылок как завороженная. Как вообще она столько могла без него прожить?

Мартин, поняв, что пляж — это надолго, притащил из своего дома в Блакории огромное покрывало, разлегся на нем среди чаек, как эмир среди гарема, и милостиво крошил птицам лепешки, покупаемые у периодически подходящего к барону торговца. Иногда маг вставал у самой кромки воды, скрещивал руки и просто смотрел на Викторию, ничего не говоря, и ветерок бросал черные волосы ему в глаза, и тепло становилось от его взглядов.

В конце концов Вики все-таки замерзла. Вышла из воды, стуча зубами, шагнула в открытый магом переход — и очутилась в его доме, перед пылающим камином. Стянула промокшую блузку — Март вышел, — сняла белье, закуталась в плед с головой и села поближе к огню.

Запахло корицей и горячим вином. Щелкнул замок на двери.

— Глинтвейн! — простонала волшебница благодарно и схватила теплую кружку с дымящимся рубиновым напитком. Март рухнул рядом с ней на диван — она чуть не расплескала все, — потянул за плед, открывая руку и часть плеча.

— Синенькая Вики, — сказал смешливо, — как интересно.

— Не издевайся, — пробурчала она, — я с этой работой уже так давно нигде не была! Увлеклась купанием, признаю.

— Сейчас спешно готовят ужин. Скоро будет, — сообщил он.

— О-о-о!

— Я хороший, да? — поинтересовался блакориец вкрадчиво. Плед спустился еще немного.

— Хороший, — подтвердила она с легкой улыбкой. И сделала еще глоток — глинтвейн согревал, Мартин будоражил кровь. Плед еще съехал вниз, почти обнажив грудь.

— Март, куда? — строго сказала волшебница. — Я замерзла.

— Вики, — барон забрал у нее из рук кружку, тоже отпил. Голос его был серьезным, как будто он лекцию читал. — Не поверишь, я знаю отличный метод согревания.

— Неужели? — Виктория улыбнулась, глядя, как он наклоняется к ней. Чего тут ждать, когда оба — взрослые люди, и нет ничего естественней, чем распахнуть плед и потянуться к пуговицам на его рубашке?

— Да, — Мартин прижал ее к дивану своим горячим телом. Усмехнулся ей в губы совсем по-хулигански. — Только будь снисходительней, родная. У меня очень давно никого не было.

— Наклонись-ка поближе, — угрожающе потребовала волшебница.

— Будешь кусаться? — спросил он воодушевленно, наклоняясь. И Вики действительно легко куснула его за губы и прошептала прямо в них:

— Хватит болтать. Поцелуй меня наконец.

Мартин легко коснулся ее губ губами — но и этого хватило, чтобы захотелось растянуться под ним, выгнуться, — и отстранился.

— Стесняешься? — поинтересовалась Виктория иронично, наслаждаясь прикосновениями к его плечам, волосам. Глаза его сверкали.

— Наслаждаюсь моментом, Вик, — в голосе блакорийца опять появились ласкающие низкие нотки. — Ведь сейчас главное, — снова короткий обжигающий поцелуй и смешок, — не проснуться раньше времени.

И не успела она снова возмутиться его болтовней, как он перекатился на бок, навис над ней и наконец-то поцеловал как надо. Все сильнее, настойчивее, раздвигая языком губы, но так нежно, что Вики забыла про нетерпение, замирая от поднимающихся изнутри слез. Всхлипнула, закрыла глаза и обхватила его за шею. И расслабилась, окунаясь в бархатный, чувственный поцелуй, потянулась за ним, отвечая так же — задумчиво, с полным погружением.

У Мартина был вкус глинтвейна, специй, мужского превосходства и ее большой любви — и не хотелось больше никуда торопиться. И они забыли о времени, будто в планах на сегодня были только поцелуи, как давно-давно в их общей юности.

Сладкие поцелуи. Глубокие. Долгие. Похожие на игру.

Вики едва заметно выдохнула — руки мужские касались ее кожи почти невесомо, словно изучали, но наполняли тягучим желанием, неспешно затягивающим рассудок, как хорошее крепкое вино. Март приподнялся немного — и волшебница потянулась за ним, посмотрела в черные глаза — ее собственные наверняка были так же затуманены, и плескалось в них такое же тяжелое, недоверчивое счастье.

— Хорошо? — вкрадчиво и тихо поинтересовался бесстыжий маг, легко потирая сердцевинкой ладони ее грудь и не отводя взгляда. Вроде ведь ничего такого: слабый нажим, чуть шершавая кожа, крошечные песчинки, едва царапающие сосок, — но как же мучительно хочется большего!

— Хорошо, Мартин. — И она слегка выгнулась, чтобы отчетливей ощутить его касания. Не подгоняя на этот раз — потому что медлительная эта игра начала доставлять невозможное удовольствие.

Он задержал взгляд на ее губах, скользнул взглядом по шее к своей руке, ласкающей роскошную грудь.

— Ох, Вики, это невозможно, — в голосе его слышались жадный восторг и восхищение. — Они ведь стали еще красивее. Не удержаться. — Март осторожно склонился, согрел дыханием один пухлый сосок, коснулся губами другого. — Здравствуйте, девочки мои, — горячо прошептал маг, вжимаясь лицом в ложбинку — и от слов его, от губ, касающихся кожи, по телу бежало удовольствие. — Я так соскучился.

— Ма-а-арт! — простонала волшебница, умирая от смеха, глядя на черную макушку и с наслаждением гладя его по плечам. Холод давно ушел, и тело стало мягким, разнеженным.

— Март занят, — ответил блакориец торжественно, потерся губами о сосок — и так же неспешно, умело втянул его в рот. — Самой красивой женщиной в мире, — перешел к другому, неторопливо оглаживая ее живот и бедра, и от руки его расходилось тепло, покалывая кожу, заставляя жмуриться, как кошку. — Хорошо, Вики?

— Хорошо, — снова подтвердила Виктория, задержав дыхание и ощущая, как сжимается все внутри в ответ на движения его языка. — Решил помучить меня, Мартин?

— Видишь ли, — он спустился губами к пупку, и она то ли засмеялась, то ли застонала, потому что было очень сладко и щекотно, — я, конечно, очень, очень хочу сейчас просто раздвинуть тебе ноги и отыметь до звезд в глазах… чтобы ты и думать ни о чем больше не могла, Вики…

— И… почему? — от грубоватых его слов стало еще невыносимее, и бедра сами пошли в стороны, и голос стал почти жалобным.

— Но раз судьба дала нам второй первый раз… тогда-то я был нетерпеливым щенком. Ох, как я тебя хотел… ты сидела за партой, а я смотрел и представлял, как на этой парте я тебя…

Смотрел, смотрел. Так, что щеки заливало краской, и даже покоситься на него было боязно. А сейчас Виктория наглядеться на него не могла: на спине его перекатывались мышцы, и кожа была чуть влажной под ее ладонями, и тело его тяжело, сладко вжимало ее в диван.

— …И сейчас хочу. В глазах темнеет, как хочу, Вик. Какая ты солененькая, ум-м-м… — Маг лизнул под пупком. — Как море. Был слишком нетерпелив… да-а-а… А сейчас я… я…

Мартин вдруг решительно поднял голову, тряхнул темными волосами, усмехнулся и снова потянулся к ее губам.

— А сейчас, — сказал барон хрипло, когда оторвался от нее, — и голос его теперь прерывался от тяжелого дыхания и был серьезен до иронии, — я возьму тебя не раньше, чем ты начнешь кричать и умолять меня об этом, родная. Потому что я хочу, чтобы тебе было хорошо.

— Мне уже хорошо, правда. — Вики с трудом вдохнула густой, напоенный запахом его возбуждения воздух, от которого голову сносило не хуже, чем от его поцелуев. Маг усмехнулся:

— Этого мало. Нужно, чтобы когда-нибудь потом, когда ты будешь сердиться на меня, мне достаточно было бы сделать так, — Мартин прикусил ей мочку зубами, и она застонала, не прислушиваясь к его словам, — или так, — и крепкая его ладонь погладила ее по бедру, сжала упругую ягодицу, — чтобы ты… обо всем забыла.

И этот бессовестный, невыносимый, слишком много разговаривающий мужчина выполнил свое обещание, несмотря на то что никак не хотел серьезно относиться к такому серьезному занятию. Заставил ее кричать, хвататься за него и умолять — и за этот второй первый раз власкал, вбил, вцеловал в нее понимание, что теперь-то уж она от него никогда и никуда не денется.

Часть вторая

ГЛАВА 1

21 января, суббота, Инляндия
Максимилиан Тротт

Профессор Тротт закончил отжиматься на пальцах, потянулся, выгнулся, упираясь ладонями в пол, и поднялся. Промокнул лицо полотенцем, переводя дыхание, аккуратно сложил его, недовольно повертел левой рукой, потряс кистью. Слабо, еще очень слабо. Инъекции помогают укреплять мышцы, улучшают физические параметры, но все равно последнюю сотню отжиманий он делает через боль, на чистом упрямстве.

К Четери в Пески уже какой день было не пробиться, и молчала сигналка, но это не повод прекращать тренировки. И лорд Макс, как истинный перфекционист, изматывал себя едва ли не больше, чем в дни занятий. Не только потому, что хотел стать лучшим. Упражнения с клинками удивительным образом укрепляли умение концентрироваться и волю, повышали работоспособность. Очищали разум от страстей и эмоций. Притупляли страх — а Макс уже очень устал
бояться.

Инляндец снял влажную футболку, скинул обувь и вышел на заснеженную поляну у дома. Пока мышцы еще разогреты, понаклонялся, потянул руки, ноги и достал из воздуха свои клинки, Дезеиды. И следующие два часа с той же одержимостью, с которой делал все остальное, повторял боевые приемы, прыгал с клинками, крутился, разворачивался, приседал, отклонялся; тело его, изначально умиравшее от нагрузок, с каждым днем становилось все гибче, а движения — точнее.

Когда он остановился, холода не ощущалось вообще. От плеч и мокрой груди тек парок, в ушах бешено стучала кровь, а организм потряхивало от удовольствия. Макс, щурясь от неожиданно появившегося солнца, заигравшего искрами на вытоптанном снегу и светлых лезвиях, убрал клинки, чувствуя холодок в ладонях, когда они скользнули в первый слой ауры, и направился к дому.

За спиной его шумели дубы-стражи. Непривычно шумели; он обернулся, присмотрелся и чуть дернул губами. Завязанная на саженцы стихия Земли давно уже вызрела в маленьких стихийных духов, подчиняющихся только ему. Много лет они жили рядом, живые деревья и нелюдимый инляндец, и странное у них было к хозяину отношение. Дубы рьяно защищали дом от незваных гостей, радовались, как дети, когда он появлялся в чаще, чтобы осмотреть их: нет ли болезни, не нужна ли помощь, — игриво обсыпая его желудями или росой, тянулись поцарапать — привязку он делал на своей крови и иногда подпитывал их, — и погладить ветвями.

А сейчас они дергали ветками в одном ритме, повторяя его недавние наклоны и взмахи руками. И это было забавно. С охранниками-дубами получилось как всегда: решая одну задачу, он нечаянно поднял целый пласт, не освоенный современной магнаукой.

«Надо бы, конечно, исследовать этот феномен, но нет времени, — думал он, шагая к ванной. — Или привлечь стажеров… Кого-то из студентов? Пусть изучат развитие привязанных духов, составят механизм их искусственного выращивания… остихийненные предметы быта могут изменить мир…»

Перед глазами тут же встала некая студентка, с визгом носящаяся среди дубов и задающая тысячу вопросов, и Тротт раздраженно поморщился, мотнул головой. Нет. Не вытерпит он в своем личном пространстве даже самых толковых из молодых ученых. А уж студентам, и особенно студенткам, вовсе грозит быть прикопанными под этими самыми дубами.

Макс разделся, тут же запустив стиральную машинку, встал под горячий душ, оперся руками о стенку и опустил голову. Пять минут отдыха, быстрый обед и работа. Любимая верная работа.

Плечо от почти кипятка пощипывало, и Макс чуть сдвинулся в сторону, потер саднящую кожу ладонью. Благодаря занятиям с Четом он давно не использовал репеллент, но этим утром проснулся, хватая ртом воздух и чувствуя приближение приступа, — и успел вколоть себе в вену дозу, всегда лежащую на прикроватном столике. А потом уже, когда успокоился, сходил в лабораторию и для верности сделал себе очередную импликацию. Хорошо, что успел до внезапного появления друзей.

Инляндец покосился на плечо, забитое накладывающимися друг на друга знаками, и вздохнул. Устойчивый портал, который Алекс закрыл утром, поднял в душе муть липкого страха. Но некуда деваться, ночью нужно уйти в Нижний мир. Два месяца по времени Туры Тротт не был там, и его дар-тени давно должен был дойти до столицы империи, Лакшии. И добыть информацию — действительно ли император, тха-нор-арх, собирает армию, и есть ли хоть малейшая вероятность, что лорташцам удастся получить долговременный проход на Туру. И, если слухи, бродящие по трактам империи, подтвердятся, придется думать, имеет ли он право скрывать это. С другой стороны, предсказания о предстоящем уходе в богатую и сытную землю, подогреваемые жрецами местного пантеона, очень давно будоражат умы народов Нижнего мира и относятся скорее к религиозному мифотворчеству. Точнее, так он думал ранее. Но как не тревожиться теперь, после видений Алекса, найденных Мартом предсказаний и попыток темных сородичей открыть проход с этой стороны?

— Глупцы, — пробормотал он с досадой, растирая тело мочалкой. — Мечтатели и глупцы.

В свое время — когда Макс наконец принял то, что с ним произошло, освоился в мире Лортах и, главное, научился выживать там, где правили насилие и боль, — он много лет пытался понять, как же возможно одновременное существование одного человека в двух мирах, на двух планетах, отстоящих друг от друга на невообразимое количество световых лет. Это было невозможно — но это «невозможно» опровергалось каждый раз, как его утягивало в Лортах, в существующую там темную ипостась. И не его одного. Дар-тени насчитывалось несколько тысяч, но кровь их была слаба: бо́льшая часть из тех, с кем он разговаривал, не видела сны о Туре или видела очень редко, меньшая — проживала вторую жизнь во сне каждую ночь.

А таких сильных, как он, Макс не встречал. Но ведь они были. Тот же Соболевский. Или другой… темный.

«Ты слаб, малыш».

Тротт снова поморщился от сожаления, поднял лицо под струи воды, смывая пену, потер рыжие волосы. Силен был его противник, очень силен. Только ошибся. Макс пределов своих сил и сам не знал — и боялся узнавать.

Проклятые обстоятельства. Встретиться бы с осведомленным собратом в других условиях, разузнать все, что можно, сравнить выводы. А сейчас приходится опираться только на те обрывки сведений, что он зацепил при ментальном контакте с убитым сородичем, и на многолетний сбор информации в Нижнем мире, после которого из предположений и догадок в голове сложилась хоть как-то укладывающаяся в разумные рамки гипотеза.

 

 

Каким-то образом в Лортах оказалась выброшена одна из Великих Стихий, базовых элементов устойчивости Туры — верующие называли ее Черным Жрецом Смерти. И это привело не только к постепенному угасанию Туры, обозначив грядущий конец света — когда остатки Великой Стихии развеются окончательно, — но и к разделению его потомков на две обособленные половинки. Потому что вторая, крылатая ипостась, суть воплощение темной стихии, наследие Жреца, и существует только там, где есть сам источник стихии, Черный Жрец. Ушел бог в другой мир — и утянул за собой половинки душ. Рождается человек здесь — а через какое-то время появляется в мире Лортах его дар-тени. Так и живут, вечно стремясь друг к другу.

Макс долго горел жаждой вернуть себе нормальную жизнь, и если для этого нужно было возвратить бога на Туру, то он был готов в лепешку расшибиться, но сделать. Времени на исследование Лортаха Максу хватило — он жил куда дольше, чем обычные люди. И он нашел-таки долину, откуда шла сила Источника. Но не смог туда попасть. Стоило ступить в проход между черными скалами, окружающими долину, как его пригнуло к земле и усталый оглушающий голос льдом прошуршал в голове:

— Уходи, не тревожь меня, пытливый птенец. Знаю, зачем ты пришел. Нет у тебя сил помочь мне. И ни у кого нет.

— Но это неправильно, — упрямо просипел Тротт, пытаясь не заорать от разочарования. — Что мне сделать, отец?

— Смириться, — ответил тот. И замолк.

Кто он, чтобы оспаривать слова того, кто неизмеримо более знающ и силен? Поэтому действия заговорщиков Макс и воспринимал как акт отчаяния. С другой стороны, а если кровь Красного, смешанная с кровью Черного, действительно может открыть проход для бога? И не является ли оправданной жертвой уничтожение правящих династий — для предотвращения конца света?

Если же предположить, что написанное на могильном камне одного из Гёттенхольдов правда и после смешения кровей и уничтожения монархов портал между мирами откроется, а Жрец освободится, — выстоит ли Тура, когда в нее хлынут полчища кровожадных тварей, ведомых далекими от гуманности и милосердия воинами правителя Лортаха? Ведь они придут не одни — с ними появятся чудовищные боги инсектоидного мира.

— Прекрати истерику, — приказал он себе, врубая ледяную воду — тело сжалось, и Макс застонал сквозь зубы. — Сначала факты, потом будешь решать.

Он много успел сделать за эту субботу — словно пытался нагрузить себя работой, только чтобы попозже лечь спать. Но когда уши уже заболели от басов тяжелого рока, а в лаборатории рядком встали склянки с мазью, ускоряющей восстановление кожи после ожогов, пришлось закруглиться. Макс взялся за уборку, хотя дом и так сверкал — кажется, даже пыль боялась садиться на мебель, чтобы не вызвать неудовольствия инляндца, — но с ругательством выключил мерно работающий пылесос, достал из стола сигарету и дал себе еще две минуты отсрочки, выйдя во двор покурить. Сигарета тлела в губах, а он неслышно двигал руками, прислонившись к стене дома и глядя на приветливо качающиеся ему навстречу дубы.

Через несколько минут владения профессора Тротта засияли щитами, способными задержать даже Марта, если тому взбредет в голову устроить другу ночную побудку, а природник лег в кровать и закрыл глаза. И дисциплинированно вырубился.

 

 

Его дар-тени, слава богам, ни от кого не убегал и ни с кем не дрался. Лук и броня лежали неподалеку от небольшого скрытого костерка, почти уже прогоревшего и мерцавшего в ночной темени пепельно-красными угольками, а сам Охто́р, полуголый, с расслабленно подрагивающими крыльями, мерно разделывал мелкого местного оленя. Размером с собаку: теплокровная живность в мире Лортах вся была небольшая, резвая и очень мускулистая — иначе не спастись от инсектоидов, господствующих здесь. В папоротниковых лесах в изобилии водились и рептилии, похожие на небольших страусов, в большинстве своем травоядные: мясо и яйца употребляли в пищу, из толстой кожи делали ремни. Были здесь и птицы — Макс всегда удивлялся, насколько местные куры похожи на туринских, и подозревал, что выводок несушек и петухов попал сюда через очередной провал. Как, вероятнее всего, и люди — потому что физиологически они ничем не отличались от жителей Туры.

Объединяло животных и людей только одно: всем им приходилось очень быстро бегать. Или летать. Медлительные тут не выживали.

Макс задержал движение ножа, чтобы не порезаться, пока приходил в себя и переживал поток воспоминаний. Горячая туша под его пальцами еще чуть сокращалась, а Тротт ошарашенно проморгался и, решив, что разбираться на голодный желудок не стоит, досвежевал зверя, закопав потроха — чтобы на кровь не пришли желающие поживы, — и швырнул мясо на угли запекаться. И только потом сел у костра раскладывать по полочкам информацию и пытаться сориентироваться в датах.

На Туре с момента его последнего ухода в Нижний мир прошло чуть меньше двух месяцев. Здесь же — Тротт опять раздраженно подумал о странном невычисляемом соотношении времени в двух мирах — после посещения Далин к концу подходил только третий месяц. Только — потому что обычно разница во времени была куда больше.

 

 

Почти полтора месяца из них его дар-тени шел лесами в сторону столицы империи, Ла́кшии, опасаясь погони — за убитых воинов, псов-нейров. Таился, стараясь не приближаться к трактам и крупным городам и по широким дугам обходя твердыни, родовые владения местных военных баронов — тха-норов. Пусть высокородные норы частенько враждовали между собой, но за убийство низкородным пса любого из них устраивали настоящую травлю.

Но на половине пути пришлось зайти в одно из селений за припасами, и там он услышал такое, что решился на крюк в сторону от столицы. И через пару недель ошарашенно взирал из густого папоротникового леса на равнину, заполненную бесчисленными загонами с тысячами тха-охонгов, вибрирующую от их рева, и на регулярно поднимающиеся в небо стаи гигантских оседланных стрекоз.

Армия расположилась там же — от загонов и лагеря даже до укрытия Макса доносилась вонь немытых тел, муравьиной кислоты, крови и слизи. Тха-охонги с удовольствием употребляли в пищу и теплокровных, и своих мелких сородичей, которых выращивали тут же, на убой. И людей, конечно. Лагерь был очень обширен, и к нему регулярно подъезжали новые отряды под штандартами разных тха-норов.

 

 

Макс поворошил палкой угли, подгребая их к мясу. За спиной его хрустнуло; он мгновенно обернулся, прыгнул в сторону, переключая зрение, — но во тьме бродил один из местных небольших ящеров, пощипывая мох, и Тротт успокоенно сел на место. Картина тысяч черных бронированных спин и звуки рева полумагических существ этого мира были ужасающими. Неудивительно, что он боится каждого шороха.

Крылья за спиной все еще были напряжены, и Макс махнул ими раз, другой, поморщился: пять месяцев прошло, а пока не отросли до нормы и слабые, как у птенца. Можно спрятать под куртку, если примотать, а вот под броню уже не поместятся. Лучше, конечно, не снимать плащ, или надо тратить силы на морок от особо глазастых.

Сейчас людей поблизости он не чувствовал. Да и кто в своем уме останется на ночь в лесу? Хотя самые опасные твари предпочитали болотистые равнины куда южнее столицы, в лесах тоже хватало любителей перекусить человечиной.

 

 

Его чуть не засекли у огромного лагеря, и Охтор опять бежал, скрывался в корнях деревьев, пропуская патрули на охонгах, шел по ручьям, чтобы не оставить запаха, — и оторвался-таки, хоть это и стоило ему трех бессонных ночей.

Армия императора собиралась на войну, и разве можно было объяснить это простым религиозным рвением или верой в истории о проходах в благословенную землю? Значит, у тха-нор-арха были все резоны собирать войска. Правитель Лортаха либо знал, как открыть переход, либо был уверен, что тот скоро откроется сам.

В любом случае нужно было это выяснить — и Охтор вновь направился к Лакшии. И сейчас остановился в дне перехода от нее.

 

 

Макс дождался, пока запечется мясо, поел — и, поняв, что спать не хочет, оделся, закинул остатки оленя в мешок и зашагал по лесу в сторону столицы, следуя за парой лун, несущихся в черноте ночи над Лортахом и мелькающих в просветах между кронами деревьев. А на следующее утро, без приключений пройдя последние километры по тракту и заплатив мзду стражникам у ворот, уже ступил на грязные улицы Лакшии.

В столице империи Тха-О́р он до этого был единственный раз, и с тех пор она не изменилась: все такая же рыхлая, похожая на расползшееся из кадки заплесневевшее тесто, пестрая и неряшливая. Лакшия спускалась в мелкое море — точнее, это море поглощало Лакшию, а она разрасталась с другой стороны, словно гриб-паразит на гниющем дереве. Из грязной воды под стальным светлеющим небом торчали черные остовы покинутых домов, и между ними на круглых лодчонках местные рыбаки ловили рыбу. Сюрреалистическое зрелище.

Далеко от моря, на холме, насыпанном руками рабов, находился блистательный золотой дворец императора, тха-нор-арха, соединенный с полумесяцем храма местного пантеона. Там день и ночь приносились человеческие жертвы, питая силой богов. Жизни рабов, жизни преступников, тех баронов, которые впали в немилость у императора… много кого, благо был выбор. Континент был перенаселен, и жизнь человеческая здесь ценилась ниже, чем жизнь охонга. В Лакшии, у подножия холма тха-нор-арха, плескалось целое человеческое море: были здесь и кварталы аристократов, и торговые, и самые многочисленные — бедноты, рождавшейся в грязи и умиравшей тут же.

Впрочем, грязь сопровождала каждого человека в столице.

Дома побогаче были построены на каменных сваях и искусственных холмах, которые спасали от частых наводнений. Простые жители тоже ставили дома на сваях, только деревянных, или вовсе строили свои жилища так, чтобы наводнение приподняло их, удерживаемых якорями, и опустило, отступив. Частые наводнения оставляли на улицах ил и наносы песка, да и вся Лакшия была грязна, многолюдна и жестока, и затеряться в ее бедных кварталах могло бы и стадо тха-охонгов, а не то что один дар-тени.

Охтор выбрал квартал поближе к солдатским казармам, расспросил людей: не знают ли, не ищет кто в харчевне вышибалу — и, помесив сапогами грязь на улицах, направился к домишке, на двери которого были намалеваны тарелка и меч. Значит, рады тут видеть и солдат, и наемников, для них и работают. А у кого лучше подслушать о будущей войне?

Хозяин, явно из бывших солдафонов, с ручищами-бочками и оплывшим свинячьим лицом, недобро посмотрел на входящего. Охтор бросил на стол мелкую монетку, осмотрелся. Помещение было широким, закопченным, с низким потолком, длинными столами и лавками, с кухней, из которой несло кислым пивом и рагу, очагом, обитым листами из брони охонгов, и проемом с брошенным на пол тонким матрасом, едва прикрытым стенкой. Такие были почти во всех подобных заведениях — не для отдыха, для пользования девок. Четыре женщины, бледные, вялые, не поднимающие глаз, сейчас протирали столы. Они же обносили посетителей, они же, скорее всего, предоставляли и другие услуги. У очага прямо на полу сидели трое гороподобных мужиков, рвали зубами мясо и запивали его пивом.

— Пива мне, — сказал Макс хозяину. — Я работу ищу. Слышал, тебе охранник нужен. Возьмешь меня?

Владелец харчевни смачно и хрипяще прочистил горло, поднялся из-за стола.

— Ве́нин, налей ему пива.

Одна из женщин тихой тенью скользнула на кухню. Хозяин обошел гостя, прохрипел что-то уничижительное.

— Мелковат ты для охраны, странник. Зашибут.

— Проверь, — предложил Макс спокойно.

— Ке́шти! — окликнул хозяин одного из тройки сидящих у очага мужиков. — Разомнись-ка!

Тот, кого назвали Кешти, встал, ухмыльнулся и с удивительной скоростью для такой туши бросился вперед, двинул кулаком — Охтор отклонился вправо, поднырнул под руку, вывернул ее, придавая ускорения, и выбросил проверяльщика за дверь, с грохотом распахнувшуюся от удара.

— Повезло, — буркнул второй, оглянувшись и снова уставившись на огонь.

— Проверь, — повторил Тротт нелюбезно. В дверь вплывал грязный противник — тряс рукой и ругался.

— Ишь, ящер, — недобро прищурился хозяин. — Кешти, втроем?

— А то! — прогундосил гороподобный, приближаясь. Встали и двое у очага. Макс повертел головой и едва не пропустил удар в бок. Тут уже противников он не берег: они действовали слаженно — видимо, давно наемничали вместе, — но в ограниченном пространстве мешали друг другу. Хрустели кости, летели зубы, а он уклонялся от ударов и захватов, сам бил точно, в нужные точки. Уронил одного, вырубил ударом под дых второго и все-таки получил по лицу. В голове зазвенело, потекла юшка, и он, не глядя, вскочил за спину Кешти, запрыгнул на него, зажал горло, поворачивая голову в сторону. Противник хрипел, рычал, шатался по харчевне, пытаясь ударить выскочку о стену, — как вдруг их окатило ледяной водой, и они зафыркали, яростно глядя в сторону хозяина.

— Хватит! — рявкнул тот довольно. — Кешти, хорош?

— Да он, ящер, чуть к праотцам меня не отправил, — просипел гороподобный, разминая горло. Макс, задрав голову, правил себе нос — больно было до жути.

— Дай сюда, — проворчал хозяин, взялся за распухший нос пальцами-сардельками, повернул в сторону. Охтор взвыл. Кровь хлестала, как из резаной свиньи.

Тихая женщина-тень поставила на стол пиво.

— Венин, — рявкнул хозяин, — попользуй его. Чтоб к вечеру был как новенький.

— Берешь, что ли? — прогундосил Тротт.

— А то, — пробурчал хозяин. Недавние противники, кривясь и хромая, подходили, хлопали его обеими руками по плечам — местное приветствие. — Ты откуда такой резвый будешь?

— С юга, — неохотно ответил Макс, — дом сгорел, решил в столицу податься. Последние гроши остались.

— Нищета, — хмыкнул хозяин. — Как зовут тебя?

— То́рши, — отозвался Макс, поднимая пиво.

— Меня зови Яко́ши, — хозяин хлопнул его по плечам. — Дам кров и еду. Спать будешь на чердаке. Девок моих иметь только по утрам, когда постояльцев нет. Платить буду каждый день, а то у нас так, — он захохотал, сотрясаясь, — сегодня денег не взял, а завтра они тебе уже не понадобились. С посетителями не задираться, молчать; если увидишь, что знак делаю, — разнимай, выводи. Ножей берегись: выпустят потроха — плакать по тебе никто не будет.

— По предыдущему тоже не плакали? — поинтересовался Макс.

Свиноподобный Якоши захохотал, будто он сказал что-то смешное, и снова хлопнул его по плечу.

— Венин, — рявкнул он, и женщина-тень повернула голову. — Веди, лечи. Покажи, где спать будет. Потом накормишь — и спускайся, выходной, солдатни много будет, и тебе много работы.

Макс поднялся за женщиной на чердачок. Душно и влажно было здесь, и поместился только топчан. Благо было прорублено окно в стене.

Венин, опустив глаза в пол и держа горшочек с мазью, ждала, пока он кинет котомку на топчан, сядет.

— Можешь подойти, — сказал Макс и поднял лицо. Женщина щедро мазала его мазью, терпко пахнущей болотом и почему-то хлоркой, добавила в ноздри — он опять едва не взвыл. Чтобы отвлечься, принялся рассматривать ее. Опрятная, непохожа на спившихся и опустившихся женщин, существующих при таких вот харчевнях, с равнодушными серыми глазами и русыми волосами. Одежда — просто несколько раз обмотанный вокруг груди длинный кусок ткани. Кажется, что служанке за тридцать, хотя здесь женщины быстро стареют, и ей вполне может не быть еще двадцати. На ладони — выжженное клеймо. Бывшая рабыня храма. А теперь — разносчица и шлюха для солдатни.

— Почему себя не лечишь? — спросил он, заметив на ее плече укус. Воспаленный.

Она не ответила — опустила глаза. Закончила лечение, остановилась, сжала горшочек.

— Иди, Венин, — сказал Макс. В глазах ее промелькнуло облегчение, и она спешно ушла прочь.

Вечером он сидел у входа в харчевню, осматривая прибывающих и слушая разговоры: не упомянет ли кто о грядущей войне? В помещении воняло прогорклым потом, кожей и кислятиной. Тройка покалеченных днем соперников тоже присутствовала тут, и такая существенная охрана не казалась излишней: здесь напивалась и ругалась толпа настоящего отребья, и драка была делом вполне предсказуемым. Вот уже в углу схватились двое — Макс приподнялся, но хозяин покачал головой, и пришлось опуститься на место. Те и правда быстро успокоились и в две глотки потребовали пива.

Подавальщиц то и дело утаскивали, бросая хозяину мелкие монетки на широкое блюдо; из-за стенки раздавалось сопение, стоны, да и почти все было видно, что происходит, — а после очередной раскрасневшийся от похоти мужик выходил, присаживался к своей компании. Женщины появлялись позже, такие же равнодушные, как и раньше, и продолжали монотонно обносить столы пивом и едой.

К концу вечера по кивку хозяина Кешти сотоварищи растащили лавки ближе к стенам, и владелец харчевни положил на пол серебряную монетку.

— Кто возьмет? — проорал он. — Серебро, комната для услады и лучшая моя девка до утра!

Видимо, это было местной традицией: дошедшие до кондиции наемники под рев поддерживающих без лишних вопросов стали выходить в центр. Кидали жребий и вставали напротив соперника. Бились только на кулаках — взявшегося за нож с позором вышвыривали за стены харчевни. Одного, разъярившегося и упившегося, все-таки пришлось выводить — он дергался, пытался ударить, но на улице, посчитав коленками булыжники, присмирел и, шатаясь, пополз прочь.

Наконец закончились и драки: победитель схватил монету, попробовал ее щербатыми зубами, взревел, схватил за руку Венин и потащил в клетушку — туда, куда махнул рукой хозяин.

Солдатня снова пила, курила местный горький табак, а седовласый скрюченный дед, тихо сидевший все это время в углу и наигрывавший на ма́таке — треугольной дощечке с зарубками, к которым лесенкой были прикреплены струны, — сел у очага прямо на пол и дрожащим тонким голосом запел. Потом, правда, распелся — наемники стучали кружками, подпевая военным песням, хохотали над похабными и тискали подавальщиц, хозяин ухмылялся; к ногам старика то и дело летели монетки.

— Божественную давай, старичье! — крикнул кто-то из угла, и остальные подхватили: — Божественную, божественную!

— Четыре великих, мир сотворивших, — запел старик, — ликом страшны и законы дающие…

Ему вдохновенно подпевали — лилась в харчевне хвалебная песня, прославляющая местный пантеон, описывающая каждого бога:

— Малик многорукий, стрелой небеса рассекающий; Девир безликий, знающий все; Нерва, воздаяние несущий; Омир, правящий крепкой рукой… не был бы мир без вас велик, но к величию большему вы нас ведете, к земле благословенной, где не будет бедности и болезней…

Макс слушал этот вой с каменным лицом, но губами шевелил — не хватало еще, чтобы обратили внимание, как на безбожника.

Старик замолк — собрал монетки, половину сунул хозяину и заковылял мимо солдат к выходу. Какой-то пьяный подставил ему подножку, и певец проехал по грубым доскам пола под дружный хохот гостей. Культурная программа кончилась, зверье снова хотело крови.

Хозяин подозвал Макса.

— Отведи его домой, — сказал тихо, — пока не забили тут или по дороге не прирезали и не отняли монеты. Он мне еще денег заработает.

Тротт кивнул, мрачно глянул на начавшего подниматься забияку — тот ругнулся, но сел обратно, — взял старика под локоток и вывел на улицу.

— Ничего, ничего, — бормотал дед, хромая, жалко всхлипывая и вытирая рукавом длинного одеяния кровоточащие нос и губы.

Тротт прикрыл глаза и сказал себе, что его это не касается.

— Идти можешь?

— Ничего, ничего, — снова забормотал старый певец, — дойду.

Но нога у него подломилась и он, всплеснув руками, рухнул в грязь. Тротт скривил губы и поднял деда, закинул сухую стариковскую руку себе на шею, придержал.

— Показывай дорогу, а́ба. Доведу тебя.

Певца пришлось фактически нести на себе. Благо жил он неподалеку, один в старом-старом доме. Макс уложил его на кровать, поднял одеяние, прощупал острые худые колени, наливавшиеся синим. Старик поскуливал от боли и смотрел на гостя страшными сухими глазами.

— Не переломано? — спрашивал он тревожно. — Мне переломать никак нельзя, чем жить-то буду? Умру от голода ведь.

— Цело, аба, — сказал Тротт, поднимаясь. — Опухнет только. Есть чем полечить?

— В сундуке посмотри, — с выматывающей душу робостью попросил дед. — Сам не доползу.

В сундуке оказалось полбутылки коричневой настойки с плавающими в ней мелкими муравьями, травой и жалами.

— Дай хлебну, — попросил певец, приподнялся, припал к бутылке, закашлялся, вытер нос, плеснул себе в ладонь этой же жидкости, начал смазывать колени, шипя и охая. Макс налил в выщербленную кружку воды, поднес ему.

— Ты откуда такой чистенький тут? — спросил дед, снова свалившись на постель. — Неместный, сразу видно. Уважительно меня называешь, аба. Тут никто так не говорит, странник.

— С юга я, — буркнул Макс, жалея, что сразу не ушел. — Дом сгорел, решил податься в столицу.

— Лучше бы ты на пепелище жил, погорелец, — посетовал старик, — чем сюда идти. Пропадешь тут. Лакшия — она души жрет.

— И твою сожрала? — поинтересовался Макс, оглядываясь на дверь. Старик махнул на кровать, снова присосался к бутылке.

— А как же. И мою, погорелец. Садись, не стой столбом. Да не торопись, без тебя управятся с пьяными-то тушами. Я нужен Якоши, не будет он из жалованья твоего вычитать за отлучку.

Макс сел, чувствуя, как дико затекли прижатые курткой крылья. Старик пил и на диво быстро хмелел. Хотя сколько нужно тщедушному телу?

— Душа ведь быстро продается, погорелец, — вещал он, размазывая пьяные слезы по лицу. — За возможность поесть и в тепле пожить. Как за жизнь свою начнешь труситься — знай, уже готов продать.

— Кому? — без интереса спросил Макс.

— Так им же, — шепнул старик. — Правителям мира.

— Богам?

— Да. — Дед всхрапнул, тут же проснулся, завращал глазами и страшным шепотом произнес: — Только они правители, а не создатели…

Макс напрягся: не хватало еще обсуждать местный пантеон прямо у него под носом. Но старик уже спал, прижав руку к губам и что-то бормоча, — и Тротт прикрыл хлипкую влажную дверь домишка и поспешил обратно в харчевню.

Он иногда слышал отголоски легенд, рассказываемых жителями Лортаха — только шепотом, только с оглядкой. Будто давно, много тысяч лет назад, была на Лортахе богатая цивилизация, и не было тогда нищеты, болезней и рабства. И правили тогда другие боги, светлые, и были тут мир и благоденствие. Но люди возгордились, стали жадны и наглы, решили, что богатство и мир — это только их заслуга, разрушили храмы, перестали славить богов. Те ослабли без веры людской, и в это время в небесах открылись черные врата — и пришли сюда боги нынешние из пылающего, высосанного досуха мира. Пришли во главе огромной и жестокой армии на гигантских насекомых. И победили ослабевших старых богов. Построили большой храм и потребовали ежедневных жертв — потому что не могли они брать силу напрямую из мира, только из крови и страданий. Пришедшие с ними люди стали местными аристократами; они и выполняли волю богов. Не таких уж всевидящих и всезнающих — иначе бы его, Макса, схватили еще на подступах к столице. Или, может, знали они всё, но вмешиваться не могли?

Мир Лортах, оставшийся без своих богов, начал затапливаться поднимающимся океаном. И с той же поры начала гулять по миру легенда о том, что нужно потерпеть, и новые боги приведут людей в другую землю, богатую и изобильную.

Ленивый поток мыслей прервал едва слышный звук: во тьме переулка справа хлюпнула грязь. Макс, не поворачиваясь и не останавливаясь, вытащил нож из ножен и подбросил его — нож сделал два оборота и рукояткой плотно вошел в крепкую ладонь, замер. В переулке затихли, видимо, решая, стоит добыча риска или нет.

Тротт не стал ждать, пошел дальше. Сунутся — сами виноваты.

По пути ему то и дело попадались не держащиеся на ногах солдаты, женщины, зазывавшие их к себе, откровенные бандиты, так что нож он не убирал.

В харчевне, когда Макс вернулся, все еще продолжалась вялая пьянка, хотя половина столов уже была пуста. На его месте у двери сидел гороподобный Кешти, лузгая орехи и без интереса глядя, как на полу уныло возят друг друга два пьяных наемника. Проем за стенкой опять был занят. Макс посмотрел на подрагивающие женские ноги, между которыми уместились чьи-то грязные сапоги, поймал кивок хозяина — и с неожиданной для себя ослепляющей злостью одного за другим выбросил дерущихся за дверь. Сидевшие за столами гоготали, свистели и сыпали грязными ругательствами — мол, кто такой бесстрашный выискался, не боится нож в печень получить где-нибудь на прогулке? Тротт их игнорировал.

— Можешь идти, странник, — довольно сказал владелец харчевни, отсчитав ему три мелких монетки. — С оставшимися уже Кешти управится. Завтра с утра мне надо дров наколоть, заплачу. Потом до вечера свободен.

Макс нехотя кивнул, сгреб монеты и ушел в свою чердачную каморку. Снял куртку, рубаху, размотал крылья и, настороженно прислушиваясь — не идет ли кто по лестнице, — взмахнул ими. В мышцах закололо, закрутило судорогой — затекли за день, и Тротт, едва сдержав стон, снова сделал несколько взмахов. Перья чуть слышно шуршали, создавая ветерок, и это в здешней влажной духоте было почти блаженством.

Перед тем как лечь спать, Макс на всякий случай поставил слабенький охранный контур — какой получился, потому что здесь, под сенью чужих богов, Источник почти не откликался, словно сил пробить местную недобрую хмарь у него не было. Максу и так едва удавалось поддерживать морок на глазах и спине, и это выматывало почти так же, как местные жара и вонь.

Он все-таки рискнул — остался в одной рубахе, спрятав под нее крылья, но не примотав их. Перед тем как лечь, ощупал нос: тот был распухшим и ныл. Вероятно, и под глазами уже налились синяки. Но лечить себя было опасно — вдруг кто-то обратит внимание на слишком быстрое заживление перелома.

Спал Тротт плохо. Тухлый, влажный смрад Лакшии, похожий на вонь от разлагающейся туши большого зверя, — как и крики с улиц, как и ощущение недоброго взгляда кого-то жестокого и огромного, — заставляли его ворочаться, ежеминутно открывать глаза и таращиться в темноту. Поэтому и встал очень рано и, одевшись, спустился вниз, на задний двор харчевни.

Там с телеги, в которую был запряжен охонг с перемотанными тряпьем острыми передними лапами и сеткой на щелкающей жвалами морде, сгружали на влажную землю толстые стволы древовидных папоротников — полых, с причудливыми завитками на срезах. Хозяин отчаянно торговался с владельцем телеги, ругался, плевался, сквернословил; впрочем, продавец-дровосек, не уступающий Якоши в телесной мощи, от него не отставал. Оба получали необычайное удовольствие.

Макс достал себе из колодца воды — пахнущей такой же тухлятиной, как и все вокруг, — и, преодолевая брезгливость, напился, стал умываться.

— Колун бери! — крикнул ему хозяин, только что хлопнувший дровосека по рукам и удовлетворенно отсчитавший несколько монет из кошеля, висевшего на поясе. Точнее, под поясом — под огромным брюхом, выглядывающим между широкими холщовыми штанами и серой рубахой. — Справишься — иди есть; девки проснулись уже, приготовят.

Рубить полые стволы оказалось легко — если бы только не проклятая жара! По спине под вновь перемотанными крыльями тек пот, и Макс с неудовольствием подумал: стоит ему тут задержаться хотя бы на неделю, будет благоухать так, что смрад столицы покажется ему цветочным ароматом. Впрочем, здесь все воняли.

Он работал топором и уже заканчивал складывать дрова в поленницу, когда во дворе показалась Венин с двумя ведрами, подошла к колодцу. Руки ее все были в синяках, как и шея. И на лице краснел кровоподтек на всю щеку, еще не успевший налиться синим, и глаз
заплыл.

«Это тебя не касается, — привычно сказал он себе. — Ты не спасешь всех женщин этого города. У тебя другое дело. Нельзя вызывать подозрения».

Макс отряхнул руки, подошел к колодцу — женщина как раз тянула из колодца ведро на веревке. Он перехватил веревку — помочь; Венин испуганно взглянула на него и опустила глаза.

У нее был взгляд агонизирующего существа.

— Полей, — попросил Тротт, и она послушно опрокинула ведро ему на руки. Во двор вышел хозяин, оглядел поленницу, удовлетворенно крякнул, кинул Максу монетку.

— Хороший ты работник, Торши. Венин, еды ему дай быстро! Шевелись, ленивая личинка! Ты еще сегодня свою пищу не отработала!

Женщина поспешно подхватила полные ведра, чуть прихрамывая, пошла к харчевне. Макс посмотрел ей вслед — скособоченно шла. Будто ребро сломано или отбито что-то справа.

— Не бережешь ты своих девок, — проговорил он ровно, отряхивая ладони.

— А, — махнул рукой Якоши, — эту поломают, другая придет. Их на улицах знаешь сколько? За счастье посчитают. Эта Венин из храма пришла, там жизнь сытая была, так нелегко ей. Другие посильнее, с грязи взял, так руки мне целуют. А эту разукрасили, — он расхохотался, — ну и что? Поутру мне за ущерб заплатили. Или, — хозяин, сощурившись, глянул на Макса, — хотел ее помять? А? А-ха? — продолжил гоготать он. — Так бери, разрешаю. Что ей, бабе, сделается-то? Одним больше, одним меньше.

— Возьму, раз разрешил, — согласился Тротт. — Мне бы нос еще поправить, хозяин.

— Да надо, — сказал Якоши добродушно, хлопнув Макса по плечу, — страшен ты, Торши, как смерть. Скажу ей, пусть мазь возьмет. И вот что, в храм сходи потом. Нельзя без храма, шептаться начнут.

— Да я первым делом туда собирался, — кивнул Макс, — но куда ж с такой мордой идти, хозяин? Только богов гневить. Сойдет хоть немного — и тут же схожу.

Он поел какой-то вязкой каши — Венин хлопотала тут же, вычищая очаг, и на висках ее блестели капли болезненного пота. Другие женщины выглядели куда здоровее и что-то готовили на кухне.

Макс встал — спина Венин замерла. Он еще сходил за водой и, только когда вернулся с ведром, сказал:

— Пойдем. — И шагнул в сторону лестницы.

Женщина пришла через минуту, сжимая в руках все тот же горшочек. Макс снова сел на кровать, задрал голову — и Венин ловко нанесла мазь. Пока он размазывал остатки под глазами, поставила горшок на пол, легла рядом на грязные доски — и, подтянув ткань своего одеяния до пояса, раздвинула ноги, глядя в потолок.

Макс никогда не был впечатлительным — и спокойно препарировал трупы, и исследовал язвы от редких болезней, да и ужасов за жизнь нагляделся, как и любой, связанный с медициной. И давно уже приобрел профессиональную циничность и хладнокровие. Но от этой тупой покорности и животного страха в глазах, от кровоподтеков и ссадин, покрывавших все тело, и запекшейся крови на бедрах ему стало плохо.

— На кровать ляг, Венин, — сказал он как можно нейтральнее, протягивая руку, чтобы помочь встать.

Она с трудом приподнялась и ткнулась ему в руку губами.

Тротт выругался так зло, что она вздрогнула, отстранился. Подождал, пока служанка снимала свое тряпье и забиралась на кровать. Только тогда присел рядом на корточки, прощупал ребра с одной стороны, коснулся распухшего, лилового бока. Венин дернулась и тихо-тихо застонала.

— Потерпи немного. — Он аккуратно прошелся по ребрам, стараясь не смотреть на плоскую грудь в синяках. — Тут, похоже, перелома нет, но трещина точно. Убьют тебя здесь, — Макс зачерпнул из горшочка мазь. Женщина не отреагировала. И правда, к чему сказал? Будто она сама этого не знает.

Смазал ей бок, лицо; поколебавшись, прикоснулся к бедрам. Она не шевелилась, но он все же убрал руку.

— Тебе нужно промыть. — Макс взял ее ладонь, положил на лобок. — Здесь. И обработать внутри. Встань, я сейчас дам тебе чистую ткань. Сделаешь сама, я не буду смотреть. — Он поставил на кровать мазь. — Давай, не смотрю я, видишь? Закончишь — скажи мне.

И отвернулся к окну.

За спиной долгое время не слышно было ни шороха. Затем раздался скрип, осторожные шаги, плеск воды — долгий, рваный. Чавканье мази — и поспешные, испуганные движения, сопровождаемые нервным дыханием.

Его почти тошнило от своей «доброты». Помыться дал, синяки смазал. Герой.

— Погано тут у вас, — сказал он с внезапной откровенной тоской, глядя на грязную улицу, по которой двое мужиков тащили третьего, избитого. — Всего день здесь, а уже поперек горла ваша столица. Скорей бы уйти. Сил нет моих.

Сзади раздался стук. Он обернулся — Венин, как была, голая, стояла перед ним на коленях, схватившись за куртку, и что-то мычала.

— Боги, — выдохнул он, — ты что?

Поднял ее, пачкая мазью куртку. Она хрипела, силилась что-то сказать.

— С-сы сыабо-о-ой, — прохрипела наконец. — В-выазьм-ми-и-и мыения сыебе-е-е!.. Т-ты дыо-бры-ы-ый!

Гребаный герой! И что теперь делать? Когда непонятно, сколько займет сбор информации здесь, да и потом — куда она сможет дойти с ним, по лесам, чуть ли не два месяца ходу? С ней не уйдешь, если будет погоня или встретится в лесу одна из огромных тварей — а она обязательно встретится.

— Я не могу, — проговорил Макс с сожалением, глядя в глаза, в которых тухла робкая надежда — как у собаки, которую поманил лаской и захлопнул дверь перед ее носом.

Венин замотала головой, шагнула назад и рухнула на топчан, поджав худые, покрытые синяками ноги к животу. И тоненько, мучительно замычала-заплакала.

— Поспи, — сказал он тихо. — Я заплачу хозяину за твое время. Это все, что я могу сделать, Венин.

Она не ответила, скуля и размазывая по лицу слезы, — и Макс малодушно сбежал, потому что чувствовал себя подонком не меньшим, чем те, что насиловали ее. Милосерднее было бы прирезать, чем делать то, что сделал он. Якоши был на кухне: мешал огромным черпаком в котле что-то, воняющее хмелем и тухлой водой, пробовал, удовлетворенно чмокал губами. Обернулся, ухмыльнулся:

— Потешился, странник? А где девка?

— У меня побудет, — буркнул Макс, — одежду мне штопает, пока я по городу пройдусь. Бабье это дело, разрешишь? Отплачу, вечером бесплатно на тебя поработаю.

Хозяин не сразу ответил, что-то прикидывая, кивнул и отвернулся — снова мешать свое варево.

 

 

Дома в столице были построены хаотично; улочки были кривыми, часто заканчивались тупиками. С восходом светила от грязи стали подниматься испарения, однако, чем ближе Макс подходил к торжищу, тем больше на улицах становилось народу. Кто тащил воду, кто — перекинутые через плечо связки овощей или голубей. Все чаще попадались маленькие лавочки: мужчины в длинных рубахах, в кожаных шапках-конусах зазывали клиентов, расхваливая товар. Женщин практически не было видно, редко когда за важно выступающим мужчиной семенила, опустив глаза в землю, жена или рабыня. Жены были чуть чище, и одежды на них было больше. Тут же, на улицах, продавали мясо — маленькие местные козлики паслись рядом с только что освежеванными тушами, копаясь в кучах зловонного мусора. На окровавленных кусках мяса роились зеленые мухи. Горожане останавливались у лавок, заводили громкие разговоры, но Макс двигался дальше, на базар. Где еще во всех мирах можно узнать больше новостей, как не на базаре?

Впрочем, о предстоящей войне и уходе в благословенную землю говорили все: и горожане вокруг, и наемники вчера в харчевне.

Из обрывков разговоров солдат он понял, что часть из них ждут приказа командиров выдвигаться к лагерю и от безделья спускают последние деньги на выпивку и девок, потому что император обещал всем золотой за каждый день войны. Наемники были практичнее — собирались поступать на службу к ближайшим от Лакшии тха-норам — и одновременно смелее в мечтах, громко размышляя, сколько золота смогут взять в новой земле и как распорядятся им.

— Говорят, каждому надел земли будет, — вещал вчера один, — сами баронами станем. И рабов сколько угодно будет. И рабынь.

— Какой из тебя барон? — ржал другой. — Ты свою рожу видел?

— А что? — пьяно веселился третий. — Нас отмыть, причесать — и не хуже тха-норов станем!

Тут на него зашикали: шутки шутками, а за излишне резвый язык и убить могут.

До базара пришлось идти долго — и с каждой минутой становилось все жарче, и все больше людей стремилось в одном с Максом направлении. На одной из главных улиц, которая упиралась в сверкающие на вершине холма дворец и храм-полумесяц, пришлось прижаться к стене дома, опустить глаза. Вместе с ним жались к стенам богатых домов горожане и вокруг волнами распространялась оглушительная тишина.

По грязи медленно, вгоняя лапы-лезвия в чавкающую кашу, ступал огромный тха-охонг с важным всадником на спине. А за ним нейры на маленьких охонгах, как скот, гнали перед собой рабов.

Долго шла мимо богатых домов страшная вереница из грязных, голых и безмолвных людей — мужчин и женщин. Долго грязного телесного цвета змея поднималась в храм, и люди старательно не смотрели в ту сторону. И только она скрылась за воротами, как будто единым порывом выдохнули горожане — и зашевелились, заспешили по своим делам.

Народу на базаре была тьма: такое ощущение, что половина города чем-то торговала, а половина покупала у них. Макс ходил, поглядывая по сторонам, посматривал на товары, слушал разговоры. Купил у разносчика местного пива, остановился у группы жарко обсуждающих что-то горожан.

— Говорю тебе, — с нотами фанатика взвизгивал одышливый, краснолицый толстяк, — сам слышал, своими глазами сегодня видел — пусть вытекут, если не правда! Уже привели в храм корм для богов, будет хранительница капища кровь три ночи пить, вопросы богам задавать. Вечером пойдут жрецы по улицам, сообщат о всеобщей ночной молитве! Вот и получит хранительница ответ, когда и где откроются благословенные врата!

— Так вроде получила уже, — неуверенно отвечал его собеседник, такой же толстый и рыхлый. — Отчего войско стали собирать?

— В пророчестве, — с нажимом добавил третий, явно страдающий желудком — таким землистым был цвет его лица, — точность нужна. А ну как ошибется, прогневит богов и тха-нор-арха великого? Нет уж, лучше лишнюю жертву принести.

Макс несколько часов слонялся по рынку; одни и те же разговоры повторялись с завидным постоянством и разной степенью фанатизма и страха. Купил дешевую длинную рубаху за две медные монетки — наподобие той, в которую вчера был одет старик и которую носили большинство жителей города, — и пошел обратно в харчевню.

Там было еще душнее, чем обычно. Опять сидели у очага трое охранников во главе с Кешти, а женщины, стоя на карачках, намывали пол. Хозяин развалился за своим столом, вывалив брюхо, вытянув ноги и поигрывая палкой. Наблюдал за работой и раздавал указания.

— Венин, — зарычал он на служанку, что возилась у его ног, — что ты как муха ленивая сегодня? Ишь, помяли немного, в первый раз, что ли? Шевелись! Еще на кухне ничего не готово!

Женщина согнулась, работая тряпкой быстрее, повернулась — и встретилась безразличным взглядом с Максом. Замешкалась чуть-чуть.

— Вот дрянь, — почти любовно протянул Якоши и легко ткнул ее палкой в бок. Венин дернулась от боли и снова опустила голову.

«Это тебя не касается».

Макс поморщился, обозвал себя идиотом, выдернул из ножен нож и подбросил его к потолку. Лезвие вонзилось в древесину в центре хозяйского стола. Якоши тут же подскочил, перехватил палку; поднялся и Кешти от очага.

— Нравится нож? — ровно спросил Тротт. — Отдам почти даром.

Хозяин, недоверчиво щурясь, кивнул Кешти — успокойся, мол, — с трудом вытянул нож из стола, пощупал лезвие.

— Что хочешь за него?

— Женщина мне нужна, — объяснил Макс, глядя, как цокает языком Якоши, проворачивая его оружие. — Отдай мне Венин.

— Ишь какой, — расхохотался хозяин. — Лучшую девку? Венин, — окликнул он зычно, — чем взяла-то? Или умеешь что, чего я не знаю? Один раз поимел и уже навсегда хочет, охо-хо!

Женщина предсказуемо не отреагировала, работая тряпкой между ними.

— Сам сказал, на улицах их много, хозяин, — трудно, ой трудно было добавить в голос почтительности, — а у меня женщины нет. Эта ласковая, молчит, работать умеет — мне много не надо.

— Ножом думаешь откупиться? — в глазах Якоши блеснул азарт торговца. — Маловато будет. За нее мне каждую ночь платят.

Тротт пожал плечами, протянул руку.

— Не хочешь, и ладно. Отдавай нож. За такой пять девок можно купить. А она слабая совсем — еще пара подобных ночей, и помрет. Смотри сам, а то без всего останешься.

Хозяин еще раз придирчиво осмотрел нож. Отдавать не спешил.

— И откуда такой у нищеты бродяжной? Не жалко? Без ножа у нас не выжить.

— У меня кулаки есть, хозяин, заработаю на новый.

Хозяин думал, морщил лоб, вертел нож.

— А кто ж ее кормить будет, странник? Она у меня не только ублажением занималась. И готовит, и убирает, да и я ее, признать, пользовал, как от себя-то отрывать?

Шел уже откровенный торг, и Тротт расслабился.

— И сейчас готовить и убирать будет, — сказал он, — только вечерами пусть у меня на чердаке сидит. Не люблю использованное. Бабу себе найдешь, кров Венин со мной разделит, не обеднеешь, а за работу едой оплатишь. Моя станет — не бить, только я ее бить могу. Согласен?

Якоши провел пальцем по острию, хмыкнул одобрительно. Покачал головой.

— Сразу видно, деревенский ты, странник. Дурак. Пожалеешь, надоест — обратно нож не проси.

— То не твоя печаль, — усмехнулся Тротт. — По рукам?

— По рукам, — рявкнул тот поспешно и подставил ладони для хлопка. И сунул нож за пояс.

Макс сделал шаг, остановился у рук женщины; та замерла, повернула голову.

— Все слышала? — сказал он. — Моя ты теперь. Дела доделаешь и поднимайся наверх. Если кто обидит — покажешь, убью. Мое никто не должен трогать, понятно?

Не ей сказал, а так, чтобы мужики услышали.

Она снова опустила голову; хозяин позади что-то ехидно ворчал, трое охранников смотрели на Макса как на больного. А две оставшиеся женщины на Венин — с жалостью. Не прекращая натирать пол.

Вечер и начало ночи прошли под смрад алкоголя, крики и ругань наемников и песни едва приковылявшего сюда вчерашнего деда. Стычки вспыхивали чаще, становились злее — и Максу пришлось всерьез драться рядом с охранниками, усмиряя буйствующую упившуюся солдатню. Слава богам, никто не задел нос, но повозиться, задыхаясь от адреналина и злости, пришлось долго, а потом еще обыскивать бессознательные тела, вытаскивая монеты — оплату за пиво и закуску.

Пьяные тела свалили на задний двор.

— Они привычные, проспятся — в казармы пойдут, — сказал хозяин. Максу было все равно.

Он поднялся к себе, ополоснул лицо водой. Венин спала на полу, и он покачал головой, поднял ее и переложил на топчан. И сам лег рядом, сняв куртку и мгновенно вырубившись.

 

 

Под утро он проснулся, задыхаясь от острого плотского нетерпения, сжимая в кулаке чьи-то волосы, сделал несколько толчков вверх, и выгнулся, и застонал, сотрясаясь от удовольствия. Женщина подняла голову от его разгоряченных бедер, поцеловала руку, тихо легла рядом. Макс с трудом восстанавливал дыхание, приходя в себя. Посмотрел на нее — она искательно заглядывала ему в глаза.

Проклятый порченый мир.

— Тебе не нужно платить мне так, Венин, — сказал он хрипло и тихо. — Просто спи. Я тебя не прогоню, не бойся.

«Я просто уйду и оставлю тебя здесь. И ты удавишься от бессилия».

«Разве можно спасти всех женщин этого проклятого города? — снова спросил он себя. — Или этого мира?»

Вдруг безумно захотелось бросить все и уйти наверх, к себе. В свой чистый дом, к своей лаборатории, к своим студентам, у которых самая страшная беда — невозможность сдать физкультуру. К друзьям. К Алексу, спокойному и уравновешенному. К дурному, легкому, как ветер, Мартину, от которого никак нельзя огородиться — он все равно придет, нагрубит, посмеется и потянет в реальную жизнь.

Мысли, воспоминания и сны сплетались, ограждая Тротта от окружающей грязи.

«Но ведь можно спасти хотя бы одну, — сказал бы ему фон Съедентент. — Если выбор между „никого“ и „хотя бы одну“, то почему ты сомневаешься, Малыш?»

Потому что это неразумно и бесполезно. С ней я не смогу уйти. Потому что она погибнет в лесу. И меня погубит.

«Здесь она погибнет точно, — не унимался фантомный фон Съедентент, — а там ты дашь ей шанс. Да и сможешь ли ты жить, зная, что оставил ее в этом дерьме?»

Макс желчно фыркнул; женщина у плеча снова замерла, затем успокоилась, задышала ровнее.

Мартин всегда был прекраснодушным дураком.

А все же жаль, что нельзя прийти в этот мир вчетвером. Здесь не действует стихийная магия Туры, здесь мы обычные люди. А будь мы в силе… почистили бы его.

Он покачал головой, уже почти заснув.

Ну и кто тут прекраснодушный дурак?

ГЛАВА 2

Нижний мир,
столица империи Лакшия
Максимилиан Тротт

С утра он снова колол дрова, таскал для хозяина воду из колодца — тот собирался опять варить пиво. Затем сел есть. Венин, одетая в купленную Максом рубаху, с хитро заплетенными волосами, опять драила полы рядом с другими женщинами, и те, не сдержав любопытства, что-то шептали ей, косясь на Макса; она только розовела.

— Ишь, расцвела, — с сожалением сказал Якоши, останавливаясь подле нее. — Волосы заплела как мужняя. Может, зазря я тебя отдал, а, Венин?

Она сжалась. Макс опустил на стол кружку, поднимаясь из-за стола. Хозяин покосился на него, захохотал.

— А злющий-то, чисто самка охонга в период спаривания! Ты, странник, не сжимай зубы-то, выгоню! Думаешь, других охотников на работу не найдется? Да не ярись ты! Купил — твоя. Понимание тоже имею.

— Это хорошо, что имеешь, — сказал Тротт, глядя прямо в заплывшие жиром глаза. — Есть еще дела, хозяин? Если нет, то позволь, в храм схожу.

Женщины испуганно зашушукались, пряча глаза. Венин все так же молча натирала полы.

— Да работайте вы, личинки! — рявкнул Якоши. — Вот что, Торши. На кухне ножи затупились, наточи как надо. И можешь идти.

 

 

Макс снова прошел к базару, поднялся на холм к храму. Купил за медную монетку четырех жертвенных голубей — ими, а также козлятами и прочей живностью активно торговали внизу, у холма. И, склонившись, прополз, как полагалось, под воротами высотой по пояс обычному человеку — чтобы никто не забывал кланяться при входе.

За высокими стенами, выстроенными полумесяцем, находился мощенный камнем внутренний двор. Огромный, как три университетских стадиона, не меньше, и пестрый. Стены покрыты цветными тканями. Здесь сильно пахло кровью — и свежей, и свернувшейся — и едким смолистым дымом от чадящих у стен жаровен. И здесь Макса снова придавило ощущением чужого ненавидящего взгляда. Но он справился, шагнул дальше — сзади из низких ворот уже подпирали желающие вкусить божьего благословения.

Людей было очень много, и Тротт лавировал в толпе, наблюдая за происходящим. То и дело раздавались придушенное блеяние или клекот приносимого в жертву животного: над широкими отверстиями в полу резали их, выпускали кровь, туши складывали у ног богов.

Тут же важно ступали, наблюдая за порядком и раздавая благословения, разряженные жрецы и жрицы — в длинных белых одеждах, с подведенными желтым глазами, с длинными волосами. Их сопровождали рабыни — бритые, одетые лишь в набедренные повязки, с закрытыми кожаными масками ртами, с чашами в руках, в которые молящиеся бросали монетки.

В прямой стене «полумесяца» были прорезаны окошки — и каждый желающий мог посмотреть на крышу дворца тха-нор-арха, соединенного с храмовой половиной мостиками. А вдоль полукруглой стены стояли четыре огромные статуи богов Нижнего мира.

— Благословляю, — махнул рукой проходящий мимо жрец, и Тротт поклонился и поспешил в центр двора.

Там возвышался над каменной кладкой позолоченный купол, сплошь покрытый гравировкой: ступая вокруг, молящиеся могли воочию наблюдать историю триумфа божественной четверки. Макс, сжимая полудохлых птиц, влился в поток людей, кружащих у купола, без интереса осматривая картинки для паствы и слушая разговоры. Вот показана жизнь до прихода богов — люди едят из одного корыта с ящерами, спят в грязи, чешутся.

— Ишь, дикие времена! — поражались верующие, с восторгом рассматривая картинки.

Вот четыре бога спускаются из небесных врат, а за ними растекается по земле огромная армия.

— Сила-то какая! — захлебывался от благоговения идущий перед Максом горожанин.

Вот повержены старые боги, и двое пришельцев пробивают им грудь копьями, а двое выворачивают из земли горы и заваливают сверху.

— А страшные-то какие! — продолжал поражаться горожанин, разглядывая старых богов — их постарались намалевать отвратительными, с длинными языками, уродливыми, маленькими. Макс скептически посмотрел на картинку, повернулся к статуям захватчиков — при всем старании художников новые боги смотрелись куда страшнее.

Дальше на золоченой стенке купола шла обычная религиозная дребедень: выдача законов, благословение первого тха-нор-арха, создание новых инсектоидов… Народ, разглядывающий деяния богов, шумел, народ рыдал, падал на колени.

Макс, у которого от этой странной экзальтации разболелась голова, наконец завершил круг. Теперь нужно было принести жертвы, сделать вид, что молишься, и потом спокойно побродить по двору, послушать разговоры.

И он пошел к богам, у ног которых были пробиты круглые и широкие окна в подземное капище. Там, в толще холма, на огромном алтаре шли службы и приносились жертвы. Туда сверху лили жертвенную кровь животных или собственную, проводя лезвиями по запястьям и читая молитвы. Оттуда сейчас доносились речитатив и бой барабанов — и Макс не стал смотреть, потому что представлял, что там увидит. Добавил к подношению богам кровь четырех птиц, свернув им головы и побрызгав кровью из тушек вниз, в «окна» капища. Он переходил от одного бога к другому, и усиливалось ощущение чужого враждебного взгляда, и Тротт крутил головой, пока не понял, что исходит оно от сверкающих драгоценными камнями глаз статуй
богов.

Макс и раньше видел их и поражался, как человеческий мозг может создавать такие извращенные воплощения своих страхов.

Первый, Не́рва, «война» по-лорташски, — чудовище с паучьим телом на коротких ножках, с вырастающим из него человеческим торсом и двумя парами рук: одни людские, с ножами, другие — как лезвия охонга. Морда так вовсе треугольная, с огромными самоцветными глазами и маленьким ртом, заполненным зубами.

Второй — длинный, вытянутый, с трехсуставными руками и ногами, с головой с длинными волосами и рожками-антеннами. Если сильно захотеть, можно увидеть в нем антропоморфного кузнечика. О́мир, «закон».

Третий — крылатый. Мали́к, что значит «мера». Поставить стрекозу на задние лапы, дать в передние кривые мечи, придать немного сходства с человеком — и вот он, красавец.

Четвертый — Де́вир. «Владыка смерти» означало его имя, и он был меньше всего похож на человека: богомол богомолом с поджатыми передними лапами, человеческой мордой с теми же огромными глазами и поясом из черепов.

Макс оглянулся на шум: у ног Девира-богомола собрались верующие, окружив высокомерного жреца, и можно было незаметно присоединиться к ним.

— Когда же выйдет жрица? — спрашивали длинноволосого служителя — кто с опаской, кто с фанатичным восторгом. — Когда же будет пророчество? Сколько ждать до открытия врат?

— Радуюсь, видя такую веру, — устало и снисходительно отвечал жрец, — но все в руках божьих. Будете ли молиться?

— Будем! — раздался дружный хор экзальтированных горожан. Макс присмотрелся: у многих странно блестели глаза. Да и его начинало подташнивать, а болящая голова просто раскалывалась. Наверняка ведь в жаровни добавляют какой-то легкий наркотик.

— И ты будешь? — изящный палец ткнул в соседа Макса. Тот бухнулся на колени.

— И я, глаз не сомкну!

— И ты? — явно наслаждаясь, жрец указал на Макса. Пришлось тоже падать на колени, но особым артистизмом Тротт не обладал, поэтому просто ткнулся лбом в пол. Голове стало совсем плохо.

— Молитесь! — провозгласил жрец. — Триста сердец будет принесено на алтарь, триста жизней напитают богов. Проснутся они и укажут нам путь. Завтра в ночь молитесь со всем городом и ждите!!! Завтра ночью будет ответ!!!

От раздавшегося фанатичного воя чуть не лопнули барабанные перепонки.

Макс побыл там еще немного, выбрался за стены храма, кое-как прошел сквозь базар, купив на заработанную утром монетку сладкую лепешку, и через несколько узких и грязных переулков остановился на берегу серого моря. Здесь стало полегче — какое-никакое, а открытое пространство. Здесь даже отклик Источника ощущался сильнее — и Макс проверил морок на глазах и спине, умылся соленой водой, подняв облачко ила, посмотрел на гниющие остовы домов и направился за казармы, в харчевню. До завтра он потерпит. Немного осталось.

Венин что-то резала на столе рядом с другими женщинами. Увидев его, быстро высыпала овощи в котел, помешала, из другого положила ему уже готового рагу. Синяк на ее лице заметно посветлел, ушла опухоль. Удивительная мазь. Да и вообще, сколько здесь уникальных растений, какое поле для исследований!

— Ты ела? — спросил Макс. Он так надышался дрянью в храме, что вид еды вызывал отвращение.

Женщина кивнула, оглянулась на других служанок. Те даже перестали резать — опять шептались и поглядывали на них.

— Тиебе-е, — промычала она, показывая на тарелку.

В кухню зашел Якоши, и женщины поспешно снова принялись за работу. Макс прихватил тарелку, пошел в зал. Якоши плюхнулся на стул рядом с ним. Судя по благодушию, он хотел поболтать.

— Был в храме, деревенский?

— Был, — коротко ответил Тротт, неохотно глотая варево, которое оказалось довольно вкусным.

— Как тебе?

— Никогда такого не видел, — пробурчал Макс, жалея, что не может изобразить дурацкий восторг. Но, видимо, хозяин решил, что его малословие — от ошалелости красотами и божественным величием, потому что добродушно захохотал: затрясся его живот, подбородок.

— То-то же! Голубей резал?

— Их, хозяин.

— А мои-то дуры решили, что ты Венин собираешься богам отдать. Боятся тебя. Жалели ее со вчерашнего дня. Бабы, что с них взять? Не знают: кто в храме служил, того в жертву не приносят.

— А как она попала к тебе? — поинтересовался Тротт.

— Как-как, — Якоши сплюнул на чисто вымытый пол. — Они как стареют, из невестиного возраста выходят, их за бесценок на торг выставляют. Зачем богам перестарки-то? Вот и купил. Чистенькая была, — он сладострастно зажмурился, — потом подурнела, ну так и я уже наелся.

— Сколько же ей? — с тяжелым предчувствием поинтересовался Макс.

— А я помню? — удивился хозяин харчевни. — То ли восемнадцать, то ли девятнадцать. Говорю же, перестарок. Рабынь в храм берут, как первую кровь роняют, лучших отбирают. Семье выкуп дают. Самый невестин возраст, а сейчас кому она нужна? Только тебе, дураку, и сгодилась.

И он снова захохотал, хлопнул Макса по плечу.

— Ты вот что, странник. Послушай меня. Дерешься ты чудно́, но умело. А мне, понимаешь ли, серебрушку этим пьянчугам отдавать жалко, а за меньшее дурь тешить не станут. Поучаствуй в бое сегодня, а? Я тебе половину отдам. А хочешь, нож отработаешь? Будешь побеждать — человеком здесь сделаю. Все тебя знать будут! Ну что, согласен?

— Подумать надо, — сказал Макс медленно. — Если убьют меня, что с бабой будет?

— Да не трону я ее, — досадливо отмахнулся хозяин — глаза его горели азартом, — будет работать как работала, ну, со мной кровать делить, не убудет. Другим не дам! — поспешно добавил он, видя, как сузил
глаза собеседник. — Да и с чего тебя убьют? Постараешься — и мне деньгу сбережешь, и сам разбогатеешь! Ну, чего думаешь? Запала она тебе в душу, эх, баба! В грязи, а выгоду нашла! Ну, хочешь, богами поклянусь: что бы с тобой ни случилось, под солдат больше не положу? Будет работницей у меня, кормить буду, не выгоню!

— Хочу, — кивнул Макс, чувствуя себя омерзительно. И Якоши поднял руку и произнес слова клятвы.

 

 

В каморке Тротт снял куртку и упал на пол — отжиматься. Здешнее тело было слабее, хоть и выносливее. Затем, насколько позволяло пространство, начал повторять уроки Четери — закрыв глаза, вдыхая и выдыхая, будто не в грязной Лакшии он был, а на своей чистой полянке среди живых деревьев.

И в конце урока, когда непривычное тело просто вопило о передышке, с изумлением обнаружил в руках туманные, словно прозрачные, но четко видимые клинки, Дезеиды.

Ближе к вечеру в каморку проскользнула Венин. Макс, задремавший на топчане, открыл глаза — она поспешно скидывала рубаху. Сел, заметив на полу горшочек с мазью, потянулся к нему, но его опередили. Венин встала перед ним на колени, зачерпнула мазь.

— Яа-а-а, — сказала она сдавленно.

Он закрыл глаза — руки у нее были осторожными, ловкими. Она домазала — и легко, пугливо коснулась его волос рукой. Проскользила по плечу, взяла ладонь, положила себе на грудь. Сама потянулась к его штанам.

— Яа-а-а сильныяа-а-а, — проговорила служанка убеждающе, снова заглядывая ему в глаза и пытаясь развязать тесемки, — мныога-а-а работы-ы-ы мы-ы-ыагу дие-е-ела-а-а-ать…

Она закашлялась. Макс покачал головой, отвел ее руки. Посмотрел на совсем не вызывающую желания грудь в желтоватых, почти сошедших за день синяках, на бок. Прикоснулся к нему.

— Больно еще?

Она кивнула, расстроенно опуская глаза. И он набрал в ладонь мазь, начал смазывать ее; женщина молчала, вздыхая и совсем по-детски надувая губы. Закончил, коснулся низа живота.

— Здесь как?

— Ние-е-е бо-о-оли-и-ит, — четко выговаривая звуки, сказала Венин. — Мыа-а-а-азь хоро-о-о-оша-ая.

Поднял руку к тонкой шее.

— Почему ты плохо говоришь?

Она опять вздохнула. Показала на ладонь с клеймом. Сделала знак, будто пьет что-то, — и схватилась за горло.

— В храме чем-то поили? — догадался он.

Венин кивнула. Он похлопал по топчану.

— Ложись спать. У меня в мешке лепешка, захочешь есть — возьми ее.

Женщина послушно легла и закрыла глаза.

 

 

Макс вернулся среди ночи, озверевший от смрада, гогота и крови: он дрался, сбивая кулаки и пропуская удары, и каждый следующий противник, позарившийся на серебро, вызывал в нем еще более сильный приступ ярости, — и он ломал руки, носы, отбивал почки, сносил телами столы, вызывая кровожадный рев и топот наблюдателей — и отработал-таки и клятву Якоши, и свою половину серебрушки. Пригодится в дороге.

Болела челюсть, болели ребра, и колени, и кулаки, в крови кипел адреналин — Тротт выхлебал чуть ли не полведра воды и просто рухнул на топчан, закрыв глаза.

И рыкнул на женщину, вновь потянувшуюся к нему, — потому что сейчас его полоснуло желанием. Венин замерла, сжавшись, и Макс перевел дыхание.

— Не лезь, — просипел он, — я сделаю тебе больно. Не надо.

— Ние-е-ет, — уверенно сказала она и взобралась на него верхом. — Ние-е-е болиеи-и-ит… Яа-а-а-а умие-е-ею-ю-ю… да-а-а-а?

Пальцы ее распахнули куртку, забрались под рубаху, прошлись под обмоткой. И потянули вниз штаны. Макс перехватил ее руку, сжал, приподнялся, тяжело дыша. В висках стучала кровь.

— Уйди, Венин.

— Тиебе-е-е ну-у-ужно, — почти четко проговорила женщина, подняла руку — ту, что схватил он, и поцеловала его сбитые костяшки, — ты хо-о-очие-е-ешь. Да-а-а-а?

Пальцы второй руки сжали его снизу, провели вверх-вниз — и Макс откинул голову назад, сглотнул и закрыл глаза, ненавидя себя за слабость.

— Да.

 

 

Женщины, женщины. Вы опутываете нас сетями долга, привязываете своей слабостью. Сколько героев погибло из-за вас, сколько горящих сердец потухло, сколько разумных, выверенных планов полетело к чертям? Где бы вы ни были, стоит вам почувствовать слабину — и жертве не уйти. Но кто осудит вас за это желание укрыться за мужской спиной?

Профессор Тротт расслабленно спал, обнимая случайную попутчицу, женщину чужого мира. А снилась ему совсем другая девушка. Голая, беловолосая и с крыльями, покрытыми черным мягким пухом. Она осторожно ступала по мхам гигантского папоротникового леса, и измазанное грязью испуганное лицо казалось Максу мучительно знакомым, хотя он совершенно точно никогда ее раньше не видел.

 

 

Весь следующий день столица погружалась в пучину религиозного рвения. По улицам носили жрецов, оповещавших, что с заходом солнца все обязаны прекратить торговлю и домашние дела и приступить к посту и молитве. Якоши, хмурый из-за упущенной выгоды, с сожалением прогнал пришедших раньше времени клиентов, запер харчевню, собрал всех домочадцев и, лениво пробормотав пару слов восхвалений, махнул рукой, пробурчав:

— Им и без усердия такого грешника, как я, силы хватит. Расходитесь и не шумите, нечего привлекать внимание.

Дунул на свечу и отправился в свою комнату. Женщины уселись в уголке за стенкой, охранники ушли на задний двор — там они ночевали в пристройке, а Макс поднялся в темную каморку, подошел к окну, слыша, как тихо ступает за ним Венин.

— Ложись, — сказал он, глядя на черное небо — первая луна Лортаха только-только вставала над домами.

Женщина зашуршала одеждой. Скрипнул топчан. А Тротт слушал утихающий, погружающийся в ночь город. Спешно пробежал кто-то по улице, пригибаясь и оглядываясь, шмыгнул в одну из дверей. Ни в одном из окон переулка не горело свечей; все затаились, то ли действительно занявшись молитвой, то ли решив отсидеться тихо в ожидании предсказаний жрицы.

Издалека над домами пролетел низкий звук — будто кто-то трижды подул в огромную трубу, — и город словно выдохнул и замер окончательно.

Венин заснула, едва Макс лег рядом, прижавшись лбом к его плечу, прихватив пальцами край рубахи, будто чувствовала, что он уйдет. Тротт не спал. Если сегодня выйдет узнать, реально ли открытие прохода на Туру, способного пропустить армию, то утром его уже в Лакшии не будет. Отойдет подальше от столицы в лес и вернется к себе, на Туру.

Когда первая луна стояла прямо над городом, Макс тихо встал, послушал, не проснулась ли женщина, и выбрался через окно. А затем осторожно, пробираясь переулками, таясь в тенях замершей столицы — чтобы не заметил какой-нибудь любопытный неспящий, — направился к храму.

Высокий холм нависал темной громадой, из-за стен храма поднималось едва заметное сияние — и Тротт, оскальзываясь на грязи, начал подниматься по отлогому склону. Стены были сложены грубо, из неровных глыб, и забраться наверх оказалось легко. Труднее спрыгнуть так, чтобы не поднять шум, запутавшись в тканях, покрывающих
стены.

Внутри тоже было темно; лишь снизу, из четырех круглых окон в полу святилища, шло сияние, тянулся тонкий сладковато пахнущий дымок, да пол сотрясался от вибрирующего барабанного боя. Статуи богов источали волны ужаса — очень хотелось передернуть плечами, — и драгоценные глаза их поблескивали. Макс отогнал холодящее предчувствие, шептавшее убираться отсюда как можно скорее, подобрался к отверстию в полу у ног одного из богов и осторожно заглянул внутрь.

Контраст от сияния светильников и тьмы снаружи резанул по глазам, и пришлось переждать, пока они привыкнут.

Капище располагалось глубоко — наверное, статуи богов поместились бы там целиком — и было высечено внутри камня: похоже, холм насыпали поверх большой скалы. Видно было почти все. И от увиденного Максу пришлось включить всю свою отстраненность, чтобы не отшатнуться.

У круглых каменных стен капища, покрытых, как венами, синими прожилками, сидели на полу рабыни в намордниках и синхронно ударяли ладонями в плоские барабаны, выбивая сложный завораживающий ритм. В небольшом углублении стоял трон; расположился там человек в богатых одеждах и с неподвижным лицом, остающимся в тени, окруженный воинами. Чуть дальше к центру, на невысоких постаментах, похожих на лепестки кровавого цветка, жрецы и жрицы деловито и быстро резали людей. Вскрывали им вены, грудные клетки, перерезали горла и оставляли истекать кровью. Чем опоили несчастных, Макс не знал, но под нож они ложились с пугающим безразличием. Раздавались только хрипы и булькающие звуки. Между «лепестками» по наклонным канавкам потоками лилась кровь, стремясь к центру, заворачиваясь вокруг каменной сердцевины и уходя куда-то в землю четырьмя водоворотами.

И на ней, посреди этого океана крови, в дыму курящихся жаровен, опустив голову, сидела старая сморщенная жрица, держа в руках нож и вытянутую плоскую чашу. Макс поморщился, разглядев седую, почти лысую макушку и плечи в старческих пятнах, сухую грудь и морщинистый живот. Руки ее по локоть были в крови, кровью были покрыты и ноги. Она периодически взвизгивала тонким голосом и наносила себе короткие раны маленьким ножом, слизывая кровь, или принималась тихо причитать, усиливая голос и раскачиваясь. Когда визг ее начинал заглушать барабаны, почти черная поверхность кровавой реки покрывалась рябью — и поднимался от нее дымок, и усиливались водовороты по четыре стороны от жрицы, издавая такой гул, будто кто-то огромный с той стороны тянул жидкость с силой, как сок из трубочки. Затихал гул — и жрица с удивительной гибкостью наклонялась вперед, черпала чашей кровь, смаковала ее, причмокивая, и снова начинала раскачиваться под бой барабанов и какофонию булькающих звуков и что-то бормотать, все громче и громче.

— Быстрее, — шипела, ворожила, заклинала она, переходя на визг, — быстрее, деточки мои, голодны наши хозяева, не нужно их сердить. Быстрее, пташечки, поднимутся и нас съедят, кто хочет на корм пойти? Ха. Быстрее, сильнее, больше, выбирайте тех, кто покрепче, — вон стоит, веди, режь, режь, режь! Чую, скоро увижу я дорогу, путь увижу, пьяна голова от крови, ха, ха! Ха, сладка кровь, ха, голову кружит — вижу я, все вижу! Скоро проснутся они, скоро, скоро силы нам дадут!

Холм с храмом вдруг дрогнул, словно там, внутри, кто-то не единожды вздохнул. Макс отпрянул назад — показалось, что сейчас свалится. И снова осторожно подполз к краю.

— Просыпаются, — возрадовалась старуха и зачерпнула чашей крови, — пробуждаются, господинчики мои, быстрее, деточки, быстрее режьте; чую, четче вижу!!! Недолго осталось, недолго — десяток жизней, другой, третий — режьте, деточки!!!

Она сделала несколько глотков, облизнулась — и резко подняла голову вверх. Макс вздрогнул. Но на него смотрели белые бельма вместо глаз.

— Скоро, скоро исполнится. — Голос ее под вязкое хлюпанье крови и бой барабанов набирал силу. Уже не визг это был — многоголосица, словно кто-то ревел изнутри, слишком большой для старческого тела, и жрицу корчило, било в судорогах, но она не прекращала вещать: — Не пройдет и трех декад, как врата откроются! Пусть тха-нор-арх готовится, войной он успокоится! Будет земля тучная, будет жизнь нам лучшая!

Она зачерпнула еще крови, жадно отпила из чаши — как воды, промочить горло. Снова задрала голову — красное текло по губам, морщинистой старой груди. Загудели водовороты. Холм снова дрогнул. Старуха захрипела:

— На равнине, что у трех гор, будут открыты в мир иной врата! Будет знак нам от богов, что идти войной пора! Жертву надо принести, чтоб удача шла в пути!

— Что за знак? — Человек, молча наблюдающий за представлением, вскочил на ноги, и Макс увидел его лицо — это был старик с длинными седыми волосами и жестокими глазами. — Что за жертва? — крикнул он. — Говори, старая ведьма!

Старуху уже так трясло, что она выгнулась назад — голова ее крутилась, на губах пузырилась розовая слюна.

— Вижу, вижу я и богам недоступное! Откроются врата, когда дева сюда придет юная! Белые волосы у нее и крылья черные! Надо ее на алтарь положить, чтобы врата не могла закрыть!

Она замолчала, забилась в припадке. Император рванулся к ней, перепрыгивая через тела рабов, подскочил, затряс за плечи.

— Где ее искать, ведьма? Где ее искать? Не смей молчать, убью!

Она вдруг открыла глаза — чистые, светлеющие. И совершенно спокойно произнесла:

— В южном лесу, что у залива Мирсо́ль. Найдешь — ничто тебя не остановит, тха-нор-арх. Продолжайте приносить жертвы, больше крови нужно, больше, чтобы проснулись! Здесь чужак.

Макс не сразу даже осознал ее слова — только увидел, как начинает поворачиваться император, отпрянул от «окна» и прыгнул к стене меж ног паукообразного бога. За его спиной раздались крики. За секунды перемахнул через стену, слыша, как свистят вокруг стрелы; спину обожгло, задергало болью, и Тротт почти скатился с холма. К стене подбегали с факелами, светили вниз, бросали на склон, чтобы увидеть святотатца. Со скрежетом на весь тихий город открывались высокие парадные врата храма — а Макс мчался так быстро, что дышать было больно, вилял переулками и молясь, чтобы обмотка сдержала кровь. Если оставит кровавые следы — ему конец. Охонги его найдут. На грязи улиц следы тоже заметны, но их в темноте не обнаружат до утра, а там затопчут горожане.

К харчевне он дошел, задыхаясь. Кривясь от боли, взобрался на второй этаж, залез в окно и несколько секунд переводил дыхание.

А потом попробовал снять куртку.

Короткий арбалетный болт пробил и ее, и крыло и вошел в спину над сердцем на палец, не больше. Макс попробовал дотянуться до него — никак. Даже когда получалось ухватиться, пальцы соскальзывали. Осторожно стянул один рукав, другой, потянул куртку назад — выделанная кожа скользнула по древку, вызвав новую волну боли. Снял рубаху и пропитанную кровью обмотку, прощупал выступающий наконечник, рану. Нужно бы удалить и залечить, но вдруг использование силы Источника привлечет к нему внимание? И так привлек, как мог. Нужно вынимать болт, зажимать и смываться, пока не началась широкомасштабная облава.

Горячая кровь струилась по пояснице. Макс крутился, пытаясь извернуться и достать стрелу, и при этом старался не шуметь, чтобы не разбудить Венин.

Но не вышло. Он повернулся в очередной раз, дергая непришпиленным крылом, — и увидел, как женщина вжалась в стенку, с ужасом зажимая рот руками и подобрав ноги.

Он замер.

— Расскажешь Якоши? — спросил хрипло и спокойно. Она словно очнулась, испуганно замотала головой. Вскочила. Зажгла плошку со свечой и поставила ее в дальний от окна уголок. И только потом подошла.

— Хы-рам-м? — промычала, указывая на болт.

Макс выругался.

— Откуда знаешь?

Венин с несчастным видом попыталась что-то вышептать — «цвет», что ли?

— Кры-ы-ыло-о, — прохрипела, касаясь перьев. И с неожиданной силой ухватилась за основание древка стрелы и дернула.

Теперь уже Макс замычал — в глазах на мгновение потемнело, по спине с новой силой заструилась кровь.

— Возьми у меня в мешке холстину, прижми и замотай, — сквозь зубы приказал Тротт. — Я сейчас ухожу, Венин. Тебе со мной нельзя. Убьют.

Женщина очень быстро сделала, как велел. Завязала ткань — и схватила его за руку, начала целовать, что-то умоляюще мыча.

— Да убьют, дурочка, — устало и раздраженно рыкнул он, отнимая ладонь. — И тебя убьют, и меня с тобой заодно.

Она еще несколько секунд всматривалась в его лицо — затем, словно обмякнув, отступила, села на топчан и закрыла ладонями глаза. Макс быстро собирался: проверил мешок, накинул куртку. Перед уходом в окно оглянулся: женщина уже легла, глядя в потолок, и лицо ее в свете жировой свечи казалось мертвым, восковым. На щеках блестели слезы.

Его полоснуло злостью.

Лорд Максимилиан Тротт никогда не любил плачущих женщин. Ненавидел просто. Трудно выносить то, что делает тебя беззащитным.

 

 

Через минуту они двигались в сторону городской стены. Город в этом нищем квартале был все так же тих, но тишина эта казалась настороженной, испуганной. Светился храм на холме, от него цепочкой спускались огоньки — видимо, солдаты с факелами. Но и над самим храмом поднималось красноватое подрагивающее зарево. Опасное зарево.

Замирая при звуках шагов патрулей, прячась от чавканья охонгов по грязи, Макс, крепко удерживая Венин за руку — чтобы при необходимости зафиксировать и закрыть рот, — пробрался к городской стене. И зло выдохнул — там на расстоянии метров ста друг от друга стояли солдаты с факелами. И на стене горели огни. Один бы он успел пробраться, но вдвоем, с женщиной? Нет.

Макс чертыхнулся и направился в другую сторону, почти к центру. Если повезет прошмыгнуть мимо патрулей, вряд ли кому-то придет в голову, что он ушел этим путем.

Они вышли к побережью по маленькой улочке, застыли, пережидая верховой патруль, и тихо побежали к воде. Грязное море плескалось о берег, освещаемое двумя несущимися по небосводу лунами. Макс, ежеминутно оглядываясь на увеличивающееся подрагивающее зарево над храмом, потянул за собой Венин, подобравшую рубаху, — и, медленно погружаясь, побрел вперед, среди черных остовов домов. Если успеют уйти за поле видимости — спасутся.

Воды было по пояс, но плеск в тиши этой ночи разносился очень далеко, да и луны светили очень ясно. Раздался шум — на берег выехал очередной патруль на охонгах.

— Тш-ш, — Макс присел у торчащего осклизлого столба, потянул Венин вниз.

Патруль проехал у кромки воды и скрылся в улочках Лакшии, и беглецы двинулись дальше в мерно плещущейся воде, забирая вправо. Туда, где кончался город и начинался спасительный лес.

И в этот момент стало светло как днем. Макс обернулся — и от нахлынувшей паники так сжал женскую руку, что Венин застонала.

Там, над храмом, в красном зареве, поднимался некто чудовищный, с двумя парами рук — обычными человеческими и лезвиями, как у тха-охонга. Видимо, обряд принес свои плоды, и проснулся первый из богов. Поднимался, медленно поворачиваясь к нему, Максу, — и Тротт, уже не таясь, накинул на себя щит, чтоб хоть как-то защититься — вот теперь опасность была очевидной, — и пошел в сторону так быстро, как только позволяла вода. Венин сосредоточенно ступала за ним. В глазах ее был ужас.

Фигура чудовищного бога все уплотнялась; он небрежно повел рукой в сторону моря и проговорил что-то — грохот был в его голосе и рев тысяч водопадов. Спускающиеся от храма патрули вдруг сорвались с дороги и поскакали напрямую к морю. К ним.

На берег выскочили всадники, теперь уже очевидно зная, где искать святотатца. Раздались окрики. В воду полетели плошки с горючей смесью — огонь растекался по морской поверхности, а Макс шел, упрямо утягивая за собой чуть ли не теряющую сознание от ужаса Венин. Луны стали ярче, снова на весь город полыхнуло белым, и беглецов увидели. Засвистели вокруг стрелы; Макс нащупал Источник, потянул столько сил, сколько возможно было, укрепляя щит. И оглянулся.

Бог-паук шагал к ним прямо по городу, полупрозрачный, клубящийся кровавой тьмой, а по абрису его силуэта разливалось багровое сияние. И глаза горели багровым, как угли. Он неслышно и быстро переступал огромными паучьими лапами, и в руке его образовывалась толстая дымная плеть.

Паук взмахнул ею, загудел рассекаемый воздух — и море метрах в пятидесяти от Макса взревело, поднялось стеной из пены и брызг, расходясь от удара. Их с Венин бросило на ближайший прогнивший дом, оглушило, завертело. Если бы не щит, они бы уже были мертвы. Щит смягчил удар, и Тротт успел вцепиться в какой-то столб, а второй рукой прижал к себе Венин, пережидая водное буйство. Но когда волны опали, огромный бог оказался прямо над ними. И уже гудела, опускаясь, дымная плеть.

Женщина в руках Макса всхлипнула и уткнулась в его плечо. Тротт потянулся к Источнику — и, поняв, что не успевает, заорал, глядя в оскаленную морду чужого бога:

— Отец!!! Помоги!!!

Море поднялось огромной убийственной волной, швырнуло их о стену, разнесло щит, с жестокостью вечного существа закрутило, заливая в рты соленую взвесь песка и грязи и пытаясь оторвать друг от друга. И заревел яростно чужой бог — так, что, похоже, лопнули барабанные перепонки, потому что вдруг стало тихо и спокойно. Словно вдруг выключили свет и звук.

А после Макса швырнуло о древесный ствол — и он, кашляя и сотрясаясь в спазмах, сполз на землю, продолжая удерживать в руках обмякшую женщину. Приподнялся, отдышался, отплевался от грязи, чувствуя, как снова течет по ушибленной спине кровь, и приходя в себя. Он даже не мог удивляться — в таком шоке был. В глазах все расплывалось, голова кружилась до тошноты: то ли от удара, то ли от ранения, то ли от полета сквозь пронзающие тело разряды. Они и сейчас чувствовались, будто Макс впитал в себя родственную силу, выкинувшую его из-под убийственной волны, и его потряхивало от адреналина и рвущейся наружу энергии Источника.

Наконец удалось сфокусировать зрение.

Венин лежала у него на коленях тяжелой ношей — голова откинута назад, рот приоткрыт, незрячие глаза смотрят куда-то в небеса. Макс сипло чертыхнулся, мгновенно собравшись, потряс ее — голова моталась туда-сюда, — приложил пальцы к венке на шее, пытаясь нащупать пульс.

Пульс не считывался. И Тротт, тяжело дыша и встав на колени под светом двух лун, в лихорадочной спешке прощупал всю Венин — нет ли тяжелых ран, не сломана ли шея. Пережил очередной приступ головокружения, отдавшийся в руки — их закололо, защипало разрядами. Перекинул женщину животом через колено — как и ожидал, изо рта ее хлынула вода — и стучал по спине, сгибал сильнее, а потом уложил на землю, запрокинул ей голову, зажал нос и сделал несколько вдохов. Снова пошла вода — и Макс нажимал на грудь, пытаясь запустить сердце, опять вдыхал, но все зря. От тяжелого дыхания вновь стало расплываться в глазах, но Тротт был очень, очень упорным и методичным человеком. Не для того он тащил женщину из города. Взял — значит, признал свою ответственность за ее жизнь.

При очередном нажиме голова Макса взорвалась болью, в глазах потемнело — а когда посветлело, он вдруг воочию увидел замершее сердце бывшей рабыни, оплетенное сосудами. Руки его словно стали прозрачными. Макс, не раздумывая, сунул эти руки ей в грудь, продолжая вдыхать в рот воздух — и сжимая и разжимая молчащий сосуд жизни.

Напряжение в теле сходило на нет, иссякала сила, когда сердце все-таки сократилось раз, другой, третий — и начало снова перегонять кровь. Он вытащил руки, уже начавшие уплотняться. Грудная клетка дрогнула — Венин попыталась вздохнуть. И закашлялась, захрипела. Макс поспешно перевернул ее на бок, снова начал хлопать по спине. Она все силилась вздохнуть, снова кашляла, выдавливая из себя воду, стонала. Долго это продолжалось, пока она не замерла, вцепившись ему в руку, судорожно, неглубоко вдыхая и выдыхая. Глаза ее были испуганными, ее било мелкой дрожью, и она жалобно, просяще плакала, прижавшись к его ногам. А он улыбался как идиот.

— Все, — сказал он успокаивающе, приподнимая и привлекая ее к себе. — Все закончилось. Дыши. Старайся дышать.

Мокрая женщина затихла на его плече, все так же мелко вздрагивая. Макс наконец осмотрелся.

Вокруг было темно, но запах был свежий, лесной. Ничего похожего на удушливую вонь столицы. В свете двух лун Тротт ясно видел высокие древовидные папоротники и чуть дальше — знакомый частокол. Чудом Источника их вышвырнуло из-под удара чужого бога прямо к поселению дар-тени, в котором находился его дом.

 

 

В середине ночи в дом слепой Далин вошел крайне мокрый дар-тени, держащий на руках не менее мокрую обессиленную женщину. С печки поднялись дети, настороженно поблескивая черными глазенками. Далин завозилась на своей кровати, тоже приподнялась.

— Быстро топить мне ванран, — шикнул Тротт, и дети послушно, хоть и немного разочарованно ретировались. Ванраном здесь назывался аналог земляной бани, топившейся по-черному, — он выкапывался в насыпных холмах, укреплялся травой, устилался листьями папоротников и соломой, а вместо печки в нем использовалась большая и глубокая глиняная чаша. Макс уложил дрожащую Венин на низкий теплый выступ печи. — Далин, подойди. У нас гостья.

Слепая встала, подошла — она была в сорочке, его подарке. И Венин тоже. Почему-то его, уставшего, это очень развеселило.

Тротт взял руку Далин, положил на лицо бывшей рабыни — и хозяйка дома осторожно прошлась пальцами по замершей гостье. Макс начал стягивать мокрую одежду.

— Это твоя новая женщина? — спросила слепая дрожащим голосом. — Ты теперь меня прогонишь?

Венин тоже приподнялась, с несчастным видом глядя на него. Очень они похожи были в этот момент отчаяния.

Макс почти истерично расхохотался, швырнул мокрые штаны на пол и воздел глаза к небу. Не хватало еще женских выяснений, когда нужно прийти в себя, сходить к главе поселения, поделиться информацией и направиться в лес у залива Мирсоль. Если не соврала жрица, надо найти беловолосую девушку раньше слуг императора. И все это — на фоне того, что он понятия не имеет, сколько уже спит и как сейчас идет время наверху.

— Это моя женщина, — подтвердил Тротт жестко. Нужно было сразу все обозначить. — Как и ты. Ее зовут Венин. И ты, и она всегда можете найти себе другого мужчину и выйти замуж, а пока я буду заботиться о вас обеих. А сейчас позаботься ты о ней, Далин. Хорошо?

— Я все сделаю, Охтор, — с облегчением произнесла хозяйка дома и робко улыбнулась.

— Она умеет работать и станет твоими глазами, — продолжил Тротт. — А Венин почти не может говорить — ты станешь ее голосом. Прими ее как сестру. Я хочу, чтобы ты с детьми завтра переехала в мой дом, там больше места. Сейчас дай что-нибудь сухое, накорми нас, и пойдем в ванран. Венин нужно согреться, а ты поможешь мне с раной. Надо промыть, прежде чем залечивать.

Далин тут же осторожно коснулась его груди — Макс завел ее руку под крыло, и хозяйка жалостливо вздохнула. И сразу засуетилась, вытаскивая на стол лепешки, копченую курицу, воду.

Макс помог одеться Венин, усадил ее за стол. Она казалась совсем растерявшейся. Но лепешку взяла и стала есть так жадно, что его снова кольнуло жалостью — и удовлетворением. Все же хорошо, что не оставил ее там, в гниющей столице.

Через час он лежал на горячей соломе ванрана, расправив крылья и чувствуя, как расслабляется измученное тело и затягивается рана, и лениво наблюдал, как ожившая рабыня ожесточенно стирает с себя грязь, и Далин помогает ей, вздыхая: какая же худая! Бедная, бедная! Потом они обе, раскрасневшиеся, обнаженные, усердно мыли его, уже о чем-то переговариваясь, осторожно находя точки соприкосновения и даже тихонько посмеиваясь. Говорила, конечно, в основном Далин, а Венин отвечала односложно и спрашивала так же, сипя и старательно выговаривая слова.

Удивительная стойкость у местных женщин. Хотя как иначе? Они привычные ко всему.

И дальше, когда дети опять заснули на печке, а они все, чистые, распаренные, уставшие, кое-как уместились на одной кровати, и две женщины приникли к нему с обеих сторон, засыпающий профессор, чувствуя осторожные прикосновения мягких рук, думал не только о том, что услышал и увидел в храме и как предупредить Туру об опасности. Он все никак не мог понять, как же его угораздило. Как его, Макса Тротта, угораздило завести себе почти гарем. И что у него за рок спасать увечных и несчастных.

Мартин умер бы от смеха.

ГЛАВА 3

21—22 января,
суббота-воскресенье, Эмираты
Марина

– И давно ты обзавелся пастью и хвостом? — спросила я, жмурясь от брызг и утреннего солнца. Волна с шуршанием отхлынула, оставляя на теле песок.

— Пару дней назад. — Люк протянул руку и снял с моего живота кусочек ракушки. — Хочешь еще посмотреть?

— Не сейчас, — я с содроганием передернула плечами. — Мне надо выпить по крайней мере бутылку. А потом, глядишь, я еще и покатать меня попрошу.

— Соскользнешь, — произнес он со смешком. — Мы, змеи, очевидно, не приспособлены для того, чтобы носить женщин на шее, Марина. Держаться не за что.

— А я-то только понадеялась тобой помыкать, — ехидно проговорила я и брызнула в него смесью песка и воды. — Ну хоть как летаешь, покажешь?

— Я лучше тебе кое-что другое покажу, — проникновенно пообещал Люк и погладил меня по обнаженной груди и животу. — И посмотрю.

— Безумный эстет, — проворчала я, и он понимающе хмыкнул.

Вчера, после явления большого змея и бурной любви, которая продолжилась и в душе, где мы смывали с себя песок, Кембритч отнес меня на постель — слабую, как котенок, с растекшейся в крови негой, смешанной с вином, с тянущим все тело удовольствием.

— Спать? — спросила я, потирая глаза.

Люк усмехнулся, покачал головой. Положил меня на простыни, отстраненно погладил грудь и потянулся к увесистому мешочку, который лежал на столике.

— Я уже давно хочу посмотреть, как они будут выглядеть на тебе, — произнес он задумчиво, развязывая тесемки. — Не двигайся, Марина.

— Что это? — лениво поинтересовалась я, закидывая руку за голову и едва удерживаясь, чтобы не сомкнуть глаза.

— Камни.

Он зачерпнул из мешка горсть крупных драгоценных камней, протянул руку — и медленно стал осыпать ими мое тело. Черные опалы, яркие гранаты, бриллианты, изумруды. Самоцветы скользили по мне, вызывая дрожь, оставались на животе и груди драгоценной россыпью, и сияние свечей преломлялось на гранях, плясало разноцветными отсветами на моей коже. Диковато это смотрелось и роскошно. Я перевела насмешливый и ласковый взгляд на Кембритча: как хорош он был в этой своей странной мании! А он выругался восхищенно и продолжил сыпать на меня драгоценности.

— Казалось бы, — пробормотал он, — какие-то камни. А на твоем теле смотрятся так, что я бы за любой из них убить мог. — Люк склонился, коснулся меня губами. Снова потянулся к мешку. — Раздвинь ноги. Рехнуться можно, Марина, как они смотрятся.

И самоцветный камнепад посыпался по татуировке внизу живота, по бедрам, останавливаясь между ними. Кембритч мотнул головой, следя за камнями горящим взглядом, и попросил хрипло:

— Повернись на живот, Марина.

Я уткнулась лицом в подушку, чувствуя, как впиваются драгоценности, усыпавшие почти всю постель, в кожу. Это было немного больно и будоражаще — как и ладонь Люка на огненном цветке, и тихий шорох падающих камней, и его горячие губы, и его тело, навалившееся сверху, когда мешок опустел, а дыхание Кембритча стало прерывистым и тяжелым.

После мы так и уснули на ложе из самоцветов — так утомила нас любовь, что уже ничто не могло помешать.

А сегодня с утра я удивительно рано проснулась, полюбовалась на спящего Люка, лизнула его спину, ягодицу и встала. Отряхнулась от драгоценностей — на теле моем остались красные следы от них. Посетила ванную, доковыляла до окна — сказывалась, ой сказывалась ненасытность его светлости, — увидела искрящееся, свеженькое, умывающееся солнцем море и бегом побежала купаться.

Люк появился позже. Выспавшийся, до невозможности довольный, с сигаретой во рту, в одном из халатов, что висели вместе с пляжной одеждой в шкафах, — похоже, за такие деньги предусмотрено было все. Скинул его на шезлонг, затушил сигарету и, войдя в воду, поплыл ко мне.

— Ну, доброе утро, большой змей, — прошептала я нежно, обвивая его руками и ногами. Запах табака и моря смешался, дразня обоняние. — Поцелуешь женщину, которая дала тебе выспаться?

— Ту самую, что я не обнаружил рядом, когда проснулся? — уточнил он хрипловато — карие глаза стали еще темнее, руки гладили и сжимали мои ягодицы. — А то с утра очень хотелось продолжить вчерашнее, знаешь ли…

Я со смешком потерлась о его тело — хотелось, по всей видимости, до сих пор — и потянулась поцеловать.

Потеребила волосы, пока он царапал щетиной мою шею, погладила ухо.

— А моя серьга? — спросила я недовольно. Люк как раз пытался приподнять меня, и я закрыла ему рот ладонью, задрала небритый подбородок, прижалась лбом ко лбу, строго глядя в глаза. — Снял? Столько камней привез — а мою серьгу снял?

— Змей сожрал, — проворчал он сквозь мою ладонь и коснулся ее губами. — Когда оборачиваюсь, исчезает одежда и все, что на мне. Часы, украшения. Отдашь мне вторую?

— Естественно, — высокомерно заявила я. — Разве я могу позволить, чтобы ты где-то там ходил без моей метки?

— Брачные браслеты решают этот вопрос раз и навсегда, — проговорил Люк вкрадчиво, и я хмыкнула, хотя от хрипотцы в его голосе возбуждение опять тонкими вибрирующими нитями побежало по коже. — Весь мир будет знать, что я твой.

— Хороший аргумент, — согласилась я, прикусывая ему ухо — в отместку за отсутствие моего подарка. — Я вспомню о нем, когда буду решать, выходить за тебя или нет.

— Есть еще аргументы за? — поинтересовался Кембритч, чуть приподнимая меня и опуская. Я скользнула по нему, прижалась сильнее, с любопытством наблюдая, как опять расширяются его зрачки и сжимаются губы.

— Я с ума схожу от твоего голоса, — со смехом призналась я. Люк приподнял бровь, снова склонился к моей шее. — И мне нравится твой запах. Ты шикарно водишь машину, а я обожаю скорость. У тебя красивые руки. И еще… — Я запрокинула голову.

— Да?.. — глухо поторопил он меня, захватывая губами сосок.

— И еще, — уже задыхаясь, прошептала я, — вы очень хороши в любви, лорд Дармоншир.

Когда мы вернулись на берег, я улеглась спиной на мокрый песок у самой кромки воды. Море начало чуть штормить, и меня то и дело щекотало и массировало набегающей пеной.

Люк лег рядом на живот, положив подбородок на руки, и я то и дело бросала взгляды на то, как вода вскипает у его ягодиц и поднимается выше, добегая до лопаток. Глаз не могла оторвать, так меня это завораживало.

Мы то начинали лениво болтать, то снова замолкали, наслаждаясь теплом и солнцем. И сейчас как раз молчали, периодически касаясь друг друга.

— А какие аргументы против? — спросил Кембритч вдруг, повернув голову ко мне. — Помимо того, что это покушение на твою свободу и что нужно выждать несколько месяцев после свадьбы твоей сестры?

Я, захваченная необыкновенно эротичным зрелищем, даже не сообразила сразу, о чем он. А поняв, задумалась.

— У меня есть сомнения в твоей верности, — решила все-таки ответить честно. И, чтобы смягчить, перекатилась ближе к нему, коснулась губами спины — как раз нахлынула очередная волна, и вкус кожи смешался с горечью соли. — Если вспомнить твое прошлое, они неизбежны.

— Основания, конечно, весомые, — не стал спорить Люк и, сощурившись, взглянул на меня через плечо. — Но любой человек имеет право на защиту. Дашь мне испытательный срок, детка?

Я насторожилась. Он усмехнулся, приподнялся, навис надо мной.

— Три месяца, например, — продолжил медленно и хрипло. — И если пройду — объявим о помолвке.

С шорохом набежала волна, окатив нас брызгами, но я даже не моргнула, почти оцепенев от восторга. Фигура Люка, освещаемая солнцем, казалось, заслоняла весь мир. Темные волосы падали ему на глаза, и он ждал ответа.

— Кто-то загоняет меня в угол, да? — нервно прошептала я.

— Разве это не справедливо? — снижая голос, поинтересовался он, глядя мне на губы. И я облизнулась под этим взглядом.

— А если не выдержишь? Я жутко ревнива, Люк. Если вдруг что — боюсь, сломанной ногой ты не отделаешься.

— Если вдруг что, — жестко сказал Кембритч, склоняясь, — можешь смело убить меня, Марина. Согласна? Не слышу.

— Да, — выдохнула я и снова забыла обо всем на свете.

 

 

Два этих выходных дня слились для меня в бесконечный праздник любви, приправленный солнечными искрами на лазурной воде и яркими звездами, утопающими в сияющем ночном море. И безуминкой Люка — когда он владел мной, когда мы отдыхали в перерывах между горячими схватками, когда он любовался мной. Сумасшедший эстет в нем проявлялся все сильнее.

Днем мы спасались от жары в доме. Дремали, обедали, разговаривали.

— Я бы сфотографировал твою спину, — проговорил он, легко намазывая меня кремом перед тем, как снова отправиться на пляж; я сидела на полу, скрестив ноги, он расположился сзади, — и повесил фото у себя в спальне. И смотрел бы на нее бесконечно. Пока тебя нет рядом.

— Да вы романтик, ваша светлость, — чуть насмешливо ответила я, прислушиваясь к движениям его рук. Мне было очень интересно: сколько, как много раз я должна принадлежать ему, чтобы меня перестало пробирать дрожью от одного прикосновения или звука его голоса? Пока желание только росло, несмотря на то что меня ноги иногда после его страсти не держали.

— Ничего романтического, — хрипло ответил Кембритч, — только когда я вспоминаю о ней, — он обвел татуировку пальцами, — или о ней, — ладонь легла на его имя внизу моего живота, — хочу тебя так, что думать больше ни о чем не могу.

— А как же вы управляете герцогством? — с удовольствием поинтересовалась я.

Он усмехнулся.

— Плохо, Маришка. Плохо. Из меня никудышный правитель и герцог.

— Ну, не расстраивайся, — язвительно сказала я и оглянулась, — зато у тебя машина классная.

Он захохотал и куснул меня за плечо. А я подскочила и побежала к морю.

Счастье, счастье, какое же ты солнечное, безразмерное. Не кончайся никогда, пожалуйста.

 

 

Вечером я упросила его опять обернуться. Море снова толкало на берег светящиеся волны, и медленно крутился сияющий звездный небосвод, купаясь в горизонте. Самое время для Змеев.

— Не буду кричать и плакать, обещаю, — заявила я уверенно. Уверенности немало способствовало все то же превосходное вино — его запасы оказались нескончаемыми. — Должна же я привыкать к тебе в любом состоянии.

— Ну хорошо. — Люк поднялся из-за стола, вытащил из уха серьгу (я одобрительно отсалютовала ему бокалом), снял футболку.

— Раздевайся, — сказал он, окидывая меня хищным взглядом.

— А мне-то зачем? — удивилась я, снова прикладываясь к бокалу и любуясь его жилистым телом. — Это у тебя оборот. А у меня адреналин.

— Со вчерашнего дня хочу посмотреть на тебя в волнах, — объяснил он, и во взгляде его мелькнула все та же безуминка.

— Змей и обнаженная дева? — пробормотала я задумчиво, как будто декламировала название старой поэмы, и глаза Люка полыхнули темнотой. Вина было достаточно, чтобы я не смогла отказаться, — стянула с себя сарафан и шагнула к воде. И там легла в волны, оперлась на локти — Люк, зажав сигарету в губах, зашел в море по колени, встал передо мной, наблюдая, как светящиеся белым и сиреневым волны накатываются мне на живот, узким пенящимся клином проходят меж грудей и сияющими потоками стекают вниз. Я его вполне понимала — только с утра так же завороженно наблюдала за игрой воды на его теле.

Долго он стоял, курил и смотрел на меня, и я молчала, наслаждаясь его реакцией, глядя то на него, то на звезды, и не было между нами ни неловкости, ни стеснения. Так же молча он отошел назад, почти по шею в воду, засветился — и поднялся надо мной огромным змеем. От свернувшегося кольцом длинного тела побежала волна, и я чуть приподнялась, чтобы не попало в лицо. Посмотрела на склоняющуюся надо мной зубастую пасть больше меня самой, на светящиеся серебром глаза.

— Так тебе тоже нравится? — спросила вполголоса и мягко провела ладонью от груди к животу. — Я, наверное, кажусь тебе совсем маленькой.

Он зашипел, встопорщил перья, и по мне плеснуло страхом и удовольствием. Змеиный клюв склонился ниже, ноздри на чешуйчатой морде раздулись, быстро появился-исчез раздвоенный язык, и я откинула голову, медленно, замирая от ужаса, развела ноги и вытянула руки над головой.

Змей стремительно бросился ко мне, замер прямо у моего тела — склонись чуть ниже, и раздавит меня, — задышал шумно, со свистом, зашипел. Я с нервным смешком протянула руку и погладила его по морде — и он вздрогнул, чуть отстранился, провел по моей коже языком. Зажмурился и сорвался вверх, взлетел в темноту; только волны некоторое время швыряли в меня брызгами и на месте, где он находился, бесновалась вода. А я сидела, подтянув ноги к груди, смотрела в звездное небо, в котором где-то носился Люк, и хохотала, просто заливалась от бурлящего в крови адреналина и удивления, и смех мой эхом разносился по пустынному ночному берегу.

Вот еще один аргумент за, Люк. Где я еще найду мужчину, оборачивающегося в чудовище, щекочущее мне нервы?

* * *

Кембритч вернулся голый, мокрый, возбужденный, с горящими глазами, когда я устала уже его ждать и лежала на софе в доме, прикрывшись простыней и смотря по телевизору музыкальный канал. Бутылка, верная моя спутница, стояла рядом, и я периодически наполняла бокал и подносила его ко рту — или откусывала с большой виноградной кисти сладкие ягоды. На удивление Люк не стал сразу набрасываться на меня — только обжег темным взглядом, закурил и рухнул в широкое кресло напротив.

— Каково это? — поинтересовалась я, снова потянувшись к винограду. — Летать? Быть в другом теле?

— Удивительно, — ответил он каркающе и с наслаждением выпустил дым. — Как будто тебе принадлежит весь мир. Дай мне вина, Марина. Иди ко мне.

Я с наслаждением потянулась — простынка сползла с меня, и взгляд Люка еще потяжелел, — поднялась, прихватила бокал, бутылку, подошла. Вино он пил, как умирающий от жажды, и в глазах его полыхала все та же жажда. Допил, откинулся на низкую спинку, прерывисто вздохнул.

— Еще? — провокационно спросила я, подходя ближе, — его колени оказались у меня между ног, и я забралась на кресло, оседлав Люка. Он протянул руку, погладил меня по бедру, сглотнул.

— Я тебя не измучил еще, Марина?

Мышцы все ныли — но разве это было важным? Я пожала плечами, и сделала глоток, и чуть отставила бутылку — красное вино потекло по моему телу.

— Еще? — повторила я шепотом. С нажимом. И он со стоном притянул меня к себе, впился губами в грудь и стал вылизывать ее, прикрыв глаза и стискивая меня до боли. Все, до последней капли — и я дрожащими руками оттолкнула его на спинку, приподнялась над ним на коленях.

— Еще? — поинтересовалась прерывающимся голосом и, не дожидаясь ответа, перевернула бутылку, повела ее вперед — красная тонкая струя полилась на его бедра, грудь, достигла рта — Люк запрокинул голову, глотая вино, и кадык его ходил вверх-вниз, и руки ласкали меня, заставляя дрожать и вскрикивать.

Бутылка полетела в сторону, я склонилась за жадным, безумным поцелуем — коснулась языком шеи, чувствуя вкус мужчины, смешанный со вкусом моря и вина, спустилась ниже, не упуская ни сантиметра кожи, — по плоскому животу, ниже, ниже… сползла на пол. Он застонал, хватая меня за волосы и раздвигая бедра.

Вкусный Люк… вкусный. Очень вкусный.

Воскресенье прошло слишком быстро — и так же жарко, буйно и сладостно, как и предыдущие дни с Кембритчем. Вечером, когда я, загоревшая, ошалевшая от прощальных поцелуев, не желающая уходить, все же оторвалась от Люка, — мне показалось, что я себя напополам разрываю. Стиснула зубы, поправила полумаску и шагнула к телепорту, у которого, деликатно отвернувшись, ждал маг. И не выдержала, обернулась.

Взгляд Люка, стоящего на фоне моря, был тяжелым.

— Останься еще на ночь, — хрипло, настойчиво попросил он. — Завтра с утра уйдешь к себе.

Я покачала головой. Мы уже много раз говорили об этом, и я отвечала: мне завтра на работу, нужно выспаться, а с тобой я не высплюсь ни за что.

Кембритч швырнул сигарету на песок, выругался, подошел ко мне и поцеловал еще раз. И затем — его воля оказалась куда крепче моей — мягко подтолкнул к порталу.

— Иди. Увидимся в Песках, Марина.

Да, Люк. Увидимся в Песках.

22 января, воскресенье, Глоринтийский дворец

Днем, когда Луциус после совещания сидел в кабинете, раскуривая сладкую сигарету, а помощник спешно складывал документы, высокое старое зеркало слева от его величества чуть помутнело. Отражение короля исчезло.

Инландер предупреждающе покосился в ту сторону и сухо попросил секретаря:

— Поторопитесь. И проследите, чтобы ко мне никто не заходил в течение, — он посмотрел на часы, — получаса.

Лорд Па́лмер, ничуть не обидевшись, ускорился и выскользнул за дверь. Луциус выпустил дым и, немного повысив голос, позвал:

— Заходи, Тери.

Зеркало пошло ртутными волнами, и из него шагнул король Блакории. Тут же, покопавшись в ближайшем шкафу, достал початую бутыль вина, бокал, наполнил его и, сделав глоток, направился к столу.

— Наконец-то ты перестал от меня бегать, — пробурчал широкий и снова обросший бородой Блакори, — почти неделю не могу тебя поймать.

— Извини. Я действительно очень занят, Гюнтер, — спокойно ответил Луциус. — Мне тоже налей и присаживайся. Что ты хотел узнать?

— Не делай непонимающее лицо, кузен, — хмыкнул блакориец, наполняя второй бокал. — Откуда взялся змееныш с аурой Лукаса Кембритча?

— Дармоншира, — занудно поправил его Луциус.

— Да все равно. — Блакориец поставил бутылку и бокалы на стол, грузно опустился в кресло. — Он ведь сын малышки Лотти, правильно?

— Верно, — равнодушно кивнул хозяин кабинета и снова вставил сигарету в рот.

— И откуда у него силы к обороту? — спросил Гюнтер, наклоняясь вперед. Лицо его стало непривычно серьезным и даже угрожающим. — Я ведь сначала обрадовался, Лици, как почувствовал и увидел новообращенного змееныша. Ведь мы с тобой — последние. А потом задумался. Удивительно, да? Твои с Магдаленой сыновья не оборачиваются, а он, в судьбе которого ты принимаешь такое участие, — да. А когда он родился, не напомнишь?

— Я не держу в уме даты рождения всех своих подданных, — невозмутимо ответил король Инляндии, выпуская дым. — Кажется, зимой, но я не поручусь.

Гюнтер Блакори глотнул вина, со стуком опустил бокал на стол.

— Тогда послушай меня. Я, конечно, не такой сообразительный, как ты, но вот что я думаю, братец. Со дня смерти Магдалены не прошло и недели, и тут появляется инициированный змееныш с явно растущей аурой. Сын той самой девочки, которую ты все обхаживал до свадьбы. Я-то думал, ты поводил ее за нос, как обычно, и отослал. А сейчас предполагаю: а вдруг наврали вы с отцом нам, а, Лици?

— В чем? — насмешливо поинтересовался Луциус, не моргнув и глазом.

— Думаю я: а вдруг Лена узнала, что он твой сын, и ты поспособствовал ее уходу, Лици, чтобы не допустить скандала? — очень жестко проревел Гюнтер. — Я поначалу и соображать не мог от горя. А потом задумался: она была совершенно здорова, да и великий Инлий нас стойкостью не обидел. И тут вдруг сердце. Невольно заподозришь неладное. А я очень любил сестру, братец.

— Что ты несешь? — поморщился Инландер. — Лену я уважал и берег и убивать ее, даже если бы у меня было пять бастардов, не стал бы.

Гюнтер хмуро цыкнул краешком рта и одним махом опустошил бокал.

— Покрепче в твоем гадюшнике ничего нет? — пробурчал он. Инландер кивнул на другой шкаф, и Блакори, топая, как медведь — на самом деле на косолапого он был куда более похож, чем изящный и неслышно двигающийся Бермонт, — направился к углу, достал бутыль рома, одобрительно проурчал что-то и двинулся обратно.

— Он твой сын? — спросил прямо.

— Нет, Гюнтер, — с видом мученика ответил Луциус, — не мой. И Лену я не убивал. И я скорблю по ней, как и ты. Поверишь? Или дойдешь до того, что попросишь открыться и показать день ее смерти?

Гюнтер некоторое время смотрел на него, хмурился. Затем вздохнул, отвел взгляд.

— Я не хочу ссориться, Лици.

— Я понимаю, — спокойно проговорил Инландер.

— Но она моя сестра. Я ее еще пускающей пузыри помню. И мне больно, — блакориец помял широкой ладонью грудь, — очень больно.

— Мне тоже, Тери. Я тоже терял сестру.

— И что бы ты сделал на моем месте? Согласись, основания для подозрений очень весомые. Командир ее личной гвардии — в тюрьме, смерть Лены крайне неожиданна, а ты даже не шевелишься, чтобы провести расследование, еще и прячешься от меня уже неделю. Если это не ты, то кто?

— Она умерла сама, — терпеливо в который раз проговорил Луциус и толкнул к кузену пустой бокал. — Налей.

Инландер отхлебнул рома, задумался.

Гюнтер сидел хмуро, сверля собеседника взглядом.

— Не надо, Тери, — предупреждающе попросил Луциус. — Ты же знаешь, что не получится.

Блакориец нахмурился еще сильнее.

— Что бы ты сделал на моем месте, Лици? — требовательно повторил он.

— Я бы поверил тебе, — ровно ответил Инландер, — потому что знаю тебя с детства.

Гюнтер со злостью плеснул себе еще рома, схватился за голову, покачал ею.

— Я могу сейчас уйти, — сказал он с отчаянием и посмотрел просящим взглядом младшего брата, — но сомнения останутся, Луциус. И будут отравлять меня, пока не отразятся на отношениях между нашими странами. Если ты не виноват, я извинюсь. Но я хочу точно знать.

Инландер встал, подошел к окну, сунув руку в карман, — сухощавая высокая фигура в элегантном костюме, светло-рыжая шевелюра, прямые плечи. Сделал глоток.

— Я покажу тебе, — проговорил он, — сутки, в которые произошла смерть Магдалены и как мы нашли ее. Если ты поклянешься отцом нашим, что никому и никогда этого не расскажешь.

— Инлием клянусь, — горячо и обрадованно рыкнул Гюнтер. — Если ты непричастен и не покрываешь кого-то, то ни одна живая душа об этом не узнает.

Луциус обернулся.

— Принимаю.

Между королями натянулась и погасла тонкая серебряная нить клятвы.

— Подойди и посмотри, — сказал повелитель Инляндии.

Через несколько минут Гюнтер Блакори отнял пальцы от висков кузена, сделал несколько шагов назад и рухнул в кресло. Луциус, чуть побледневший, прислонился к подоконнику, достал из кармана платочек и промокнул испарину со лба.

Их величества молчали. Гюнтер дотянулся до бутылки рома и принялся пить прямо из горла, захлебываясь. Вытер ладонью рот. Глаза его были красными.

— Она моя сестра, — сипло сказал он наконец. — Я не откажусь от ее памяти, Лици. Но ты был прав. Лучше бы я не смотрел. — Потряс бутылку. — Я могу лишь сказать, что она поступила правильно, уйдя вот так. И что ты, Лици, тоже виноват.

— Я не был очень хорошим мужем, Тери, — согласился Луциус сухо, все более мрачнея. — Но не тебе меня упрекать. У нас одна кровь, и сам знаешь, куда она тянет.

— Не оправдывайся, — прорычал Блакори угрожающе, мгновенно заводясь. — Проклятый высокомерный ублюдок! Как ты мог не заметить то, что происходит у тебя под носом, ты, все знающий? Она женщина, и она слаба. Ты, только ты должен был увидеть, остановить ее! Но тебе не было до нее дела! — Он влепил кулаком по тяжеленному столу, тот с грохотом подпрыгнул — и Луциус оскалился, зашипел на кузена, сверкая змеиными глазами, и тут же вцепился в подоконник, ломая его, с трудом выдыхая и приходя в себя. Во рту его то и дело мелькал раздвоенный язык.

— Но ты наказан, — Гюнтер словно успокоился после этой демонстрации эмоций. — И я не могу оправдывать Лену. Она творила чудовищные вещи. Да спрячь ты язык, в конце концов!

Луциус все так же тяжело дышал, царапая когтями остатки подоконника.

Фигура его то подергивалась туманной дымкой, то снова становилась четкой. Гюнтер поднялся, медленно, спиной шагнул к шкафу, достал оттуда еще одну бутылку и бокал. Наполнил его, подошел к Инландеру.

— На, выпей, — сказал он настойчиво и примирительно. — Успокойся, Лици. Все, погорячился я. Успокойся. Не нужно здесь оборачиваться.

Луциус вырвал из руки кузена бокал и осушил его.

— Сколько раз тебе говорить, — в голосе его до сих пор прорывалось шипение, — не буянить на моей территории?

— Сядь, — поморщился Гюнтер. — Извини. Хорошо. Если этот Дармоншир — не твой сын, то откуда у него способность к обороту?

— На этот раз на слово поверишь? — язвительно поинтересовался хозяин кабинета, недовольно глядя на измочаленный подоконник.

— Поверю, — в тон ему ответил Блакори.

И Луциус повторил ему то, что недавно озвучивал самому Люку.

— В Дармонширах сильно наследие Белого, — сказал он. — Так получилось, что герцог выпил кровь одной из Рудлог. Это и стало катализатором.

Гюнтер кивнул, принимая ответ. Покачал головой, вздохнул.

— Лена, Лена. Как мне теперь быть?

— Как и раньше, — уже ровно и настойчиво произнес Луциус. — Будто ты ничего не видел и не знаешь. Посещать памятные мероприятия — помнишь про четверг?

Блакорийский король мрачно кивнул. Встал.

— Пойду я. Это нужно переварить, Лици. А то опять наору на тебя, так мы вдвоем дворец разнесем.

Луциус поморщился при напоминании о недавнем срыве и потянулся к сигарете, наблюдая, как в ртутной поверхности помутневшего зеркала исчезает его громогласный кузен. Посмотрел на часы. Три минуты еще, затем встреча с мэром Лаунвайта — и подойдет время отправляться в семейную маленькую столовую, чтобы пообедать с сыном и невесткой.

Пустующее место супруги за столом служило королю Инляндии безмолвным напоминанием о собственной слепоте, и его величество начал замечать, что избегает семейных сборищ. Но не в этот раз. Он хотел посмотреть на ауру Леннарда.

С утра за завтраком, ласково поздоровавшись с радующей его сердце, очень спокойной и достойной женой сына — Инландер так и называл его сыном и не собирался от этого отказываться, — Луциус жадно вглядывался в воздушное сияние наследника. Аура продолжала расти и уплотняться, и его величество невольно сравнивал ее с коконом силы вокруг Лукаса и подсчитывал, через какое время она достигнет достаточного для оборота объема.

Только бы хватило силы крови красной королевы! Только бы не прекратился этот рост!

Луциус понимал, что так скоро ждать значимых изменений бессмысленно — между ранением Люка и оборотом прошло почти три месяца, и то последний был спровоцирован тем, что неуемный герцог ухитрился-таки совратить Марину Рудлог. А если бы не это — кто знает, сколько бы понадобилось для созревания ауры Дармоншира? Еще несколько недель? Месяцев? И как же все-таки бездарно тратится сила третьей принцессы огненного дома!

Король Инляндии поджал губы, затянулся и постучал пальцами по своей тетрадочке с планами и схемами.

Ну а если его расчеты неверны и Ленни не хватит силы? Имеет ли он право колебаться? Или стоит все-таки принять нелегкое решение?

Его величество докурил и поднялся, отложив вопрос до ночи. Ночью он снова встретится с Люком, получит от него информацию — тогда и поймет, есть ли необходимость рисковать отношениями с Рудлогом ради будущего своей страны.

Марина

Эмиратский песок был смыт с тела, и я расслабленно стояла у зеркала в спальне, смазывая кремом места, саднящие от солнца, щетины и не всегда нежных рук Люка.

— Да уж, — пробормотала я, вздрогнув от прикосновения к ноющей груди и, вопреки здравому смыслу, счастливо улыбаясь. — Вот так и сходят с ума.

Хотелось плюнуть на все и уйти к Кембритчу в замок, в его спальню, нырнуть в его постель и не выбираться оттуда никогда.

«Как будто ты раньше была очень разумной».

Я подавилась смешком.

«Но сейчас я бью все рекорды, правда?»

Внутренний голос укоризненно промолчал. А я, к своему стыду, только вспомнила о Марте. И потянулась к телефону.

— Я поросенок, — торопливо призналась я, когда услышала его голос. — Прости, Мартин, прости, не обижайся! Я помню, что мы должны были встретиться!

— Эти страдальческие интонации ласкают слух, — насмешливо отозвался он. — Не переживай, высочество. Мы с тобой два сапога пара.

— Ты забыл обо мне? — возмутилась я, и он захохотал так оглушительно, что я присела на пуфик, улыбаясь во весь рот.

— Ты неподражаема, Марина, — сообщил блакориец, когда отсмеялся. — Видишь ли, у меня в жизни произошли кое-какие изменения. У меня очень уважительная причина.

— У меня тоже, — с неловкостью поделилась я. — Об этом я и хотела поговорить, Мартин. Ну и вообще… я соскучилась. Может, — я оглянулась, прикидывая, как быстро я смогу одеться и принять его в гостиной, — ты заглянешь ко мне минут через десять? Я как раз не ужинала. Выпьем чаю…

— Увы, Марина, не могу, — с сожалением отозвался он.

— Почему это? — с подозрением осведомилась я.

— Жить хочу, — объяснил барон иронично. — Я только-только уговорил Вики дать мне шанс.

Я совершенно аморально и эгоистично заскрипела зубами и чуть не разрыдалась. И поспешно взяла со столика перед зеркалом сигарету, зажигалку, защелкала ею.

— Ревнуешь? — будто все чувствуя и понимая, спросил Мартин. Словно стоял рядом и видел, как во мне сражаются радость за него и свирепая ярость собственницы. — Не нужно, Мариш. Я люблю вас по-разному.

Я затянулась и все-таки всхлипнула.

— Прости меня, Март. Самой от себя противно. Но я уже привыкла, что ты мой. Ты… не бери в голову. Я переживу это. Ты же пережил Кембритча. Только я боюсь…

Он опять понял раньше, чем я успела сказать.

— Конечно, кое-что изменится, Марина.

— Все изменится, — жалобно проговорила я. — Конец нашей дружбе, да?

— А это уже, — сказал Март настойчиво, — как мы захотим, Мариш. Ну, хватит шмыгать носом. Я же не умер. Я просто наконец-то с женщиной, которую люблю.

Я остановила себя, чтобы не начать поскуливать от тоски по нашему смеху, по посиделкам, встречам и нашей близости. Потому что это было бы уже слишком. И я бы наверняка его обидела. Если уже не обидела.

Я сделала над собой усилие и загнала всю всколыхнувшуюся собственническую муть обратно. И заговорила быстро, с отчаянием, пока он не положил трубку:

— Мартин, я знаю, что я плохая подруга. Невыносимая и эгоистичная. И, самое ужасное, я не имею на это права! Потому что… знаешь, где я была в эти выходные? С Люком, Мартин!

Блакориец хмыкнул с интонацией, которая немного меня успокоила.

— То-то ты такая возбужденная.

— И в прошлые тоже была с ним, — грустно сказала я. — И боялась тебе сказать.

— Чувствую себя строгим папочкой, — заметил Мартин смешливо. Кажется, мои всплески ревности его только позабавили. — Но… не переживай. Я вполне понимаю, что ты чувствуешь, Марина. Мне еще пару месяцев назад невыносимо хотелось придушить одного Кембритча. А сейчас это желание только усилилось. Так что я тоже неидеален.

— Во-от! — наставительно протянула я. — И я рада, правда, клянусь, я рада за тебя! Я очень сильно хочу, чтобы ты был счастлив. И еще, Мартин, — я уже почти успокоилась и положила сигарету в пепельницу. — Если бы я была на месте Виктории, я бы голову тебе открутила даже за такой разговор с другой.

— Вы вообще опасные создания, — согласился мой друг с нежностью. Не ко мне — к ней.

Я выдохнула и разжала зубы.

— Но все-таки я хочу, — только бы не дрогнул голос, — чтобы мы не перестали общаться и встречаться, Мартин. Я не мыслю жизни без тебя. Поэтому, даже если это потребуется делать только днем, в присутствии не менее чем трех свидетелей и под запись — чтобы никто не ревновал, — я все равно не откажусь. Понимаешь?

— Понимаю, твое высочество. Не переживай. Все устаканится.

— Ты правда не сердишься? — поинтересовалась я настороженно.

— Я не умею на тебя сердиться, Марина, — серьезно ответил он. — Жалею только о том, что этот разговор произошел по телефону. Но мы еще поговорим.

— Обещаешь?

— Обещаю, — очень торжественно поклялся мой друг. — С кем ты еще сможешь поделиться своими маленькими девичьими секретами? Ложись-ка спать, высочество. Жизнь слишком хороша, чтобы тратить ее на переживания. Ну что, до встречи?

— До встречи, — улыбнулась я сквозь слезы. Март отключился, а я, послушав тишину, со стоном потерла лицо рукой.

Ничего уже не будет так, как прежде.

«Но ведь ты понимала это с самого начала. Или ты думала, что он будет, как верный слуга, рядом с тобой всю жизнь?»

И сейчас он ни разу не назвал меня «девочка моя».

«А ты, Марина, — ты когда последний раз говорила ему „мой любимый, идеальный мужчина“?»

И мне не нравится Виктория. Потому что она забрала моего Мартина.

«Думаю, ты у нее тоже восторга не вызываешь. И для двоемужества тебе нужно было родиться серениткой».

Я посмотрела на себя в зеркало, поморгала, пытаясь привести глаза в норму, выключила свет и легла в кровать. Долго крутилась — пока не завибрировал сжатый в руке под подушкой телефон.

«Засыпай и думай о том, что мы могли бы делать это вместе».

Люк.

Я выбрала тебя, я умираю сейчас от нежности, но почему мне так больно?

 

 

Я уже дремала, когда скрипнула дверь, включился свет — и я, приподнявшись на локтях, увидела Василину. Она была одета как для выхода, и вид у нее был счастливый и самый заговорщический.

— Спишь? — спросила она, присаживаясь на краешек кровати.

— Пытаюсь, — сонно пробормотала я и зевнула. — Что случилось?

— Телепорт наладили в Песках, — сказала она шепотом. — Одевайся.

Я подскочила, забыв обо всех печалях.

— Конечно! Спасибо, Васюш! Мы можем увидеть Ани?

— Можем, — рассмеялась сестричка. — Только ненадолго. У нас же разные часовые пояса, и у них уже ночь. Маги целый день ходили туда-обратно, заверили, что портал стабилен, и я решила, что не будем откладывать до утра. Она ждет.

— Тем более мне завтра на работу. — Я уже лихорадочно стягивала пижаму. Взгляд сестры задержался на моей груди и плечах, я чуть покраснела и отвернулась. И очень бодро продолжила: — Я ведь с Эльсеном договорилась, что он меня со вторника отпустит. А про понедельник не подумала. Не могу его подвести, у нас плановые операции.

— Успеешь на работу, — успокоила меня Василина. Я стянула штаны, обернулась, чтобы пройти к гардеробу, — и взгляд сестры прикипел к моему животу. Кажется, я залилась краской по уши — а она растерялась, заморгала и опустила глаза.

— Не осуждай меня, — попросила я жалобным шепотом, пытаясь поймать ее взгляд. — Пожалуйста, Васюш…

Она встала, не глядя на меня.

— Мне еще к Алинке надо заглянуть, Марина. Одевайся и подходи к телепорту.

 

 

Минут через десять мы вышли из арки телепорта во внутренний двор изумительного, лазурно-белого восточного дворца, украшенного резьбой. У меня даже дыхание перехватило от восторга.

Ани встречала нас, стоя рядом с очень большим красноволосым драконом. Это был Нории, ее муж, — я помнила, как он выглядит, по новостям. Сама Ангелина уже обнимала метнувшуюся к ней Каролинку — старшая сестра была одета в свободное белое платье, и волосы ее теперь были немногим длиннее моих, неровно спускаясь до подбородка. Она казалась такой маленькой! Но меня поразил не столько контраст между ее изящной фигурой и могучим размахом плеч и высотой мужа, сколько выражение безмятежности на ее лице.

Каролина что-то сердито выговаривала Ани, и та гладила нашу малышку по спине и отвечала успокаивающе. Встретилась со мной взглядом — я улыбнулась. Нет, это все еще была наша старшая сестра — спокойная, прямая, немного строгая, — но она выглядела очень расслабленной и счастливой. Теперь я поняла, о чем говорил Четери. И уже без настороженности вложила руку в ладонь Владыки Песков. За ее глаза, лучившиеся удовлетворением, можно было простить и ее похищение, и те испытания, что ей пришлось пережить.

— Рад видеть здесь родных моей Владычицы, — пророкотал дракон, и я чуть не засмеялась: голос его пробирал до позвоночника. Не как хриплый тон Люка — не возбуждая, а вызывая желание вытянуться по струнке и слушать приказы.

Ровно так же на меня действовала Ани. Они точно друг другу подходят. И я, отступив и дав возможность подойти отцу и Мариану, еще раз окинула взглядом ее красавца-супруга. Да уж, для того чтобы иметь рядом такого и не стать бледной его тенью, нужно быть нашей Ангелиной.

Я подождала, пока сестры отпустят Ани, подошла к ней последней, прижалась.

— Я так переживала за тебя, — шепнула я ей на ухо. — Но вижу, что зря.

Она стиснула меня крепче, отстранилась, осмотрела внимательно. Улыбнулась.

— Ты такая загорелая, Марина.

— Я только из Эмиратов, Ани, — призналась я. — Люк позвал.

Она чуть построжела, но не сказала ни слова упрека. Лишь сжала мне руку и кивнула.

— Для нас накрыли стол. Пойдем во дворец, Мариш.

 

 

Мы провели в Песках не меньше двух часов. Пили чай, ели необыкновенно вкусные сладости и слушали Ани. Муж ее очень свободно участвовал в разговоре и вполне вписался в нашу семью.

Мариан больше молчал, отец интересовался архитектурным исполнением дворца и просил у Нории согласия прийти и зарисовать отдельные детали. Каролинка вцепилась в Ангелину и рассказывала ей о своих успехах, а потом ухитрилась раздобыть бумагу и карандаш и стала рисовать, поглядывая на невозмутимого дракона. Алинка, как всегда, задавала миллион вопросов, и я прониклась необычайным уважением к мужу Ангелины — он терпеливо и подробно на них отвечал, пока Ани шепталась с Васей или обнималась с Каролинкой, разговаривая с отцом. Краем уха я услышала, как она спрашивает о нашей бывшей соседке из Орешника, Валентине.

Периодически я выходила в темный сад и оскверняла это тихое и заполненное сладким ароматом цветов место запахом табака и своими веселыми мыслями по поводу семейной жизни сестрички и грустными — по поводу Мартина. А также жаркими воспоминаниями о Люке.

— Скучаешь? — Ко мне подошла Ани, обняла, и я выдохнула дым в другую сторону, выбросила сигарету и прижалась к сестре.

— Нет, ты что, — пробормотала я, целуя ее в висок, — просто надо передохнуть от эмоций. Я так волновалась, что тебя здесь держат привязанной к кровати в темнице, и сейчас, когда я успокоилась, у меня пошел откат. Хороший у тебя муж, Ани.

— Не думала, что ты оценишь, — сказала она с некоторым удивлением.

— Почему? — Я усмехнулась и внимательно взглянула на нее. — Мои вкусы, конечно, вызывают сомнения, но я способна оценить и другие типажи. Не только Кембритча.

— Не язви, — умиротворенно попросила она, и мы замолчали, глядя на таинственный, шелестящий тенями сад, залитый голубоватым светом молодого месяца. Сзади послышался бодрый голос неугомонной Алинки, мягкие раскаты ответов Нории, раздались тихие шаги. Подошла Василина, прижалась ко мне с другого бока. И, словно извиняясь, ласково погладила меня по спине.

Я вздохнула. Вот еще один человек, который любит меня так, что не способен долго сердиться.

— Мы обговорили помолвку через три месяца, — проговорила я, ни к кому особо не обращаясь. Сестры не спросили, кто это «мы», даже не дернулись, но синхронно сжали мои руки. Две беспокойные мамочки. И я была бы не я, если бы не добавила ехидно: — Глядишь, такими темпами ни одной незамужней принцессы у нас в доме не останется.

— Мне еще рано, — капризно возразила подкравшаяся Каролина. Голос ее показался очень громким в окружающей тишине. Младшая сестра обхватила Ангелину за талию, положила подбородок ей на плечо. — Как у тебя тут хорошо, Ани. Я бы могла здесь жить.

— Если захочешь, обсужу это с отцом, — согласилась Ангелина. — Я буду очень рада, Каролиш.

Рядом возникла и Алина, молча взяла за руку Василину. Мужчины вели за нашими спинами живой разговор — а мы молчали, наслаждаясь нашим единением. И Алина озвучила то, о чем думали сейчас мы все.

— Как же мне не хватает Полины, — сказала она со вздохом. Ани рядом со мной напряглась, и мы прижались еще крепче друг к другу. Все эти полтора месяца с превращения Поли в медведицу мы навещали ее раз-два в неделю и последний раз были несколько дней назад; возвращались подавленные, хотя она нас уже узнавала, не убегала прочь и даже что-то урчала в ответ на наши нежности. Почему в нашей семье так: никогда не может быть все у всех хорошо? Почему обязательно в нашем счастье должна присутствовать доля едкой горечи?

— Завтра навестим ее, — проговорила Василина тихо. — Я уверена, Демьян что-то придумает. А ты, Ани?

— А мне ничего не остается, кроме как надеяться, — ровно ответила Ангелина. — Как и нам всем.

И мы снова замолчали, купаясь в тишине и тревоге этой теплой южной ночи и глядя на яркие лучистые звезды над садом. Где-то далеко они светили и нашей Пол.

Люк Дармоншир

Герцог Лукас Дармоншир тоже не спал в эту ночь. В данный момент он страшно ругался, глядя на свои призрачные руки и пытаясь продавить выгнутую полусферу зеркала в спальне.

С другой его стороны.

Ругательства, сыплющиеся из уст герцога, могли бы заставить покраснеть и видавшего виды сержанта, но краснеть тут было некому. Слова в черноте зазеркалья гасли, как заглушенные ватой, и холодно тут было, как в ледяном кубе. И все холоднее становилось — Люк, пинающий неподдающуюся преграду, видел, как от полупрозрачного и мерцающего тела его, рассеиваясь, уходит в черноту белое сияние.

Поначалу он пытался орать и стучать, надеясь, что вдруг в покои зайдет дворецкий, увидит в Зеркале хозяина и догадается позвать хоть того же Леймина. Но спальня была пуста. Дымился на столике окурок, лежало брошенное на стул полотенце, ночник освещал расправленную кровать. На ней вибрировал телефон, и экран веселенько светился голубым.

Дармоншир снова выругался и обернулся. Еще немного, и он точно рассеется. И где была его голова?

За пятнадцать минут до позорного попадания в зазеркалье Люку, уже задремавшему, позвонил его величество Луциус и очень сухо проговорил:

— Надеюсь, ты достаточно отдохнул. Жду тебя в полночь у телепорта во дворце. Не опаздывай.

Пришлось заливаться остывшим кофе, идти в ледяной душ, чтобы проснуться, — и дернул же черт бросить взгляд в зеркало, когда он вышел! На спине алели чудесные царапины, оставленные ногтями Марины. Люк закурил, положил сигарету в пепельницу, подошел ближе, увидел еще и укус на предплечье, усмехнулся, мгновенно вспоминая все, что делал с ней, — и тут же от возбуждения мягким белым светом вспыхнули глаза. Шагнул почти вплотную, чтобы рассмотреть сияние внимательнее, и привычно оперся ладонью о зеркальную гладь. От пальцев до плеча прострелило холодом, стекло мгновенно помутнело, и Люка засосало внутрь. На небольшой, тонкий сияющий мостик, отходящий от Зеркала.

Мостик обрывался шагах в десяти от выхода. И у Люка, ошалевшего, прижавшегося спиной к прозрачной полусфере, создалось полное впечатление, будто он несется куда-то в черной пустоте. Крошечная, ничтожная точка в космической бесконечности. Сделай шаг вперед — и не удержишься, упадешь во тьму — и не станет больше тебя. Такое же головокружение случалось, когда он делал виражи на трассе или прыгал с парашютом.

Осознав, что обратно выбраться невозможно, Люк прошел, старательно не глядя в стороны, до конца мостика — и там, стоя на самом краю, увидел грандиозное и не поддающееся осознанию зрелище. Он словно находился у края невыразимо огромного шара, заполненного плотной, густой чернотой. Бархатные тени ледяной кипящей тьмы, высасывающей из него жизнь, расступались, стоило ему пристальней всмотреться в них — и тогда головокружение усиливалось. Потому что он ощущал первобытный ужас от понимания, что вся эта бесконечность содержит много больше, чем доступно ему. Потому что стоило напрячь зрение, и открывалась небольшая часть пространства напротив, словно состоящего из мириад крошечных граней. Они находились очень далеко — если в этом месте вообще можно было применить слово «далеко», — и в то же время Люк мог разглядеть каждую из них. Но не подойти.

Мостик тихо таял, рассеиваясь тем же белым светом, что и его тело, и пришлось сделать два шага назад.

Абсолютная тишина этого места была тишиной нереальности и безвременья. Тишиной смерти.

Некоторые из граней, которые он успевал заметить, светились, как светилась полусфера за спиной Люка, некоторые были черными — и от каждой из них тянулась в центр этого пространства тонкая неосязаемая струна. Словно все это было остовом, скелетом, держащим мир изнутри. Иногда в темноте сверкающими линиями проносились точки, от одной грани к другой.

Люк еще присмотрелся — и опустил глаза. Ему показалось, что оттуда, из глубины кипящих теней, в него начали всматриваться в ответ. Голова закружилась сильнее, и герцог развернулся и аккуратно, очень медленно, чувствуя, как все неохотнее слушается тающее тело, пошел к полусфере Зеркала. И, кажется, перепробовал все доступные воображению способы: и стучал, и уговаривал, и кричал, и пытался представить, как он вываливается в своей спальне. Бесполезно.

Оглянулся — мостик истаял еще, и оставалось каких-то три шага до пропасти.

Люк уже отчаялся, когда в его спальне открылась дверь, и в нее зашел очень недовольный король Луциус. Оглядел безобразие, задержал взгляд на дымящемся окурке… перевел взгляд на зеркало… и, повернувшись, приказал недоуменно взирающему на пустые покои дворецкому:

— Выйдите.

Ирвинс быстро ретировался.

А его величество подошел к зеркалу и, выразительно подняв брови, оглядел Люка с выражением, с каким смотрят на сделавшего лужу щенка.

— Напомни, Лукас, — произнес Инландер сухо, и с этой стороны зеркала его голос слышался как очень далекое эхо, — что я говорил по поводу зеркал?

— Мой король, — с должной долей раскаяния попросил его светлость, — может, вы воспитательные меры предпримете чуть позже? Когда достанете меня отсюда?

Король Луциус невозмутимо закурил, сел в кресло, пододвинул к себе пепельницу — и Люк понимающе усмехнулся, успокаиваясь, и приготовился слушать.

— А говорил я вот что. Ни в коем случае не касайся их, пока я тебя не обучу. И если бы твоя голова не была забита прелестями девицы, точнее, уже не девицы Рудлог, ты бы отнесся к этому с должным вниманием.

Люк понуро внимал, ощущая приближающуюся со спины пустоту. И стыдился. Точнее, делал вид, что стыдится.

— И если бы я не был так озабочен твоим обучением, Лукас, — ровно продолжал король, — и если бы не был так привязан к твоей матери, то что бы помешало мне сейчас пойти спать, вместо того чтобы лично идти проверять, с какой стати ты возмутительно опаздываешь на встречу к своему монарху?

— Простите, ваше величество… — уже несколько нервно произнес Люк — потому что снова оглянулся и увидел, что осталось не так много времени.

— … я больше не буду, — издевательски подсказал правитель не самой маленькой страны на Туре и хмыкнул, выжидающе глядя на почти распластавшегося по стеклу герцога. И Люк понял намек.

— Что на этот раз я буду вам должен? — прямо спросил он.

— Все то же, Дармоншир, все то же, — с невероятным удовольствием заявил Инландер. — Я хотел сделать по-другому, но как не воспользоваться решением, которое ты сам мне вложил в руки? Даю тебе три дня, чтобы ты сделал Марину Рудлог женой. Мне плевать как. В четверг с утра я должен увидеть на ваших руках брачные браслеты.

— И зачем это вам, вы, конечно, не скажете. Наставник, — издевательски добавил Люк. Получилось не очень — трудно проявлять характер, когда в буквальном смысле смерть наступает на пятки.

— Конечно нет, — согласился Инландер весело. — Считай это моей старческой прихотью. Итак, принимаешь условие?

— Нет, — ответил его светлость, ощущая, как под пятками становится пусто, и вставая на цыпочки.

Монарх хмыкнул.

— А если включить голову?

— Нет, — повторил Люк для доступности. — Помолвка через три месяца, свадьба — как решим. Никакого форсирования. Вы просто не понимаете, что давлением в этом случае нельзя ничего добиться.

— Можно, — убежденно сообщил Луциус. — Не ожидал от тебя возвышенной глупости, герцог. Так ты предпочитаешь смерть недовольству крошки Рудлог?

— Катитесь к черту, ваше величество, — зло пробормотал Люк и закрыл глаза.

— Счастливо оставаться, — вежливо ответил Луциус.

Раздались шаги. Но Люк не услышал ожидаемого стука двери — его внезапно потащили вперед, через обжигающий лед поверхности зеркала. Он вывалился на пол, на колени, трясясь от холода и снова в материальном теле — и стоящий над ним Инландер от души дал ему высочайший монарший подзатыльник.

— Какая честь, мой господин, — язвительно проговорил Люк, хотя глаза у него слезились и зуб на зуб не попадал. — А могли бы и королевским пинком наградить.

— Дурной мальчишка, — сказал Луциус устало, никак не отреагировав на дерзость. — Неужто в тридцать пять и я таким был? Иди в ванную, грейся. И возвращайся. Буду учить тебя читать зеркала и управляться с ними.

— Что-то я сыт зеркалами на сегодня, — упрямо проговорил его светлость, поднимаясь. — Пожалуй, лягу-ка я спать.

Подняться он не успел — согнулся оттого, что голову сдавило, как раскаленным обручем, и стало нечем дышать.

— Вон! — прошипел его величество резко, — и Люк застонал, повалившись на пол. — Еще слово, и я зас-с-ставлю тебя подчиниться, гаденыш! Забыл, с кем разговариваешь?! Быстро в ванную, сукин ты сын!

И это изящное требование заставило-таки чертыхающегося герцога ретироваться.

 

 

Когда Люк вышел из ванной, распаренный и согревшийся, его ждала идиллическая картина: король, невозмутимо курящий и пьющий кофе, и Ирвинс, ловко расставляющий на столике поздний ужин. Дармоншир прошагал к гардеробной, оделся там же и прошел обратно, встав перед монархом. Дворецкий разлил кофе по чашкам, поклонился и без приказа вышел.

Его величество молчал, глядя на Люка, щурясь и выдыхая дым в потолок. От него ощутимо тянуло холодом и недовольством.

— Что мне мешает сейчас уйти и оставить вас без знаний, Лукас? — поинтересовался он. Не пригрозил арестом или лишением титула — безошибочно ткнул в то, что было Люку важнее всего в их общении.

И герцог опустился на колено, склонил голову.

— Ваше величество, — проговорил он, — я позволил себе слишком многое.

— Верно, — ледяным тоном согласился Инландер.

— Простите меня.

— Мозги включились? — проговорил король ядовито.

— Готов принять наказание, — не вставая с колена, пробормотал Люк. — Что угодно, но касающееся только меня.

— Он еще и торгуется, — задумчиво произнес Луциус, словно не веря в такую наглость. — Встаньте, герцог. Это мы обговорим в конце. А сейчас слушайте меня.

Люк поднялся, кинул взгляд на пачку сигарет, и король нахмурился.

— Потом покурите, Дармоншир, — сварливо проговорил он. — Подпространство — вещь капризная, в него нужно входить с ясной головой. И четко представлять себе, куда хочешь попасть. Что вы там видели?

Люк постарался рассказать, не упуская ничего, — насколько хватало слов, чтобы описать открывшееся ему зрелище. Король недовольно покрутил головой и, словно нарочно, затянулся сам.

— Хорошо, что твоей силы крови хватило, чтобы продержаться там, Лукас, — за время рассказа он, видимо, успокоился и снова обращался на «ты». — Будь ты послабее, и тебя бы мгновенно разметало там на атомы. Не нужно в подпространстве долго находиться живому. Во время нормального перехода тебя просто на секунды окунает в холод и тьму — и ты уже выходишь в месте назначения.

— Но что такое это подпространство? — поинтересовался Люк, жадно глядя на сигарету. Король, сменивший гнев на милость, нетерпеливо махнул рукой.

— Да кури уже. И сядь. Что стоишь, как ученик перед учителем?

— Спасибо, — буркнул Дармоншир, хватая пачку. — Во-первых, ваше величество, я и есть ученик, а во-вторых, не смею сидеть в вашем присутствии.

— Смирный на загляденье, — с ехидством проговорил Инландер, наблюдая, как ученичок закуривает. — По поводу подпространства… никто, кроме богов, думаю, не ведает, что это такое. Знаю только, что некоторые стихийные духи могут им пользоваться. А люди… оно доступно лишь сильным потомкам Белого да магам, которые создают свои Зеркала — имитации обычных. Подозреваю, то, что ты видел, — это и есть сама первостихия Белого, пространственный каркас нашего мира.

— Я ничего не понял, — честно признался Люк.

— Не забивай голову, — отмахнулся Луциус. — Я почти пятьдесят пять лет прожил на свете, а до сих пор не понимаю. Есть вещи, которые нам недоступны. Знать тебе нужно только одно. Зеркала и любые отражающие поверхности, а также искусственные телепорты, что создают маги, сшивают подпространство и нашу реальность. И ты можешь перейти из одного Зеркала в любое другое. Или увидеть, что творится там, где есть Зеркало.

— А человека я провести с собой могу? — Люк тут же оценил практическую пользу.

— Пока — нет. Потом — возможно. — Его величество затушил сигарету. — Если же опять случится так, что ты провалишься внутрь, не паникуй. Со мной случалось по молодости, но я уже ученый был. Никаких эмоций. Иначе не справишься.

— Я там все перепробовал, — сообщил Люк, морщась. Король кивнул на зеркало, и герцог, положив сигарету в пепельницу, поднялся, подошел к месту своего недавнего заключения.

— Сейчас я тебе покажу, — пообещал Инландер. — Закрой глаза. Что ты видишь?

— Ничего, — пробурчал Люк. — Темно, как с закрытыми глазами.

— Сосредоточься, — настойчиво предложил его величество. — Смотри будто сквозь веки. Попробуй ощутить, что перед тобой.

Люк постарался, потянулся мысленно вперед — и как-то очень легко чернота расступилась, очерчивая слабо светящийся контур Зеркала. Он качнулся, снова закружилась голова.

— Стоять! — предостерегающе рявкнул его величество. — Рано. Теперь открывай глаза.

Дармоншир увидел перед собой мутную темную поверхность, не отражающую ничего.

— Запомнил состояние? — поинтересовался король. Люк кивнул. — Вот если окажешься внутри, ты должен сделать то же самое. И тогда сможешь выйти.

Вот как оказывается. Все просто.

— И что дальше? — спросил герцог нетерпеливо.

— А теперь представь, кого ты хочешь увидеть, — подсказал Луциус. — Зеркало соединит тебя с ближайшим к объекту зеркалом.

Ну кого еще он мог представить? Мутная поверхность дрогнула, на ней неохотно проявился круг в четверть рамы, в котором виднелось семейство Рудлог почти в полном составе, расположившееся за столом. Стояла там и курящая Марина — ее спина была очень хорошо видна за аркой, в темноте, и красноволосый дракон, Владыка Нории. И бывшая невеста, Ангелина, с короткими волосами. Ее обнимала девочка лет двенадцати.

— Любопытно, — задумчиво проговорил Луциус, останавливаясь рядом и наблюдая за идиллическим ужином. — Значит, телепорт уже работает. Тебе повезло, что вокруг их дворца пока нет щитов.

— И я могу шагнуть туда? — оживился Люк.

— Если хочешь вывалиться в виде кровавой лепешки, то можешь, — согласился король. — Видишь ли, Лукас, размер выхода должен быть таким, чтобы пропустить тебя.

Дракон, сидящий к ним спиной, вдруг обернулся. Нахмурился и покачал головой, глядя прямо на незваных наблюдателей. Луциус с нехарактерным смешком двинул рукой — и снова перед ними встала отражающая поверхность.

— Сын Воздуха, — с приязнью проговорил король, — почуял.

— Драконы тоже могут ходить через зеркала? — поинтересовался Люк.

— Не думаю, — отозвался Инландер, — предполагаю, у них другие способы преодолеть пространство. Но это сейчас неважно. Скажи мне, в чем недостаток открытия перехода к кому-то живому?

— Человек движется? — предположил Люк. — Рядом может не оказаться зеркала?

Король довольно кивнул.

— Поэтому лучше всего представлять не кого-то, а что-то. Место, про которое ты точно знаешь, что там есть подходящее по размеру зеркало. Чем ближе, тем меньше сил ты потратишь на переход. И для начала лучше ходить на короткие дистанции. На длинные у тебя просто может не хватить сил. А есть еще такая неприятная вещь, как аномалии, — например, в районе гор, которые искажают пространство и могут выбросить тебя на другой край Туры или вовсе распылить. Поэтому запомни: нужно быть осторожнее и внимательнее, чем на трассе. И, конечно, есть ограничения. Ты можешь открыть переход только в знакомое место, если на него хватает сил и оно не защищено, или к близкому человеку. Теперь пробуй.

Люк представил себе собственную гардеробную: комод, светильник, дверь, — открыл глаза — и снова закружилась голова. Потому что он смотрел в зеркало перед собой — и из-за незакрытой двери гардеробной видел свою спину и стоящего рядом Луциуса.

Король оглянулся, усмехнулся, увидев восторженный взгляд Люка.

— Когда я только научился, я тоже так развлекался, — сказал он. — Иди. Если что, я тебя вытащу.

На этот раз Люк не увидел ни пустоты, ни светящейся дорожки. Он просто шагнул вперед — и вышел в своей гардеробной, ощутив лишь короткий обжигающий холод. И тут же, чтобы проверить, шагнул обратно.

Король сидел в кресле и снисходительно наблюдал, как змеиный отпрыск балуется с новоприобретенным умением. Люк рискнул даже сходить в свою спальню в столице, вернулся, собрался еще куда-то.

— Хватит, — остановил его Луциус. — Сядь, поешь. Нам еще летать сегодня.

 

 

Под утро, когда они отдыхали на знакомой уже скале, сытые и хорошо проредившие поголовье горных коз Блакории, Люк, у которого голова трещала от новых знаний, а разум едва ворочался из-за вкуса крови, до сих пор щекочущего язык, задрал голову, глядя на большого белого змея, и очень искренне сказал: «Спасибо».

Наставник спустился ниже, шурша большим телом по валунам, и лениво дернул крыльями.

«Не благодари. Вдруг тебе придется в скором времени меня проклинать? Мы еще не обговорили твою скорую свадьбу».

Но, вопреки его ворчливому тону, теплый ветерок потрепал перья змея-младшего, погладил его по спине. И очень захотелось зажмуриться от этой короткой ласки. Люк вскинулся от постыдных для взрослого мужика чувств и, чтобы не расслабляться, вернулся к тому, что его тревожило:

«Зачем все-таки тебе мой срочный брак?»

«Я обещал твоему деду», — напомнил старый змей.

Чешуйчатый герцог скептически зашипел и мотнул хвостом.

«Я не буду заставлять ее».

«Будешь, Люк, будешь, — откликнулся наставник устало. — У меня есть чем убедить тебя. Или ее, если упрешься. Да и какая тебе разница? Сейчас, позже».

«Марине есть разница».

Его змейшество хмыкнул. Звук вышел такой, будто паровоз с шипением выпустил пар.

«Она простит. Женщинам вообще свойственно прощать, Лукас».

«Но не этой».

«Всем, поверь мне. Если любят — прощают».

Старый змей замолчал. И Люк уже подумал, что его величество решил отступить, когда тот заговорил: «У меня есть фотографии из Эмиратов, Люк. Если ты не устроишь вашу свадьбу в ближайшее время, они попадут в прессу, и вам придется пожениться. Но до этого не дойдет. Если ты заупрямишься, я покажу их Марине Рудлог — и она сама прибежит к тебе с требованием брака».

Раздался клекот — Кембритч, не успев дослушать, только представив, что кто-то видел его Марину голой, рванул с места и вцепился наставнику в горло. Тот полоснул его лапой — и обрушились со скалы, свиваясь и вгрызаясь друг в друга, два столь похожих потомка Белого, и долго еще катились с гор лавины, потревоженные шипением и ревом, и тряслись каменные основания пиков от ударов, когда один из противников отшвыривал другого. Небывалый по силе ураган накрыл север страны Гюнтера, принеся с собой метель и снега, и король Блакории, глядя в окно и прислушиваясь к чему-то, недовольно покачал головой.

Не дождались в то утро короля Луциуса советники, и в замке Вейн Жак Леймин хмуро выслушивал обеспокоенного дворецкого, рассказавшего, что ночью к хозяину пришел сам король, а из покоев, которые ныне пусты, ни он, ни герцог уже не выходили.

На всякий случай после обеда начали поисковые работы. И, о чудо, нашли герцога в лесу, голого, раненого, среди поломанных, как спички, деревьев. Его светлость слугам не обрадовался: встал, кривясь, прижимая ладонь к боку — все тело было изодрано, — зло рявкнул, повел налитыми кровью глазами; ему поспешно подали одежду. И пошел, хромая, в сторону замка.

Задержавшийся, чтобы осмотреть место, охранник клялся потом, что случайно задрал голову и увидел в привычной инляндской дымке в небе очертания огромного белого змея, тихо летящего вслед за герцогом.

 

 

Люк вернулся в свои покои, стянул одежду, посмотрел на себя — раны, появившиеся после оборота, уже затягивались — и едва удержался, чтобы не разбить от приступа злости зеркало. Впервые на его памяти ситуация была настолько патовой, что куда ни двинься — все
плохо.

«Успокоился? — спросил старый змей, когда после долгой драки швырнул его на скалы, сам рванулся следом, сжал, впившись клыками в шею, — Люк тяжело дышал, и бил хвостом, и шипел, чувствуя рваные раны на теле. — Готов слушать дальше?»

В ответ на отрывистое и матерное пожелание его величеству сдохнуть лишь сдавил клыками сильнее — Люк взвыл от боли.

«Успокоился?» — повторил чешуйчатый король.

«Фотографии», — зло прошипел Кембритч, дергаясь от ненависти.

«Их никто не видел, кроме меня. Я уничтожу их сразу же, как ты сообщишь мне о браке».

«Фотограф?»

«Я стер ему память. И проверил, чтобы никаких материалов не осталось».

«Что он заснял?»

«Самое начало. Все невинно, но для прессы достаточно, сам понимаешь».

В голову опять ударила ярость — Люк извернулся, рванул зубами лапу старого змея, и снова они покатились по долине под вой усиливающегося снежного урагана. И вновь через несколько минут его сжали, зафиксировав так, что перед глазами начала полыхать удушливая чернота.

«Ты молод и глуп, — Луциус тоже устал и тоже был ранен, поэтому мысленное общение прерывалось выдохами и свистом, — и у тебя может хватить дури заупрямиться или пойти против меня. Но придет время, ты поумнеешь, повзрослеешь и скажешь мне спасибо».

«Это вряд ли, — прошипел Люк, пытаясь вывернуться и ощущая, как хрустят его крылья. — Я не буду делать этого, ваше величество. А посмеете сказать Марине — я озвучу свои соображения по поводу участия королевы в смертях аристократии».

Некоторое время его позорно и методично трепали за шкирку зубами, как щенка. Не больно, но очень унизительно — и он так бился, так рычал, что к концу наказания уже был в полуобморочном состоянии. Метель все усиливалась, засыпая их снегом.

«Ты молод, — повторил Луциус настойчиво, когда ученик затих — только бока подрагивали и дыхание было судорожным, злым. — Ты моложе меня и должен быть силен, а я с закрытыми глазами могу тебя скрутить. Твои менталистские способности куда ниже, чем могут быть. Ты должен уметь лечить людей, но даже ауру увидеть неспособен. Случись что в будущем — и ты будешь проклинать себя, что не взял у жены столько силы, чтобы смочь спасти близкого тебе человека».

«Я видел ауру, — огрызнулся Люк. — У Иппоталии».

«Хорошо, — удивленно и даже с некоторой гордостью проговорил старый змей и чуть ослабил удушающие кольца. Ровно настолько, чтобы не было больно и в глазах посветлело. — Но этого мало. Послушай меня, не дергайся, — снова жестко зашипел он. — Твоя вина и ошибка в том, что ты оказался настолько нетерпелив, чтобы взять девицу Рудлог без свадьбы. А за ошибки взрослые люди платят, Люк. Силу красных дев помогает вобрать брачный обряд, без него ты получаешь лишь малую часть ее, ничтожно малую. Брачные браслеты — как воронка, которая после инициации отправляет энергию жены к мужу. А без них сила истекает в пространство. Первые недели еще можно это поправить, хотя ты и упустил уже очень много. И сейчас каждый день на счету. Я должен был тебя заставить сразу, как узнал. Но ты бы отказался, и пришлось искать убедительный довод. Поэтому ты, Люк, возьмешь ее в жены как можно скорее. Три дня — и так слишком много».

«Да зачем это вам? — со злым отчаянием поинтересовался Кембритч. — Рисковать отношениями с Рудлогом ради моего брака — слишком малое обоснование».

«Во-первых, — уже деловым тоном объяснил Луциус, — я уже сказал: я дал обещание твоему деду. Во-вторых, и это главное: чем сильнее аристократия, тем сильнее корона, Люк».

«Бред», — фыркнул Люк бесстрашно. Бояться, в принципе, было поздно — он и так уже наговорил на десяток смертных казней и лишений титула.

«Пусть бред, — устало согласился Луциус, — но тебе придется довольствоваться этим объяснением».

«Я все узнаю», — пообещал Люк.

«В этом я не сомневаюсь», — согласился его величество. И осторожно разжал кольца, отполз в сторону. Кембритч инстинктивно стал вылизывать рваные, истекающие белесым туманом раны. Проверил крылья, яростно заклекотал на попытавшегося вновь приблизиться наставника.

«Лети домой, — приказал тот спокойно и поднялся в воздух. — Три дня, Люк. А лучше — сегодня. Ты меня услышал».

Люк отвернулся и раздраженно плеснул хвостом. И взлетел, шатаясь и дрожа, только после того, как его величество исчез в буране.

 

 

В двери осторожно постучали.

— Да! — рявкнул он, трясущимися от усталости руками выбивая из пачки сигарету и прикуривая.

Зашел Леймин. Осмотрел покореженного хозяина в чужих штанах и крайне деликатно поинтересовался:

— Я понимаю, что сейчас не время, ваша светлость, но все же вы сами приняли меня на службу. И я имею право знать, что с вами происходит. Только прошу обойтись без сказок про ваши хождения во сне.

Люк раздраженно махнул рукой.

— Охранники будут молчать?

— Как немые, милорд, — подтвердил Леймин. — Как вас нашли, ни одна живая душа не узнает. И все-таки…

— О том, что я буду в Эмиратах, — продолжил Люк мрачно, не слушая, — знали вы, Ирвинс и Майки. Найдите, каким образом информация о моей поездке могла попасть к его величеству.

Леймин нахмурился — на впалых морщинистых щеках его заиграли желваки — и склонил голову.

— Сделаю, ваша светлость.

— Священник у меня в замке есть?

Глаза старого разведчика расширились так, будто они сейчас выпрыгнут из орбит.

— Служит в семейной часовне еще со времен вашего деда, милорд.

— Хорошо, — проговорил Люк и со злостью ткнул сигаретой в заполненную пепельницу. — По поводу моих исчезновений, Леймин. Видите ли, я имею обыкновение превращаться в огромного крылатого змея. И летать по ночам.

Безопасник некоторое время молча смотрел на него. Перевел взгляд на затягивающиеся раны хозяина.

— Остановимся на версии о хождении во сне, — наконец сказал он мрачно.

Люк усмехнулся и кивнул на дверь. И старик вышел, качая головой и что-то бурча себе под нос.

ГЛАВА 4

Конец января, Бермонт

На севере Бермонта, там, где под покровом полярной ночи океан, скованный льдом, пытался пробить свой крепкий панцирь, а в ярангах неподалеку от берега все ярче разгорались очаги, поднимая белые кривые столбы дымов в стылое небо, дремал старый шаман Тайкахе. Странные видения приходили к старику, отказавшемуся от обычного счастья, странные, обманчивые и зыбкие. То видел он тень солнечной жены короля, играющей в поднебесье с огненными духами и темными ночами спускающейся в замок, чтобы поцеловать призрачными губами спящего мужа. То чудились Тайкахе зеленые поля вместо тундры и теплое море, в котором можно купаться все лето. Или летний лес, среди елей и сосен которого важно выступал тяжелый черный медведь, снисходительно оглядываясь на медведицу, весело носящуюся по красному брусничнику с двумя медвежатами разных возрастов. А то переносили лукавые духи снов шамана на юг медвежьей страны, показывали снежные склоны гор, черные от панцирей спускающихся в долины чудовищ. Или отступали перед настоящим прозреванием, редко доступным и Великим Стихиям, — и тогда старый Тайкахе, как в детстве, открыв рот от восхищения, наблюдал за замедленной битвой исполинов, людей и богов, от которых содрогалась Тура.

Шаман очнулся от дремы, потянулся, кряхтя, хлебнул дымящегося на очаге сытного взвара и начал собираться в дорогу. Дойдет на лыжах до железной дороги, гул от которой далеко разносится по тайге, а там поедет в столицу. Пришла пора выполнять обещание, данное медвежьему сыну, и пытаться вернуть его женщину. И заодно поделиться видениями: обманка или нет, а надо, чтобы крепка была рука Бермонта, если опасность придет.

Воскресенье, 22 января, Иоаннесбург

В воскресенье Игорь Иванович проснулся поздно — уже занимался зимний рассвет, и комната окрашивалась в серый и розовый. Проснулся в прекрасном настроении. Этому немало способствовала горячая, мягкая ото сна Люджина, прижимавшаяся к нему спиной и мирно посапывавшая.

Игорю Ивановичу спать больше не хотелось. Зато определенно хотелось кое-чего другого — того, чего может желать отдохнувший и здоровый мужчина поутру.

Капитан могла бы посрамить любого чемпиона по сну: когда господин полковник закончил с ласками и решил перейти к большему, она лишь вполголоса укоризненно проворчала что-то, поворачиваясь на спину и улыбаясь. И так и не открыла глаз.

Через полчаса Стрелковский, бодрый и довольный, вышел из душа, присел рядом со снова свернувшейся клубочком, закутавшейся в одеяло северянкой, погладил ее по плечу.

Люджина неохотно зашевелилась, повернулась, с трудом приоткрыла сонные глаза.

— Еще? — спросила она удивленно и сладко потянулась. Игорь хмыкнул.

— Конечно еще. Но потом. Я в храм собираюсь, Люджина. — Он с удовольствием разглядывал ее налитую белую грудь, опухшие розовые губы и румянец — то ли от сна, то ли от его утренней активности. Беременность сделала ее совсем слабой, и Игоря это отчего-то приводило в восторг: контраст между агентом и бойцом, не уступавшей мужчинам, — и разнеженной женщиной, греющей его постель.

— Хотите, чтобы я пошла с вами? — Она опять потянулась, едва сдержав зевок. — Да что же это такое, — сурово сказала сама себе. — Этак я и рожу во сне.

— Врач пообещал, что на четвертом месяце сонливость должна пройти, — напомнил Стрелковский.

— Угу, — пробормотала Люджина и осторожно коснулась его руки, так и лежащей у нее на плече, губами. — И мама говорила, что первые три месяца она тоже спала. У нас точно были медведицы в роду.

— Не удивлюсь, — ответил Стрелковский — и не удержался, приласкал украдкой ее грудь. Северянка понимающе усмехнулась, и он тут же захотел остаться. Но строго напомнил себе про храм и поднялся.

— Будьте готовы к моему возвращению, — попросил он. — Я вчера забыл сказать. Звонил Хиль, сообщил, что можно сегодня навестить Полину. А после они с Тарьей ждут нас на обед.

Люджина охотно кивнула — с супругой Свенсена они сдружились, часто созванивались, обсуждали таинственные женские дела: вязание, покупки для детей и подготовку к родам, — а сам подполковник уже несколько раз зазывал их к себе.

— Через сколько вы вернетесь?

— Через два часа. — Он почти с умилением смотрел, как она подтягивает одеяло на плечи, снова закрывает глаза. — Успеете выспаться.

— Угу, — проворчала капитан, снова погружаясь в дрему. Игорь наклонился, мягко поцеловал ее в лоб и пошел одеваться.

 

 

В Храме Всех Богов он отстоял службу, привычно повторяя заученные наизусть славословия, подождал, пока разойдутся прихожане, и последним подошел к Его Священству. Склонил голову, пока старик благословлял его, и только потом вопросительно глянул на служителя.

Тот сделал знак подождать — ласково выслушал подошедшую женщину, затем еще одну, что-то вполголоса отвечая им; прихожанки отходили успокоенные. Игорь в это время помогал братьям приводить храм в порядок после службы, споро разравнивая песок частыми граблями. Его помнили, приветствовали, обсуждали храмовые дела, и он, вдыхая аромат масел и дымок от курительниц, ощущал себя вернувшимся в родную большую семью.

— Я подумал над твоим вопросом, брат, — сказал Его Священство, когда они зашли в аскетичный, пахнущий сухими цветами и немного тленом кабинет. — Полистал записи братьев, которые работали в больницах.

Игорь почтительно встал у двери, наблюдая, как старенький служитель достает из шкафа стопку потертых, бережно прошитых тетрадей и аккуратно усаживается на стул, просматривает пожелтевшие страницы. После возвращения из Бермонта Стрелковский регулярно бывал в храме; в одно из посещений он и подошел к старику. Покаялся за смерти охраняющих Тарью людей Ольрена Ровента. И попросил помощи, не вдаваясь в подробности.

— Были случаи чудесных возвращений из комы, — сообщил Его Священство, закрыв тетрадь, и покачал головой, увидев, как в глазах посетителя загорелась надежда. — Их немного, все они задокументированы. Чаще всего тело при этом было уже излечено, и только душа никак не могла снова встать на место. Но случалось и такое, что силой молитвы восстанавливался поврежденный мозг или внутренние органы. Однако… вынужден тебя расстроить. Братья, которых отметил Триединый и дал им подобную силу, уже ушли на перерождение.

— А вы, отец, не можете помочь? — с надеждой поинтересовался Стрелковский.

— Для кого ты просишь? — осведомился старик с мягкостью.

— Для дочери, — не стал кривить душой Игорь.

— Расскажи, брат. Сядь и расскажи. А я подумаю.

И Игорь подробно обрисовал то, что произошло в замке Бермонт. Старик внимал, подперев морщинистую щеку ладонью и прикрыв полупрозрачные голубоватые веки. Когда Стрелковский замолчал — открыл глаза, кивнул грустно, вздохнул.

— Послушай меня, брат. Все случаи излечения, о которых я прочитал, происходили через жертву. Или аскезу. Твоя девочка фактически принесла такую жертву ради мужа своего. Триединый не дает ничего просто так. Если где-то прибывает, значит где-то должно убыть. Понимаешь меня? Перед стойкостью братьев склонялись даже законы бытия. Они жили в миру со всеми его пороками и несли свои обеты. Преодолевали боль, голод, страх, плотские искушения. Недаром потом их включили в сонм святых. А я и так живу в мире обетов, мое послушание ничего не даст.

— А мое? — кротко спросил Игорь.

— Бывало и такое, — кивнул священник, — что жертву приносил родной человек. Или близкий. Так, известен случай, когда ради излечения брата женщина, аристократка, раздала все свое богатство и ушла в монастырь, поклявшись не говорить и не носить обуви, пока не проснется ее брат. В этом случае бытию проще исполнить желание, чем наделить добровольного аскета силой, которая ему только навредит.

— Но что я могу? — спросил Игорь.

— Ты? — священник светло улыбнулся ему. — Только молиться, брат мой. У тебя есть свое служение, есть женщина и будет ребенок, и твоя жертва не должна стать причиной несчастья кого-то еще. Иди, брат. Я буду просить за тебя и твою девочку. Триединый милостив, я верю, что не оставит ее без помощи.

Стрелковский вышел в свежеубранный солнечный храмовый двор, обратился к богам с просьбой дать ему возможность помочь дочери, обращенной в медведицу, и ушел, чувствуя себя постаревшим и беспомощным. И домой он вернулся хмурым и задумчивым. Посмотрел в синие глаза Люджины, терпеливо дожидавшейся его, и она почувствовала неладное, подошла, обняла. Постоял так немного, вдыхая ее хлебный запах и думая, что верно сказал Его Священство: разве может он ради одного ребенка оставить второго?

— Пойдемте, Люджина, — проговорил Игорь, отстраняясь. — Я и так задержался, не опоздать бы на телепорт в Бермонт.

 

 

Подполковник Хиль Свенсен встречал долгожданных гостей у выхода из ренсинфорсского телепорт-вокзала, стоя у своей тяжелой машины. Он был в форме, отпустил бороду и стал казаться еще грознее. Мягко пожал ладонь Люджины, потряс руку Игорю, похлопал его по спине. И пригласил садиться в автомобиль.

— Его величество же разрешил тебе приходить через замковый телепорт, — напомнил берман, выруливая на морозные улицы столицы. — А ты стесняешься, что ли?

— Не по рангу, — объяснил Игорь спокойно. — Если бы это был официальный визит, то я бы не постеснялся. Как там моя гвардия? Не грызутся с твоими?

— Нет, — хохотнул Свенсен. — Почти все уже побратались. Ребята серьезные. Мои всё жалеют, что северянок больше не присылают. — Он взглянул в зеркало на Люджину — она зачарованно смотрела в окно на искрящиеся яркие дома Ренсинфорса. — Впечатлили вы их, капитан, ох впечатлили. Если бы не этот герой, — он кивнул на Игоря, — быть бы вам уже берманской женой. Да и сейчас поостерегитесь, — подполковник кинул короткий взгляд на запястье Стрелковского, — у нас говорят: немужняя — свободная.

— Да кому я с чужим ребенком нужна, — отмахнулась Люджина весело. Поймала строгий взгляд Игоря, улыбнулась ему безмятежно.

— Вас, капитан, и с десятью уведут, — уверенно сообщил Хиль, выруливая на площадь перед замком. — Детей мы любим, не думайте. Берман ребенка никогда не обидит, что человеческого, что нашего. А что в тягости — так сразу понятно, что плодовитая, значит, и дальше нарожаете.

— Буду настороже, — пообещала Люджина серьезно. Снова повернулась к окну — они въезжали под огромные, уже отремонтированные после попыток мятежников их взорвать ворота вотчины короля Бермонта.

На входе в теплый внутренний двор замка, где обитала Полина, несли караул и берманские, и рудложские гвардейцы. Командиры, бывший и нынешний, задержались у солдат.

— Королева спит, — сообщил один из них почтительно. Свенсен что-то спросил, завязался разговор, и Люджина не стала ждать мужчин. Если медведица спит, значит, можно пройти дальше. Она сделала с десяток шагов, наслаждаясь теплом и зеленой травой под ногами, ступила в тень деревьев. И замерла, увидев за большим прудом мохнатую королеву, развалившуюся на полянке. Полина не спала. Увидела гостью, приподнялась, утробно заворчала и потрусила к ней.

Северянка осталась на месте. Бежать — провоцировать нападение. Но кулаки сами собой сжались, и сонное оцепенение, преследующее ее уже месяц, ушло, как и не было его. Оглянулась — во двор вышел его величество Демьян. Пожал Игорю руку, что-то спросил, окинул взглядом двор — и коротко, низко, на пределе слуха зарычал. От звука этого по коже прошел мороз, но медведица, несущаяся к Люджине, замедлилась, обиженно тявкнула и все-таки подошла. Понюхать. Занималась она этим увлеченно: мазала носом по платью, тыкалась в ботинки. Взгляд у нее был звериный, но немного удивленный, и она то и дело встряхивала башкой, будто пытаясь сообразить что-то. Заурчала вдруг, вдыхая воздух у живота Люджины, и аккуратно, бережно потерлась лбом о ее одежду.

Капитан выдохнула, страх мгновенно отступил. Не зверь это, а королева заколдованная, теперь это четко видно. В их северных лесах водились медведи, и повадки у них были совершенно другие.

— Вы помните меня? — спросила северянка тихо. — Ваше величество, помните?

Медведица не реагировала — она все так же увлеченно терлась лбом о ее живот. Затем лизнула прямо сквозь ткань — раз, другой.

Позади раздались шаги. Люджина обернулась, и Поля выглянула из-за нее и насупленно уставилась на подошедших. Король Демьян снова что-то рыкнул — медведица подошла и к нему, боднула лбом в бедро.

Его величество слабо, с тщательно скрываемой нежностью и тоской улыбнулся. И тут же глаза его расширились от изумления — потому что Полина наконец заметила Игоря Ивановича. Заметила, застыла, задрав голову и втягивая носом воздух, неуверенно тявкнула и как-то странно изогнулась. Нос вниз, спина и попа вверх. Будто кланялась. Затем подошла и аккуратно, настойчиво потерлась об удивленного Стрелковского уже всем телом. И снова выгнулась. Хиль Свенсен сдавленно выругался, повернулся к Игорю и, видимо, едва удержался, чтобы тоже не обнюхать его. Ноздри его раздувались. А король Демьян за медвежьим представлением наблюдал уже спокойно, только глаза были задумчивыми.

— Что это было? — спросил Игорь, когда они ехали в дом Свенсенов. Хиль странно взглянул на него, помолчал. И неохотно ответил:

— Когда мы оборачиваемся, молодняк так приветствует своих родителей, Игорь.

— Понятно, — невесело проговорил Стрелковский. Посмотрел в зеркало на Люджину — та сочувственно, без удивления улыбалась ему.

Тарья Свенсен встречала их у ворот нового дома — в старом, щедро политом кровью, она наотрез отказалась жить. Хиль сжег его и купил новый. Жена его пополнела и выглядела куда здоровее, чем почти полтора месяца назад. Тепло поприветствовала гостей, пригласила к накрытому столу.

После очень уютного обеда женщины остались у стола — тихо беседовать о своем. А хозяин дома пригласил Игоря осмотреть двор.

И когда они спустились по лестнице, сказал тяжело:

— Я не полезу в твои тайны, друг. И не беспокойся за Демьяна Бермонта. Ему все равно, кто отец его королевы, главное, чтобы она вернулась. Но лучше тебе пока к ней не приходить. Если это еще кто-то увидит из наших, пойдут разговоры. Не нужно бы таких слухов.

— Я об этом уже подумал, — хмуро произнес Игорь. — Ты прав.

К вечеру они вернулись домой. Игорь Иванович молчал, Люджина не беспокоила его. Есть обоим не хотелось — и он, коротко извинившись, ушел в свой кабинет. А капитан, на секунду опустив голову и устало потерев глаза, отправилась переодеваться.

Полковник снова тосковал и не хотел настроением своим ранить Люджину. Нужно было побыть в одиночестве и привести мысли в порядок.

Но в кабинете метания только усилились — и он украдкой, ругая себя, открыл ящик стола и достал старую, выцветшую в красные и желтые цвета фотографию. Ирина, в легком платье и широкополой шляпе, на отдыхе в приморском имении Рудлогов, Лазоревом. Сидит на пляжном покрывале, изящно поджав ноги. Молодая, хохочущая, с небольшим животиком — она беременна младшей, Каролинкой. Шляпа немного сбилась — потому что сзади мать обнимает маленькая Полина. Королева чуть повернула к ней голову, и они с дочерью смотрят друг на друга. Поле лет шесть, и распахнутый в детской улыбке большой рот сияет дыркой вместо переднего зуба, и волосы заплетены в куцые косички, и сама она в каком-то матросском костюмчике и шапочке. Позади виднеются фигуры старших принцесс и Святослава — кажется, в руках у него катушка с леской от воздушного змея.

От фотографии веяло летом и счастьем. Крепкой семьей веяло. В которой ему не было места.

Игорь уронил голову на руки и затих, переживая знакомое, пусть редко возвращающееся теперь отчаяние.

Он долго не помнил ту ночь, в которую была зачата Полина. Воспоминания стали прорываться только перед самым переворотом, а до этого он сходил с ума от повторяющихся снов.

Стук каблучков и хлопнувшая дверь. Собственное изумление. Черные глаза, обычно светлые, как лед. Ударившее в голову желание. Женщина, впивающаяся в его губы до боли. Выгибающаяся на нем, шепчущая: «Ты сегодня нужен мне». И утреннее пробуждение в комнате за кабинетом, с больной головой и провалом в памяти.

Может, так и просидел бы полковник до утра, если бы в терпковато-болезненные волны памяти не вторгся сладкий, щекочущий ноздри сытный запах. Настойчивый аромат свежей, вкусной выпечки, который невозможно не вдыхать и не наслаждаться им. Игорь помотал головой, стряхивая тягостную головную боль, посмотрел на фотографию, улыбнулся солнечной, раззявившей рот Полине и бережно положил снимок обратно в ящик. И пошел на кухню.

Там творилось возмутительное: повариха сидела за столом и бездельничала, а капитан Дробжек, в простом домашнем платье, закатав рукава до локтя, надев белую косынку и обвязав вокруг талии передник, лепила пирожки и выкладывала их на огромный противень. Рядом стояла плетеная корзина, устеленная накрахмаленной салфеткой, до половины уже заполненная горячей готовой выпечкой. Ее было так много, что можно было все Управление накормить, а не одного тоскующего полковника и одну беременную северянку.

— Пробуйте, Игорь Иванович, — предложила Люджина, продолжая споро выкладывать пирожки на противень. Стрелковский уселся за стол — повариха уже вскочила, понятливо ушла с кухни, прикрыв дверь. Теперь он молча наблюдал за северянкой. И ел сладкую ватрушку с творогом. Необычайно вкусную.

Теста было очень много, Люджина лепила и лепила — пока он не насторожился, потом не обозвал себя дураком и не понял, что это ее способ справиться с нервами.

— Очень вкусно, — похвалил Игорь. Нужно же было с чего-то начинать. Капитан покосилась на него, слабо улыбнулась и с утроенным рвением стала рвать тесто.

Прошло еще несколько минут тревожного молчания.

— Полина — моя дочь, — озвучил он очевидное.

— Я догадалась, шеф, — отозвалась Дробжек спокойно. — По обмолвкам. По вашему отношению. Ну, и вы очень похожи.

— Я любил ее мать, Люджина.

Кусок теста шлепнулся на стол, и северянка ожесточенно стала выкатывать из него длинный валик.

— Вы и сейчас ее любите, Игорь Иванович, — ровно и даже немного сочувственно проговорила она, разрезая валик и начиная сплетать из трех полос что-то похожее на косичку.

— Да, — признал он и сжал зубы от страха: а вдруг сейчас снимет передник и уйдет?

— В этом нет вашей вины. — Косичка, уже нарезанная и смазанная вареньем, перекочевала на противень. Капитан легко подняла его, тяжеленный, и сунула в духовку. — Просто примите это. Реальность такова, что это чувство всегда будет с вами.

— Она погибла из-за моих ошибок, Люджина.

Боги знают, зачем он продолжал разговор. Зачем? Проверить на прочность? Или не желал больше, чтобы между ними стояла эта тайна?

— Вы могли ее спасти? — Дробжек не поворачивалась. Включила воду и сурово, жестко терла губкой огромную кастрюлю, в которой заводила тесто.

— Да, — признал он. — Если бы был внимательнее. Осторожнее. Ответственнее. Настойчивее.

— Но сейчас уже ничего не исправить. И это вас убивает, — подсказала северянка тихо. И выключила воду. Повернулась, стянула с коротких волос платок и потерла им глаза.

Игорь молчал, разглядывая ее — раскрасневшуюся, немного сердитую.

— Вот что я вам скажу, Игорь Иванович, — наконец вздохнула Люджина. — Любовь останется с вами. Берегите ее. Не пытайтесь выдрать — это часть души. Уж я-то знаю, — строго сказала северянка. — А касательно вашей вины… Вы профессионал, мастер в своем деле. И если вы говорите, что могли сработать лучше, у меня нет оснований вам не верить. Вы ошиблись. Это привело к гибели королевы, к серьезным последствиям для страны. Вы виноваты.

Он сощурился — и она остановила его, предупреждающе подняв руку.

— Но вы не можете ее воскресить, Игорь Иванович, — продолжила капитан, вытирая ладони о передник. Голос едва заметно дрожал. — Смерть вы не исправите. Но я могу предложить вам выход. Хотите?

Полковник кивнул и на секунду прикрыл глаза, ощутив такое восхищение, что захотелось схватить ее, стиснуть, заставить замолчать — или закричать, забыть об этом разговоре.

— Вы можете взять на себя обязательство во имя этой смерти, — чуть сипловато предложила Люджина. — Спасать других. Обездоленных, умирающих, больных. Вы богаты, вы могущественны, у вас есть имя, авторитет. Сколько жизней вам нужно спасти, чтобы выплатить долг перед вашей женщиной?

— Вы моя женщина, Люджина, — проговорил он твердо.

Губы ее дрогнули, и она все же отвернулась.

— Сколько, Игорь Иванович?

— Бесконечно много, — сказал он тихо.

— Вот и занимайтесь этим до конца своей жизни, командир. Сделайте свою жизнь борьбой против смерти. Во имя любви.

— А вы? — спросил он, вставая. Подошел, обнял — и сжался. Она была напряженной, твердой как камень.

— А я буду с вами, — ответила северянка и добавила укоризненно: — Я ведь уже говорила об этом. Вам нужно повторять, чтобы вы верили, да?

Игорь поцеловал ее в шею, жадно, почти больно. Сжал сильно, как хотел, зашарил руками по платью, поднимая его.

Оттолкни меня, оттолкни. Ты не можешь принимать меня такого, после такого. И словно в ответ на его рваные мысли она повернулась к нему лицом, спокойно глядя в наливающиеся злым желанием глаза. И отчеканила почти по слогам:

— Я принимаю вас с вашей виной и вашей любовью, Игорь Иванович. Но вы помните, о чем мы договаривались, когда вы просили меня полететь с вами в Бермонт? Найти постоянную любовницу, посещать специалиста, принимать терапию. Пока, — она усмехнулась, — вы исполнили только один пункт.

— Потом, — прорычал он, садясь на корточки и стаскивая с нее белье. — Потом! — подсадил ее на стол, вжался губами в губы, пытаясь расстегнуть штаны. — Таким вы хотите меня, Люджина? Любите меня, помнящего другую?

Игорь почти кричал ей в лицо, а капитан легко гладила его по плечам, словно не замечая его судорожных движений — и не закрывая глаза. Не морщась — а он делал больно. Руками, губами, словами. Прижалась, обняла, заполнила всепоглощающей нежностью — и он затих на полуслове, сжал в кулаках ткань ее платья за спиной, опустился на колени и позорно, сдавленно завыл ей в живот, уткнувшись в него лбом и задыхаясь от боли.

 

 

В спальню они вернулись поздно. Игорь до этого молчаливо счищал с противня сгоревшие пирожки и думал, как же напарница должна сейчас презирать его. А на Люджину напал зверский аппетит, и она ела и ела, пила молоко, чай — а когда полковник оглянулся в очередной раз, увидел ее уже мирно спящей на столе. Отставил испорченный противень, подхватил ее на руки и понес в кровать. Поколебался — стоит ли оставаться здесь после того, что ухитрился наговорить и натворить, — и все же аккуратно лег с краю.

Ночью капитан проснулась — и он проснулся, словно все это время во сне слушал ее. Северянка пошарила рукой по тумбочке, вздохнула тяжело.

— Люджина? — виновато позвал он.

— Пить хочу, умираю, Игорь Иванович, — сонно объяснила она. — И вставать неохота.

Он почти радостно сбегал на кухню, принес ей воды — и лежал на спине на самом краю, и слушал в сумраке, как она пьет. Капитан поставила стакан, зашевелилась, подползла к нему, тихо обняла — и заснула.

А он не сразу заснул. Все прислушивался к ее дыханию, гладил ей живот и удивлялся: как, как же ему могло так повезти?

23 января, понедельник
Люк Дармоншир

Несколько часов после возвращения в замок Вейн и разговора с Леймином его светлость провел в кабинете, категорически запретив кому-либо заходить. Люк думал и в раздражении отбрасывал одно решение за другим.

Проигнорировать требование Луциуса? Он выполнит свою угрозу, не моргнув и глазом. И Марина действительно сорвется сюда с требованием жениться, но в ее памяти муж навсегда останется слабаком, который позволил сделать ей больно. Не защитил. И если уж он сам так отреагировал на факт слежки, то в какое неистовство придет Марина? И обвинит его, обязательно. Да Люк и правда виноват: расслабился, не приказал проверить берег, не захотел, чтобы там присутствовала даже собственная охрана. Чтобы хоть кто-то пусть даже краем глаза увидел его женщину.

Теперь вот расплачивайся, Кембритч.

Выкрасть Марину, доставить в часовню и поставить перед фактом? Она, конечно, упрется, разозлится, и придется заново тщательно выстраивать отношения.

Хорошо. А если не красть? Сделать все красиво. Позвать к себе — а он сумеет ее уговорить, — напоить вином, залюбить до отсутствия мыслей и предложить романтическую авантюру? Здесь вероятность согласия, конечно же, выше, но если откажется — останется только признаться во всем и жалко просить ее содействия. Разве может он себе это позволить?

— Зацепить Луциуса… зацепить… — Люк в очередной раз матерно выругался в адрес короля, — чем зацепить-то?

Если даже угроза обнародования информации про королеву Магдалену и ее проклятые награды Инландера не испугала… Сказать ему, что о его шантаже узнает мать? Смешно. Его величество легко переступит и через любовницу, и через всех шестерых богов, если они будут стоять на его пути.

Люк, как всегда при мысли об отношениях матери и короля, поморщился и поспешно переключился на дальнейшие размышления. Касайся нынешняя проблема кого-либо другого, не Марины, он бы рискнул взяться за любой из вариантов. Но с ней цена ошибки слишком велика. И герцог курил и тщательно, слово за словом выстраивал планы, варианты отходов при неудаче, дублирующие действия… как военачальник перед сражением. Но ему было кисло, и никак не возгорался внутри привычный азарт, вызванный трудной задачей.

А еще его светлость окончательно убедился в том, что даже у него, видавшего все и циничного сверх меры, чувства глушат разум. И ехидничал по этому поводу сам с собой, и смирялся, признавая: да, так оно и есть. Казалось бы, чего такого — заставить третью Рудлог волей или неволей согласиться на срочный брак. Но Люку хотелось иного. Ему хотелось, чтобы состоялась свадьба, которая прогремит на всю Туру — и пусть все узнают и запомнят, что Марина принадлежит только ему.

 

 

Вечером, когда в голове наконец выкристаллизовался простой и четкий план, герцог вышел из кабинета и прошелся по замку. Чертыхаясь. Кто бы мог подумать, что здесь столько зеркал?

Вряд ли Луциус круглосуточно наблюдает за ним, но нужно себя обезопасить.

Люк спустился в подвалы — туда, где содержались братья Дьерштелохты, — и там уже, не выпуская из поля зрения дверь, чтобы никто не вошел, закурил и набрал на телефоне Марину. И постарался следить за дыханием, помня, что каким-то чудом она чувствует, когда он врет.

— Привет, — проговорила она в трубку почему-то шепотом.

— Привет, детка, — с удовольствием ответил его светлость. — Занята?

— Мы в Бермонте у Полины, — так же тихо объяснила третья Рудлог. Люк прислушался: странные фоновые звуки оказались медвежьим порыкиванием. Оно отдалялось, что-то глухо похрустывало, и Марина сказала уже громче: — Я отошла подальше, чтобы не пугать сестер непривычно широкой улыбкой. Они, боюсь, еще не готовы к моим нежностям.

— Зато я готов, — усмехнулся Дармоншир. — Заглянешь сегодня ко мне? Связывать и оставлять на ночь не буду, обещаю.

— Проголодались, ваша светлость? — коварно поинтересовалась Марина, и он прикрыл глаза от возбуждения и хрипло признался:

— Вот сейчас я ощутил дикий голод, детка.

Она тихо и дразняще рассмеялась.

— Придется потерпеть. У меня еще все болит, Люк. Знал бы ты, как трудно мне пришлось на работе.

— Черт, — нетерпеливо и жарко сказал он, уже совсем забыв обо всем, кроме нее, — я негодяй, Маришка, но это меня заводит еще больше. Приходи. Я сделаю тебе хорошо. И не больно. Тебе даже двигаться не придется.

— Заманчиво, — тяжело и горячо выдохнула она в трубку. — Но я не могу. Так как на выходных кто-то утащил меня предаваться греху на берегу океана, то вечером придется срочно подбирать наряд на завтрашнюю церемонию. У меня вечер расписан по минутам, и никак не улизнуть. Так что завтра увидимся, ваша светлость. Не потерпишь?

— Да я и сегодня-то с трудом вытерпел, — честно признался Люк. — Но… возможно, мы завтра не увидимся.

— А что такое? — тут же насторожилась она.

— Скорее всего, я буду сидеть в королевской тюрьме, детка.

— Так, — серьезно проговорила Марина, и он снова ощутил во рту кислятину и поморщился сам от себя. — Что случилось?

Люк хмыкнул. Насколько возможно небрежно.

— Не бери в голову, Маришка. Я справлюсь.

— Кембритч, — зло отчеканила принцесса, — немедленно скажи мне, в чем дело.

— Марина, — сейчас он добавил в голос чуть насмешки и терпения, — во-первых, это не твоя проблема, а моя, и мне ее решать, а во-вторых, это совсем не телефонный разговор.

— Хватит вилять, — голос ее вибрировал от негодования. — Ты сам подарил мне этот телефон, и нас никто не услышит. А я ушла уже далеко. Люк!

И герцог словно неохотно, тщательно мешая ложь и правду, произнес:

— Луциус очень рассчитывал на мой союз с твоей сестрой, Марина. И когда брак сорвался, чему я несказанно рад, несколько… осерчал. Вытащил компромат на меня многолетней давности и пригрозил, что, если я не решу проблему и срочно не женюсь на ком-то достойном, гнить мне в тюрьме. И сроку дал три дня.

— Почему так срочно? — резонно спросила она.

— Гневается, — легко объяснил герцог. — Сказал, что если дать больше времени, то я извернусь. И он прав, Марина. Так и было бы.

Принцесса молчала настолько долго, что он уже решил: раскусила его.

— Грязно играет, — наконец проговорила она, и Люк едва не выдохнул от облегчения.

— Это же Луциус, — сказал он со смешком.

— Я понимаю, почему ты не хотел говорить мне.

— Это хорошо, Маришка.

— Я очень боюсь свадьбы, Люк. Мне нужно привыкнуть к мысли об этом. Я думала, полгода как раз хватит.

— Я знаю, — голос еще больше охрип, и ощущения стали совсем мерзостными. — Поэтому я предпочту тюрьму.

— Не надо тюрьмы, — расстроенно произнесла третья Рудлог. — Ты можешь решить этот вопрос?

— Я как раз над этим работаю, детка. Не волнуйся. До четверга еще есть время.

— Работай, — попросила она несчастным голосом. — Но, если не получится, только посмей мне не сказать! Слышишь, Кембритч?

— И что? — спросил он, будто забавляясь. — Опять наплюем на все обещания и поженимся?

Она испуганно вздохнула. Но тон ее был твердым:

— Да. Какая, собственно, разница — сейчас или потом? Можно будет устроить тайную свадьбу, умаслить Луциуса, а через полгода провести нормальную церемонию.

— Отчаянно смелая принцесса, — это прозвучало очень искренне. — Решила спасти меня.

— Не смейся.

— Ни за что, Маришка. Я считал, что ты, только услышав это, убежишь в ужасе и видеть меня не захочешь.

— Я и сейчас в ужасе, Люк. И очень надеюсь, что у тебя получится решить это другим образом. Но если нет…

— Я постараюсь, Марина, — пообещал он чистую правду. — Я очень-очень постараюсь. Хотя, — он понизил голос, — искушение сделать тебя своей так скоро очень велико.

— Но ведь вы не будете обманывать меня, ваша светлость? — с нежностью поинтересовалась она, и он сжал в руках пачку сигарет, комкая ее.

— Нет, детка. Ни за что.

— Вот то-то же! — проговорила Марина строго.

Он улыбнулся.

— Утром в четверг я позвоню тебе. Надеюсь, с хорошими новостями.

— Да даже если с плохими, Люк, — мягко сказала принцесса. — Звони. И… мне жаль, что я не могу сейчас быть с тобой.

— Можешь, детка, — проговорил он требовательно, улыбаясь. — Помнишь? Тебе нужно будет только лежать. Остальное сделаю я сам.

— Не-е-ет! — протянула она со смехом. — Не искушайте меня, ваша светлость. Мне пора.

Ему на самом деле тоже было пора. Именно поэтому он с сожалением произнес:

— Хорошей ночи, Марина.

— И тебе, Люк.

 

 

Его светлость вышел из подвала и тут же наткнулся на якобы случайно встретившегося ему на лестнице Леймина.

— А, Жак, — сказал он мрачно. — Вы-то мне и нужны. Удалось выяснить, откуда слита информация?

Безопасник тяжело поднимался по ступенькам рядом с ним.

— Проверили все телефоны, милорд, — ответил он сквозь зубы, — у Майки нашли подсадку. Его разговоры писались, ваша светлость.

— Плохо, Леймин, — сдержанно укорил его Люк. — А где сам Доулсон-младший? Он вернулся, кстати?

— Вернулся, — буркнул Леймин. — Прячется от вас. Боится вашего гнева.

— Вот и пусть прячется. Еще недельку минимум. Скажите, что я очень, очень зол, Леймин, — попросил Люк. — Но как же вы так пропустили?

— Виноват, ваша светлость. Буквально неделю назад проверяли — не было. Хотя что оправдываться? Не гожусь я, видимо, для этой работы, милорд.

— Ну-ну, — сухо сказал Люк. — Я не знаю никого, кто более бы годился, Жак. Вы мне жизнь спасли, помните? Просто учтите повышенный… интерес его величества к моей жизни.

— Уже все перелопатили, милорд, — отозвался Леймин недовольно. — Остальное все чисто. Виноват, виноват.

— Исправим, — успокоил его герцог. — Вот что, Жак. Достаньте мне как можно скорее набор отмычек, в том числе электронную для сейфов. Камуфляж. И все что нужно, чтобы там, куда я пойду, не осталось ни следа моего, ни запаха.

Старый безопасник остановился, покачал головой.

— Не сидится вам спокойно, ваша светлость. То по ночам… летаете, то под арест себя подводите. Ложились бы вы спать. А то, что вы задумали — что бы там ни было, — это дело моих ребят.

— Увы, — со вселенской печалью отозвался Люк и хлопнул ворчуна по плечу, — с тем, что я задумал, никто больше не справится. Жду, Жак. Если получится сегодня — превосходно.

— Сегодня я вам только фуфло достану, — буркнул безопасник. — Завтра, ваша светлость.

Кембритч скрипнул зубами — терять время не хотелось. Но и срываться без подготовки тоже.

— Завтра так завтра, Жак, — сказал он. — Но чтобы самое лучшее.

* * *

Его величество Луциус появился у леди Шарлотты к вечеру. Графиня, уже приученная к ненормированному графику короля — мог он вдруг заявиться и днем и жадно завалить ее в постель или не прийти вовсе, — всю свою жизнь организовала так, чтобы обезопасить себя от болтовни слуг. Выезжала она теперь только по утрам, когда Луциус точно был занят своими королевскими делами, а к обеду отпускала прислугу и ждала.

Нелегкое это дело и нервное — быть королевской фавориткой.

Леди Лотта сердилась. Язвительно выговаривала его величеству, что чувствует себя менее свободной, чем в браке с Кембритчем. Пыталась действовать лаской и хитростью — и он делал вид, что поддается, — но все начиналось заново. Холодно приказывала не приходить больше — о, он прощал ей и тон, и недовольство и только усмехался, сжимая ее и сдирая с плеч одежду. Хмурилась. Сжимала губы и отворачивалась от поцелуев. Кричала «убирайся» и в сердцах швыряла на пол его подарки — бесценные украшения. Уезжала в свое графство, в имение Мелисент-хаус, но стоило услышать сдержанный голос по телефону, королевское «Я жду, ты нужна мне, Лотти» — и она возвращалась через телепорт обратно и покорно ложилась с ним в кровать. И слушала его, и обсуждала государственные дела, будто всю жизнь проработала министром, — он иногда иронизировал, но не перебивал. Или рассказывала про дела своего графства, или после просьб любовника — о детстве Люка, много, улыбаясь и чувствуя парадоксальную слабость к мужчине, который стал причиной стольких лет горечи — и на чьем плече она сейчас лежала.

За эти несколько недель леди Шарлотта получила столько эмоций и столько счастья, сколько испытывала только в далекой юности. С ним же. И все прошедшие тридцать шесть лет казались покрытыми серой патиной. Только дети и оставались яркими цветами в этой бессмысленной серости.

И сейчас она ждала его появлений, его звонков — и жутко мучилась из-за этого. И не могла не ждать.

Нелегкое это дело — любить такого, как Инландер.

Вот и сейчас леди Лотта, одетая в очень приличное длинное платье, как девчонка, поджав под себя ноги в кресле и надев на нос очки, зачитывалась новым романом, когда зеркало в ее гостиной помутнело и оттуда вышел Луциус. В рубашке с расстегнутым воротом, расслабленный и чем-то очень довольный. Она посмотрела на него поверх очков — его величество обошел ее, поцеловал в плечо, замер на мгновение, читая, хмыкнул — и забрал роман, небрежно бросив его на столик. И надел ей на шею тяжелое ожерелье.

— Что у тебя за страсть к камням, — сказала Шарлотта ворчливо, снимая очки и откидывая голову на спинку кресла, чтобы дать доступ к губам.

Целовался он так, что почтенная леди отрывалась от него с пылающими щеками и мутными от желания глазами.

— Это семейное, — небрежно пояснил Луциус. Расстегнул рубашку, снял ее. — Сегодня я всю ночь с тобой, Лотта.

— И никуда не полетишь по таинственным змеиным делам? — недоверчиво поинтересовалась она.

— Вряд ли. — Он присел перед ней на корточки, полюбовался ужасными камнями в ожерелье. Она даже не стала смотреть — столько было подарков, что драгоценности успели ей надоесть. А вот его взгляд — нет. — Где у тебя вино, Лотти?

— Мы что-то празднуем? — Графиня мягко провела пальцами по его лицу, коснулась губ, улыбнулась, когда он потянулся поцеловать.

— Да, — усмехнулся Инландер. — Обуздал одного упрямца. Он, конечно, потрепыхается еще и будет смешно обижаться какое-то время, но деваться ему некуда.

Материнское сердце кольнуло, и леди убрала руку.

— Ты ведь не про Люка? — спросила она тревожно.

— Нет, — небрежно успокоил ее Луциус. Она закрыла глаза и приказала себе верить. — Люблю, когда удачно завершаю дела. Так где вино?

Графиня кивнула на бар, и его величество некоторое время был занят открыванием бутылки и наполнением бокалов. А она смотрела на его спину, на рыжие волосы и в очередной раз спрашивала себя: не надоест ли она в скором времени изменчивому сыну Воздуха? И почти желала этого, и заранее тосковала, и горестно, потерянно вздыхала, и не смела надеяться на счастье.

Луциус что-то словно почуял — обернулся. Посмотрел на нее. Отставил наполненные бокалы.

— Что такое, Лотти? — спросил почти бережно.

Она грустно покачала головой.

— Я так люблю тебя, Луциус. За то, какой ты. И так ненавижу. За это же.

— Есть за что, — согласился он серьезно. Потянулся к бокалу, выпил под ее внимательным взглядом, подошел, протянул наполненный и ей. — Пей, милая, — сказал он легко. — Пей и раздевайся. Что бы ты там ни придумала себе, я знаю прекрасный способ тебя от этого вылечить.

Он выполнил это обещание — и леди Лотта через продолжительное время обессиленно задремала, закинув ногу на его влажные бедра. И не выполнил другое. Часы в гостиной пробили полночь, когда он зашевелился, проворчал что-то удивленное и встал. И пошел к окну.

— Мне нужно улететь, Лотти, — сказал со странной усмешкой. — Извини.

— Я все равно сплю, — пробормотала она устало.

— Зс-савтра я приду. — В его голосе уже пробивалось шипение. Леди Шарлотта зажмурилась и поджала ноги под одеяло — стало холодно. — Жс-сди.

Как будто она могла не ждать.

 

 

Молодой змей играл с ветрами над знакомой скалой в Блакории, и Луциус, примчавшийся сюда быстрее вихря, полюбовался, как неловко еще, неуклюже, но упорно сплетает ученик белые нити воздуха, как закручиваются они вокруг него, раздувая перья, и как восторженно вертится змееныш на восходящих потоках.

Люк заметил его минут через двадцать — уж очень увлечен был общением со стихией. Спустился. Мрачно уселся на скалу тем местом, где у змеев, по идее, должна располагаться задница.

«Не думал, что ты захочешь продолжать, — ехидно прошипел его змейшество. — Как успехи в брачных планах?»

«Прекрасно. — Чешуйчатый герцог, очевидно, сдержался, чтобы не оскалиться. — А что касается „захочу продолжать“… Долги отдельно, обучение отдельно. То, что можешь дать мне ты, никто другой не даст».

«Разумно», — подтвердил старый змей. Потянулся к сознанию младшего отпрыска Воздуха, но тот заклекотал недовольно и неожиданно ловко и быстро поставил барьер.

«Оставь мне мои секреты, — рявкнул он зло и неожиданно просяще. — И так их почти не осталось».

Луциус внимательно смотрел на ученика и задумчиво постукивал хвостом по камню.

«Ты ведь не решишься на какую-нибудь глупость, Лукас?»

«Я умею проигрывать», — с тоскливым достоинством ответил змей-младший.

«Я в любой момент могу взломать тебя. Помни это».

«Помню, — буркнул герцог и раздраженно дернул задней лапой. — Учите уже меня… наставник. Я сегодня буду очень прилежен».

Ночь пролетела быстро — и для обоих змеев оказалась почти такой же увлекательной, как решение головоломок или любовь прекрасных женщин. И несмотря на тайны и их личное противостояние, теплой была эта ночь. По-настоящему теплой.

ГЛАВА 5

24 января, вторник, Пески

Шумел восточный драконий дворец, гудел от сдерживаемой радости. Наверное, никогда еще не принимал он такого количества гостей со всей Туры — и потому немного стыдливо сверкал лазоревой мозаикой и тут же горделиво демонстрировал приехавшим на свадьбу и перламутровые купола, словно впитавшие солнечный свет, и резное кружево дверей и ставен, и легкие анфилады, опоясывающие его, как невесту, и пышные зеленые одежды садов. По всему Истаилу разносилось благоухание любимых женой Владыки роз и шиповника, что волей Нории разросся вдоль оград его владений и зацвел крупными цветами. Так показывал дракон, что помнит, кто его супруга и откуда она.

Соскучился старый дворец по людям за время затворничества в барханах. Как любой долго существующий дом, он сам стал почти живым существом и теперь охотно принимал восторг и восхищение гостей. «Разве я не стою того, чтобы вы застыли в изумлении? — словно говорили его высокие изящные арки, возносящиеся бледным мрамором и покрытые золотыми вензелями. — Разве я не прекраснейший на свете?»

«Самый красивый дворец на Туре стал превосходным обрамлением для трогательной и тихой брачной церемонии, которая представила миру новобрачную, Владычицу Песков Ангелину Валлерудиан, в девичестве принцессу Рудлог», — потом напишут журналисты. И добавят массу эпитетов, относящихся как к месту проведения церемонии, так и к холодной, ослепительной красоте огненной принцессы и стати ее мужа, драконьего Владыки.

А пока вовсю работал телепорт, принимая делегации иностранных государств во главе с монархами и членами их семей. Их встречали достойно: брат Владыки с супругой, министр иностранных дел Ветери, Мастер Четери, другие драконы и драконицы. Церемонно приветствовали; даже Чет проникся моментом и постарался вспомнить, что он не только солдат, но и Владыка крупнейшего в Песках города.

Впрочем, он встречал делегацию из Маль-Серены, и сильно напрягаться ему не пришлось.

Царица Иппоталия, прекрасная и сияющая, появилась из телепорта в окружении мужей, дочерей, внучек и высших аристократок и принесла с собой свежий ветер и запах моря. Лукаво выслушала полагающиеся случаю слова от Четери (тот произносил их с каменным выражением лица), махнула рукой и со словами «Что же мы церемонимся?» расцеловала его в обе щеки. Начавшемуся бардаку немало поспособствовали и внучки царицы, подбежавшие к дракону и на все голоса начавшие требовать обернуться и покатать их, как катал он бабушку. Чет бухтел и отшучивался, тискал малышек и улыбался Светлане, настороженно наблюдающей за бурной встречей. А ее саму внимательно рассматривала царица.

— Наконец-то я тебя увидела во плоти, — сказала она с удовольствием, — а я все думала, какая же женщина у этого воина? Мягкая, красивая. Хорошая девочка.

Света смутилась, а царица сощурилась и вдруг ахнула.

— Маленькая сестричка! — изумленно заявила она. — Никогда такого не было, чтобы простой человек так напоен был силой госпожи нашей, Матушки-Богини. Да ты вся светишься лазурью, девочка!

И, ничуть не стесняясь, царица шагнула вперед и обняла покрасневшую Светлану. И столько ласки было в ее объятьях, столько тепла, что ушли все ревнивые мысли, которые появились, когда Света увидела, какими взглядами обмениваются Чет и эта великолепная женщина. Остались только уют и радость, как будто прижимаешься
к маме.

— Я слышала, что вы спасли меня, — тихо сказала она царице. — Спасибо.

— Спас тебя муж твой, — ласково ответила Иппоталия, — а я лишь подсобила. — И она наклонилась к уху Светланы и восторженным шепотом добавила: — Какой у тебя мужчина, маленькая сестричка! Какой мужчина! Люби его всегда!

Света улыбнулась, засияла как солнышко и с обожанием посмотрела на Четери.

— Люблю, — сказала она еще тише. Но Чет услышал, повернулся, обжег горячим взглядом, усмехнулся довольно — и продолжил возиться с малышней.

 

 

Гостей встречали, гостей провожали в подготовленные покои, где ждали почтительные слуги, готовые и поднести напитки и кушанья, и показать дворец и окружающие сады. Появился из телепорта и тонкий, высокомерный император Йеллоувиня с супругой, детьми, их супругами — его тоже встречал Четери, и Светлана опять удостоилась внимательного взгляда от высокого гостя.

— Как мой внук, Мастер? — певуче поинтересовался Хань Ши, величественно ступающий по анфиладе рядом с драконом. Женщины держались позади — пестрая стайка в роскошных шелковых нарядах, тонкие, как веточки. И Света в этот раз молчала, крепко держась за руку мужа, — потому что сейчас отчетливо чувствовала недоумение и даже зависть, струящуюся от женщин. И шепотки слышала. Недобрые шепотки.

Император будто почувствовал, остановился, обернулся и окинул сопровождающих строгим взглядом. И все затихли, даже замерли, опустили глаза в пол — и сразу стало спокойнее и свободнее.

Чет хмыкнул и одобрительно посмотрел на великолепного Ши.

— Внук твой строптив, — ответил он небрежно. — Это хорошо, великий император. Чем упрямей сталь, тем крепче клинок. А моя задача — не сломать, а закалить. Будет из него толк. Хороший воин к тебе вернется. Увидеть желаешь?

Повелитель Йеллоувиня и бровью не повел — все так же мягко, по-тигриному, ступал вперед, сунув руки в широкие рукава шелкового одеяния. Но Чет услышал и почуял: да, хочет. Очень хочет. Но сказал император то, что должен был:

— Нет, дракон. Мое слово твердо. Пока не выучится, в семью не вернется.

— Достойно мужчины и правителя, — искренне проговорил Четери — и, остановившись у покоев, поклонился, признавая силу старика и его мудрость.

 

 

Гости прибывали и прибывали. Шагнул на узорную плитку внутреннего двора его светлость Лукас Бенедикт Дармоншир, пришедший вместе с царедворцами и герцогами Инляндии, покосился на бледного Таммингтона — тот перед отправкой сюда невзначай поинтересовался сестрой Люка, и теперь в голове герцога зрели коварные матримониальные планы. Но они улетучились, стоило вдохнуть местный воздух, напоенный цветами и жизнью, — так сладок он был и знаком, что Люк едва удержался от оборота. Захотелось взлететь, покувыркаться в облаках, поиграть с местными молодыми ветрами — о, он отчетливо видел их, серебристые и переливающиеся всеми цветами радуги, мягко стелющиеся над землей.

Встречали их прекрасные драконицы, и Люк сполна оценил и тонкие талии, и руки, и экзотичные скуластые лица с кошачьими зелеными глазами, и змеиную плавную походку. Оценил — и глупо затосковал по Марине. Она здесь, но не имеет он права к ней подойти; он ее увидит, но вряд ли сможет сказать хотя бы пару слов.

Люк снова глубоко вдохнул пьянящий аромат ветра и заставил себя успокоиться. Вечером, после возвращения в Инляндию, ему предстоит непростое дело. А ночью, если получится, — очередная встреча с тем, кто теперь был то ли наставником, то ли противником ему.

 

 

Делегацию из Рудлога встречали Энтери с Тасей, и королева Василина приветливо улыбнулась дракону и его супруге, подождала, пока они обменяются рукопожатиями с Марианом, и, живо общаясь, направилась во главе семейства к покоям Ангелины. Мужчины же ушли в предоставленные им покои.

Наполнялся старый дворец, щедро встречал гостей и впитывал их удивление. А тем временем продолжалась кропотливая работа слуг, работников протокола, выделенных Василиной в помощь старшей сестре по ее просьбе, охранников, поваров. Журналисты с оборудованием, тщательно отобранные из королевских пулов и получившие строгий инструктаж вести себя со всем почтением, прибыли накануне, в понедельник. Они уже расставили камеры по ходу следования брачного шествия и снимали сейчас прибытие делегаций — потом под строгим присмотром пресс-служб их нарежут и покажут миру только самые красивые и яркие кадры.

Молодоженам недолго пришлось наслаждаться первыми днями брака. С пятницы кипела работа, и объемы ее были титаническими. Нужно было подготовить дворец, дорогу к храму, организовать места для съемки, обсудить предстоящее с огромным количеством журналистов, и все это в спешке. Нории руководил работами во дворце и подготовкой встречи гостей, Ани сбивалась с ног, организуя церемонию и последующий банкет, — кому, как не ей, знающей все тонкости этикета, было заниматься этим? Но если бы не помощники, запрошенные у Василины и взявшие на себя львиную долю работы, она бы, конечно, не справилась.

Сейчас Ангелина, Владычица возрождающейся страны, придирчиво осматривала себя в зеркале. Она всегда была своим самым строгим критиком — и все должно было быть идеально. Заколотые льняные волосы, короткую длину которых скрашивала роскошная накидка, спускающаяся по плечам до пола, лазурная, как море, расшитая золотом, — от нее голубые глаза Ани стали насыщеннее, глубже. Длинное синее платье с аккуратными золотыми цветами по подолу. Никаких украшений, кроме брачных браслетов.

Строго, без вычурности, но и очень экзотично для жителей других стран. То, что нужно, чтобы показать: Пески отличаются, но Пески цивилизованны. А в этом очень трудно убедить гостей, когда в твоей стране нет даже электричества.

По этому поводу они с Нории поспорили. Первый раз после свадьбы. Супруг понаблюдал, как она мечется, пытаясь сделать невозможное — организовать за пару дней все так, чтобы о недоразвитости страны никто из гостей и не задумался. После того как услышал, что она придирчиво интересовалась у помощника по прессе из Рудлога, достаточно ли аккумуляторов для камер и фотоаппаратов принесли через телепорт, а потом у Чета, не может ли он слетать еще за мобильными генераторами электричества, мягко проговорил за обедом:

— Не нужно пускать золотую пыль в глаза, шари. Все равно реальность не скроешь. Мы — это мы, нам нечего стесняться.

— Ты не понимаешь, — сердито объяснила она. — Потом, когда пройдет первое впечатление, начнут появляться едкие статьи и репортажи о том, как нецивилизованны Пески. И это на долгие годы вобьет в умы людей пренебрежение к нашей стране. Сюда будут бояться ехать работать, нас будут считать дикарями. Журналисты, даже самые разумные и лояльные, никогда не удержатся от скептических заявлений. Общественное мнение — устойчивая вещь.

— И пусть, — ответил муж, и Ани недовольно поджала губы, отпила лимонада. — Тем сильнее будет изумление, когда они через несколько лет увидят, как мы развились. А люди поедут — за золотом, которое мы будем платить.

Она нехотя признала его правоту. И сейчас ставку делала именно на отличия. Да, мы отличаемся. И нет, мы не стесняемся этого. Приветствуйте новую страну, люди Туры!

Открылись двери в их супружеские покои, и в спальню дружно вошли сестры. Все в красном, как и полагается дочерям Вечного Воина. Алина и Каролина в масках — они еще не выезжали, поэтому все было по этикету. Младшая спустила с рук тер-сели — и щенок, счастливо тявкая, бросился к надолго покинувшей его хозяйке.

После объятий — хотя виделись только накануне у Полины, — после восхищенных слов о том, какая же сестра красивая, Василина торжественно протянула ей тяжеленькую, потемневшую от времени шкатулку.

— Свадебный подарок, — объяснила она растроганно. — Прими, Ангелина.

Ани аккуратно взяла сундучок, поставила его на постель и открыла. И, не веря своим глазам, обернулась к Василине.

— Мамины, — сказала она дрогнувшим голосом. — Зачем же, Васюш? Они принадлежат дому Рудлог. И тебе их носить.

— Ты сама знаешь, что у меня много драгоценностей. А они должны были быть твоими. — Королева покрасневшими глазами наблюдала, как вынимает старшая сестра из шкатулки одно за другим произведения ювелирного искусства.

Золото и рубины. Цвета красного дома. Тиара, в которой мать выходила замуж во второй раз, когда Василина с Ани, совсем еще маленькие, в чудесных белых платьях несли за мамой цветы. Броши — выточенный из большого граната летящий сокол, красные цветы. Серьги, скромные и роскошные. Браслеты. Пояс, который Святослав Федорович подарил супруге после рождения Каролины, усыпанный бриллиантами и рубинами.

— А на мою свадьбу сделаешь подарок? — со странным любопытством поинтересовалась Марина.

— Конечно, Мари, — ласково сказала Василина. — Как говорила мама, женщины нашего дома так красивы, что обязаны носить украшения. А ты очень красива, сестричка.

Язва Марина растерялась от этого тона, улыбнулась несмело. Посмотрела на Алинку: после приветствий пятая Рудлог уселась с учебником на софу, жалобно извинившись и объяснив, что послезавтра экзамен и ей нельзя упускать ни одной свободной минутки. А затем Марина подошла к Ани и обняла ее.

— Наденешь тиару? — И, не дождавшись ответа, потянула украшение из рук сестры и подтолкнула к зеркалу. — Дай я посмотрю, Ангелина.

Молодая Владычица, немного нервничающая перед ответственным мероприятием, неожиданно покладисто шагнула к зеркалу — и Марина расправила складки ее накидки и опустила украшение на голову. Отступила.

— Идеально, — прошептала она. — Ты выглядишь как великая королева, Ани.

Каролинка, сидя на полу, громко черкнула карандашом — и все покосились на нее, заулыбались.

— Но сюда нужно еще что-то, — продолжила Марина задумчиво. — Брошь, Ангелина?

И да, Ани выбрала брошь. Рубиновый цветок шиповника. Чтобы все знали: она помнит, кто она и откуда.

Скрипнула дверь, в покои вошел Владыка, и сестры дружно улыбнулись ему. И Нории улыбался, разглядывая этот цветник в своих владениях. И самый яркий цветок, который он сминал и пробовал только недавно, на этой самой кровати.

Ангелина словно поняла, о чем он думает, — на щеки слабо плеснуло краской, но брови нахмурились и глаза построжели. И он усмехнулся.

— Прекрасные девы, — пророкотал дракон, — нужно уже собираться. В ваших покоях ждут слуги, которые проводят вас к храму.

Прекрасные девы понятливо обняли Ани и выскользнули из покоев. А Владыка не удержался — слишком красивой была жена. Подошел, сжал ее, поцеловал — и остановился, когда супруга услышала слишком близкие раскаты грома и протестующе застонала ему в губы.

— Не нужно нам грозы, — серьезно сказала она. Перевела дыхание, кинула взгляд в зеркало и покачала головой, слабо улыбнувшись.

 

 

Гроза прошла стороной. Вставшие по бокам от храма Синей высокие гости видели, как аккуратно ступают по украшенному городу молодожены. У нее в руках — чаша с розовым маслом, у него — с солью. Как подходят к храму — и открываются широкие двери, распахиваются окна, чтобы все увидели лик Богини и алтарь перед ней. Становятся на колени, — и Нории сыплет соль на алтарь, и жена его, Ангелина, поливает сверху маслом.

Запахло морем и цветами, и присутствующие дружно поклонились Великой Богине. А старшая жрица, в нарядных синих одеждах, задала пришедшей в храм паре традиционный вопрос:

— Шестой день сегодня, как сочетались вы браком. Последний день, когда можете расторгнуть его. Хороша ли твоя жена, Нории Валлерудиан? Хорош ли твой муж, Ангелина Рудлог? Не желаете ли других?

— Всем мне хороша моя жена, — гулко проговорил Нории.

— И другого мужа я не желаю, — твердо добавила Ани.

Тогда жрица покрыла их дорогим покрывалом и воскликнула:

— Перед лицом госпожи моей свидетельствую: нерасторжим теперь этот брак! Встаньте, Владыка, встаньте, Владычица!

Они поднялись — и склонились перед ними служительницы храма. Повернулись молодожены друг к другу; Нории аккуратно снял с головы жены драгоценную тиару, отдал почтительно принявшему ее слуге — и надел на Ангелину тонкий обруч из белого золота, усыпанный сапфирами.

— Это венец моей матери, — пророкотал он, — которая была Владычицей до тебя, жена моя. Ты достойна носить его. Прими этот знак моей любви, и пусть он так же будет знаком твоей власти, что даю тебе я, Владыка Владык.

Ани церемонно, сдержанно поклонилась мужу. Выпрямилась, расправила плечи и закрыла глаза, принимая его нежный поцелуй в лоб. Жрицы уже начинали благодарственную службу Богине, которую и молодожены, и гости прослушали с величайшим почтением.

«После сотворенного на наших глазах таинства, — писали после журналисты, — молодожены вышли из храма, поприветствовали гостей и пригласили их вернуться во дворец, который теперь уже отливал багровым из-за заходящего солнца и поднимался над городом, как причудливый великолепный корабль. Жители Истаила устроили настоящий праздник: люди Песков действительно поразили нас своим радушием и гостеприимством. Что же касается церемонии — она воистину была блестящей. Присутствовал почти весь высший свет Туры, и очень жаль, что из-за траура не смогли почтить молодоженов их величества Луциус Инландер и Гюнтер Блакори. Однако делегации от инляндского и блакорийского дворов были самыми представительными.

В огромном зале прекрасного дворца прошло вручение подарков, а затем начался пир, на который, к сожалению, прессе вход был закрыт. Но нужно отнестись к этому с пониманием — таков этикет. В заключение хотим сказать: мы получили самые лучшие впечатления от посещения Песков и очень надеемся, что репортаж из этой таинственной страны не последний».

Люк Дармоншир

Его светлость вернулся с праздника вечером — в Песках дело уже шло к ночи, и гости организованно прощались с молодоженами, еще раз выражали свое восхищение и почтение и удалялись в сторону телепорта. Люк поинтересовался невзначай у дракона по имени Ветери, нельзя ли теперь открыть сюда Зеркало.

— Нет, — охотно ответил дракон, — пока над Песками еще не успокоилось стихийное возмущение. Стационарный телепорт выдерживает перемещение, а у мага без поддержки кристаллов и зачарованной арки сил не хватит.

— Понятно, — разочарованно пробурчал Люк. Придется уходить со всеми инляндцами.

С Мариной ему так и не удалось поговорить. Но им хватило взглядов. Она увидела его у храма, едва заметно подняла брови, вздохнула и улыбнулась мельком: «Я рада, что ты здесь. Что ничего с тобой не сделали». Он невесело усмехнулся: «Еще не вечер, Маришка».

Вечер покажет, получится у него задуманное или нет. И поэтому Люк не пил, ел мало: голова должна была быть трезвой, а тело — легким.

После возвращения Дармоншир быстро принял душ, взглянул на часы — половина одиннадцатого. И вызвал Леймина.

Старый безопасник пришел с объемистой сумкой, недовольно сверкая глазами. И начал доставать из нее добытое богатство. Темный камуфляж, перчатки, ботинки с мягкой подошвой, скрадывающей звуки, защитная маска-шапка с прорезями для глаз, набор отмычек, акустический стетоскоп для прослушивания сейфов, магнитная электронная отмычка для них же. Аэрозоль, уничтожающий запахи. Люк даже почувствовал ностальгию — это были знакомые, много раз используемые во время работы на Тандаджи предметы.

— Благодарю, Жак, — его светлость быстро переоделся, присел, перебирая инструмент.

— Милорд, — хмуро отозвался старик, — хочу сообщить, что ребята достали по вашему заданию волосы лорда Кембритча, — он извлек из кармана пакетик с явно собираемым по волоску содержимым. — Его камердинер почти две недели складывал их. Зачем, тоже не скажете?

— Если бы я знал зачем, — невесело проговорил Люк, принимая пакетик. В сейфе у него хранился медальон с локоном волос матери, так что теперь был полный комплект для экспертизы. — И нужно ли вообще в это лезть. Не спрашивайте, Леймин.

— Про это не буду, — согласился старый безопасник. — Спрошу про другое. Что вы сейчас задумали, ваша светлость? Откуда вас доставать на этот раз?

— Если меня поймают, вы меня не достанете, Жак, — отмахнулся Люк. Вставил в уши стетоскоп, постучал по акустической головке, одобрительно хмыкнул. Подошел к своему сейфу — механическому, покрутил, прислушиваясь, удовлетворенно убрал инструмент в нужное отделение плоской сумки на поясе и положил пакетик с волосами отца в сейф.

— Я вас сейчас усыплю, — мрачно пообещал Леймин, подбросив в узловатой руке баллончик с сонным газом. — И вы никуда не пойдете.

— Какие-то сомнительные у вас методы, Леймин, — ехидно пожурил его Люк. Посмотрел на заряд электронной отмычки, поднял голову. — А у нас есть тут сейф с электронным замком — проверить?

Безопасник раздраженно завращал глазами. Герцог усмехнулся:

— Ладно, уговорили. Вы так красноречивы, Леймин. Если что, ищите меня в подвалах Глоринтийского дворца. Боюсь, я иду на преступление против короны. Не ради развлечения, поверьте.

Леймин дернул плечами, перевел взгляд на баллончик и какое-то время задумчиво изучал его. Затем поднял голову и хмуро пробурчал:

— Сейчас ребята принесут электронный сейф, ваша светлость. Потестирую вас, раз уж своей головы на плечах у вас нет. — Безопасник вытащил из кармана рацию, отдал в нее короткий приказ. — И если позволите, милорд: вас там заметут в два счета. Если только вы не умеете силой мысли видеть сигналки и отключать щиты.

— Я рассчитываю, — осторожно сказал Люк, — что там, куда я иду, их нет. Потому что только идиот туда сунется.

— Идиот, простите, ваша светлость, — прорычал Леймин, — не учтет все возможные препятствия. Сколько у вас времени?

Люк снова посмотрел на часы.

— Максимум сорок минут, Жак.

— Подождите, — бросил безопасник. — Я сейчас позвоню нашему магу, чтобы открыл Зеркало ко мне домой. Где-то у меня там был амулет, высвечивающий сигналки и на пару минут способный отключить небольшой щит. И еще. Дам вам маячок. Если вас заметут — активируйте его и проглотите. Так я хотя бы буду иметь представление, где вы.

В половине двенадцатого Люк выставил мрачного, как на похоронах, Леймина, покурил напоследок, еще раз проверил, крепко ли держится пояс, опустил маску и подошел к зеркалу. Луциус уже должен лететь в Блакорию, а значит, у него есть время.

Накануне, перед тем как обернуться и отправиться в горы, Люк очень осторожно попытался открыть переход в кабинет его величества, не особо надеясь, что получится. Но нужно было пробовать все. Каково же было его удивление, когда отражающая поверхность послушно помутнела и показала ему темное помещение, где массивными тенями виднелся рабочий стол короля, шкафы у стен, на которые падали пятна света от фонарей из окна. Герцог посмотрел, проверяя, правильно ли запомнил расположение мебели, и закрыл зеркало. Не время было спешить.

Камер во время своих прошлых посещений Люк не заметил, да и вряд ли старый змей разрешил бы наблюдать за ним даже охране. Так что опасность с этой стороны можно было считать незначительной. А вот сигналки действительно могли быть, хотя это маловероятно. Как и щиты. Луциус, конечно, параноик, но щиты достаточно защищают дворец снаружи, у дверей кабинета всегда стоит охрана — и кто в своем уме полезет в кабинет? Только смертник.

Или он, Люк.

Конечно, фотографии могли быть и в другом месте. В королевской спальне, например, — и тогда времени, чтобы спланировать, как попасть туда и подготовиться, не хватит. Но Люк очень надеялся, что это не так. Ведь спальня, как ни странно, куда более обитаемое место, чем королевский кабинет, — там без присмотра хозяина работают горничные и камердинеры. А слуг, как известно, можно купить, запугать, заставить ментально найти то, что нужно. В кабинете же может находиться в отсутствие его величества только лорд Палмер, секретарь. А уж он-то Луциусом точно прочтен вдоль и поперек.

Зеркало помутнело, задрожало и открыло переход в желаемое место. И его светлость, выдохнув, мягко ступил в зеркальную поверхность, пережил мгновение обжигающего холода и вышел в королевском кабинете. Из-за плотно прикрытой двери доносились едва слышные разговоры гвардейцев-охранников («Дисциплина!» — поморщился бы Тандаджи), и под нею виднелась тонкая полоса света.

Теперь нужно было действовать быстро, и Люк ускорился, весь превратившись во внимание и слух.

Проверил помещение на сигналки, щиты — нет, как и предполагал, здесь было чисто. Проскользил к столу, зажал в зубах тонкий фонарик и начал методично, мягко открывать ящики. Привычно проверять содержимое, не смещая ничего в сторону — о, как третировал его Тандаджи, пока он не научился этому! Изучать ящики на двойное дно. На верхнем пришлось воспользоваться отмычкой — но и он открылся со звонким щелчком.

Люк замер. Но охранники будто ничего не слышали — все так же продолжали неторопливо обмениваться фразами. Дармоншир аккуратно проверил и верхний ящик. Печать, документы. Ничего нужного.

Но когда он закрывал ящик, по спине словно холодком потянуло. Возникло ощущение, что на него смотрят, — и Люк медленно оглядел помещение. Не было камер. Передернул плечами. Нервы, видимо.

Стол был изучен. Его светлость глянул на часы. Еще минут десять у него есть. Как же мало времени!

Шкафы он оставил на потом — последнее место, куда Луциус мог бы положить важные фотографии. Сначала стены. Где-то здесь должен быть спрятан сейф.

Люк аккуратно осмотрел все картины. Пусто. И двинулся от окна по часовой стрелке, легко простукивая деревянные панели, которыми был украшен кабинет. По логике, если сейф есть, он не должен располагаться далеко от стола. Неудобно, а его величество ценит рациональность.

Герцог двигался, а ощущение давящего взгляда все усиливалось. И в голове словно поднимался шум, какой бывает от шипящего телевизора или помех на радиоволнах. И накатывало, сжимало виски давящее чувство страха. Не своего, внушаемого, но такого осязаемого, что Люк начал дергаться, оглядываться ежеминутно в темноту кабинета и ругать себя. Казалось, что из углов подступает мрак. Видимо, все же какая-то защита тут стояла. Ментальная. И, будь человек послабее, уже рвался бы на выход, к охранникам, в панике умоляя спасти его.

Но Люку было всего лишь омерзительно — и пусть начинали постукивать зубы и слабеть руки и ноги, и пусть теперь не страх ощущался — тяжелый, животный ужас, будто лежишь связанный, а тебя собираются жрать. Он справится. Есть ради чего.

— Ш-ш-ш-ш-ш-ш, — настойчиво, угрожающе шумело в ушах. Люк еще раз оглянулся, нажал на панель, у которой остановился — на ней звук стука отличался, — и та отошла со скрипом. Он выдохнул, поднял маску — камер не было, а под тканью лицо вспотело, — и немного подкрутил фонарик, чтобы светил ярче.

Сейф был старым, с вентилем, и самым простым для открывания. Герцог неслышно достал фонендоскоп и на несколько минут забыл и про страх, и про неприятное ощущение, что его сейчас поймают. Люк слушал, крутил, ждал щелчков, перебирал комбинации — и так увлекся, что, когда дверца с тонким звоном открылась, даже опешил. Потер затылок — он саднил, будто его сдавливали. Пляшущий свет фонарика выхватывал стопки документов — наверняка настолько секретных, что даже за взгляд на них его могли бы казнить, — и наконец остановился на плотном конверте.

Люк пока не видел, что там, но уже знал: да, это оно. Чуял.

Еще раз недовольно потер затылок — и недоуменно посмотрел на свою руку. Он обо что-то поцарапался. Обо что-то холодное. Повторно пощупал воротник — тот был заледеневшим, как мокрое белье на морозе. Шум в ушах вдруг усилился до невозможного, и его светлость наконец-то понял, почему двигается так медленно.

Он ужасающе, невероятно замерз. Больше всего это походило на то, что он испытывал во время пребывания в подпространстве.

Сзади ему почудилось движение — Люк оглянулся и замер, подняв руки.

Двигаясь сквозь массивный стол, как сквозь туман, к нему медленно текли-приближались две огромные полупрозрачные змеи. Чуть ниже его ростом, со светящимися лазурью глазами и широкими капюшонами. Беззвучно.

От них и шел удушающий холод. Из глаз покатились слезы, тут же застывая на щеках, замерзли и покрылись инеем ресницы, брови. Потрескались губы. Пальцев на руках он почти не чувствовал.

Змеи остановились в шаге от него. Равнодушные, неспешные охранники. И действительно, куда им торопиться, если вор никуда не уйдет? И понятно теперь, почему здесь нет ни щитов, ни сигналок. С такой защитой они и не нужны.

— Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш. — Змеи раскачивались, свивали-развивали хвосты — белые, будто из молочной дымки. Духи воздуха, прикрепленные здесь стражами.

— Я пришел за своим, — сказал он хриплым шепотом. Ни на что особо не надеясь, только чтобы не стоять и не замерзать вот так просто. — Дайте мне забрать фотографии, — он подумал, — пожалуйста. Я закрою и уйду. Больше ничего не трону.

Змеи перестали шипеть. Прислушивались, источая холод, — а Люк, чтобы разогреться, переступал с ноги на ногу, осторожно двигал руками.

— Смотрите, — проговорил он тихо, — я возьму только одну папку. Видите? — Он протянул руку назад, не глядя нащупал конверт, но замерзшие пальцы никак не желали слушаться, и герцог невольно оглянулся. И не успел повернуться обратно — обе змеи метнулись к нему. Одна впилась зубами в плечо — его будто льдом пробило, — оплела Люка хвостом, другая вцепилась в шею, дернулась — и отстранилась.

Боли не было, и кровь не шла. Но по телу, по жилам пополз смертельный холод, словно они впрыснули его вместо яда. Дармоншир захрипел, глядя в близкие змеиные глаза — те, казалось, светились удивлением.

— Я ведь такой же, как вы, — просипел Люк. Закружилась голова, он шатнулся назад, пытаясь отодрать от себя духа воздуха, врезался в стену — глухо получилось. Охранники опять ничего не услышали. — Я ведь тоже из ваших…

Он тяжело осел на пол, выбивая зубами дробь и корчась. Змея, что вцепилась ему в плечо, чуть разжала объятия, отстранилась, с отчетливо читаемым недоумением вгляделась ему в лицо. И вдруг отползла в сторону, к раздраженно мотающей башкой товарке.

Ледяной туман заполнял глаза, голова стала легкой, будто он принял наркотик, — и Люк внезапно тихо, болезненно засмеялся, глядя, как совсем по-человечески змеи что-то толкуют друг другу. Он думал, как презрительно и разочарованно выругается Луциус, найдя с утра в кабинете его окоченевший труп, и как горько будет Марине, — а змеестражницы чуть ли не дрались напротив, нервно шипели, поглядывая на вора, толкали друг друга хвостами. Наконец одна то ли обиделась, то ли сказала что-то типа: «Делай что хочешь, но без меня» — и гордо удалилась в угол кабинета, растворившись там во мраке. А вторая, та самая, что кусала его в плечо, осторожно подползла, заглянула уже не чувствующему тела герцогу в глаза, приблизила морду к лицу — и начала мелко-мелко лизать его губы тонким и очень горячим языком. От него распространялось тепло.

— Прощальный поцелуй, — пробормотал Люк вяло, — и девочка ничего так… Ай!

«Девочка» отстранилась и страстно впилась ему в горло. Он засипел, дергая руками и ногами, а по телу, по кровотоку будто жидкий огонь потек, заставляя умирать от боли. В одно мгновение весь организм прошило страшной судорогой, и Люк застонал, сжимая в объятиях сочувственно гладившую его хвостом по макушке змею.

Перестал стонать он минут через пять. Живой. Вымотанный. Согревшийся. Весь мокрый, будто его с головой обмакнули в воду.

Но конверт был у него в руке.

Люк осторожно погладил уютно расположившуюся у него на груди змею — после укусов она уменьшилась чуть ли не вполовину, — открыл конверт, поморщился и закрыл. Нащупал фонарик, выключил.

Фотографии были у него.

— Ты отпустишь меня? — спросил он тихо у змеестражницы. — Раз уж спасла? Или я тебе просто понравился?

Змея уничижительно шикнула. С иронией так.

— А может, — предложил Люк коварно, — со мной пойдешь? У короля вас целых две, а у меня — ни одной. Я тебе молоко каждый день давать буду. А еще у меня там огромный лес, можно ползать сколько захочешь. Пойдешь?

Дух воздуха сокрушенно лизнул его в щеку языком и отполз. Люк поднялся, аккуратно закрыл сейф, вернул панель на место. Пошел к зеркалу — как мог, потому что ноги не держали. Змея его не останавливала. Скользила рядом.

Но вместо того чтобы побыстрее шагнуть в переход, герцог присел перед несостоявшейся своей убийцей на корточки, нежно погладил ее по голове.

— И все же, — пробормотал он с любопытством, — почему ты оставила мне жизнь? Почему отпускаешь?

Голова взорвалась болью и холодом, переходящими в восторг. Потому что стражница качнулась, повела башкой, а в мозгу у него раздалось шипение: «Ты сам сказал, что ты свой. Так и есть. Я не могу тебя тронуть. Но иди, молодой хозяин, пока я не передумала».

И Люк тряхнул головой, отгоняя логично посыпавшиеся вопросы, и поспешно, пока отпускали, ушел в переход.

 

 

Часы показывали без пяти двенадцать. Всего двадцать минут прошло. А ему показалось, что несколько часов.

Люк поспешно стянул костюм, вытащил из конверта пять фотографий и тонкую трубочку — магнакопитель — и одно за другим тщательно сжег фото в пепельнице. А накопитель, повертев головой, подложил под ножку кровати, приподнял ее и раздавил в пыль. Затем, не покурив даже, открыл окно — хорошо, что категорически запретил ставить решетки, — и выпрыгнул в него.

В этот раз он несся так, что даже ветер не мог его догнать. И долетел быстро. Но все равно очень опоздал.

Старый змей дремал, свернувшись кольцами, на заснеженной темной скале, и Люк приземлился, осторожно ткнул его носом. И затем с завистью наблюдал, как, опираясь на передние лапы, зевает во всю пасть и дивно потягивается, превращаясь почти в струну и задрав хвост стрелой вверх, один из хитрейших монархов мира.

«Почему опаздываешь, Лукас?» — проворчал король, недовольно щурясь.

«Простите, наставник. — Люк очень покаянно поклонился, чуть ли не коснувшись клювом скалы. — Работал над вашей задачей», — с тонкой долей иронии добавил он. Не удержался.

«Успешно?» — поинтересовался его змейшество, вглядываясь в Дармоншира мерцающими голубыми глазами. Ветерок трепал его перья, и они легко струились вдоль шеи.

«Вполне, — усмехнулся наглый отпрыск Белого и нетерпеливо переступил лапами по камню, облизнулся. — Готов к учебе, ваше величество».

«Мне нравится твое усердие, Лукас».

«Благодарю, ваше величество. Надеюсь, что никогда больше не расстрою вас».

Это было лишним — старый змей снова подозрительно сощурился, и Люк принял очень невинный вид.

«Мальчишка, — устало проговорил Инландер. — Поднимайся в воздух. Будем сегодня учиться переходить в эфир».

 

 

Люк вернулся в замок ранним утром. Не через лес — просто туманом перетек во все еще открытое окно, полюбовался горкой пепла в пепельнице, на всякий случай собрал осколки накопителя и смыл их в унитаз.

Теперь нужно было ждать реакции короля. И нельзя сказать, что, помимо действительно мальчишеского удовлетворения, Люк не испытывал и некоторые опасения. Как он уже успел убедиться, Луциус в гневе был крайне несдержан. И нужно было готовиться к очередной трепке. Но мысли, как всегда после оборота, были радужными — и снова нестерпимо хотелось почувствовать под собой женщину. Одну конкретную женщину.

— Может, скорая женитьба и не такая плохая мысль, — невесело сказал Люк себе в зеркало, выйдя из душа. Инстинкт, несмотря на все усилия и ледяную воду, никак не хотел утихать, и когда его светлость обнаружил, что изо рта непроизвольно вырывается шипение, то быстро спустился в тренировочный зал и занялся выматыванием требующего размножения организма.

Там и застал его Ирвинс, торжественно позвавший милорда завтракать. Мокрый, злой и раздраженный милорд пронесся мимо дворецкого, скорбно вздохнувшего от невеличественного поведения хозяина, выкурил в спальне с полпачки сигарет, выругался и снова пошел в душ.

Три месяца до помолвки — и полгода до свадьбы! — теперь представлялись пыткой.

На этот раз ледяная вода немного остудила змеиный пыл, и Люк вспомнил о делах. Прежде чем идти в столовую, он успел выдернуть у себя с десяток волос, сунуть их в маленький пакетик, заклеить. И после превосходного завтрака ушел в свой дом в Рудлоге, переполошив расслабившихся слуг. Там достал из гардероба маленький чемоданчик, сел в машину и уехал на другой конец города. Прямо в автомобиле наклеил усы, вставил линзы и защечные шарики, надел шляпу, другое пальто и широкий, скрывающий лицо шарф, — и с пакетиками в конверте вошел в лабораторию. Спустя полчаса вышел, сжимая в кармане бланк о том, что образцы приняты и через неделю можно возвращаться за результатом.

Таким же образом его светлость вернулся в Дармоншир и задумался о том, что делать теперь. Надо бы позвонить Марине и успокоить ее.

«Может, получится уговорить ее прийти?» — радостно оживился организм. Люк мрачно потянулся за сигаретой, поглядывая на дверь ванной. И заставил себя отвлечься.

Нужно было понять, где он ошибся, потому что его очень настораживало молчание Луциуса. Достаточно времени прошло, чтобы обнаружить пропажу. И если никакой реакции нет — это очень, очень тревожный признак. Поэтому Люк нервничал и выжидал.

* * *

А вот Луциус Инландер уже не нервничал. Конечно, он впал в бешенство, когда зашел в кабинет и почуял вторжение на свою территорию. Особенно после приятных новостей за завтраком: Леннард, поглядывая на смущающуюся жену, сообщил, что ночью у него на мгновение вспыхнули белым светом глаза. И король вполне разделял надежду и радость наследника. Аура его крепла с каждым днем, так что настроение у Луциуса поутру было вполне благодушным.

И тем труднее оказалось сдержаться и не метнуться в Дармоншир — наказать преступившего все границы герцога так, чтобы он навсегда забыл даже думать о том, чтобы встать против него, Луциуса.

Гнев не утих и когда король дослушал рассказ двух змеестражниц, подпитываясь изумлением от того, что дурной змееныш еще и посмел ночью его дразнить. Но сейчас, под успокаивающее шипение хвостатых овиентис — духов воздуха, — Инландер расслабился и попросил повторить все с самого начала. И слушал теперь с тонкой усмешкой, периодически качая головой.

Лорд Палмер, с утра безошибочно распознавший признаки монаршего гнева и затаившийся, осмелился через пару часов заглянуть в кабинет — ибо очередь жаждущих встречи с его величеством росла. Увидел короля, обвитого призрачными змеюками, одна из которых что-то нежно шипела в его ухо, а вторая с наслаждением пила кровь из запястья, побледнел и понятливо захлопнул дверь. Есть вещи, к которым трудно привыкнуть, даже если ты двадцать лет работаешь в экстремальных условиях.

Луциус посмотрел вслед сбежавшему секретарю, ласково почесал шипящую стражницу за глазом — там было самое чувствительное место — и задал неожиданный вопрос:

— Так вы любите молоко, девочки? Почему не говорили?

— Не-е-е отказалис-с-с-сь бы, — прошипела «девочка» с наслаждением, отрываясь от его запястья и зализывая ранки языком. — Ты-с-с-с не с-с-спрашивал. — Она поползла вверх по его руке, а вторая, та, что рассказывала, спустилась вниз и впилась в другую руку.

Луциус даже не поморщился. Привык.

— Мы правильно вс-с-се с-с-с-сделали, хос-с-сяин? — лениво поинтересовалась наглотавшаяся крови овиентис и потерлась башкой о его подбородок, как кошка. — Она-с-с-с хотела его убить! — наябедничала она на подругу.

— И почему не убили? — спросил Луциус. Змеица, пьющая кровь, подняла голову от его запястья и раздраженно фыркнула.

— Мы хотели, — заверила ласкающаяся стражница. — Энергия чужая-с-с-с-с-с-с-с. Но попробовали кровь. Такая же-с-с-с, как у тебя-с-с-с… Нельзся-я!

— Правильно, — успокоил он «девочек». Наконец, напилась и вторая и тоже поднялась вверх, мирно положив белую голову ему на плечо. — Но каков наглец, да?

— Тожес-с-с с-с-самое про тебя-с-с-с говорил твой отес-с-с, Лис-с-си, — прошуршала овиентис ехидно. Он хмыкнул, вставая, — и змеи шустро сползли вниз, направились к углам, становясь все более прозрачными. Одна вдруг остановилась, повернулась и задумчиво стукнула несколько раз хвостом по полу, привлекая его внимание.

— Что? — с улыбкой спросил Луциус. Стражниц звали Инри, что значило «серебряная», и Осси, «дуновение». Эти духи жили в его семье очень давно и были Луциусу как няньки: с ними он играл в колыбели, когда ему не было и года, с ними рос, гулял — и вот сейчас они добровольно оставались его охранницами. И семейных секретов они знали очень много.

— Молокас-с-с прикажс-с-си-и с-с-с-сюда принос-с-сить, — прошелестела змея. — А то уйду-с-с-с к ветерку. И младенцсе-е-ев поскорее хотим-с-с-с. С ними мы молодеем-с-с-с.

Последний, кого они пестовали, был Лоуренс. И Инландер, вспомнив о младшем сыне, нахмурился.

— Почему вы не сказали мне про Лену и дядю Людвига? — поинтересовался он. Но без нажима — старушки были очень обидчивы.

— Они-с-с-с тоже дети Воздуха-с-с-с, — коротко ответила змея. — Магдалена кормила нас-с-с-с грудью, не кривилас-с-с-сь. Мы с-с-скорбим о ней. С-с-сильная была, хоть и нес-с-счастная. И зс-с-слос-с-стью отравленная. Молоко-с-с-с, хозяин!

— Будет, — кивнул он. — Отдыхайте.

Можно было бы оставить дерзкого змееныша в покое. Но, во-первых, проступок требовал воздаяния, а во-вторых, нужно всегда доводить задуманное до конца. Пока Ленни не встанет на крыло, расслабляться не стоит. И пусть его аура укреплялась с каждым днем, всегда должен быть запасной вариант.

Король Инляндии попробовал заняться делами, но нерастраченный гнев покалывал тело, прорывался выскользнувшими клыками и шипением, пугая придворных. Руки его тряслись от плещущихся внутри сил. И Луциус, приказав отменить все встречи, набрал телефон любимой женщины. Той, что всегда умела гасить его страсть и ярость.

— Лотти, ты дома? — спросил он нетерпеливо. Послушал ответ, раздраженно хмыкнул. — Возвращайся. Ты нужна мне сейчас.

Через полчаса он шагнул к ней — леди Лотта, одетая на выход, ждала его у окна, и глаза ее были печальны. И он, ощутив привычную вину, поцеловал ее, надел на палец кольцо стоимостью с два ее графства и нетерпеливо потянул в кровать.

Луциус не мог сейчас воздать дерзкому змеенышу, зато со всей яростью потомка бога выместил свою злость, переплавившуюся в любовный угар, на его матери. И затем, присмиревший и тихий, обнял ее, уткнулся губами в мокрый висок — и забормотал тяжелые, виноватые слова любви и просьбы о прощении.

С каждым днем свободы его потребность в ней росла — и каждое утро он начинал с молитв божественному первопредку. Дать ему еще время. Дать ему возможность исправить все. Дать ему сделать ее своей женой, королевой, потому что он жизни без нее не представлял.

— Я не сержусь на тебя, Лици, — хрипловато и мягко проговорила леди Шарлотта, когда он замолчал, целуя ее в плечо. Погладила его по волосам, поцеловала в лоб. — Мне хорошо, же́сток ты или ласков. Я люблю тебя.

От этих слов он расслабился и почти задремал рядом с ней. Можно было позволить себе еще полчаса счастья.

А змееныш подождет. Ему полезно понервничать.

ГЛАВА 6

24 января, вторник,
Иоаннесбург, МагУниверситет

– И что будем делать? — спросил Дмитро Поляна у мрачного Ситникова. Они, как всегда по вторникам и четвергам, пришли с утра на занятие к профессору Тротту. Успели уже и самостоятельно размяться в тренировочном зале университета, и поперебрасываться свернутыми разрядами, а инляндец все не появлялся.

Часы показывали шесть часов двенадцать минут. И отсутствие педантичного до дотошности Тротта казалось невероятным. Будто основы мира пошатнулись.

— Позвоню ему, — Матвей неохотно достал телефон. Нажал на кнопку, долго слушал гудки вызова, пока приятный женский голос не оповестил, что абонент недоступен. — Не отвечает, Димыч.

— Занят? — предположил Поляна, поежившись — зал был холодным, и разогретое тело остывало. — Александра Данилыча вчера ты тоже не застал. Может, вместе работают над чем-то настолько важным, что не могут отвлекаться?

— И не предупредил? Тротт? — буркнул Ситников недоверчиво.

— Всякое бывает, — философски заметил Дмитро.

Семикурсники уселись на скамейку и принялись терпеливо ждать. Но терпения надолго не хватило.

— Попробую-ка я шагнуть к нему, — обеспокоенно сказал Матвей в половине седьмого. — Не нравится мне это.

— А если реально занят? — разумно возразил Димка. — Он же тебя в стазис кинет, чтоб не мешал, и так и оставит. Для опытов.

Они проржались, замолчали. Тишина стала тревожной. Матвей встал, молча задвигал руками, открывая Зеркало, — и едва успел присесть и закрыть лицо локтем. Переход вздулся пузырем и рассыпался стихийными осколками.

— Силен, — с завистливым разочарованием прогудел Ситников, вставая и мотая головой — отдача от попытки пройти в защищенное место ударила по ушам.

— Кажется, — проговорил Поляна с иронией, — это нагляднее, чем «вход запрещен». Не лезь туда, Матюха. Нам его щиты не по зубам. Ну что, досидим, как правильные, и пойдем? Слушай, а давай сегодня в Тидусс нырнем? Там все дешево, можно погулять.

Матвей потер ухо, поморщился.

— Не с утра, — сказал он твердо, — я хочу зайти к Александру Данилычу. Вдруг сегодня появится? Надо спросить про Алину. Ты, кстати, Тандаджи доложил?

— Да, — уныло поведал Поляна и затих. — Вчера еще. Он сказал: «Приму к сведению», — и все. Но, кажется, принял за паранойю. Да и я сам думаю, что пустое это, Матюха. Кошмары неприятны, но вряд ли это связано с демонами. Иначе нам бы всем пришлось плохо.

— Я все же зайду к ректору, — пробасил Матвей. — А потом можно и в Тидусс.

 

 

Около полудня он поднялся в башню ректора. Там, за секретарским столом, сидела привычная, как головная боль после пьянки, Наталья Максимовна Неуживчивая и со скоростью пулемета набирала что-то на клавиатуре эмагкина. На студента она взглянула мельком, поправила очки — как передернула затвор — и продолжила свой нелегкий труд. Но Ситников не дрогнул:

— Наталья Максимовна, ректор не появлялся?

«Демон в юбке» снова подняла голову, осмотрела посетителя так, будто он подаяние пришел просить, и проговорила неприятным голосом:

— Что-то вы зачастили, Ситников. Нет, его сегодня не будет.

— А где он? — не отступал семикурсник.

— А это не ваше дело, — отрезала Неуживчивая и снова начала печатать, показывая, что аудиенция закончена.

— А вы не могли бы дать мне его телефон, Наталья Максимовна? — твердо продолжал Матвей.

Секретарь хмыкнула.

— А в кресле ректорском вам посидеть не дать? Нет, конечно, Ситников.

— Ну, тогда, пожалуйста, сообщите ему, что мне очень нужно с ним поговорить.

— Всем нужно, Ситников, — сообщила Неуживчивая едко. — Не отнимайте мое и его время.

Матвей потоптался на месте, вздохнул, подошел к подоконнику, прислонился к нему бедрами и замер. Неуживчивая молчала и печатала, он стоял. Периодически нетерпеливо вздыхал и переминался затекшими ногами. Так прошло десять минут, пятнадцать. Двадцать. Секретарь периодически бросала на него ледяные взгляды и еще злее барабанила по клавиатуре. Наконец встала.

— Важное дело? — проговорила она совсем другим тоном.

— Важное, Наталья Максимовна, — вздохнул Матвей.

Она наклонилась, написала что-то на бумажке.

— Он сейчас у Алмаза Григорьевича, просил не отвлекать. Я оставлю ему записку. Если появится, увидит и свяжется с вами.

— Спасибо, — обрадованно сказал Матвей в спину удаляющейся в дверь ректорского кабинета помощнице.

— Идите и не маячьте мне тут, — буркнула она не поворачиваясь. Над ней оглушительно ухнула сова. — Весь ритм мне сбиваете своими вздохами.

 

 

Ситников вышел на крыльцо корпуса, закурил и позвонил Алине. Улыбнулся, когда она обрадованно пискнула в трубку:

— Матвей! Привет!

— Привет, — с привычной неловкостью проговорил он. — Как ты? Кошмары не мучают?

— Пока ничего не снилось больше, — так же радостно поделилась принцесса.

— Хорошо. А то ни Свидерского, ни профессора Тротта поймать не удалось.

— А может, и не надо? Я своим рассказала. Ко мне даже няньку приставили, представляешь?

— И правильно, Алин. Что делаешь? На свадьбу собираешься?

— Ага, конечно, — сказала она с грустью. — Сижу в платье, с прической и учу вопросы к экзамену. Пройду Тротта — и свобода! Каникулы! Главное — сдать ему.

— Боишься? — понимающе спросил Матвей.

— Боюсь как не знаю кого. Как Тротта! — захихикала она нервно и тоненько поинтересовалась: — Боги, неужели закончится этот ужас и он больше не будет у нас ничего вести?

— Он же хороший преподаватель, малявочка, — справедливо, хоть и неохотно рассудил Матвей. — Сильно дает предмет.

— Это да, — протянула она жалобно. — Я его и боюсь, и восхищаюсь им. Конечно, восхищаюсь, Матвей. Как им можно не восхищаться? Но мне при нем так не по себе, понимаешь? Все внутри сжимается, и мурашки по коже. Я даже заикаюсь в два раза сильнее. Мне даже сейчас говорить о нем неприятно. Давай о хорошем, а? Поедем на каникулах куда-нибудь? Меня с тобой отпустят. Охранники, конечно, будут сопровождать, но это не страшно. Можно и Димку с собой взять…

Они уже попрощались, телефон молчал, а Ситников все смотрел на него, курил и невесело качал головой.

25 января, среда
Марина

С утра я позвонила Эльсену, чтобы поинтересоваться, не нужна ли я ему. Лучше уж работать, чем бродить по покоям и нервничать, как там дела у Люка.

Кембритч не звонил — я ежеминутно поглядывала на телефон и в конце концов, обозлившись, сунула его в сумку. Если занят своими делами, то не буду и дергать. Хотя мог бы и успокоить, как-никак я с ума схожу тут и не понимаю, то ли радоваться мне, то ли трусливо бежать подальше.

Второй день мне представлялись укоризненные лица старших сестер, неизбежные упреки и обвинения, и тошно мне было от этого и горько. Но что делать? Видимо, мне всегда суждено быть Мариной-которая-все-делает-не-так-как-надо.

«Как будто ты можешь отказать ему в помощи».

«Не могу. Но надеюсь, что он справится и без меня».

Эльсен в ответ на мой звонок проворчал, что крайне рекомендует отгулять взятые выходные до конца недели и не беспокоить его. Потому что после празднования Вершины года и первого дня весны к нам потоком пойдут ломаные-перебитые, и работать придется не поднимая головы. Несмотря на дополнительно выделенные госпиталю врачебные бригады.

Я помаялась еще немного, погуляла с псом, понадоедала уткнувшейся в конспекты Алинке — ребенок неожиданно мрачно попросила меня уйти и дать ей подготовиться к расстрелу. Каролинка была в школе, Вася работала королевой, и я, озверев от неизвестности и безделья, вдруг вспомнила о Кате и чуть не сгорела от стыда. Номер мне отдал Тандаджи еще в понедельник с таким выражением лица, будто он кинжалы для самоубийства передает. Сухо и очень любезно напомнил, что просит брать с собой охрану, сообщил, что по согласованию с Марианом к моим телохранителям добавлен еще и боевой маг, и удалился, не в силах выдержать мою широкую обожающую улыбку.

Все-таки у меня слабость к сложным мужикам с дурным характером.

«За одного из которых ты, возможно, завтра выйдешь замуж».

Я передернула плечами, ощущая неприятный холодок, и потянулась за сигаретой. Вчерашняя церемония наполнила меня неподдельным ужасом. Я уже ощущала его, когда выходила замуж Вася, а потом моя несчастная Поли… на Васю, помнится, я страшно срывалась, потому что всегда считала сестер своими, а тут она ушла к какому-то, пусть даже и очень хорошему Мариану. А теперь и Ани. Она была такой красивой… и такой чужой. Другая семья, другая судьба. Мужчина, с которым придется считаться всю жизнь. Никакой свободы. Вечная зависимость.

«Будто ты сейчас свободна».

«Дай мне попугать себя, а?» — огрызнулась я на внутреннюю ехидну и вздохнула, вспомнив о Мартине. Нет, и ему звонить и советоваться не вариант. Он разумен и честен со мной, а я собиралась поступить неразумно.

Я докурила, набрала номер и заулыбалась, услышав Катин голос.

— Катюш, — сказала я с нежностью, — я так соскучилась. Мне наконец-то разрешили навещать тебя. Ты готова принять меня в свои объятия?

 

 

Через пятнадцать минут мы пили чай на кухне ее скромного домика на храмовых землях, а охранники угрюмо маячили в гостиной. Приходилось склоняться друг к другу и шептаться, и это придавало нашим посиделкам сахарный шпионский привкус. Периодически на кухню забегали ее дочери, визжали, воровали со стола печеньки и создавали счастливый беспорядок.

Я чужих детей все еще немного опасалась, как существ мне непостижимых, поэтому особенно активно старалась улыбаться и ворковать, когда младшая из девчонок забралась ко мне на колени и принялась дергать за многочисленные серьги в ушах. Катя смотрела на это со снисходительной лаской, я старалась не кривиться и осторожно отводить руки решительно настроенного дитяти, и, кажется, ребенок понял, что я притворяюсь. Поэтому очень охотно ушел за няней, позвавшей детей гулять.

Катя выглядела отдохнувшей. Никакой болезненности, никаких резких движений, которые я помнила с наших прошлых встреч. Аккуратно заплетенные черные волосы, огромные глаза, белая кожа, нежное платье — розы на белом. Я смотрела и налюбоваться не могла. Тихо рассказала ей, что произошло в доме темных, где нам дали встретиться, и потом, в долине. Она, немного тревожно поглядывая на меня, — о том, как ее шантажировали и похитили детей.

— Надеюсь, они все сдохли, эти черные, — злобно прошипела я и сжала ладонь подруги. — Бедная ты моя!

— Теперь все хорошо, — улыбнулась Катя и продолжила рассказ. Как начались отношения со Свидерским (тут я не выдержала, изумленно выдохнула: «Да ты что-о?!!», — и оглянулась на гостиную), как ее сорвало, и как летала она на черной змеептице, а потом атаковала жилище похитителей, и о приключениях в подземельях.

Я восторженно ахала.

— Поверить не могу, что это все происходило с тобой, — сказала я тихо.

— Да мне и самой сейчас не верится, Рудложка, — засмеялась она и кинула взгляд в окно, за занавески в мелкий цветочек — дети как раз вышли на прогулку и осыпали друг друга снегом. — Будто и не я была. Знаешь, я такого никогда в жизни не испытывала. Не знаю, как объяснить. Я творила ужасные вещи, я словно обезумела — но я жила, Марина.
Жила!

Голос ее повысился — и охрана беспокойно зашевелилась, заглянула в двери. Я недовольно обернулась, сощурилась, и маг понятливо скрылся.

— А опиши еще раз этих… сомнарисов, — попросила я с доброй долей адреналиновой зависти.

«Хотя чему завидовать, Марина? На огненном духе над лавой и ты покаталась».

Катя повторила свой рассказ. И, поколебавшись, добавила:

— Знаешь, ведь они иногда приходят ко мне ночью. Царапаются в окно.

— Я бы от страха умерла, — призналась я с восхищением.

— Они милые, — возразила моя незнакомая подруга. — Просят немного крови. И приносят моим детям драгоценные камушки, представляешь? Складывают их у крыльца. Необработанные. Я когда первый раз увидела, даже не поняла, что это такое. Саша потом посмотрел и сказал, что это рудное гнездо с сапфирами.

— Саша, — многозначительно протянула я.

Катя покраснела. И куда делась та едкая и холодная, очень несчастная женщина, какой я ее увидела осенью?

— Вы сейчас вместе? — прошептала я тихонечко, умирая от любопытства. Что может быть лучше, чем вот так обсуждать с подругой наши маленькие девичьи тайны?

Она поднесла к губам чашку и улыбнулась.

— Спасская, — не выдержала я, — делись!

Катя склонилась ко мне; улыбка ее была немного растерянной и недоверчивой.

— Он каждый день приходит, Мариш. Не понимаю зачем.

— Действительно, — проворчала я насмешливо, — зачем это взрослый половозрелый мужик приходит к невероятно красивой женщине? Кроссворды решать, видимо. Не смеши меня, Катя, все ты понимаешь.

— Да у нас все как у школьников, Рудложка, — подруга засмеялась моему возмущению. — Хотя какое там, — она махнула рукой. — У меня и в школе такого не было. Из-за парты — сразу замуж.

— Кажется, я готова простить Свидерскому грубость при приеме тебя на работу, — проговорила я с теплотой и погладила ее по руке. — У него определенно есть мозги. И чувство такта. А если ты его хочешь — не пойму, что мешает тебе снова затащить его в постель?

— А если он не захочет? — с грустью спросила подруга. — Вдруг он просто меня теперь жалеет?

— Катя, — сказала я торжественно, — тебя не захочет только мертвый. Что у нас за день самобичевания? Воистину в отношении людей, к которым мы неравнодушны, у нас отшибает рассудок.

— И у тебя? — проницательно поинтересовалась Спасская и подлила мне чай. Я вздохнула, обернулась на охрану и шепотом призналась:

— И у меня, Катюш. Куда ж без этого. Я хотела поделиться, потому что мне очень и очень страшно. Только поклянись, что никому не скажешь ни слова!

— Клянусь. — Взгляд ее загорелся любопытством. — Да и кому мне здесь рассказывать? Снеговикам? — Подруга со смешком кивнула головой в сторону окна, за которым дети радостно творили из снега кого-то перекособоченного.

Я набралась духу и едва слышным, таинственным шепотом — Кате пришлось почти вплотную ко мне склониться — поведала о Люке. Все, с самого начала. Со встречи на парковке торгового центра. На одном дыхании, улыбаясь, хмурясь и вздыхая, когда голос прерывался от эмоций, почти скороговоркой. По мере моего рассказа глаза Кати все расширялись. Мы забыли и про чай, и про время.

— Боги, Рудложка, — выдохнула она, когда я замолчала, — я в шоке. Я-то думала, у меня страсти в жизни творятся, но куда мне до тебя!

«Знала бы ты, что вы с ним еще и переспать умудрились».

Сердце кольнуло ревностью, но я запретила себе даже думать дальше в этом направлении. Про Инклера я ей не сказала. Ничего, что могло бы навести ее на ненужные мысли.

— Ты не осуждаешь меня? — спросила я со стеснением. — Жених сестры…

Спасская печально покачала головой.

— Мариш, я в этом месяце, кажется, убила нескольких человек. Как я могу?

— Ты защищала детей, — жестко сказала я. — Это оправдывает все.

— Я знаю, Мари, но факта это не отменяет.

Мы помолчали. Катя наконец согрела еще воды, достала сладких блинчиков. Помахала радостно кричащим ей в окно краснощеким девочкам. Посмотрела на меня.

— Я так боюсь, — призналась я тихо, прикуривая сигарету. — Неважно, завтра придется это сделать или через полгода. Боюсь, что он обидит меня, что перегорит, что будет изменять. У меня мозги вскипают, Кати! Зависимости своей от него боюсь. Я же соображать перестаю, когда он рядом. Мне кажется, я просто не доросла еще до брака. Вон Поля, — я тяжело вздохнула, — у нее вообще никаких сомнений не было. — Я задумалась и добавила: — Да и я, если честно, все равно стану его женой. Но к алтарю пойду, умирая от страха!

Катя горько улыбнулась. Открыла окно и тоже потянулась за сигаретой.

— Сама понимаешь, я теперь не сторонница брака, Марина, и не очень-то могу советовать. Но у меня своя судьба. Что бы ты ни решила, это твой путь и твоя жизнь. Я пошла на поводу у родителей, и что в результате? — Она обвела рукой кухню. — Поэтому делай так, как считаешь правильным. Единственное, что могу сказать, — тон ее стал смешливо-зловещим, — не завидую я твоему мужу, если он будет иметь неосторожность тебя расстроить.

Я, погруженная в переживания, недоуменно посмотрела на нее, заулыбалась ехидно — и мы вдвоем тихо захихикали, давясь дымом и наслаждаясь нашими посиделками и отчетливой, очень уютной душевной близостью.

 

 

Люк позвонил — как чувствовал, — когда Катя отправилась укладывать детей на дневной сон. И я подошла к окну, нажала на «ответить».

— Скажи мне, что ты все решил, — потребовала я тихо.

Он невесело хмыкнул.

— Я очень на это рассчитываю, детка. Компромат я выкрал. Но не хочу врать: кажется мне, что старый змей Луциус где-то меня перехитрил. Прости, Марина. Тебя это вообще не должно было коснуться.

От покаянных ноток в его голосе я растаяла.

— Мог бы и раньше позвонить, — проворчала для порядка.

— Я и сейчас-то едва решился, — тоскливо проговорил он. — Как-то очень трудно быть в твоих глазах совсем не героем, принцесса.

— Люк, — сказала я вкрадчиво, — ситуация не доставляет мне удовольствия. Конечно, я тревожусь. Но если бы ты меня не предупредил и оказался в тюрьме, я бы злилась. Очень злилась. Понимаешь разницу? Я сама такая, мне проще рискнуть собой, чем волновать близких. Но от тебя утаивания или обмана я не потерплю. Ты бы хотел, чтобы я гордо молчала и не делилась с тобой?

— Нет, — проговорил он после затянувшейся паузы.

— Я чего-то не знаю? — насторожилась я.

— Ничего важного, Марина.

Я помолчала, прислушиваясь к себе.

— Я не верю тебе сейчас, Люк, — призналась я неохотно.

Кембритч хрипловато засмеялся.

— Правильно делаешь, детка.

— Люк! — меня захлестнуло возмущение.

— Я потом буду очень, очень долго извиняться, принцесса. Ты простишь меня?

— Я тебя загрызу, — мрачно пообещала я. Понятно было, что сейчас от него ничего не добьешься.

— И тем не менее ты готова завтра выйти за меня замуж. Чтобы спасти.

— Это затем, — очень нежно произнесла я, — чтобы превратить потом вашу жизнь в кошмар, ваша светлость. Не дай боги там что-то серьезное, Люк.

— Скорее, бьющее по моему самолюбию, Маришка. Но ты сейчас подлечила его. Хотя куда благотворнее было бы, окажись ты тут. Рядом. Придешь?

— Нет уж, — мстительно ответила я, хотя тело сладко потянуло и потребовало ответить «да», — ждите до завтра, ваша светлость. Раз уж мне грозит страшное, дайте вволю пострадать. А то с вами никакого страдания не получится.

— Хочу тебя, Марина, — хрипло и настойчиво проговорил он, и я прикрыла глаза.

— Не могу, Люк. Я у подруги.

— Брось. Приходи.

— Не могу, — жалобно сказала я.

Он то ли зарычал, то ли застонал — или засмеялся? — и выдохнул.

— С ума схожу без тебя. До завтра, детка.

— До завтра, Люк, — сказала я, улыбаясь солнечному дню за окном и жесткому нетерпению в мужском голосе.

 

 

Я провела у Кати целый день, и мы никак наговориться не могли. Гуляли — за нами по снежным дорожкам мимо нарядных монастырских домиков топали охранники, — обедали, снова болтали. Я расслабилась и отдыхала душой, и нервозность ушла на второй план.

А когда на улице уже давно стемнело, раздался еще один звонок. Звонила Василина.

— Мариш, — проговорила она тревожно, — возвращайся. Только что со мной связался Демьян, они опять будут стараться вернуть Полю. Сказал, что нужна вся семья.

— Я мигом, Вась. — Вскочив, я зачем-то метнулась снова к окну, обратно к столу. Извиняющимся взглядом посмотрела на удивленную подругу, подошла и крепко обняла ее.

— Пожелай мне удачи, Кати. Надо бежать.

Бермонт

Вечером в среду к медвежьему замку пришел старый шаман Тайкахе. Подождал на морозе, не стуча и не привлекая внимания. Его заметили, поспешно открыли ворота, со всем уважением проводили к королю.

Демьян ужинал с матерью, леди Редьялой. Увидел старика, почтительно встал.

— Пора, Тайкахе? — спросил он с тщательно сдерживаемой надеждой.

— Посмотрю на нее, — скрипуче ответил шаман, небрежно сбрасывая на руки слуги верхнюю одежду, — чую, что пора.

Королева-мать вздохнула, приложив руку к груди, и Бермонт, почитающий законы гостеприимства, ломая себя, предложил:

— Поужинай с нами, почтеннейший. Отдохни с дороги.

— Хорошо, — согласился шаман, с одобрением глядя на сына Хозяина лесов. Сел на отодвинутый стул, подождал, пока положат ему сочного мяса на костях, и принялся есть грязными руками. Демьян смотрел спокойно, так же спокойно попросил принести старику выпить.

— Не надо, — буркнул Тайкахе, — у меня свое есть. Для дела приготовил. Крепка ли твоя армия, медвежий сын?

— Да, — коротко ответил Демьян, подцепляя вилкой кусок красной рыбы.

— Прикажи подвести солдат к Северным горам, — чавкая и вытираясь рукавом, прогундосил старик. — Чудовища оттуда пойдут. Что муравьи, только огромные. Чужие нашему миру. Будь готов.

— Скоро пойдут? — спокойно спросил Бермонт. Глаза его стали внимательными, строгими.

— Того мне не показали, — развел руками Тайкахе. — Снег на горах лежал, так он и летом лежит. Но тут, сам понимаешь, лучше поспешить.

— Да, — задумчиво подтвердил король. — Много их было, Тайкахе?

— Не счесть, — с горечью ответил шаман. — Не то сотни, не то тысячи, медвежий сын. Страшно. Много достойных поляжет.

— Мы будем готовы, — твердо пообещал-рыкнул Демьян.

Ужин закончился, старик поднялся из-за стола. Встал и король, повел шамана во внутренний двор.

Медведица лежала недалеко от пруда, отдыхала и прямо лоснилась от сытости. Подняла голову с лап, недовольно рявкнула, когда к ее убежищу у корней широкого дерева подошли люди.

— А ну тихо! — шаман склонился, неожиданно ловко ухватил ее за морду, всмотрелся. Демьян остался невозмутимым. Мохнатая королева угрожающе заурчала, перебирая лапами, — но глаза ее становились все более сонными, пока не сомкнулись. И тут Тайкахе открыл ей пасть, поразглядывал десны, пощупал лапы, живот, поводил над ней рукой.

— Хорошо окрепла, — сказал он довольно. — Вот что, медвежий сын. Буду я сейчас костер жечь, песни петь, духов к ритуалу готовить. Не нужно лишних глаз, помешают. Запрети всем подходить к окнам, а то ослепнут. И позови ее родных. Мне нужна их кровь. Встанет луна — начнем. И тут уже как судьба повернет, откликнется или нет. И еще. Покажи-ка мне тут здоровую сосенку. Нестарую, крепкую, с сильными корнями. Чую, что пригодится.

Замок Бермонт затихал, готовясь к ночной ворожбе. Демьян по требованию Тайкахе распорядился снять погодный купол, и зимняя ясная ночь с любопытством заглядывала в зеленый двор, удивляясь траве и пышным кронам деревьев. Хиль Свенсен выставлял гвардию у всех окон и выходов во внутренний двор, расторопные слуги завешивали их плотной тканью, закрывали шторами — чтобы и стражу не вводить в искушение. Подполковник, порыкивая, пообещал лично загрызть того, кто посмеет хотя бы повернуться к окну.

— Не дурни мы, уж простите за дерзость, господин подполковник, — буркнул ему один из гвардейцев. — Да тут каждый готов сердце отдать, чтобы молодая королева вернулась.

Ему вторили, хмуро кивая, и берманские, и рудложские гвардейцы.

— Эт-то хор-рошо, что не дур-рни! — прорычал Свенсен, показывая острые зубы. Волновался он очень. — А теперь р-р-разошлись на позиции!

Сам он бросил последний взгляд во внутренний двор, где уже полыхал высоченный костер, задернул штору и пошел с Ирьяном Леверхофтом встречать семью королевы из Рудлога и Песков.

 

 

Старый Тайкахе разжег щедрый костер, широкий — выше человеческого роста поднялось пламя. Пока заводил огонь свою гудящую песню, Демьян показал шаману крепкую сосну — стройное дерево стояло в глубине лесочка, поднимая серебристую пушистую крону к небесам, и кора его пахла свежей смолой и жизнью, и корни были сильными, глубоко уходя в камень, напоенный стихией Хозяина лесов. Шаман погладил шершавую кору, прислонился ухом, послушал.

— Хорошее дерево, — похвалил он скрипуче, — проводник между нашим миром и загробным. Поэтому на кладбищах нельзя ее сажать, иначе духи туда-сюда ходить будут. Склони-ка мне пару веток, медвежий сын. Наберу иголок, могут понадобиться.

Королева-медведица сладко спала у костра, и Демьян, вернувшись из леса, опустился рядом с ней на землю, запустил руки в густую мягкую шерсть, начал почесывать-перебирать, наблюдая за шаманом. Ему и верилось, и не верилось, что он может скоро увидеть Полю. Бог сказал: «Дождись Михайлова дня», — но не сказал ведь, что нет других способов ее вернуть!

Тайкахе деловито доставал из многочисленных сумок, карманов и котомок тра́вы, настойки, мази. Сел у костра напротив короля с королевой, раскрасил вязкой глиной себе лицо, обведя глаза и рот кругами, — в колышущемся от жара мареве маска искажалась, являя пугающие личины. А берман гладил супругу по шкуре, молился и думал: как примет она его после того, что он сделал? Как посмотрит — с упреком ли, со страхом, с ненавистью? Да, она боролась за него и спасла, но сможет ли дальше жить с ним как жена, ложиться в брачную постель?

Впрочем, он давно все для себя решил. Главное, чтобы вернулась, чтобы жила. А потребуется вымолить прощение — все сделает для этого.

Демьян тревожился — и по рукам пробегала дрожь, и по позвоночнику вниз проявлялась и исчезала шерсть, и глаза уже не возвращались в привычный цвет, и клыки не исчезали. Нюх, усилившийся из-за предоборотного состояния в разы, впитывал и резкие травяные запахи от Тайкахе, и вкус плотного смоляного дыма, и тянущий аромат самки, лежащей перед королем, — и сознание плыло, почти уходя в звериное.

Поднялся голубоватый месяц, осветив тихий замок и двух мужчин во дворе, высветлил шерсть медведицы, на которой играли отблески пламени. Неслышно вышли во двор пять сестер королевы. И трое мужчин: Святослав Федорович, Мариан и дракон Нории. Встали у костра, напротив Бермонта с женой. Демьян кивнул им, не поднимаясь. Говорить уже было трудно, голос срывался в рык.

Марина

Во дворе замка Демьяна пахло дымом и травами. Сам он сидел рядом с мирно спавшей Полиной, и взгляд его был диким и тревожным, и скалился он непроизвольно. Но его можно было понять.

Я потянула носом едкий воздух и про себя тихонько попросила у Красного Отца, чтобы сегодня все удалось.

Здесь было так тихо, что казалось, мы не посреди миллионной столицы, а в настоящем лесу, и не стены здания поднимаются вокруг — темные скалы без единого огонька.

Шамана звали Тайкахе, и он был похож на йеллоувиньца и рудложца одновременно: низенький, почти коричневый от старости, с живыми блестящими черными глазами, с измазанным лицом. Не волосы — лохмы с вплетенными бусинами и шнурками, не одежда — пестрые тряпки, расшитые меховыми хвостами, цветными лоскутками. Будто он в бахроме был весь с ног до головы. Изредка Тайкахе постукивал колотушкой в большой плоский бубен, словно проверял его звучание, — и звук выходил звонкий, гулкий. Пахло от шамана хмелем и травой. Он как раз подошел ко мне, пытливо заглянул в глаза.

— Хорошо, хорошо, — пробормотал старик, отойдя от меня и всматриваясь в глаза Ани. — Обувь снимайте, волосы распускайте.

Здесь было очень холодно, но мы дружно потянулись к туфлям. Шаман остановился рядом с драконом. Муж Ангелины склонил голову с неожиданным почтением.

— Для меня честь встретиться с тобой, ведающий, — пророкотал он.

Тайкахе хмыкнул.

— Из любопытства пришел?

— С женой, — спокойно ответил Нории, кивнув на прислушивающуюся Ангелину. От жара огромного костра щеки ее раскраснелись, глаза блестели. — Не прогоняй. Глядишь, помочь чем смогу.

— Вижу, что с женой. Раз пришел, оставайся, — буркнул шаман и шагнул дальше. Замер рядом с Алиной, неожиданно покачал головой.

— Отойди-ка на шаг назад, девочка, — сказал он скрипуче и строго, — не надо тебе близко к воротам в мир духов стоять.

Алина уже открыла рот, видимо, чтобы озвучить свое вечное «А почему?..», — и закрыла его, отошла назад. Мы встревоженно оглядывались на нее, а шаман все ускорялся, метался от одной из нас к другой, не подходя к мужчинам, что-то бормотал, колотя в бубен, и казалось, что пламя костра тянется за ним, клонясь то в одну сторону, то в другую.

— Всем молчать! — распоряжался он. — Что бы ни увидели — молчать! Что скажу — делать! Не оглядываться! Много ваших и чужих мертвых на вашу кровь, на зов наш придет, но нам одна нужна! Оглянетесь — утащат к себе!

Становилось все страшнее; я явственно почувствовала, как по спине побежал холодок. А старик расставил вокруг костра шесть чаш, засыпал их разными травами, залил смолой, и голыми руками начал таскать из костра угольки и головешки, кидать в плошки. Занялись травы, и потек по земле сладковатый дымок, вставая за нашими спинами сплошной стеной. Тайкахе сел на корточки перед Полиной, хлебнул из фляжки, потянулся носом в одну сторону, в другую — глаза его заволакивало пеленой. И он, прорычав что-то измененным голосом, прыгнул вверх, подхватив свой бубен, и понесся вокруг костра, в дыму, в диком танце, бешено, ритмично работая колотушкой и заводя скрипучую, похожую на щебет птиц и скрежет треснувшего дерева песню. Старик и топтался на месте, потрясая меховыми хвостами на одежде, и вертелся волчком, и выл, и наклонялся, и поднимал искаженное лицо к небесам, не останавливаясь ни на минуту. В какой-то момент у меня заслезились глаза и стало непонятно, что за существо там кричит, воет, взывает к другим сферам, потому что нельзя было его назвать теперь ни человеком, ни животным, ни духом.

Костер трещал все сильнее, и вот чудо: прогорали дрова, а он поднимался выше и разделялся на два языка пламени, которые скручивались, сливались наверху, заворачиваясь в огневорот, и небо над ним бледнело, зеленело, пропадали звезды. При взгляде туда прошибало ужасом, будто смотришь на что-то запретное, закрытое для живых людей. Шаман вскрикнул гортанно, бросил бубен на землю, подхватил одну из плошек с травами, вынул тонкий нож и подскочил к Ани.

— Руку! — крикнул он, и наша старшая, не дрогнув, протянула ладонь. Чиркнуло лезвие, полилась кровь в травы — а старик уже метнулся к Василине, к Каролине — та закусила губу, но руку подала. Подбежал он и к Алине, покачал головой, но по запястью лезвием провел и направился ко мне. Порез я, завороженная нарастающим огневоротом, перенесла, почти не заметив.

— Муж! — рыкнул шаман, я опустила взгляд: Демьян сам вспорол себе запястье когтем, протянул руку. Кровь смешивалась, кровь дымилась белым туманом, вскипала алыми светящимися пузырями — шаман попробовал ее, одобрительно кивнул и начал кружить вокруг гудящего огненного вихря, брызгая в него из чаши. Я прислушалась, ежась от ощущения, что за спиной моей кто-то стоит и смотрит прямо в затылок.

— Чуешь? — шептал Тайкахе скрежещуще и нежно. — Родные твои, девочка, ждут тебя, надеются. Любят тебя. Ну, иди сюда, милая, иди сюда, солнце медвежье, негоже тебе мужа призрачными губами целовать, пора и по-настоящему обнимать… иди сюда, милая… тело твое здоровое, что тебе там делать? Тут лучше… весна скоро, тепло будет тебе от любви, тепло от солнца…

Несмотря на напряжение, я не могла не улыбнуться нервно — почти так я уговаривала иногда выползти ко мне Бобби, забравшегося под кровать, выманивая его сахарной косточкой.

Огневорот выгибался за шаманом, и иногда сплетения жгутов пламени расходились, и изнутри просвечивала тьма, и парадоксально тянуло оттуда могильным холодом. Вот и ветер начал набирать силу, ледяной, пронизывающий, — и не пел уже шаман, шептал, бормотал, приплясывая, кровью огонь подкармливая, и звучала песня, подхваченная самой природой. Гудел костер, подпевал ему воздух, шелестели за дымной стеной деревья. Старик подскочил к Полине, перекатил ее на спину — сестра раскинула мохнатые лапы, как кошка, — и ножом крест-накрест сделал разрез ей на груди. Перевернул чашу и вылил на рану остатки нашей крови.

Демьян тихо зарычал, вспарывая когтями землю, а медведица задергалась, забилась в судорогах. Пламенный вихрь поднялся еще выше, оторвавшись от тлеющих дров, — между ними и основанием огневорота теперь мог бы пройти и Нории — и с набирающим силу гулом, словно нехотя, медленно двинулся к Полине. Остановился над ней и Демьяном, и из основания вихря потекло прямо в окровавленную грудь Поли что-то легкое, светлое. Сестра начала меняться, принимая человеческое обличье. Я сжала кулаки, задержав дыхание от радости, — но она снова потекла туманом и снова стала медведицей. А затем опять начала меняться в нашу Пол.

Шаман раскачивался, упав на колени и хрипя что-то настойчивое, надрывное, тонким голосом, и в бубен лупил так, что он лопнуть должен был, и страшно было смотреть, как в этом ритме пульсирует дымка вокруг Поли, и морда ее то приобретает человеческие черты, то снова становится медвежьей.

— Закрепить! Закрепить, — взвыл шаман, подползая к Пол, сдергивая с себя какие-то цветные тряпочки и завязывая их на лапах сестры. — Не выйдешь из тела, тебе говорю, — заклинал он, — слушайся меня, девочка, не упрямься!!! Оковами духа тебя приковываю, оставайся в теле, вспоминай, вспоминай!!!

Пол на мгновение задержалась в человеческом теле, вздохнула — и снова поплыла в звериное состояние. Старик горестно схватился за голову. Тут вдруг шагнул к ним Нории, опустился рядом с Демьяном, взглядом спросил разрешения, сжал Полину за виски и зашептал что-то. На его груди под тонкой рубахой медленно начали разгораться линии орнамента.

— Подержу, — пророкотал он с усилием, — но недолго смогу. Сделай, что еще надо!

Шаман, вздрагивая, отполз на корточках назад, чуть не уткнувшись в красные угли, уже подернутые серым. Достал флягу, отхлебнул, перестал сотрясаться всем телом и быстро метнулся к выставленному у углей котелку. Я присмотрелась — он почти полностью был забит сосновыми длинными иголками.

— Плохо, плохо, — шептал шаман, заливая сосновые иглы какими-то настойками. Забормотал что-то на гортанном языке — у меня закружилась голова, — и иголки заполыхали, засияли белым цветом. — Еще крови! — крикнул он и бросился к Полине. Взял ее руку — или лапу, — сделал надрез, зашептал что-то. Отошел — и Демьян взял руку Полины, начал ее зализывать, останавливая кровь.

А Тайкахе снова подходил к нам и снова резал нам запястья, ловко, даже не глядя, гортанно выпевая несколько звуков. Так, непрерывно причитая, он поставил котелок на угли, достал из своего тряпья фляжку и перевернул ее. Медленно потекло на иголки то ли жидкое серебро, то ли густая ртуть. Запахло ландышами. Полыхнуло белое пламя, взвыл ветер, собираясь в серебристое плотное сияние и впитываясь в иглы.

Шаман снова подхватил истекающий светлым туманом котелок, подошел к Полине.

— Сейчас ей будет больно, медвежий сын, — предупреждающе проскрипел старик. — Держи. Не смей мне мешать, понял? Будем ее на якоря цеплять. Держи руку!

Демьян, посеревший, сжал двумя руками запястье Поли, шаман достал серебряную иглу, на конце которой мерцала белая капелька, и ловко, быстро загнал ее сестре под кожу.

Я передернулась — мне показалось, что я услышала шипение, будто игла была раскаленной. Демьян зарычал, а Поля дернула губами — лицо ее приобрело четкие человеческие очертания — и закричала-заплакала, выгибаясь.

— Вторую! — непререкаемо крикнул шаман. — Ну, медвежий сын! Надо!

Демьян закрыл глаза и зафиксировал вторую руку. Он тяжело дышал. И снова закричала Полина, забилась.

— Теперь ноги!

Я не могла больше на это смотреть — от диких криков сестры я вся покрылась ледяным потом. Но наконец она затихла. И я открыла глаза. Вася стояла, уткнувшись Мариану в плечо и плача, отец обнимал младших, Ани выпрямилась, и взгляд ее был жестоким, острым. Только Нории ни на что не реагировал. По его вискам катились крупные капли пота, он крепко держал дрожащую мелкой дрожью Пол за голову и незряче смотрел куда-то за стену дыма.

— Якоря мне нужны, якоря! — выл шаман, не обращая внимания на нашу пантомиму. — Сначала ты! — Он ткнул пальцем в Демьяна. — Иди сюда!

Полумедведь тяжело поднялся, сделал такое движение, будто хотел опуститься на четыре лапы, но остановил себя и, сутулясь, мягко переступая, подошел к шаману. Тот достал из котелка еще одну длинную серебристую иглу, с капелькой живого светящегося серебра на кончике, взял Демьяна за руку и загнал иглу под кожу. Берман зарычал от боли — и зарычала в тон ему, забилась в судорогах Пол.

Нории сжал зубы, сильнее запульсировали на его теле линии, потекли светлые волны по рукам к вискам сестры. Шаман подскочил к ней, принюхался, повернулся к нам — лицо его было жутким.

— Еще! — рявкнул он под завывания ветра и гул огня. — Еще родная кровь! Чтобы пришить ее к этому миру!

Кажется, мы все сделали шаг вперед. А он метнулся к Ани, взял ее за подбородок, досадливо оттолкнул.

— Тебе нельзя, ты мужа сейчас поишь, не хватит!

Подскочил к Василине — Мариан двинулся к нему, но старик досадливо махнул рукой.

— Не съем я ее, защитник! — посмотрел ей в глаза, сплюнул в сторону: — Нет! Не тебя! Землю держишь! И маленьких нельзя, не выдержат!

— А как же я? — слова сами вырвались.

— Не дошел еще до тебя, — буркнул шаман. Схватил меня больно за подбородок, повертел лицо, всматриваясь в глаза. Задумался.

— И тебе бы не надо, — сказал он почти умиротворенно и ласково погладил меня по голове. — Да деваться некуда.

— Почему не надо? — удивленно поинтересовалась я, протягивая руку.

— Тяжела ты, — объяснил он небрежно. Я замерла, не понимая и одновременно осознавая все. Родные медленно, неверяще поворачивались ко мне, на миг забыв даже про Пол… и тут мне под кожу выше запястья вошла длинная игла, и из глаз брызнули слезы, и я закричала от жуткой боли, едва не теряя сознание. И снова мучительно, надрывно зарычала Полина — в реве ее прорывался плач, тоненький, жалобный. Игла растворялась в теле, лавой уходя в кровь, и место, куда она вошла, болело, словно ожог.

— Еще, еще, — просительно хрипел шаман, метаясь туда-сюда. — Отца бы! Мать бы! Ничего сильнее нет! Отца бы! Мать бы!

Мы ничего не понимали. Я покосилась на отца, который обнимал неслышно плачущую, испуганную Каролинку. С другой стороны к нему прижималась Алинка. Шаман подскакивал и к ним, досадливо кривился, снова подбегал к старшим, качал головой: нельзя, нельзя!

Отец побледнел, и я увидела, каким тяжелым взглядом окидывает нашу семью Демьян. Смотрит просяще, непонимающе, сузив желтые глаза.

— Чего вы медлите? — зарычал он взбешенно.

— Они не знают, — успокаивающе проговорил отец. Мы, как болванчики, повернули головы в его сторону, а он, сунув руку в карман, взял телефон, набрал какой-то номер и сказал в трубку:

— Зигфрид. Немедленно Стрелковского доставь ко мне. Сию секунду!!!

Я услышала дружный выдох — и поняла, что сама задержала дыхание.

— Папа? — тоненько и непонимающе спросила Алинка.

Отец тяжело вздохнул и прижал ее к себе. Губы его кривились.

Да, этот вечер оказался слишком щедр к нашей семье на новости.

Старик Тайкахе тем временем, бормоча «сам, сам», щедро смазал свою руку нашей кровью и вогнал иглу себе — и снова выгнулась, закричала, заплакала Поля.

 

 

Игорь Иванович вышел из Зеркала в пижамных штанах, сонный, непонимающий. Посмотрел на наши лица и отшатнулся, когда перед ним возник шаман, схватил его за подбородок.

— Да, да, да! — забормотал старик, потрясая очередной иглой. — Родная кровь, родная, удержит! Готов дочь спасти, отец?

— Конечно, — дрогнувшим голосом ответил Игорь Иванович и побелел от боли, пошатнулся — игла вошла ему в руку.

Пол уже не кричала — она тяжело дышала, раскинув руки. Глаза ее были закрыты, но она была в своем теле. Дракон, будто потускневший, все еще держал ее, и лицо его было сосредоточенным, мрачным.

— Не хватит, — сказал он одними губами, не поворачивая головы. — Еще надо.

— Будто не знаю, — буркнул шаман. Сел на землю, достал из своих лохмотьев какие-то мешочки, начал горстями бросать туда серебряные иглы. Сунул один мне, один Стрелковскому, растерянно стоявшему поодаль от нас, один Демьяну. Один оставил себе.

— Тяжелая ноша вам, — сказал он наставительно, — каждый день ее к этому миру вашей кровью пришивать. С каждым разом все больнее будет. Каждый день, как солнце встанет над головой, до полудня, в левую руку. Не пропу́стите, выдержите — должна вернуться королева. Будете своими жизнями ее здесь держать. А я сделал все что мог. Сейчас еще по одной, не мешкайте!

Я сунула руку в мешок, нащупала иглу, зажмурилась — и загнала ее себе в кожу. И пошатнулась от боли, и упала бы, не поддержи меня кто-то.

Когда я пришла в себя, оказалось, что меня крепко держит Мариан, а Вася обеспокоенно гладит по щеке, дует на влажные волосы. Демьян уже сидел рядом с Пол прижимая ее к себе; руки сестры безвольно свисали вниз. Нории поднялся, встал рядом с Ани — та почему-то очень сурово смотрела на него, а он улыбался мягко, спокойно выдерживая ее взгляд. Мне бы от такого точно хотелось сбежать. Тайкахе же медленно обходил нависающий над Полиной и Демьяном ревущий огненный вихрь против часовой стрелки, бросая в него чем-то похожим на соль, и тот утихал, угасал, развеиваясь. Наконец погас — и старик сел на землю, достал флягу и с удовольствием, тяжело дыша, приложился к ней.

— Она каждый день теперь будет ненадолго оборачиваться, — сказал он Демьяну. — Время нужно. Как закончатся иглы — должна вернуться насовсем. Не обещаю, медвежий сын. Но верю. Теперь только жди. И проявляй терпение. И отнеси-ка ее сейчас в святилище. Не лишним его сила будет.

Демьян поднялся, подхватил на руки Полину и молча понес ее в замок, не обращая на нас внимания. Игорь Иванович проводил их взглядом, и мне стало его жалко. И отца было жалко.

И себя, очень.

На двор опускалась тишина. Плотная, наполненная надеждами и удивлением, неверием и тревогой. Отец под нашими взглядами подошел к Стрелковскому, тихо поблагодарил его:

— Хорошо, что пришел, Игорь Иванович.

— Спасибо, что позвал, — хрипло ответил полковник. И нехотя, через силу посмотрел в нашу сторону.

— Но как же это? — растерянно спросила Василина. Ани, словно что-то сообразившая, коротко взглянула на нее, покачала головой. Мы с младшими вообще слова выговорить не могли.

Все молчали. И очень нужно было разорвать эту тишину.

— Да какая разница, кто у Поли родитель, — с нервным смешком сказала я. — Будто от этого мы меньше тебя любим, отец. Или меньше уважаем вас, Игорь Иванович. Добро пожаловать в семью.

— Да, — Василина словно очнулась. — Это я должна была сказать. Добро пожаловать в семью.

— Поговорите с нами потом, Игорь Иванович, — ледяным тоном произнесла Ани. Стрелковский кивнул, посмотрел на мешочек с иглами, который сжимал в руке.

— Папа, а я-то твоя? — шепотом спросила Каролина.

— Конечно, — печально откликнулся Святослав.

Алина ничего не спрашивала. Она морщила лоб и искоса, тревожно поглядывала на отца.

Я, пошатываясь, высвободилась из рук Мариана, подошла к напивающемуся шаману.

— Тайкахе, — позвала я сипло, — я что, беременна?

«Глупый вопрос».

Сестры за моей спиной, о чем-то тихо начавшие беседовать со Стрелковским, замолчали, и я спиной почувствовала их взгляды. Не осуждающие. Усталые. Будто я надоела им до ужаса.

— Радуйся, — ласково и укоризненно отозвался старик и погладил меня по коленке. Мягко говоря, радость была последним из чувств, которые я испытала в тот момент. Для начала мне захотелось устроить позорную истерику с криками «не хочу» и «не на-а-адо». А потом — придушить одного змея с соблазнительным голосом и темными порочными глазами.

«Как будто он один виноват».

«Себя-то я придушить не могу», — огрызнулась я, с ужасом пытаясь сообразить, что же теперь делать. Шаман подергал меня за край платья и, когда я снова посмотрела на него, протянул мне какой-то корешок на веревочке.

— Бери, — проскрипел он, — и не печалься. Дитя будет здоровым. Только мужа возьми себе поскорее — негоже такие силы тратить, соколиная дочь.

Я заторможенно сжала в кулаке корешок, потеребила себя за серьгу и повернулась к сестрам.

— Ну что, — сказала я едко и вызывающе, чувствуя себя актрисой в плохом спектакле, — похоже, вам удалось-таки сбыть меня с рук, сестрички. Радость-то какая!

Вася тяжело вздохнула. Я посмотрела на нее, на обеспокоенную Ангелину, шмыгнула носом и решительно вытерла зачем-то льющиеся по щекам слезы.

ГЛАВА 7

25—26 января,
ночь со среды на четверг
Марина

В замке начали зажигаться огни, над нами сияющими волнами восстанавливался погодный купол, а старый шаман за моей спиной внезапно громко всхрапнул. Я испуганно оглянулась на него: Тайкахе потер глаза, качнулся пару раз и медленно склонился на бок, продолжая храпеть. Незакрытая фляжка покатилась из его руки, и я заторможенно присела, подняла ее, поискала взглядом пробку и не нашла. И, на всякий случай пощупав старику пульс, поставила емкость рядом с ним.

Пусть спит. Так прыгать — и молодой бы без сил упал.

К нам от дверей замка направлялся Хиль Свенсен.

— Телепорт для вас готов, — сказал он тихо и покосился на Игоря. Видно было, что берман хочет что-то спросить, но сдерживается.

— Спасибо, подполковник. — Василина взяла за руку задумчивую и расстроенную Алинку, которая все разглядывала шамана, посмотрела на меня. — Мариша, пойдем, обсудим все?

Я неохотно кивнула, сделала шаг — и опять оглянулась на Тайкахе.

— Подполковник, — позвала я просительно, — а можно его куда-то перенести? Тут холодно. Нехорошо, он столько сил отдал, а мы уходим, даже не сказав спасибо.

Берман блеснул зубами в короткой одобрительной улыбке.

— Не беспокойтесь, ваше высочество. Конечно, мы не оставим его здесь. Для почтенного Тайкахе приготовлены лучшие покои. А поблагодарите, когда отдохнет.

Мы направились по спящему замку к телепорту. Мне не хотелось ни о чем думать, мне хотелось курить и страдать, и поэтому я отстраненно слушала тихие разговоры родных, смотрела на спину идущего впереди Свенсена и ощущала себя так, будто меня на эшафот ведут.

— Игорь Иванович, — негромко обратилась к полковнику Василина, шагая рядом с хмурым Марианом. — Присоединитесь к нам сейчас? Нам нужно поговорить.

— Обязательно, моя госпожа, — голос Стрелковского был сдавленным, глухим. — Только прошу дать мне немного времени. Я схожу домой, приведу себя в надлежащий вид.

— Конечно, — успокаивающе согласилась Василина. — Мы будем в семейной столовой. Я распоряжусь, чтобы вас провели к нам.

— Мне нужно сейчас побыть со своей семьей, — холодновато говорила Ани Нории. — Я вернусь, когда мы пообщаемся. И задам тебе вопрос, муж мой.

— Сердишься, шари? — с легкой насмешкой поинтересовался ее непробиваемый супруг. Я услышала, как она недовольно задержала дыхание, краем глаза увидела, как склоняется дракон к ее уху и что-то шепчет, — и тут же отвернулась, потому что моя ледяная сестра начала краснеть.

Я усмехнулась. Если бы нужно было придумать лозунг к их отношениям, то я бы взяла мое вечное удивленное «Кто бы мог подумать?!».

Браво, дракон.

— Сейчас вам нужно идти спать, — толковал отец Алине и Каролинке. Младшенькие жались к нему, как цыплята к маме-курице. — Я вам завтра все расскажу. Алина, у тебя экзамен, нужно выспаться.

— Все равно не засну, — пробурчала наша студентка и зевнула. — Я все выучила. Отдохнуть, конечно, надо, а то у меня даже руки трясутся. Но ты ведь, как всегда, в своем рассказе пропустишь самое интересное, чтобы не ранить нашу детскую психику, — занудно добавила она. — Пусть Каролинка идет спать, а я послушаю.

— Я не пойду, — капризно надула губы младшая и тут же просительно заглянула отцу в глаза. — Папа, можно с вами, пожалуйста?

— Ты еще маленькая слушать о таких вещах, — строго сказал отец.

— Я все равно все поняла! — обиженно, повысив голос, заявила Каролина. — Мама изменила тебе с Игорем Ивановичем, и родилась Полина!

Мы все обернулись на нее, и пришел ее черед краснеть. Свенсен, идущий впереди, чуть не запнулся и ускорился, деликатно отходя подальше. Стрелковский помрачнел еще больше.

— Ой, замолчи ты, ради богов, — устало сказала я опустившей глаза Каролине, подошла и взяла ее за руку. — Много ты понимаешь, малышня.

— А у тебя правда будет ребенок? — прошептала она с любопытством. Алинка молчала, но так же заинтересованно поглядывала на меня.

Я невесело вздохнула, спиной ощущая, как все прислушиваются к разговору.

— Может, старик ошибся.

Муж Ани посмотрел на меня и покачал головой.

— Не ошибся? — безнадежно поинтересовалась я.

— Нет, — пророкотал он и снова улыбнулся нахмурившейся Ангелине.

— Спасибо, что не оставил мне надежды, — уныло поблагодарила я. Нории подбадривающе дернул губами и отвернулся. И от этой его улыбки и окончательного приговора мне вдруг стало невозможно спокойно. А что теперь нервничать?

 

 

У телепорта нас ждал пребывающий в извечной хандре Зигфрид. Открыл Зеркало Игорю, настроил переход в Истаил для Нории. Посмотрел на наши лица, понял, что он сегодня не главная звезда печали, и оперативно скрылся, переправив нас всех во дворец.

Беловолосые Рудлоги, топорща кружевные высокие воротнички и сверкая золотой вышивкой с одежд, укоризненно смотрели на меня со стен Семейного крыла. Сестры потерянно и сочувственно молчали.

— Зато обряд почти удался, — бодро провозгласила я. — Немножко потерпеть, и Поля будет с нами.

Тишина стала еще ощутимее — радоваться на самом деле было рано, — и мне нестерпимо захотелось курить. Я уныло посмотрела на двери в свои покои, мимо которых мы как раз проходили, и направилась дальше, в столовую. Там остановилась, прислонилась плечом к стенке, глядя на рассаживающихся родных. Вася уже хотела что-то сказать, но я остановила ее, просяще сдвинув брови.

— Давайте опустим ту часть, в которой будет говориться о моей безответственности и глупости, — попросила я настойчиво. — Ани, не хмурься. У тебя скоро будет не три племянника, а четыре, представляешь?

— Я не из-за тебя, — сурово ответила моя старшая сестра, и я даже немного обиделась. Хмыкнула.

— Как мы все понимаем, завтра я выхожу замуж.

— Я поговорю с Дармонширом, — сообщил Байдек угрюмо.

— Нет, Мариан, — настойчиво сказала я. — Мы с ним вполне разумны, даже если вам в это не верится, — тут Алинка подбадривающе кивнула мне, — и способны решить это самостоятельно. Тем более что это я отбивалась всеми силами от брака, ему-то только дай меня заковать в браслеты…

— Марина, — осторожно и обеспокоенно проговорила Вася, — если ты не хочешь жить с ним или сомневаешься, то скажи. Мы что-нибудь придумаем.

— Ты же говорила, что выдашь меня за него, — удивилась я и почесала нервно зудящий нос.

Она грустно покачала головой.

— В конечном итоге важнее твое счастье.

— Василина, ты не только сестра ей, но и глава семьи и государства, — жестко перебила ее Ани. — Не допускай слабости. Естественно, ей придется заключить брак. Здесь уже некуда деваться.

— И все же, — не менее твердо проговорила Василина, — я свое слово сказала.

— Спасибо, Вась, — поспешно, пока сестры не стали спорить, вмешалась я, — но Ани права. Это не тот случай, когда нужно прятаться от реальности. Так что завтра с утра я поговорю с Люком, и затем проведем церемонию. Что сообщить прессе — придумаете, обсудите с Люком. Ангелина в этом мастер.

Ани одарила меня ледяным взглядом, но ничего не сказала.

— А официальную по новой семейной традиции сделаем позже, — коварно продолжила я, сладко улыбаясь ей. — Скажем, что осознали долг перед нашими странами и решили заключить союз.

— Ребенок родится через девять месяцев, — напомнила Ани.

— Сейчас срок не больше двух недель, — улыбка моя стала совсем милой, хотя внутри я холодела от ужаса. — Так что если мы устроим церемонию еще через пару недель, то это при должной подаче станет не скандалом, а сенсацией. А дети рождаются в разные сроки.

«Дети».

Глаза опять защипало, и я вздохнула; закружилась голова. Мариан без слов встал, налил в стакан воды, подал мне.

— Сядь уже, — тихо сказал он, — никто тебя расстреливать не собирается.

— Это верно, — со смешком согласилась я, подходя к столу, — для расстрела у нас сегодня Стрелковский.

Уловка сработала, семья переключилась на Святослава Федоровича.

— Отец, а ты давно знал? — поинтересовалась Ани.

Святослав Федорович кивнул.

— Не смейте судить мать, — строго сказал он, обводя нас требовательным взглядом. — Ирина была очень сильной и очень страдала из-за обратной стороны этой силы. А у меня, — он на мгновение опустил глаза, — не было возможности ей помочь.

— Отец, — мягко попросила Василина, — мы ведь не понимаем, о чем ты. Расскажи.

Святослав Федорович покосился на Каролину, вздохнул; младшенькая сделала упрямое лицо. Раздались шаги, открылась дверь — в наш совещательный штаб зашел Игорь Иванович, поклонился и застыл у двери. Лицо его было тусклым.

— Садитесь, Игорь Иванович, — пригласила Василина. — Вас наш разговор касается напрямую. Отец?

— Я не много в этом понимал, — продолжил Святослав Федорович, подождав, пока Стрелковский сядет рядом с ним. Они то и дело поглядывали один на другого, будто вели тайный разговор о чем-то, понятном только им двоим. — Но, кажется, все дело в вашей родовой силе. Почему-то чем больше Ирина пользовалась ею, тем больше накапливалась… — Он замолчал, подбирая слово.

— Отдача, — тихо сказал Игорь Иванович. — Как у огнестрельного оружия.

— Да, — кивнул Святослав Федорович. Мы, тревожно затаив дыхание, слушали их, и было очень страшно, что мы сейчас узнаем о маме что-то неприглядное и плохое. — Отдача. Только энергетическая. И Ирине со временем становилось трудно управлять собой. Невозможно. И тогда ее влекло к мужчинам. Помимо ее воли, помимо желания. Это случалось редко… бывало, несколько лет держалась. Но когда происходил такой срыв, она себя не контролировала. Ночь проводила с мужчиной, а наутро уже приходила в себя. И те, с кем она была, ничего не помнили.

— И вы тоже? — деловито спросила Алинка у Игоря, разряжая повышающееся напряжение. Глаза ее блестели от любопытства. — Вообще ничего?

Стрелковский неохотно кивнул.

— Так, получается, у нашей семьи есть управляемые ментальные способности! — возрадовалась Алинка. Я не выдержала, хихикнула. Боги, какой она еще ребенок.

— Конечно есть, — невозмутимо сказала Ани. — Я могу внушать. Вась, а ты?

Василина неуверенно качнула головой:

— Не пробовала, Ани.

— Попробуй, — непререкаемо скомандовала старшая. — Полезное свойство, — она усмехнулась. — А еще: неужели только у меня при сильном… волнении крик оглушает окружающих?

— Это ты так свои истерики назвала? — ехидно спросила я.

— Марина, не ерничай, — одернула она меня.

— У меня так было. Но это же неуправляемо, — смущенно призналась Алинка, и мы все удивленно уставились на нее. Я облегченно откинулась на спинку стула, глотнула воды. Про меня все забыли. Хорошо, что получилось затесаться среди других шокирующих новостей.

А нет, не все. Мариан поглядывал на меня и так наглядно играл желваками, что понять, о чем он думает, было очень легко.

— Это когда? — строго поинтересовалась Василина.

Алинка смутилась еще больше, заморгала и начала медленно, отчаянно заливаться краской.

— П-получилось так, — объяснила она, запинаясь. — П-перенервничала, к-когда преподаватель с-строго спрашивал.

— Он хоть не калекой остался? — со вздохом спросила Василина. — И кто он? Передам эту проблему Тандаджи. Нужно будет предложить компенсацию и обеспечить, чтобы пострадавший не стал выяснять, что это за необычный дар у обычной студентки.

— Д-да что ему сделается, — буркнула красная как рак Алинка. — И он и так знает, кто я. Это лорд Тротт. — И она окончательно смутилась.

Мариан, единственный столп спокойствия в нашей семье, опять встал и опять налил в стакан воды. Теперь уже для Алиши.

Игорь Иванович наблюдал за нашими семейными бурлениями с таким терпением, что очень напомнил мне Тандаджи. Дождался, пока все затихнут, и продолжил:

— Так получилось, что почти двадцать лет назад ее величество пришла ко мне. В результате появилась Полина. А догадался я гораздо позже и ни за что бы не сказал вам, если бы не обстоятельства, поверьте мне.

— Интересно, — задумчиво и суховато пробормотала Ани, даже недовольно как-то. — Нам это тоже грозит? Не хотелось бы.

Василина о чем-то напряженно раздумывала.

— Нет, не грозит, — сказала она и быстро погладила Мариана по руке. — Я… я тебе потом скажу. — Она зарумянилась и добавила шепотом: — Я общалась с Талией.

— А Поля тоже не знает? — поинтересовалась я.

— Нет, — коротко, по-военному ответил Игорь Иванович.

— Да если бы знала, она бы ни за что не удержалась, рассказала бы, — прошептала мне Алинка.

Каролина все выглядывала из-за отца, рассматривая Стрелковского в упор.

— А вы ведь очень похожи, — взросло и серьезно сказала она. — Я могла бы сама догадаться, если бы нарисовала вас, Игорь Иванович. Очень похожи.

Мы дружно уставились на мужественно выносящего наши взгляды Стрелковского — и я почувствовала, как словно по волшебному щелчку с глаз спадает пелена. Потому что одна за другой в глаза бросались черты его лица, которые были просто невозможно похожи на Полинины. Рядом потрясенно вздохнула Василина. Стрелковский улыбнулся — и мы все замерли. Мне снова захотелось плакать. Улыбка тоже у них была очень похожа.

— Поля ведь все время тянулась к вам, — вдруг сказала Ангелина. — Я помню. Дядя Игорь то, дядя Игорь се. А мама то смеялась, то ругалась, чтобы Поли не мешала вам работать.

— Она не мешала, — с неловкостью сказал Игорь.

— Но почему же мама вам не сказала? — тревожно спросила Василина. Ани посмотрела на нее. «Правильно не сказала», — говорил ее взгляд.

— Ирина… ее величество была в своем праве, — ровно объяснил Игорь. — Ей часто приходилось делать не то, что хотелось, а то, что надо.

— Это правда, — грустно сказала Василина.

Мы все впали в странный транс — и, перебивая друг друга, начали делиться воспоминаниями о нашем детстве и маме. Смеялись, плакали, вздыхали, молча нетерпеливо ждали, когда вызванный слуга накроет стол, потому что от нервов и новостей проголодались, снова горячо принимались обсуждать прошлое. Я иногда осекалась, натыкаясь на больной взгляд Игоря Ивановича, и внутри что-то екало, какое-то глубинное, терзающее меня понимание и жалость, и мне хотелось попросить всех замолчать, разойтись, не тревожить его. Но разошлись мы, наверное, часа через два, уставшие до невозможности.

Я почти бегом добежала до своих покоев, достала из сумки пачку, прикурила сигарету и посмотрела на себя в зеркало. И тут меня как током ударило. Видимо, мозг от шока впал в ступор.

— Черт, — сказала я зло, затушила сигарету, нервно побродила по гостиной, смяла пачку. Выкинула ее в мусорку. Пошла в душ.

Когда вернулась, еще более раздраженная, чем до этого, ожесточенно выгребла пачку из ведра, выкинула ее за окно и туда же швырнула пепельницу. И с грохотом закрыла створку.

Завтра я сначала убью Люка. Потом прощу, конечно. И выйду за него замуж.

«Отличный план, Марина».

* * *

Стрелковский, вернувшись домой, только скинул ботинки и прямо в одежде забрался в кровать, к спящей Дробжек. Капитан сонно провела рукой по его спине, удивленно открыла глаза.

— Вы напились, что ли, Игорь Иванович?

— Нет, — буркнул он тихо.

— Расскажете, что случилось?

— Потом, Люджина.

Северянка замолчала, закрыла глаза и ровно задышала рядом. Так прошла минута, другая.

— Не спите, — сказала она совсем бодро.

— Нет, — усмехнулся он.

— В вашем возрасте, Игорь Иванович, — легко и наставительно проговорила капитан, — режим сна очень важен. Так что стягивайте штаны и прекратите изображать дикаря.

— Не хочу, — упрямо, совсем по-мальчишески проворчал он.

— Хотите, чтобы я над вами похлопотала, — ласково проговорила Люджина. И погладила его по спине, по голове, потянулась к ремню. — Мне не трудно, Игорь Иванович.

Он перехватил ее руку, прижал к губам.

— А поцеловать меня трудно, Люджина?

Она задумалась, будто вопрос был невообразимо важным.

— Нет, — сказала северянка очень серьезно. Села — в темноте он едва видел ее силуэт, — подняла руки вверх, стянула легкую сорочку и прижалась к Игорю всем телом. — Не трудно, Игорь Иванович, — повторила она шепотом и коснулась его губ губами. И когда он сжал ее, перекатился, осторожно прижимая к постели, добавила: — И остальное с вами тоже не трудно. Особенно если это так нужно, как сейчас.

* * *

Василина и Мариан проводили старшую сестру к телепорту, и Ани обняла их, подождала, пока засияет серебром гладь перехода, и шагнула во внутренний двор своего дворца. С удовольствием вдохнула травяной и цветочный запах, но тут же нахмурилась и быстро, уверенно направилась в их с Нории покои.

В спальне пахло негой и розами, и ветерок чуть слышно шелестел занавесями на больших окнах. Муж лежал на кровати, закинув руки за голову, — и, когда она вошла, открыл глаза, безмятежно улыбнулся и потянулся всем своим большим телом так, что на несколько мгновений Ани застыла, любуясь игрой мышц в свете тусклых ночников. Нории приподнялся, опираясь на локти, предвкушающе, понимающе щурясь; супруга его сложила руки на груди, принимая невыносимо грозный вид.

— И почему, — сказала она ледяным тоном, — мой муж не сказал мне, что моя сестра беременна?

— Ты сама понимаешь почему, — отозвался он с улыбкой. — Иди ко мне, шари, я успокою тебя. И мне нужно коснуться тебя, я потратил много сил.

— Нории, — произнесла Ангелина раздраженно, не двинувшись с места, — я не могу в один момент отказаться от заботы о своих сестрах. Да и вряд ли когда-то смогу. И каково мне узнавать такие новости и понимать, что ты, прекрасно видящий беременных, промолчал?

Дракон еще раз с удовольствием потянулся и встал.

— Не подходи пока ко мне, — сурово предупредила Ани. Он не послушал — приблизился вплотную, так, что пришлось задрать подбородок, чтобы смотреть ему в лицо.

— Предположим, — пророкотал Нории мягко, проводя большими ладонями ей по плечам, по рукам вниз, — муж твоей сестры мог бы чувствовать беременность. Желала бы ты, чтобы он сказал ей раньше, чем ты?

— Это разумный и правильный довод, — сверкая глазами, ответила Ангелина. Ей очень хотелось улыбнуться, и она поджала губы, — но мне все равно. Если что-то касается моих сестер, я обязана это знать.

— Упрямая женщина, — усмехнулся дракон. — Сама посуди: как мне понять, что ты еще не в курсе? Это секреты другой семьи и другого правящего дома. Не дело мне туда вмешиваться.

— Нории! — проговорила она угрожающе. Дракон спокойно смотрел на нее сверху вниз, оглаживая, успокаивая — и все равно в груди билось, полыхало недовольство. Но молодая Владычица вздохнула, пытаясь взять себя в руки, и сменила тон. — Прошу тебя, — сказала она тихо и коснулась его щеки, — я понимаю, что несправедлива к тебе. Но мне это очень важно. Кроме положения Марины… видишь ли ты что-то еще, что мне следует знать?

Дракон задумался.

— У твоей младшей сестры в ауре, помимо слабого огня Рудлогов, есть и желтое сияние. Как и у ее отца. Но у нее сильнее. Видимо, ваша кровь усилила наследие Разума.

Ани кивнула.

— У Святослава Федоровича бабушка из Йеллоувиня, Нории. И что это значит?

— Пока трудно сказать, — отозвался он, — девочка еще совсем маленькая. Но, судя по всему, у нее будут расти ментальные способности. Возможно, прорицательские. Это лучше узнать у Хань Ши. Хорошо бы познакомить их, чтобы он сам посмотрел.

— Как бы он не решил попросить ее в жены внуку, — проворчала Ани озабоченно.

— Не думаю, — Нории легко коснулся ее лба губами, — не знаю, как сейчас, но в наше время Желтые крайне трепетно относились к чистоте своей крови. Они, как и Бермонты, предпочитали жениться на аристократках из своих, а принцам Ши жен воспитывали с младенчества.

— Да и сейчас так же, — согласилась Ани. — Давным-давно одна из наших принцесс ушла в дом Ши. Но мы пламя, они — равновесие, трудно ей было. Больше к нашим женщинам из Йеллоувиня не сватались.

— Мудро, — засмеялся Нории, и принцесса мстительно шлепнула его ладонью по плечу.

— Еще что-то, Нории?

— Ваша Алина в ауре помимо огня несет и темную суть, шари, — так же спокойно сказал он. Его супруга замерла. — У Марины странно скачет ее пламя, то меньше, то больше. А королева становится все сильнее.

— Что значит темную суть? — Ани говорила медленно, почти заторможенно.

— Один из ее родителей — потомок Черного Жреца, — объяснил Нории.

— Святослав? — удивилась Ангелина.

— Нет, — успокаивающе проговорил дракон. — Он ей не отец.

— Боги, — прошептала Ани, пребывая в таком удивлении, что даже осознать сказанное поначалу не смогла. Схватила Нории за руку, не замечая этого, больно впилась ему в кожу ногтями. Дракон даже не поморщился. — Алина? Немыслимо! А если ей грозит одержимость? Нужно сказать ей, нужно сообщить Василине! Нет, как же сказать, что и ей он не отец… это слишком. А с другой стороны, неправильно, если она не будет знать…

— Сейчас? — мягко поинтересовался Нории, аккуратно спуская с плеч жены платье. Оно задержалось на локтях, открыв аккуратную грудь в строгом белье.

— Завтра, — неохотно отступила Владычица, рассеянно глядя куда-то в область живота мужа, пошевелила запястьями — одежда с шелестом скользнула вниз. — С утра. Нет, у нее экзамен, не нужно сбивать. Вечером. В конце концов, до сих пор ничего страшного не случилось. А сейчас нужно подумать…

— А сейчас, — твердо пророкотал дракон и прижал ее к себе — жена наконец осмысленно посмотрела на него, — мы идем в постель, шари.

— Нории!

— Завтра, Ани-эна, все завтра. И ни слова больше. Иначе, клянусь, я сделаю тебе столько детей, что у тебя не будет возможности думать о чем-то еще.

Ани фыркнула, высвободилась из его рук — и, выпрямив плечи, избавилась от белья. Тряхнула короткими волосами.

— У моей матери нас шестеро, — сказала она, снисходительно улыбаясь под его багровеющим выжидающим взглядом, — это не мешало ей править. Ну, целуй же меня, муж мой.

— С этого и следовало начать, — пророкотал Нории довольно, прижал ее к себе крепко, почти до боли, — и склонился к охотно подставленным губам.

* * *

Алина Рудлог, попрощавшись с родными, не сразу пошла спать, хотя устала невозможно. Она задумчиво уселась в кресло в гостиной, потерла глаза и потянулась к конспектам. Некоторое время в покоях пятой принцессы слышались шорох страниц и приглушенное бормотание: она бросала взгляд на список вопросов, проговаривала начало ответа и листала дальше. Но взгляд ее был рассеянным, и она несколько раз подносила руки к вискам, то ли напряженно обдумывая что-то, то ли пытаясь убрать усиливающуюся и нудную, как сверло стоматолога, головную боль. Пришлось вызвать горничную, попросить принести кувшин горячего молока с медом: то ли Алинка подмерзла во время ритуала, то ли нервы наложились на измотанность от учебы, но по коже бродил озноб и мышцы едва заметно ломало будто отголоском будущей простуды.

Наконец, когда перед глазами все стало расплываться, она посмотрела на часы, ужаснулась: четыре утра, и пусть завтра не с утра на экзамен, надо же еще выспаться и повторить! — и направилась в ванную. Там, педантично вычистив зубы, принцесса оперлась ладонями на мраморную столешницу и, хмурясь, посмотрела на себя в зеркало.

Откровения о матери подняли в душе ее старые страхи, когда маленькая Алинка напряженно раздумывала, почему же ей единственной из всех достались зеленые глаза, если материнское наследие во внешности доминирующее. У всех сестер голубые, а у нее зеленые. И если рассуждать логически, то классического магического дара среди принцесс и принцев Рудлог тоже не бывало. У их детей, если они не наследовали престол или не становились супругами других монархов, — да, но никогда — у потомков первой крови.

Алина вздохнула, опустила голову и побрела натягивать пижаму и спать.

Она очень любила отца, часто ластилась к нему, с удовольствием проводила с ним время, и мысль о том, что и она может быть не его, ее очень огорчала.

— Прекрати придумывать, — проворчала Алина себе, натягивая повыше еще одно одеяло. — Для выводов нужны факты, а их у тебя слишком мало. И вообще вопросы нужно решать в порядке их приоритетности. Пока у тебя приоритет — экзамен. У Тротта.

Принцесса повернулась на бок, кутаясь в одеяла, закрыла глаза.

«Тротт, Тротт», — шептал испуганный разум, и кончики пальцев леденели, и сердце билось, когда она думала: вот войдет в аудиторию, увидит высокомерный взгляд лорда Максимилиана, услышит что-нибудь уничижительное и наверняка ведь от страха все забудет.

«Параметры стихийных усилений разработаны профессором… профессором… Земля к воздуху в стабильных формулах относится как 2,16 к 1…»

Шумел за окном ветер, уже теплеющий в предчувствии весны, а Алинке после сегодняшнего разговора вспоминалось, как попала она в дом инляндца и как разнесла все там, и ворочалась она, и в полудреме почти ощущала запах его геля для душа. Принцесса очень хотела спать, но не могла: смущалась, переживала, злилась и сама не заметила, как ей стало почти жарко, — и тогда она наконец заснула.

* * *

Его величество Демьян, прижимая к себе мирно спящую жену, быстро и мягко шагал мимо деликатно отводящих взгляды гвардейцев. Король почти не замечал их. Он направлялся в скальную часовню в изножии замка, чуть ссутулившись, удерживаясь от оборота, и весь был сосредоточен на ровном, глубоком дыхании Пол и ее слабо разгорающейся огненной ауре. Она уже не была без сознания, нет — его королева была погружена в очень глубокий, крепкий сон. Но разум ее, которого он осторожно и настойчиво касался, хоть и был заполнен картинками вольной медвежьей жизни, работал как нужно. Как у человека.

Варронты, каменные медведи, дежурившие у входа в часовню, со скрипом повернули головы, уставились на него и Полину светящимися зелеными глазами — и Демьян кивком поздоровался с верными стихийными духами, прошел в темное помещение, пахнущее влагой и мхом.

Впрочем, медвежьему сыну и не нужен был свет. За его спиной со скрипом закрывалась дверь, а Бермонт положил супругу на алтарь, подошел к изваянию Хозяина лесов, уверенно ступая во тьме, коснулся его ног ладонью и прошептал короткую приветственную молитву. И почтительно, медленно вылил в чашу у ног первопредка можжевеловое и яблочное масла — из кувшинов, стоявших тут же.

В часовне мгновенно запахло старым заброшенным садом и летним хвойным лесом. На полу и стенах, рассеивая кромешный мрак, начали потихоньку разгораться стрельчатые звездочки-цветки сочных мхов, и в глазах Великого Бера будто затлели болотные гнилушки — тускло-зеленым цветом. А Демьян, вернувшись к Полине, не выдержал — провел носом по ее шее, по руке, почти не соображая, что делает, — от радости, и надежды, и свирепого желания дозваться, поговорить, увидеть, как посмотрит теперь она на него. Жена пахла здоровьем. И ее обнаженная грудь вздымалась равномерно, и дыхание было чистым, и кожа гладкой. Разве что похудела сильно. И никак не хотела просыпаться.

Демьян просительно взглянул на изваяние Хозяина лесов, погладил супругу по животу, там и оставил руку, второй впечатавшись в каменное ложе алтаря, вытягивая из земли силу и вливая ее в Полину. До предела, столько, сколько она могла вынести. И затем, когда мышцы ее уже начали подрагивать, а дыхание стало частым, тревожным, навис над ней, почти улегшись сверху, и проговорил-прорычал в ухо:

— Поля. Просыпайся. Я так тебя жду.

Она слабо пошевелилась, но глаз не открыла.

— Полина, — снова позвал он и лизнул ей висок, тоскливо заурчал от знакомого вкуса, от нежности. — Я так соскучился, отважная моя жена, любовь моя. Просыпайся. Уже пора.

Полина Рудлог, словно и не болталась столько времени между небом и землей и не была практически мертва, недовольно пробормотала что-то, не размыкая губ, прижалась к мужу и опять глубоко, мирно задышала, подтягивая ноги и ежась, будто замерзла. Не было в ее движении ни опаски, ни настороженности — и Бермонт обхватил ее крепче, улегся рядом и снова начал звать.

Только бы она откликнулась. Только бы услышала его. Чудо уже то, что она здесь, рядом с ним, в человеческом облике — хотя аура еще дрожит, еще неустойчива, и вот-вот произойдет оборот, и только влитая стихия удерживает Пол от него. Он будет звать столько, сколько понадобится, и готов всю жизнь себе раскаленные иглы под кожу загонять. Только бы проснулась.

Долго король Бермонта говорил, рычал, приказывал и уговаривал очнуться супругу, чувствуя, как покалывает тело родственная стихия, изливающаяся из алтаря. Аккуратно тряс, качал, покусывал за плечи и мочки ушей, щекотал, целовал, рассказывал, что покажет ей такие удивительные места, каких она никогда не видела: и прыгающих косаток в студеном море, и настоящие ледяные волны, похожие на застывшее цунами, и целый замерзший город, оставшийся со старых времен. Только проснись! Замолкал, шептал, как виноват он и как не простит себя никогда. Полина жалась к нему, морщилась, порывалась проснуться — и не могла.

И когда он почти заскулил от невозможности разбудить ее, вздохнула и через силу открыла мутные голубые глаза. Сонные и удивленные. Рука ее с неженской силой сдавила его запястье — и Полина моргнула раз, другой, сфокусировала на муже взгляд…

— Живой, — просипела она изумленно, дернулась к нему — и жалобно, по-звериному заревела, оборачиваясь в медведицу.

— Живой, — подтвердил Демьян затихшей жене, встал, с усилием потер глаза, пытаясь успокоиться. Полина снова спала, и бока ее размеренно вздымались. Король обернулся к первопредку, молчаливо наблюдавшему за сыном, просительно склонил голову.

— Отчего же ты поторопился? — раздался в его голове утомленный рык. — Не послушал меня, сам решил все делать. Знай же: в Михайлов день я мог бы тебе помочь. А теперь все зависит от тебя и тех троих, кто заклятьями Тайкахе будет ее к этому миру пришивать. Если никто не дрогнет, если крепки будут нити, то вернется она к тебе. А мне сейчас не время тратить силу, сын.

— Тогда дай хотя бы свое благословение, отец, — тихо проговорил Демьян и тут же покачнулся от разлившейся по часовне мощи. От изваяния отделилась тень большого полумужчины-полумедведя: он потрепал Демьяна по холке, приблизился к алтарю, ласково провел над медведицей рукой — мохнатая королева чуть подернулась туманом, но осталась в зверином обличье.

— Благословляю, — шепнула тень бога, и мхи с алтаря быстро-быстро поползли вверх, опутывая спящую медведицу так, что через минуту она стала похожа на большой фигурный куст. Только черный нос торчал наружу. Королева заворочалась, чихнула — и укутавшие ее мхи расцвели сияющими огоньками и впитались в шерсть белой пыльцой. Тень Хозяина лесов исчезла, ушла из часовни. А король Бермонта подхватил тяжеленькую жену на руки и понес ее в супружескую спальню.

Люк Дармоншир

Не подозревающий о том, что его судьба уже решена, герцог Дармоншир в змеином обличье уныло возлежал на пустой скале в горах Блакории. Один возлежал. Изволив захандрить, он спустил с окрестных склонов несколько лавин, лениво поохотился на коз, то и дело поглядывая на скалу, и снова вернулся на нее. Одному ему летать было не так интересно.

Луциус не проявлялся целый день и сейчас, ночью, не прилетел, и это было куда неприятнее, чем если бы король действительно решил арестовать его, Люка, или размазать по стенке за взлом сейфа. Герцог прождал полночи, вздохнул, потерся щекой о ласкающийся ветерок и полетел в Дармоншир.

Вернувшись в свои покои, Люк оделся, покурил, размышляя, не стоит ли завтра прийти к королю с повинной и просьбой не бросать уроки, подумал, что и так слишком испытывает терпение монарха… и подошел к зеркалу, понимая, что опять нарывается на неприятности.

В королевском кабинете никого не было, а вот в материнской спальне определенно спокойно спал тот, кого он сегодня прождал несколько часов. Люк шепотом выругался, отвернулся — лежащего к нему лицом короля со спины обнимала материнская рука, — а когда повернулся, чтобы закрыть проход, увидел, как с кровати в упор смотрит его величество Луциус.

— Рудники, — тоскливо пробормотал Люк, отступая, — как минимум.

Король повелительно двинул ладонью, останавливая его, поднялся, накинул на плечи халат, что-то тихо и успокаивающе проговорил заворочавшейся леди Шарлотте — Люк едва не краснел, видя в темноте очертания ее плеча, руки и спутанных волос. Луциус подошел к Зеркалу, остановился, глядя на Люка с нехорошим задумчивым прищуром.

— Каков наглец, — наконец почти удивленно проговорил он. Вполголоса. — Есть ли предел вашей неразумности, лорд Дармоншир?

— Простите, ваше величество, — на всякий случай привычно покаялся Люк. — Не хотел вас будить.

— А что ты хотел? — с той же леденящей сухостью вопросил король. Леди Шарлотта снова заворочалась, подняла голову — и герцог поспешно отступил в сторону.

— Лици, что случилось? — раздался ее сонный голос.

— Ничего, милая, — отозвался его величество с нежностью. — Покурить захотел. Я выйду в гостиную.

Зеркало помутнело и закрылось. Люк успел дойти до кресла, когда позади раздались шаги. Обернулся — у зеркала, уже в его покоях, стоял король Инляндии в небрежно наброшенном халате (что никак не умалило его величественности), дымил сигаретой, и монарший взгляд был недобрым.

— Вы не прилетели, — поспешно объяснил Люк, — и я понимаю, у вас есть повод гневаться, ваше величество…

— Ты меня очень разочаровал, Лукас, — сухо перебил его Луциус. — Не вижу смысла дальше учить тебя. В тебе нет ни грамма стратегического мышления. Ради женской прихоти ты отказываешься от возможностей, которые нужны не только тебе, но и твоим потомкам. Молчи!

Люк развел руками и проглотил то, что хотел сказать.

— Я не хочу тебя больше видеть, — продолжал король веско, — не смей попадаться мне на глаза.

— Я понял, ваше величество, — смиренно откликнулся Люк. — Уроков больше не будет.

— Тебя, как и прежде, волнует только то, что касается тебя, дурной мальчишка, — рявкнул король раздраженно. — Или ты думал, я прощу проникновение на мою территорию? Я и так многое прощал, на многое закрывал глаза, и не потому, что ты чем-то выделяешься, — я не хочу волновать твою мать. Но ты преступил черту. Я запрещаю тебе возвращаться в Лаунвайт, Лукас. Останешься в Дармоншире, пока не начнешь приносить стране хоть какую-то пользу. Видят боги, как я жалею, что твои родители и дед, как и обучение в училище, не вбили в тебя хоть немного ответственности!

Люк от этого выговора, от раздраженного тона, от того, что он стоит тут навытяжку, начал злиться.

— У меня своя точка зрения на эту ситуацию, ваше величество, — сказал он по возможности почтительно. Хотя все равно терять уже было нечего. — И я сделал то, что посчитал правильным.

— Да молчи, молчи же! — зашипел Луциус, зверея на глазах. — Ты, идиот, сделал глупость. Неужто ты думал, что я храню важные документы в одном экземпляре? В чем был смысл твоего дерзкого поступка, если вторая папка с фотографиями спокойно лежит у меня в сейфе спальни? Да, ты забрал накопитель, да и боги с ним, растиражировать можно и так.

Люк грязно выругался. Хорошо хоть, что почти неслышно.

— Я надеялся…

— Ты недооценил опасность и чуть не погиб, — жестко впечатывал слова король, сверля его пронзительным блекло-голубым взглядом, — ты недооценил противника и оказался в еще худшем положении, чем раньше! Да, — тон его вдруг смягчился, — похвально то, что ты не сдаешься, и я ценю твою отчаянность и смелость. Но есть разница между упорством и глупостью, Лукас! Нельзя мыслить столь ограниченно. Я дал тебе в руки возможность безболезненно склонить эту Рудлог к браку, при этом вся ответственность лежала бы на мне и все недовольство было бы направлено на меня. И что я вижу? Прекраснодушного осла!

Точно так же Люк чувствовал себя, когда его примерно в тех же выражениях отчитывал Тандаджи. Но главное он понял.

— Не нужно фотографий в прессу, ваше величество, — сказал его светлость настойчиво, ощущая, как оглушающе противно звучит поражение. — Уничтожьте их. Клянусь, завтра Марина Рудлог станет моей женой.

— И почему я должен тебе поверить, Лукас? — внимательно поинтересовался король. Люк пожал плечами и немного даже высокомерно ответил:

— Я даю вам свое слово, ваше величество. Считайте, что я проникся государственной необходимостью.

Инландер курил, прислонившись спиной к зеркалу, задумчиво разглядывая опального герцога.

— Даю тебе время до вечера, — проговорил он. — Фотографии я сожгу сегодня поутру, как вернусь во дворец. Считай это авансом моего к тебе доверия. И не разочаровывай меня еще больше, Лукас.

— Вас опасно разочаровывать, ваше величество, — едко усмехнулся Люк. — Не представляю, отчего вы меня еще терпите.

Король сунул окурок в пепельницу, подошел к Люку.

— Потому что, — сказал он неожиданно ровно, — мы очень похожи, Лукас. Мы оба не любим давления, но через года вспоминаем именно тех учителей, которые заставляли нас жилы рвать, чтобы чего-то добиться. Нам не свойственна организованность, и поэтому, когда в ней возникает нужда, она превращается в педантичность. Я вижу в тебе потенциал, Лукас, а в твоих прошлых метаниях вижу себя. У тебя много сил, которые ты тратишь на ерунду. Поэтому тебя нужно обуздывать, направлять в нужную колею, иначе ты израсходуешь себя впустую. Тебе это кажется жестокостью? Пусть. Когда-нибудь ты вспомнишь меня и скажешь спасибо. Как я говорил спасибо отцу, хоть он и ломал меня, молодого обалдуя, через колено. У него случались ошибки, но по сравнению с тем, что он дал мне — пусть вопреки моей воле, — это ничто.

Луциус на мгновение сжал пальцами плечо Люка, обалдевшего от этого тона и подтекста, поколебался, словно желая что-то сказать, поморщился, развернулся и ушел к Зеркалу.

* * *

Луциус Инландер вернулся в дом женщины, стойко выносящей его невыносимый характер, задумчиво покурил в гостиной и, тихо открыв дверь в спальню, скользнул в кровать. Повертелся, приподнялся на локте, рассматривая леди Шарлотту. Ему вдруг, после выволочки, которую он устроил Дармонширу, стало кристально ясно, что он сам ничуть не лучше. Сегодня днем пройдет церемония памяти Магдалены. Он соблюдет все внешние приличия, но ждать дальше смысла нет.

Его величество аккуратно откинул черную прядь с лица леди Шарлотты, посмотрел на морщинки у ее глаз, у рта — они были резкими сейчас, в свете ночника, — и погрузился в воспоминания.

Первый раз Луциус увидел ее еще малявкой: ему было шесть, ей четыре, и она плакала от страха, потому что Тери показал ей паука. Лотти, как и Магдалена, всегда была где-то рядом, незаметно росла, расцветала — и вот однажды он увидел ее, шестнадцатилетнюю, раскрасневшуюся, потерявшую шляпку и отчаянно, бесстрашно несущуюся на огромном жеребце по полю. И черные волосы стелились за ней, похожие на плащ колдуньи, и в свете утреннего солнца казались зеленоватыми, словно малахит.

Какой юной, смешной и свежей она была. Как пугалась поначалу его внимания и как доверяла ему потом.

— Лотти, — позвал он тихо и нетерпеливо. Раз решение принято, нужно его озвучить.

— Что, Лици? — глухо и сонно, не открывая глаз, отозвалась графиня. Подтянула на плечи одеяло.

— Завтра утром мы поженимся. Станешь моей женой, Шарлотта?

— Удивительно, что ты еще интересуешься моим мнением, — пробормотала она насмешливо и придвинулась ближе, сдерживая зевок.

— На самом деле я уже все решил, — несколько высокомерным шепотом признался Инландер, поворачиваясь на спину, — леди Лотта тут же обняла его, поцеловала в плечо.

— Я так и подумала. Можно было и не будить меня, Луциус.

— Пока брак будет тайным. Служитель умеет молчать. А через год сделаем официальную церемонию. Если…

— Что «если», Лици?

«Если божественный отец мой поможет дожить до той поры и изменить судьбу».

Впервые за долгое время Луциус смотрел в будущее и не видел ничего. Ни удушающего последние месяцы ощущения близкой смерти, ни счастья. Можно ли это принять за надежду?

— Ничего, Шарлотта. Может, наконец-то у нас все будет нормально. Может, ты мне еще детей родишь, а?

Графиня с горькой нежностью улыбнулась ему в плечо.

— Спи, Лици, — сказала она. — Все будет так, как ты хочешь. Отдыхай.

ГЛАВА 8

25 января, среда, Инляндия

Барон фон Съедентент, лохматый, взбудораженный и явно что-то задумавший, появился в кабинете придворного мага Инляндии в обеденное время.

— Я только поцеловать! — заверил он деловую, под горло застегнутую Вики, тут же приступил к озвученному и в процессе, тиская ее за умопомрачительные тылы, как и следовало ожидать, немного увлекся. Хотя только с утра, развалившись на смятой постели, блестящими глазами наблюдал, как Виктория одевается в его спальне, в его доме, в который волшебница все-таки, пусть еще не со всеми вещами, пусть слабо сопротивляясь, переехала.

— Зачем у этого платья столько пуговиц? — ругался он, сдабривая попытки расстегнуть их смачными блакорийскими эпитетами. Одежда поддавалась с трудом: вот показались ключицы, краешек роскошного белья — и блакориец подергал его зубами, жалобно посмотрел на раскрасневшуюся Викторию, махнул рукой и посадил ее на стол.

— А как же «только поцеловать»? — строго спросила волшебница.

— Я и поцелую, — заверил барон невозмутимо, задирая ей подол, — вот сейчас сниму это кружевное недоразумение и так поцелую, Вик… О, чулки… люблю чулки… ум-м…

Ей и самой уже не терпелось, и Виктория незаметно запечатала дверь и теперь посмеивалась, глядя на его порывистые движения, принимая это нетерпение почти по-королевски великодушно. Но не успела одна из сильнейших магов на Туре прерывисто вздохнуть и запрокинуть голову, вцепившись пальцами в край стола, как зазвонил рабочий телефон.

— Ты обедаешь, — настойчиво и немного невнятно проговорил Мартин. — Как раз сейчас набрала в ложку чудесный грибной суп-пюре и никак не можешь ответить. Ну Ви-и-ик!

Она покачала головой и взяла телефон. Мартин все не останавливался, и она дергала ногами, улыбалась, пытаясь оттолкнуть его.

— Да? — спросила Вики в трубку, делая страшные глаза. Март со вздохом вернулся к пуговицам, коснулся губами шеи, начал водить туда-сюда подбородком, сбивая ее с мысли. — Конечно, ваше величество. Я сейчас буду. Не-е-ет… нет, — она потянула глухо хмыкающего ей в грудь блакорийца за волосы назад и строго свела брови, — все в порядке.

Телефон вернулся на место. Барон понятливо и с утрированной печалью на лице отступил, наблюдая, как волшебница быстро застегивает пуговицы на платье, бросает взгляд в зеркало, поправляет прическу, двумя уверенными движениями красит губы.

— Как я понимаю, вечером мы наверстаем и обед, и ужин. И полдник, это я тебе гарантирую, родная, — пообещал он немного напряженно. — Раз десерта мне сейчас не досталось.

«Десерт» усмехнулась, рассматривая платье сзади — не очень ли помялось.

— Вряд ли, Март. Его величество жаждет посетить Форштадт, а значит, может и завтра вернуться.

— Но ты ведь ночью придешь? Да, Вик? — спросил он с надеждой и, запустив пальцы в волосы, потрепал их.

— Да, — проговорила она, с удовольствием глядя, как светлеет его лицо. Направилась к двери, но у порога ее остановил томный голос Мартина:

— Ты ничего не забыла, родная?

— Поцеловать тебя? — откликнулась Вики смешливо. Ее должно было бы раздражать это ребячество, но не раздражало, а удивляло и радовало, а если уж совсем честно, она бесконечно наслаждалась им.

— Безусловно, — блакориец понизил голос, подходя ближе, почти вплотную. — Но я имел в виду другое. Конечно, я рад, что так задурил тебе голову, что ты забыла про это…

И он аккуратно провел ей по щеке губами и с выражением необыкновенного самодовольства достал из кармана трофей — черные кружевные трусики. Белье было изъято, нахальный барон — со смехом изгнан, и Виктория наконец-то пошла работать.

А фон Съедентент благодушно вкусил щедрый обед у себя дома, не торопясь вернуться на службу и параллельно просматривая присланные из его академии документы. Нехотя встал и отправился во дворец Блакори. Честно отработал положенное время, но на сегодня никаких вечерних дел у его величества Гюнтера не планировалось, поэтому маг со спокойной совестью вернулся домой.

И заскучал. Он уже настолько за эти четыре дня привык к Виктории рядом с собой, что в ее отсутствие дом казался наполненным мертвенным покоем. Даже потрескивание дров в камине не спасало.

Напиться можно было бы, но в одиночку не хотелось. Барон ткнулся к Алексу, но тот, как всегда, работал с Алмазом, и Мартина там не ждали. Вспомнил о Марине и позвонил, но она не брала трубку. Оставался только Макс, не отвечавший последние дни на звонки и опять наверняка ушедший в работу. Трогать его в такие рабочие «запои» было опасно. Ладно разозлится — а вдруг обидится и будет обливать презреньем с месяц, цедя нотации о неприкосновенности личного пространства и о том, что бездельникам только дай помешать творчеству его, гения? А с другой стороны, Мартина беспокоила эта странная отключка. Наверняка ведь Малыш все эти дни не ест и не спит и, если не дернуть, так и свалится у себя в лаборатории, померев за созданием мази от пролежней.

Барон маялся, принимая решение. Полежал в кресле, лениво читая монографию одного из бывших учеников, дослужившегося до профессора. Поужинал. И, пообещав себе, что только посмотрит, шагнул во владения Макса.

— Так-так-так, — сказал он себе серьезно. Вынесло его не в гостиной, куда он обычно попадал, и даже не во двор, окруженный деревьями-стражами. Нет. Дубовая роща с оживившимися и угрожающе зашелестевшими зелеными охранниками находилась прямо перед ним, а за ней стоял дом Макса, накрытый невиданными для инляндца щитами. Такими, что верхний купол проходил аккурат посередине рощи, окружая дом мощным кольцом.

— Так-так, — повторил фон Съедентент, рассматривая щиты в магическом спектре и даже присвистнув. — Ну это просто вызов мне. Прости, друг, но теперь я не в состоянии отсюда уйти. Взломаю и поправлю, будут как новые.

Он, поводя плечами, чтобы согреться, и повышая температуру вокруг тела — под ногами хлюпала снежно-водяная грязь, исходящая парком, — прошагал к деревьям. Те хищно заволновались, задергались, норовя ткнуть, порвать, исцарапать.

— Испепелю! — рявкнул блакориец вполголоса и для наглядности крутанул рукой, создавая вращающееся огненное колесо перед собой. Стало совсем тепло. Деревья зашуршали, вроде бы расступаясь перед ревущей стихией… и вдруг одно из них молниеносно и невероятно быстро для дуба согнулось-хлестнуло верхушкой по барону. Не будь на Мартине щитов, остался бы он в роще безрассудным удобрением для троттовых питомцев.

— Ах ты ж дрянь, — весело проговорил барон, укрепляя щиты — деревья словно взбесились и чуть ли из земли не выпрыгивали, с треском лупя вершинами стволов по наглому взломщику. — Ну, Макс, ну я тебе это припомню. Ладно я, а если сюда грибники какие забредут?

Стражи, поняв, видимо, что ударами его не остановить, заволновались, снова зашумели — и начали сплетаться ветвями, образуя непроходимый высоченный частокол.

— Сожгу ведь, — пообещал Мартин, подходя ближе. Кромка щита начиналась шагах в пяти от края частокола. — Пропусти́те, я вашему хозяину друг, вреда не принесу.

Ближайшее дерево презрительно и неведомо как фыркнуло и, словно собака, быстро-быстро загребая корнями, послало в сторону «друга» комья грязи и песка.

— Чертов Малыш, — пробормотал барон восхищенно, — развел тут бестиарий. Он сам-то знает, что тут происходит вообще?

Мартин потушил ревущее огненное колесо, послал вперед стену Стазиса и затем долго и аккуратно, стараясь не оцарапаться, пробирался сквозь застывшие спутанные ветви дубов.

Щит оказался сложным, и фон Съедентент, увлеченно насвистывая, сунул в рот сухой листочек с живого дуба, засучил рукава и принялся распутывать придумку сумасшедшего друга.

Мир Лортах

После встречи с чудовищным богом-пауком и чудесного спасения из гнилой Лакшии лорд Максимилиан Тротт, он же Охтор, спал сном младенца. Долго спал. Сначала его грели женские тела — и не сказать, что это не доставляло ему удовольствия, — затем стало прохладнее, и сквозь сон он слышал и перестук дров, заправляемых в печь, и треск огня, и тихие расспросы Далин — бывшая рабыня Венин в ответ что-то сипела, старательно выговаривая слова.

Рана на спине почти затянулась, сон убрал телесную немощь, и, когда по домику потек запах свежих лепешек, жаркого и каши, Макс открыл глаза. Потянулся — ничего уже не болело, — расправил крылья, напрягая мышцы, взглянул на замолчавших женщин.

Отдохнувший организм прямо-таки требовал устроить праздник плоти. Но две женщины рядом — все равно что ни одной. Позовешь одну, вторая обидится, затаит ревность, а им еще жить вместе.

— Накрой стол, Далин, — сказал, поднимаясь, — я скоро опять уйду. Венин, подойди ко мне.

Губы Далин расстроенно дернулись, но она сноровисто захлопотала у стола. Бывшая рабыня положила на стол кусок лепешки, сунутый сердобольной хозяйкой, приблизилась. Макс положил руку ей на грудь, начал простукивать вокруг пальцами второй руки.

— Больно здесь?

Она помотала головой.

— Подыши глубоко. — Она не поняла, и Макс показал. — Вот так.

Венин старательно начала вдыхать-выдыхать, а он слушал — и ухом, и рукой, — но хрипов не было, вибраций тоже. И температура нормальная, и слизистые нормального цвета. Удивительно. То ли вчерашний приток силы позволил ему излечить утопленницу так, что не пошло ожидаемых проблем на сердце и легкие, то ли здесь на редкость жизнестойкие люди.

Далин прислушивалась к ним и облегченно улыбалась, и Тротт, на мгновение почувствовавший привычное раздражение в адрес женщин, встал и вышел из дома.

Во дворе вовсю жарило солнце, деловито рылись в траве лохматые куры, и Макс, ополоснувшись из ведра, принял из рук младшего сына Далин полотенце, потрепал его по черноволосой голове, вытерся. Мысли, подстегнутые ледяной водой, стали острыми, конкретными.

Главное сейчас — найти беловолосую дар-тени, которая, если не соврала старуха, бродит где-то в опасных влажных лесах побережья. А до этого — решить еще пару вопросов. И уйти наконец наверх, потому что непонятно, сколько прошло времени и в каком состоянии он очнется — сможет ли вообще преодолеть сон, не выпьет ли при пробуждении все на километры вокруг? Макс, конечно, завел себе будильник на понедельник, памятуя, что больше двух суток никогда не спал, но кто знает, способен ли он услышать сигнал, даже если тот будет орать ему на ухо?

После завтрака Тротт зашел в свой чистый и прохладный дом на другом конце поселения, снял со стены лук, стрелы, нож, с сожалением вспоминая броню, покоящуюся где-то в мешке на дне залива у Лакшии. Ту он заказывал у местного умельца-кузнеца и потом тщательно подгонял под себя. Выполнена она была из хитина тха-охонга, обладающего полезным свойством при высокой температуре размягчаться, становиться послушным ковке, и второй такой у Тротта не было. И ждать, пока ее сделают, некогда. Так что обойдется клепаной курткой.

Собрав оружие, вытащил из пола доску — под ней открылся тайник, в котором Макс хранил золото. Вряд ли кто-то осмелился бы обокрасть его: во-первых, в поселении с ворами не церемонились, выбрасывали за ворота, а во-вторых, только сумасшедший мог бы позариться на что-то, принадлежащее Охтору. Но осторожность никогда и никому еще не вредила.

Золото и драгоценные камни ценились и в этом мире — как и во всех мирах, наверное. И у Макса их было достаточно. А закончатся — всегда сможет принести еще. Когда-то давно, когда Охтор исходил весь Лортах, довелось ему побывать во множестве затерянных, необитаемых мест: в горах, где текли ручьи, несущие золотые самородки размером с ладонь, в графитовых развалах, где, как птенцы из гнезда, торчали похожие на тусклые потертые стекла алмазы. Так что золото и камни у него были. Лортах вообще богат рудами. Только вот богатство это быстро поглощалось океаном. Там, где лет десять назад был берег, уже плескалось море, по которому свободно проходили корабли.

Макс сунул в мешок один из крупных самородков, ссыпал в тряпицу несколько горстей поменьше, завязал. Кто знает, сколько займет его поход, а женщинам с детьми теперь, когда есть еще и Венин, поначалу с хозяйства прокормиться будет непросто. Оглядел дом еще раз, ножом вырезал на стене дарственную женщинам, пока не выйдут замуж и не уйдут в другой дом, и пошел к главе поселения.

Глава, пожилой дар-тени по имени Не́рха, уважительно встречал его у ворот — видимо, вездесущая ребятня уже доложила, что к дому идет Охтор. Нерха был крепким, широкоплечим, но не тяжеловесным, обстоятельным, и лицо его, смугловатое, уже покрылось сеточкой мелких морщин, хотя появился-то он у поселения лет двадцать назад. Здесь, на Лортахе, быстро старели.

— По делу, Охтор? — спросил он, хлопая Макса по плечу.

— По делу, — Тротт ответил на приветствие и проследовал за хозяином в дом, — и недолго. Тороплюсь я, поэтому послушай и сделай все, как прошу.

Нерха выслушал рассказ Макса и об армии охонгов, и о предсказании жрицы, и о пробудившемся чужом боге молча, напряженно поводя кончиком черного крыла с начавшими желтеть от старости перьями.

— Плохо дело, — степенно произнес глава, когда Тротт закончил говорить. — Эдак войска императора, ежели девку эту не найдут, постараются прорваться к кольцу наших поселений, чтобы тут ее поискать. А откуда ей взяться-то, Охтор? Никогда не слышал, чтобы бабы у нас появлялись. Да и хорошо, правда? Тяжко им тут было бы. Пусть живут себе в безопасности… наверху.

Нерха, как и большинство дар-тени, о мире Тура имел лишь смутное представление, изредка видя его во снах, и, как Макс ни расспрашивал, не мог даже определить, в каком городе он живет. Но истово верил, что при его жизни половинки смогут воссоединиться. Все верили; что им оставалось делать?

— И я не слышал, — кивнул Макс. — Может, и было давным-давно, несколько веков назад, но в разговорах никто из стариков ни в одном поселении о женщинах дар-тени не упоминал.

Поэтому и сон, который ему приснился в Лакшии, Тротт воспринял как бред. Не было никогда у дар-тени женщин. Тем более со светлыми волосами. Откуда? Дар-тени все черноволосые и зеленоглазые, как на подбор. Макс первое время не столько от растущих крыльев за спиной дергался, сколько от своей внешности в отражениях. То же лицо, но другой цвет глаз и волос. Впору свихнуться.

Впрочем, вряд ли его можно считать нормальным.

Придавало нереальности и то, что девушка отчетливо напомнила ему покойную королеву Рудлога, Ирину. Другое лицо, но очень похожее. Как тут не подумать об играх подсознания?

— …Так что думаешь?

Макс вынырнул из своих мыслей, посмотрел на повторно задавшего вопрос Нерху.

— На самом деле девка нашей крови каким-то чудом сюда попала? И правда вот-вот откроется проход? Так ведь и мы сможем вернуться. — Глаза обычно невозмутимого пожилого дар-тени возбужденно горели. Его женщины споро выставляли перед гостем на тяжелый деревянный стол вяленое мясо, орехи, сладкие вареные клубни. Для порядка — никто из разговаривающих не ел.

— Проверю, — коротко ответил Тротт. Положил на стол тряпицу с самородком, развернул. — Есть еще одно дело, Нерха. Я из Лакшии привел женщину по имени Венин. Будут жить вместе с Далин и детьми в моем доме. Вот тебе плата за нового жителя общины, и присмотри за ними, пока нет меня. Сегодня они будут таскать в новый дом вещи, кликни мужиков помочь. — Он достал еще парочку самородков помельче. — И так, чтобы не обидели моих женщин. Я ухожу, когда вернусь, расскажу, что узнал. А тебе бы пообщаться с главами других поселений. Пусть над нами защита Источника, но я чувствую, как она слабеет.

Нерха кивнул.

— И я чую, Охтор. Думаешь, Источник доживает последние дни?

— Проверю, — повторил Макс нетерпеливо. — На всякий случай всем поселениям нужно увеличить число патрулей, чтобы срочно известить глав, если появятся отряды императора. И подготовь пути отступления. Пусть мужики посмотрят тропки в горах, обновят пещеры, те, что подальше. Тха-охонги туда бы не дошли, но у императора теперь есть армия стрекоз-раньяров. Если защита рухнет, солдаты смогут добраться и туда, так что чем дальше уйдете, тем безопаснее будет.

— Сам об этом думаю, — проговорил пожилой дар-тени. Пощелкал пальцем по щербатому самородку, похожему на грушу, кивнул женщине — та ловко забрала его, унесла. — За бабами твоими пригляжу, не обману. У меня с обидчиками строго. Доброго пути тебе, Охтор.

— И тебе добра, — вежливо откликнулся Тротт, поднимаясь. Пора было идти.

Он заглянул еще в дом Далин; та собрала ему в дорогу припасы, и Макс одобрительно хмыкнул, глядя на вяленое мясо, сухари, травы, соль — научилась за время жизни с Охтором. Отвел женщин в свой дом, отдал им золото и ушел, забрав оружие и мешок с припасами.

Папоротниковый лес встретил его привычной полутьмой и влажностью. Макс быстро вышел по чавкающим мхам к берегу стремительной речушки с красноватой железистой водой и направился вдоль нее к морю.

Залив Мирсоль находился в двух неделях пути — если обходить широкий, врезающийся в сушу клин морской воды, подтапливающей низменность и уже подбирающейся к краю папоротникового леса, в котором расположилось поселение дар-тени. Слишком долго идти. Были бы в силе крылья — Макс легко мог бы преодолеть это расстояние дня за три, останавливаясь на отдых. А теперь придется заходить в рыбацкое поселение, в котором про дар-тени знали и довольно охотно с ними торговали, и нанимать парусную лодку. Тогда можно и за пять дней дойти вдоль побережья. В любом случае нужно выйти на береговую линию.

Вот наймет лодку — и уйдет обратно на Туру. Дальше Охтор справится сам, а он, Макс, выждет несколько дней, порешает дела наверху и вернется. Главное, чтобы беловолосая дар-тени, если она существует, выжила в лесу эти дни. Если выживет — он ее обязательно найдет.

Тура, Инляндия

— Растешь, Малыш, растешь, — шептал Мартин фон Съедентент, любовно распутывая вязь троттового щита. Руки и пальцы взломщика двигались почти как у танцора или безумного дирижера. Он чуть раскачивался, улыбаясь, словно от поглаживаний желанной женщины, а уж удовольствие испытывал такое, что Вики впору было ревновать. Впрочем, она не стала бы — они все были больны магией.

Мартин удовлетворенно хмыкнул, отстранился от огромного купола, присел и пижонистым движением острием ладони очертил от земли арку в свой рост. В вечерней тьме контуры ее засияли белым, по щиту от места повреждения покатились перламутровые волны.

— Но до меня тебе еще далеко, — торжествующе хмыкнул блакориец и тряхнул волосами. Подумал и все-таки признал: — Как и мне до тебя в других областях.

Барон сделал шаг вперед, отключил сигналки. И приступил к потрошению второго слоя защиты.

Дверь в дом тоже пришлось взламывать — Тротт поставил еще и глушилку на перемещения, так что просто телепортироваться внутрь возможности не было.

— И не сказать, — бормотал придворный маг Блакории себе под нос, аккуратно «подцепляя» кулаком, как магнитом, систему замка и проворачивая, — что я не понимаю: раз ты так закрылся, то гостей точно не ждешь. Но ведь помрешь, дурак гениальный, в своей лаборатории.

Замок вдруг полыхнул огнем, и Мартин выругался, глядя, как пламя растекается по его щиту.

— Параноик рыжий, — сплюнул он, подождал, пока охранка выдохнется, и потянул дверь на себя.

В доме было тихо и темно. И пахло как-то… Мартин насторожился. Нежилым пахло.

Он заглянул в гостиную — свет и там не горел, и барон включил его.

— Макс! — позвал он громко, двигаясь к лаборатории. Оттуда не доносилось ни звука. И дверь была заперта.

Блакориец помялся, чертыхнулся и принялся довольно привычно взламывать вход.

Через десять минут неповрежденная дверь — тут Мартин превзошел сам себя — открылась, явив пустое, темное помещение. В котором Тротта тоже не было.

— Что за ерунда? — удивился барон, заглядывая за створку — будто природник мог прятаться там, чтобы разыграть его. Прикрыл дверь, вернулся в гостиную. И нахмурился: на столе, за которым они много раз сидели, оказался отчетливо виден слой пыли. Макс и пыль были столь несовместимы, что Мартин на мгновение завис.

— Малыш, Малыш, — тревожно протянул он, заглядывая на кухню. — Куда же ты делся? К дракону своему ушел, что ли? Так я бы там до тебя добрался…

Он тронул пальцем пыль на столешнице и заторопился: заглянул в кабинет, в ванную и, наконец, в спальню. И выдохнул. Там, в темноте, повернувшись спиной к выходу, мирно спал зануда, социофоб и мировой гений, даже не подозревая, что его пришли спасать.

Мартин привалился к косяку спиной и некоторое время насмешливо любовался другом. Видимо, упахался Малыш так, что не чувствовал вибрации охранных сигналок на запястье. Фон Съедентент уже решил уходить, когда его взгляд привлек мигающий красный огонек на настольных часах.

Барон подошел, недоуменно посмотрел на несколько заполненных шприцев, лежащих рядом с часами, поднял будильник, нахмурился, пытаясь понять, что происходит, и косясь на исколотые татуировками плечи друга. Передернул плечами. Возникло ощущение, что в спальне похолодало.

Часы едва заметно попискивали, точнее, судорожно похрипывали, а на циферблате мигали бледные, едва видимые цифры — 6.00, 23 января.

— Понедельник? — изумился фон Съедентент. Отключил будильник, повернулся к Максу и, решившись, потряс его за плечо, громко позвав по имени. А потом еще раз и еще.

Тротт не просыпался, и Мартин, выругавшись по-блакорийски, врубил свет, повернул друга на спину, снова потряс.

— Да просыпайся же ты! Малыш! Водой оболью!

Оттянул ему веко, пощупал пульс. Инляндец выглядел куда более бледным, чем обычно, и дышал глубоко, с длинными перерывами. Кожа его была прохладной.

— Макс! — уже очень тревожно позвал барон, похлопав друга по щекам. Ущипнул за кожу у локтя, покачал головой, откинул одеяло.

— Хорошо, что ты в штанах, — пробурчал он, проводя ладонью от ног к голове, — а то бы и в домогательствах меня обвин…

Его отшвырнуло от кровати с такой силой, что, не окажись на нем щитов, быть бы на стене отбивной по-съедентентовски. Дом затрясся, полетела на пол мебель, штукатурка с потолка. Март успел сгруппироваться, замедлить полет, завис в воздухе в шаге от стены — и удивленно выругался, глядя, как корчится на кровати его друг, шипит что-то, уткнувшись лицом в подушку.

— Малыш, ты что? — спросил он тревожно, опустившись на пол и подходя ближе. Чем меньше оставалось до кровати шагов, тем громче становилось шипение, превращаясь в глухое, болезненное мычание. — Чем помочь, Макс?

— Уходи, — проскрипел тот, чуть повернув голову к блакорийцу. Глаза его были закрыты, губа закушена, по лицу текла кровь, и скрюченными пальцами он чуть ли не рвал простыню. — Уходи!

— Я что, похож на идиота? — возмутился барон, проводя ладонью над спиной инляндца. — Та-ак, что тут у нас…

Мартин осекся, захрипел, выкручивая руку Макса, извернувшегося гадюкой и вцепившегося ему в горло с нечеловеческой силой. Увидел засиявшие ядовитой зеленью глаза Тротта, и не успев еще ничего понять, только ощутив, как от слабости закружилась голова, опустил все щиты и долбанул перед собой Стазисом. Отшатнулся от отдачи из-за слишком близкого применения заклинания. И чертыхнулся — Тротт, застывший на мгновение, впитал мощное плетение заклятья, как засыхающий кустик воду.

— И в тебя эта погань вселилась? — заорал Мартин, впечатывая кулак в лицо друга и второй рукой вжимая его в стену. Скрутить, наложить обратный щит, дождаться Алекса… где этот Алекс!!! Когда взбесившийся Малыш поглощает его защиту как младенец молоко!

Барон кастовал обратный щит, но ему нужно было хотя бы несколько мгновений, а никто их давать не собирался. Тротт зашипел, перехватывая его запястье, выворачивая его и ломая. Второй рукой он впился барону в солнечное сплетение — там заныло, и энергия из резерва хлынула к одержимому потоком. Март взвыл, пнул Макса ногой в живот и бросился в драку по-серьезному, на ходу накладывая на руку ледяной лубок.

Дом затрясся, дом заходил ходуном: по стенам зазмеились трещины, полопались окна, а два сильнейших мага в мире сражались, переходя от рукопашной к обмену стихийными ударами и снова вцепляясь друг в друга. Блакориец слабел — часть его боевых заклинаний рассеивалась, тянулась к Максу светлыми потоками, и очень много сил уходило на поддержание щитов. Да и одна рука была бесполезна теперь. Он поднял голову, сплюнул с досады, поставил еще один щит, на поддержание потолка, — и, игнорируя боль, ударил Тараном, отшвыривая Макса. Выскочил в короткий коридор, в гостиную, нырнул за диван, выигрывая время, — и закончил наконец плетение обратного щита. И несколько раз дернул сигналку Алекса на сломанной руке.

Дверь в спальню грохотнула, рассыпалась щепой. Барон осторожно выглянул из-за дивана, накладывая себе обезболивание. В проходе стоял Макс. Нет, не Макс — одержимый, с зелеными глазами и равнодушным лицом, оглядывая гостиную и накручивая в ладони невиданно мощный Стазис.

Мартин накрыл инляндца плотным куполом обратного щита, который заработал как помпа, откачивая энергию. Поднялся, создавая дублирующий — если пакость, вселившаяся в Макса, впитает первый щит, успеет накрыть вторым. Одержимый почему-то не делал ничего, чтобы защититься, даже не дрогнул — он стоял теперь, вцепившись пальцами в дверной косяк, согнувшись, и рука его, творящая заклинание, дрожала. Он опять что-то шипел, раскачиваясь туда-сюда, и Стазис в его руках медленно гас. Вот заклятье полыхнуло в последний раз, исчезая, — и Тротт вцепился когтями себе в лицо, царапая его до крови и настойчиво, мучительно что-то выскуливая.

— Макс? — Март шагнул вперед, в коридор. Друг все выговаривал что-то, сотрясаясь и расцарапывая себе лицо. Ногти на той руке, которой он вцепился в косяк, были сломаны, текла кровь. Пальцы ног поджимались, и ощущение было, что его сейчас эпилептический припадок накроет.

Мартин укрепил щиты, подошел еще ближе. Остановился в двух шагах от дрожащего инляндца, держа наготове Таран и второй обратный щит, прислушался.

— Укол, укол, — шептал Тротт, раскачиваясь и впиваясь ногтями себе в лицо, — укол, укол, укол…

Он поднял потускневшие зеленые глаза на Мартина и отчаянно, сжимая зубы, процедил:

— Укол, Март… укол… там…

Барон прикипел глазами к шприцам, лежащим на тумбочке, в сторону которых Макс мотнул головой. Но это движение словно сорвало самоконтроль инляндца, потому что Тротт резко перестал раскачиваться и поднял руки, пытаясь смять качающий из него энергию обратный щит. И, хотя это было невозможно, Март не стал полагаться на свои силы. Он ухитрился одновременно наложить второй щит, рвануть в проход, снеся друга плечом, как бык, и отбить полетевшую вслед Петлю. Схватить здоровой рукой шприц, запустить в сторону упорно пытающегося снять щиты Макса Стазис, Лезвия, Лопасти и все, что вспомнил. И за три мгновения, пока Макс отбивал заклинания, сорвать со шприца зубами колпачок и, метнувшись вперед, зажать локтем сломанной руки шею друга и с размаху воткнуть ему иглу в плечо. И тут же отлететь, снова взвыв от боли.

— Что тут происходит? — раздался изумленный голос Виктории. Волшебница стояла посреди гостиной, непонимающе таращась на корчащегося за выломанной дверью спальни Макса, на Мартина, который выползал из коридора. Рванулась к Тротту — и барон перехватил ее за талию, оттянул к себе за спину. — Мартин, ты что, умом повредился?

— Похоже на то, — со странной интонацией проговорил Алекс, только что вышедший из Зеркала. Тротт сжался на полу у двери, дрожа мелкой дрожью.

— Он все правильно делает, — просипел едва слышно. — Кот? Ты жив?

— Да, мой неожиданный друг, — прерывающимся от облегчения голосом отозвался блакориец.

— Еще один обратный щит кинь на меня. В лаборатории… вскрыл уже?

— Вскрыл, — признался Мартин, кастуя еще один купол.

— Засранец. Там… секция эф-тридцать-шесть. Найди импликант с рисунком, как у меня на плечах, и антидемонический репеллент. И принеси сюда.

Мартин умчался в сторону лаборатории. Там что-то загрохотало, инляндец поморщился. Свидерский с нехорошей задумчивостью разглядывал его. Встретился с Максом взглядом, заиграл желваками. Тротт усмехнулся, сел, борясь со слабостью, обхватил себя руками.

— Увидел уже? Объяснять ничего не надо?

— Наоборот, — холодно и очень резко ответил Свидерский. — Необходимо.

— Да что происходит? — очень нервно спросила Вики. Бесстрашно сняла с дивана плед, подошла к Максу, подала ему. Тот принял, но отшатнулся, когда она протянула руку, чтобы просканировать его.

Прибежал Мартин, настойчиво оттеснил Викторию подальше.

— Родная, — сказал он ласково, но на этот тон никто не обратил внимания, — сделай нам чай, прошу. А Максу поищи молока. Данилыч, — тон его стал жестче, — лицо понежнее.

Свидерский хмуро посмотрел на него и опустился в кресло.

Тротт ловко, видно, что не в первый раз, набирал в шприц репеллент, надевал на него крышку с иглами для импликаций и снова выбивал на плечах охранные знаки. Он уже чуть порозовел и перестал трястись. Принял из рук Вики бутылку с молоком, стакан и жадно выпил все до капли.

Виктория, тревожно оглядываясь на него, вопросительно — на Мартина и недоуменно — на Алекса, накрывала стол, и ее это, очевидно, успокаивало. Мужчины молчали.

Первым не выдержал Мартин.

— Ну что, — сказал он, подходя и протягивая руку Максу, — ты объяснишь нам наконец, что с тобой?

— Объясню, — буркнул совсем пришедший в себя Тротт и поднялся. — Все равно собирался.

Он повернулся и пошел куда-то вглубь дома.

— И куда ты? — напряженно поинтересовался Алекс.

Ответ был злым и нецензурным, громким, как и хлопок двери туалета.

Максимилиан Тротт, вполне логично рассудив, что друзья отсюда никуда уже не денутся, а разговор предстоит долгий, решил принять душ и переодеться. Голова все еще кружилась, саднили места импликаций на плечах, а старая одежда так раздражала, будто он не в своей стерильной кровати спал, а по крайней мере свинарник убирал.

Там же, в ванной, природник подлечил себя, убрал синяки, с мрачным восхищением отметив, что успешно притворяющийся лопухом Март бьет так, будто работает не придворным магом, а лесорубом. На всякий случай накинул еще пару щитов и с тяжелым чувством потери направился в полуразрушенную гостиную. Если бы дурной Мартин не полез под щиты, можно было бы провести разговор спокойно. Сейчас же, после срыва, очевидно, что доверять Максу больше не будут и предпочтут держаться подальше.

У входа в гостиную Тротт остановился. Алекса видно не было, а на диване у стола, с видом довольного ребенка, которого кормят сладким, сидел Мартин. Вики, расположившись рядом, залечивала ему перелом, хотя он и сам вполне мог позаботиться о себе.

— И как ты так ухитрился? — бурчала волшебница, ловко перебирая пальцами и укутывая руку блакорийца коконом из светящихся нитей.

— Сам не знаю, Вики, — легко врал Мартин в ответ, — похоже, когда через рощу к Максу пробирался, одно из деревьев меня таки зацепило.

Виктория скептически посмотрела на синие отпечатки пальцев на опухшей руке, хмыкнула.

— Это я ему сломал, Вики, — ровно сообщил Тротт от двери.

— Не дура, поняла, — пробурчала она, тревожно и сочувственно оглядев его и снова опуская глаза.

— Я им все рассказал, — немного виновато объяснил барон. — Алекс ушел за жратвой. Вики, ай!

— Терпи. — Виктория закончила лечение и профессиональными жесткими движениями прощупывала руку друга. Тот кривился, но смотрел на нее с умилением. Перевел счастливый взгляд на Макса; тот поднял глаза к потолку и покачал головой. Вот же у кого-то заботы.

На столе рядком выстроились стаканы, бутылки с молоком, точно взятые не из его холодильника — таких запасов у него не было. Напротив инляндца за диваном открылось Зеркало, и из него шагнул Александр с огромным подносом, на котором были выставлены дымящиеся горшочки, блюдо с запеченным мясом, супница — и все это так умопомрачительно пахло, что организм тут же вспомнил, что не ел… сколько? пять дней? — и Макс едва не взвыл от голода. Рот сразу заполнился слюной. Свидерский поставил поднос на стол и, хмуро покосившись на хозяина дома, начал расставлять блюда. А Тротт усмехнулся, немного подумал и направился на кухню за посудой. Раз собрались ужинать, значит, все не так плохо, как он предполагал. И, видимо, Мартин преподнес случившееся, по максимуму сгладив
углы.

— Кстати, Малыш, — позвал Мартин серьезно, когда Тротт вернулся со стопкой тарелок и приборами, — проверь-ка свои деревья. Они сейчас в стазисе. Пытались мной подзакусить, а сам понимаешь, стражи не должны наносить фатального вреда здоровью. Смотри, в своей благородной рассеянности прохлопаешь — и они либо в один прекрасный момент людоедами станут, либо возьмут тебя в плен и будут потихоньку сосать кровь.

— Посмотрю, — буркнул Тротт, расставляя приборы. Алекс уже сел, и его тяжелый взгляд нервировал. Видимо, не одного Макса.

— Да ладно тебе, Данилыч, это же наш Малыш, — не выдержал барон. — Хватит из себя надутую утку изображать. Такое ощущение, что он тебе руку сломал, а не мне.

— Дай Сане прийти в себя, — сухо сказал Тротт и сел. Налил себе молока в стакан, увидел, как Алекс переплетает пальцы, поморщился: — Саш, прекрати. Как будто я не знаю, что ты так Ловушки бросаешь. Я не собираюсь набрасываться на вас и сосать энергию. Я вполне себя контролирую, это во-первых, а во-вторых, я легко ее отобью.

— И правда, Саш, — тревожно и недоуменно спросила Вики, — ты что?

Свидерский потерянно покачал головой и расслабил пальцы. Откинулся на спинку кресла, рассматривая Макса.

— Извини, — сказал он. — Я крайне растерян, Макс.

— Я понимаю, — спокойно согласился Тротт и допил молоко.

— Почему ты не рассказал нам? И я не понимаю, как при настолько близком общении мы ничего не заметили, — продолжил Александр.

— Мы-то думали, что ты псих, а ты просто демон, — жизнерадостно вмешался Мартин, сбивая напрочь весь градус серьезности. Вики шикнула на него, он со смешком приобнял ее, притянул к себе.

— Ты довольно странно для пострадавшего и чуть не выпитого относишься к тому, что произошло, — ровно проговорил Тротт, наливая себе еще молока. — Это к вопросу, кто из нас псих.

— Для начала, — наставительно и очень серьезно заметил Мартин, — не забывай, что я все видел. И то, как ты себя ломал, чтобы остановить, тоже. А потом, уж прости, Малыш, поначалу я, конечно, был готов тебя прибить и прикопать, но боги не зря дали мне мозги. Успокоился и понял, что считать тебя злодеем я не могу. Нет, — он фыркнул, — могу, ты, конечно, чудовище, но не в этом смысле. Я столько раз пьяным спал в этой гостиной, что ты давно мог выпить меня досуха. А в походах, когда мы нежить били? А?

— Вот и я не понимаю, как ты держался, — вступил в разговор Алекс. — И все-таки ты опасен, Макс.

— Опасен, — согласился Тротт сухо.

— Как и все мы, — вкрадчиво сказала Вики и улыбнулась Александру. Она как-то легко приняла позицию Мартина, не споря и не сомневаясь.

— Нет, Вики, Данилыч прав. — Макс рассеянно поднял крышку горшочка с жарким, захлебнулся от умопомрачительного запаха и поставил ее на место. И встал — захотелось курить. — Я действительно стал бы очень большой проблемой, если бы срыв не удалось купировать. И мог бы уничтожить вас. Но, с другой стороны, Саш, спать с твоей ведьмой тебе ее сущность не мешает.

— Катерина слабенькая, — спокойно возразил Свидерский ему в спину, пока он доставал из ящика комода сигареты, — и находится сейчас на монастырских землях.

— Так, может, и меня на храмовые земли заставишь отправиться? — насмешливо поинтересовался Тротт, подходя к окну.

— Это было бы самым разумным, — невозмутимо согласился Александр. — Легализоваться и уехать на побережье. Если бы речь шла о ком-то другом, ты бы сам на этом настаивал. Как с Катериной, помнишь?

Макс скривился, поджег сигарету.

— Вот это одна из причин, почему я не сказал вам раньше, Саша. Я прожил в этом доме больше пятидесяти лет и собираюсь жить дальше. — Он выдохнул дым. — И ты сам понимаешь, что добровольно я отсюда не уйду. Слушать монахов и натыкаться постоянно на благостные рожи? Отказаться от своей лаборатории? Согласиться, чтобы кто-то решал, могу я заниматься магией или нет? Увольте. Тем более что я повторяю: я себя контролирую.

Свидерский красноречиво посмотрел на руку Мартина, на трещины в стенах и выбитую дверь и тяжело уставился на Макса.

— Силой меня потащишь? — Тротт не отводил взгляд.

Александр вздохнул, развел руками.

— Если понадобится, Макс.

— Эй, эй, тише, — вмешался встревоженный блакориец. — Вы что, оба умишками тронулись?

— Я вполне себя контролирую, — в третий раз процедил Тротт, глядя Алексу в глаза, — я много лет только этим и занимаюсь. Ты не увидишь сейчас в моей ауре темного сияния — я подавляю эту часть своей сущности импликациями репеллента. Я могу пожать тебе руку и не захлебнуться от желания высосать тебя, Алекс. Можем проверить. Если бы Март не решил сегодня поиграть во взломщика, то и не случилось бы ничего. И я все равно собирался после пробуждения поговорить с вами. Но… вышло как вышло.

— Кстати, почему ты так долго спал? — недоуменно поинтересовался Мартин.

— Позже, Март, — откликнулся Тротт, выдыхая дым. — Долго объяснять.

— Просто чувствую, что вечер готовит нам еще немало открытий, — пробурчал фон Съедентент, придвигая к себе горшочек с жарким. — Вы как хотите, а я уже не могу терпеть. После драки с Максом голоден как собака.

— Михей тоже себя контролировал, — напомнил Свидерский, вслед за другом принимаясь за еду, — но нам хватило одного срыва.

То, о чем они негласно договорились не вспоминать, было произнесено.

— Но тогда, — ядовито сказал Тротт, аккуратно гася сигарету и выбрасывая ее в пепельницу, — ты должен помнить и о том, кто его остановил.

В глазах Свидерского дрогнуло сочувствие, и он покачал головой. «Я все помню, — говорил его жест, — но и ты понимаешь, что я прав».

— Но как? — проговорила Вики. — Макс, как так получилось, что ты стал одержимым?

— Я не одержим, Вик.

Она недоуменно моргнула.

— Просто «одержимость» — неверный термин, — объяснил инляндец, оставаясь у окна. Мартин, не стесняясь, ел, комично закатывая глаза от удовольствия, и Максу хотелось его треснуть. — В демонологии принято называть одержимыми или демонами всех темных, которые сорвались и пьют чужую энергию или колдуют, но это неверно. И наука «демонология» — это лженаука. Никаких демонов не существует. Это просто особенности нашей крови. Если в потомке Черного Жреца кровь более-менее сильна, то она может пробудиться при взрослении или при влиянии инициированного темного, и тогда требуется самоконтроль, потому что постоянно хочется попробовать чужую энергию. Бывает, что этот голод просыпается и от использования специфических родовых ритуалов. Как пример — твоя ведьма, Сань. Поэтому все темные артефакты и колдовство запрещены.

Свидерский неохотно кивнул, и Макс продолжил:

— Но сейчас кровь в темных так слаба, что обычно и голода нет, а если и есть, то для подавления его достаточно усилий воли. Можно и перестраховаться — заставить эту потребность заснуть, как делал я с помощью импликантов или как это происходит под влиянием эманаций Триединого на храмовых землях. Но если не сдерживать ее, если нет механизма подавления, то сущность требует все больше энергии со стороны. А если выпить много энергии, то это желание становится неконтролируемым. Когда же впитанной энергии очень много… вот тогда может произойти пробой и вселение иной сущности. Я потом объясню, что это такое. Это не демон… в привычном понимании.

Тротт перевел дыхание, налил себе воды, выпил.

— Нельзя себя контролировать и когда ты сильно пьян или во время… во время любых действий, когда отключается разум. Секс. Сильная злость. Истерика. Долгое отсутствие сна. В сонном состоянии тоже трудно, но для этого у меня есть щиты. И все равно, Март, тебе очень повезло.

— Я вообще везунчик, — серьезно подтвердил фон Съедентент и почти незаметно погладил Вики по коленке.

— И не только тебе, но и этому миру. Что я не высосал тебя.

Виктория выпрямилась.

— Так поэтому ты… — начала она неуверенно.

— Да, — сказал Тротт. Март мгновенно напрягся, и инляндец усмехнулся, сразу обозначая свои позиции: мне она не нужна, живи, наслаждайся ею, друг. Блакориец все понял правильно, тряхнул волосами, мгновенно превращаясь из агрессивного волчары в домашнего доброго пса. Но все-таки не удержался, демонстративно провел Виктории по щеке носом, поцеловал в висок. Волшебница приняла это невозмутимо, будто так и надо, а двое друзей в упор уставились на них. Мартин начал улыбаться. Все шире и шире, так невозможно радостно и самодовольно, что Вики посмотрела на него, на Алекса, на Макса и решила внести ясность в ситуацию.

— Я решила жить с ним, — сообщила она независимым голосом.

Март сиял.

— Это хорошая новость, — мягко и деликатно сказал Алекс.

— Долго соображала, — буркнул не отличающийся особой душевной тонкостью Макс. Виктория покраснела, но не дрогнула. И барон пришел к ней на помощь, переводя тему:

— Малыш, но какой из тебя потомок Черного Жреца? У темных весьма специфическая внешность. Черные волосы и ярко-зеленые глаза. А ты, уж извини, окончательно и бесповоротно рыжий.

— Рыжий, — согласился Тротт, садясь за стол. — Но так сплелись гены, Март. Я потом узнавал: и по материнской, и по отцовской линии в предках было несколько темных из Блакории, хотя обе линии происходят от Белого Целителя. Да и посмотри на себя, — продолжил он насмешливо, — ваша семья — ветвь старой инляндской знати, натурализовавшейся в Блакории, а ты не рыжий. Игры генов причудливы.

— Не дай боги! — с притворным ужасом отказался Мартин. Свидерский посмотрел на него со слабой улыбкой, перевел взгляд на Тротта и вздохнул.

— Расскажи нам, Макс, — попросил он настойчиво. — Когда ты узнал? Как вообще жил с этим? С чего все началось?

Тротт задумался, прожевывая первую ложку жаркого. Атмосфера быстро возвращалась к привычной, дружеской, на него уже не смотрели как на чудовище, и даже голова кружилась — теперь от облегчения.

— Началось… — повторил он медленно. — Пожалуй, тогда, когда я осознал, что вижу удивительно реалистичные сны. Или еще раньше. Помните? Когда я начал просыпаться от кошмаров…

ГЛАВА 9

Шестьдесят лет назад,
Иоаннесбург, МагУниверситет

– Макс, ты как?

Максимилиан Тротт плеснул в лицо ледяной воды, поднял взгляд от умывальника, посмотрел на свое покрытое красными пятнами лицо. В зеркале отражался и сонный Михей Севастьянов — коренастый крепыш в майке, в пижамных штанах, зажавший зубами коричневую папиросу. Зеленые глаза его словно мерцали — это подрагивал свет магического светильника в умывальной.

— Разрядился, что ли? — буркнул Тротт в сторону светильника, ладонью вытирая лицо и игнорируя вопрос друга.

Михей пожал плечами:

— Да не должен бы; кастелян говорил, что перед заселением заряжали. Кошмар опять приснился, дружище?

Макс раздраженно втянул в себя воздух. Светильник вдруг перестал моргать. Но это не очень помогло: в его тусклом сиянии они оба, рыжий и светловолосый, выглядели не краше, чем обитатели морга.

— Приснился, — отголосок вязкого сна холодком прошелся по затылку. — Но нянька мне точно не нужна. Иди спать, Миха.

Михей не обиделся. Они вообще давно не обижались на подколки друг друга. Глупо реагировать на них иначе, чем дружным хохотом, на седьмом-то курсе.

— Да я уже и не хочу особо. Пошли покурим. — Он протянул инляндцу еще одну папиросу. — Придешь в себя. А то ты пятнистый, как после взрыва огнесмолы.

Макс, направляясь за другом через холл в сторону балкона, невольно усмехнулся: вспомнил эксперимент, после которого он долго ходил с подживающими ожогами, без бровей, волос и ресниц и с дрожащими руками. Перестарался. Зато в него накрепко в буквальном смысле вплавилось правило: в лаборатории забыть о торопливости, строго выдерживать таймер и никогда не оставаться без защиты.

— Кот проснулся? Небось опять зубоскалил? — Кошмары у Макса начались на пятом курсе, после плотных боевых практик с нежитью, и фон Съедентент не упускал возможности пройтись по нежной психике друга. Впрочем, это он делал вполне беззлобно.

Над ними опять заморгал светильник, теперь уже в холле.

— Да нет, он спит как убитый, — сообщил Севастьянов, оборачиваясь у двери балкона и с недоумением глядя на светильник, затем на Тротта. Моргнул, помотал головой. — О чем это я? А… да… Ты же заседаешь в библиотеке и лаборатории, не видишь ничего. Ему не до смеха. Март вместо того, чтобы перед работой отсыпаться, по вечерам вокруг Вики на женском этаже вьется, как голубок-девственник, или занимается с ней боевкой на стадионе. А сам теперь за руку ее взять боится. Потом полночи работает и спит по три часа в день. Что ни говори, дружище, а женщины делают нас больными.

— Меня сия участь миновала, — хмыкнул Тротт, проходя вслед за другом на балкон. Его отпускало, и настроение поднималось. Опустился в холодное кресло, щелкнул пальцами, поджигая папиросу. — Они что, снова сошлись?

— А куда им деваться, — грубовато буркнул Михей, тоже прикуривая, — сам же все видел.

Он выпустил дым и вдруг несколько раз с отчаянной злостью долбанул кулаком по перилам. Старое железо задребезжало.

— Ты это оставь, братишка, — проницательно протянул Макс, затягиваясь. — Раз уж Вики после такого его к себе подпускает, значит, там все серьезно. Нет, я бы сам от нее не отказался, но переходить дорогу Марту… Да мало ли девчонок в мире?

— Таких — мало, — без иронии сказал Севастьянов.

Они замолчали. Михей выпустил дым, прислонился к перилам балкона. За кронами гигантских типанов, пахнущих весной и дождем, светило фонарями здание университета. Откуда-то с нижних этажей слышны были чуть тянущая мелодия патефона и женский смех.

Севастьянов перегнулся через перила, прислушался.

— Третий курс гуляет, — сообщил он, ухмыльнувшись и снова затягиваясь папироской, — заглянем, Макс? Тебе бы развеяться, да и мне мозги прочистить не помешает. Девочки там отзывчивые. Или, может, лучше в бордель какой залетим? Время еще есть.

— Позже, — расслабленно и почти благодушно махнул рукой Тротт. — Садись, Миха, не мельтеши.

Михей опустился в кресло.

— Что тебе снится такого, кстати? Что ты орать начинаешь?

— Картинку не помню, — недовольно сказал Макс. Мышцы опять сжались, закаменели. — Помню ощущение, что лечу с огромной высоты и сейчас разобьюсь, вот и ору от страха.

— А… ты не мерзнешь? — как-то настороженно спросил Михей.

— Нет, — недоуменно ответил Тротт, — а должен? Хотя ты прав, может быть спазматическая реакция сосудов на адреналин. Нет, дружище. Я просто ору, как истеричная старая дева.

Друг фыркнул.

— А я иногда плачу и трясусь от холода. Так что ты тут не единственная истеричка, Малыш. Правда, — несколько сконфузившись, признался он, — у меня последний раз было еще до поступления.

Макс скривился, чувствуя себя жалким. Севастьянов успокаивающе хлопнул его по плечу.

— Не куксись, Малыш. У тебя это случалось-то три или четыре раза за три года. Ты просто перенапрягаешься. Хотя… если посмотреть на нашего Кота, то он упахивается, а спит как младенец, только, увы, не так тихо. Слышишь? Его сейчас, полагаю, даже Дед Алмаз не поднимет.

Тротт слабо улыбнулся, зажав папиросу зубами, прислушался. Да, сквозь усиливающиеся звуки музыки (девушки веселились вовсю) пробивался могучий храп пришедшего с час назад барона.

— Спускаемся? — спросил инляндец, делая еще затяжку. — Теперь-то точно не заснем, под этот концерт.

Михей покрутил носом, подергал себя за волосы и засопел. Он иногда так делал, когда размышлял, и это выглядело очень забавно.

— Лучше сходим в «Сладких пташек», Макс. Все-таки надоели уже скрипучие общажные кровати. И болтовня за дверью. Стар я стал, дружище, комфорта хочу. И чтобы девочка была умелой и пахла не книгами, а сладкими духами, помадой для волос. И не болтала.

— Зато у нас свеженькие, — Макс пожал плечами, — неперепаханные.

— Зато любви потом требуют, — в тон ему продолжил Севастьянов. — А то и жениться.

— Это да, — Макс усмехнулся, докурил. — Уболтал. К пташкам так к пташкам.

* * *

— Я много лет подряд просыпался от своего крика, — говорил Тротт, снова стоя у окна и прикуривая. На друзей он не смотрел, но ощущал их внимательные взгляды. — Слава богам, это случалось редко, иначе я стал бы неврастеником.

Мартин ожидаемо хохотнул и тут же придушенно замычал что-то: инляндец краем глаза увидел, как Вики зажала ему рот ладонью.

— Не сбивай, — сердито прошептала она.

— Я даже вывел закономерность: можно было ждать подобного сна, если я сильно устал или опустошил резерв. Или плотно работал с нежитью.

— Почему ты не обратился за помощью, Макс? — это спросил Алекс.

— А что бы он сказал? — фыркнул Мартин, извернувшись из-под Викиной руки. — Здравствуйте, я большой мальчик, но мне снятся плохие сны? Я его понимаю, я бы тоже из-за такой глупости не пошел консультироваться.

— Я пошел, — проворчал Тротт недовольно и затянулся. Он не любил, когда его перебивали. — Обратился к одному менталисту, другому. Но они как один твердили, что не видят никаких снов. Просто черноту и эмоции. А эмоции я и так помнил. Я мог бы, конечно, и Деда попросить о помощи, но соваться к безумно занятому старику с такой дурью? В результате покопался в проблеме немного и махнул рукой. Меня это раздражало, не скрою, но не настолько, чтобы я отвлекался от дела.

«А еще, — подумал он, — мир казался полным такого количества интересного, неразгаданного, подвластного моему уму, а кошмары случались настолько редко, что я перестал тратить на них время».

— Ты тогда уже знал, что Михей — темный? — снова вступил в беседу Алекс.

— Нет, — буркнул Тротт. — Я узнал позже. Он сам мне сказал. Помните? Мы тогда чистили катакомбы в Старомо́рье. Ты нас позвал развеяться, Данилыч.

— Помню, — проговорил Александр медленно.

— Это когда Саня вам чуть шеи не свернул? — оживился Мартин.

Макс усмехнулся.

— Именно тогда, — подтвердил он.

* * *

После окончания университета, когда друзья разбежались кто куда, Макс остался в аспирантуре. Он твердо знал, чем хочет заниматься: на последнем курсе ему в руки попалась монография одного из магов старшей когорты, Гуго Въертолакхнета. Прославленный ученый в начале карьеры плотно занимался природной магией, но потом ушел в сторону климатических исследований. Макс прочитал работу титулованного профессора трижды, пока не выучил наизусть.

Никогда раньше ничто его так не захватывало. Он спорил с автором вслух, отмечал ошибки, делал пометки на полях, набрасывал схемы решения задач, в университетской лаборатории проводил описанные блакорийцем опыты… и, когда закрыл последнюю страницу, понял, что пропал. Это было сырое, едва затронутое прославленным Гуго направление в магнауке, разработка которого приносила Максу больше удовольствия, чем боевые схватки или ласки женщин.

Впрочем, женщин он от этого любить не перестал.

Свою кандидатскую, а потом и докторскую инляндец защитил по природной магии. Но тогда он не был с головой поглощен работой. Тротт содержал любовницу, хорошенькую пухленькую рыжулю, чистоплотную и достаточно умненькую, чтобы не требовать много внимания и не ждать замужества, не отказывал себе в интрижках с другими женщинами, как и в посещении столичных «сладких» заведений.

Молодой блестящий ученый, о котором в одно время вдруг начали писать иоаннесбуржские и заграничные газеты (и тон статей был крайне восторженным), регулярно встречался с друзьями, занимался боксом и фехтованием, любил ходить под парусом, наслаждался оперой и театральными постановками. Не чужд он был и честолюбия — когда читал статьи о себе или когда заслуженные магученые чуть ли не благоговейно обсуждали его последние разработки, — да и азарт не обходил его стороной. Поэтому Макс никогда не отказывался поохотиться на нежить с друзьями — это было идеальным способом похвастаться друг перед другом собственноручно изобретенными боевыми заклинаниями, отработать их, увеличить резерв и развеяться тоже. Да, они все считали эти опаснейшие вылазки развлечением, хотя тогда у них и двадцатой части нынешней силы не было. Что делать: молодая кровь кипела, требовала адреналина, а совместные приключения возвращали в безбашенные студенческие годы…

В то время, чуть менее пятидесяти лет назад, старые тракты, заброшенные шахты и катакомбы кишели нежитью; ее только-только начали систематически вычищать. Этим много веков занимались жрецы Триединого, которые охраняли действующие поселения и могли по просьбе властей помочь справиться с расплодившимися тварями. Но население росло, жрецов, обладающих достаточной силой молитвы, не хватало, а боевых магов в Рудлоге еще не включили в регулярные войска. Наряду со служителями Триединого уничтожением восставших костей занимались небольшие полевые отряды магов, приписанные к крупным гарнизонам.

Одним из таких отрядов и командовал Алекс Свидерский, который к тридцати годам, за пять лет военной службы, дослужился до капитана и вскоре должен был получить звание майора. Вместе с ним служил и Михей. Тротт всегда удивлялся, каким образом Севастьянов решился пойти в армию вместе с другом — вечным соперником, если было понятно, что Михей, пока Свидерский рядом, всегда останется на вторых ролях. Видимо, привычка к соперничеству переросла в понимание, что в этой условной конкуренции он развивается куда сильнее, чем в одиночку. Пусть резерв у Михея с первого курса был мощнее, чем у остальных, Алекс брал умением и выносливостью, реакция у него была лучше, да и спокойный, сдержанный характер куда больше подходил для командирских должностей, чем вспыльчивый нрав Михея. Севастьянов, конечно, к концу университета немного поутих, но все равно часто сначала действовал на эмоциях, а потом уже думал.

И, конечно, никто не удивился, когда Александр через три года после ухода в армию был назначен командиром отряда боевых магов.

В один прекрасный день Свидерский связался с друзьями и предложил размяться в полузатопленных пещерах Староморья, городка, расположенного на южном побережье Рудлога. Город стоял на каменном холме, у подножия которого шумел порт, а по обеим сторонам от него, насколько хватало глаз, галечный берег усеивали перевернутые вверх дном рыбацкие лодки.

Море за прошлые тысячелетия, постепенно отступая, вымыло в скале под городом сложную систему ходов и пещер. А чей-то смекалистый ум давным-давно придумал продолбить на заднем дворе камень на несколько метров вниз, в готовый каменный коридор, и получить удобную транспортную систему, по которой улов можно быстро доставить в город. А ведь зимой еще можно сложить в одну из небольших пещер морского льда и получить ледник на все лето! А если и полки поставить, то чем не погреб?

Горожане быстро оценили выгоду использования пещер, и скоро чуть ли не в каждом дворе появился свой ход вниз. В толще камня делали погреба и склады, торговали, решали темные делишки, прелюбодействовали и спасались от ревнивых жен и мужей — в общем, жизнь кипела вовсю. До тех пор, пока море не начало возвращаться. После того как во время сильного прилива в пещерах погиб рыбак, мэр Староморья запретил ими пользоваться — ходы закрыли решетками. И только старики и мальчишки продолжали лазить туда: первые — в старые погреба, вторые — за приключениями.

Но несколько недель назад, когда на улицах вовсю расцветал май и в море уже купались первые курортники, горожане обеспокоились: из забитых проходов в подземные ходы стали доноситься странные звуки — то ли вой, то ли хрюканье. Пацаны, обычно категорически не слушающие матерей и рвущиеся под землю как к лавке со сладостями, шепотом передавали друг другу страшные истории о чудовищах-людоедах. Слухи шли и среди взрослых, но, как всегда, власти не спешили шевелиться — мало ли о чем говорят? Зашевелились, только когда пропал старик Богданыч, хранивший в подземелье бутылку втайне от жены. Спустился, оставив снаружи друзей-собутыльников, а обратно не вернулся, и старики хором клялись, что слышали его крики и чей-то до костей пробирающий вой.

Вынырнувший из наведенной жарой спячки мэр запросил помощи у командира местного гарнизона. А тот уже обратился к капитану Свидерскому.

Макс на этот раз согласился присоединиться к охоте на нежить не сразу. Он только-только завершил проект для докторской, устал как собака, не спал два дня. Но подумал — и не стал отказываться от возможности встретиться с друзьями. Не так уж часто теперь это случалось.

На следующий день после разговора с Алексом пятерка друзей встретилась на берегу моря, у широкого, закрытого железной решеткой входа в пещеры. Было жарко. Макс недовольно морщился: он, как все рыжие, мгновенно сгорал на солнце. Да и все они за несколько минут на раскаленной гальке размякли и разленились от зноя.

Мартин зевнул, потянулся, оглянулся на лазурное, яркое, радостное море, приставив ладонь козырьком к глазам. Лицо его было опухшим, словно накануне он сильно пил.

— Искупаться бы.

Его голос почти заглушали истошные вопли чаек, кружащих над рыбацкими лодками. Метрах в ста от друзей грохотал порт.

— Вики, не хочешь? Сейчас мода на такие купальники пошла… Две тряпочки, клянусь, здесь и здесь. На тебе будет смотреться очень сладко.

— А на тебе — еще и весело, — неловко огрызнулась Виктория, придвигаясь ближе к Алексу. Тот кинул на Марта укоризненный взгляд, барон открыл рот… и закрыл его, отвернулся, закурил, искоса поглядывая на решетку.

— Судя по следам зубов, тут не первый год проблема, Сань.

На железных прутьях отчетливо видны были как свежие, так и заржавевшие царапины.

— Ну ты же знаешь людей, — сдержанно ответил коротко стриженный Алекс, — пока голова не отвалится, они не почешутся.

— Нам же лучше, — с удовольствием высказался Мартин. — Давай инструктаж, и пойдем. Мне не терпится.

— Это видно, — хохотнул Михей, — нам с Данилычем эта дрянь успела надоесть хуже армейских обедов. Саня вон вообще увольняться собирается.

— Правда? — оживился Мартин.

— Правда, — буркнул Алекс. — Довольно я грязь месил. Тут недавно ко мне Дед заявился. Сказал, что я идиот, раз из-за заслуженного трояка решил себя в армии похоронить. И если гордость достаточно потренировал, то через месяц он ждет меня у себя. Мол, есть у него для меня должность.

— Так это превосходно, Данилыч, — отозвался Макс. — Соглашайся.

— Подумаю, — кривясь, сказал Александр. — Склонен согласиться.

— А ты, Миха? — поинтересовался Макс.

Михей тоже потянулся на солнце.

— А мне в армии по душе, Малыш. Саня уйдет, меня командиром отряда поставят, там и до майора недалеко. Осяду в гарнизоне каком-нибудь, женюсь, буду армейскую карьеру делать. Хочу добиться, чтобы боевые маги в каждом подразделении были, как в Блакории. А то сейчас в Рудлоге аптекарей больше, чем боевиков. Но вернемся к делу. Саш?

Свидерский развернул карту.

— Смотрите. Тут несколько входов. Разделимся, пойдем с двух сторон, чтобы ни одна тварь не ускользнула. Будьте осторожны, часть пещер подтоплена соленой водой. Зачистим нижний уровень, в это время мои ребята из отряда пойдут из города вниз, погонят нежить на нас.

— Здесь, судя по следам, мелочь, — скучающе сказал Макс, подходя к решетке и проводя пальцем по царапинам. — Хоботочники. Можно брать, походу, на человека и чистить поодиночке. Кто последний, тот проставляется по итогам.

Алекс покачал головой.

— Мелочь, но мы не знаем их количества. Сколько выдержит твой щит, если они массой начнут биться? Так что сделаем иначе. Вы с Михеем пойдете отсюда, — он коснулся карты и кивнул вправо, — тут метрах в пятидесяти есть вход. А мы с Вики и Мартином уйдем на километр влево, там еще один. Давайте согласуем маршрут. Сигналки у всех работают?

В вопросах безопасности Алекс был жутко дотошным.

Подземелье встретило Макса и Михея холодом и сыростью. Снаружи было градусов двадцать пять, не меньше, здесь же — не больше десяти. Они проморгались, привыкая к темноте после солнечного дня, запустили в воздух Светлячки и сигнальные маячки на нежить — и пошли вперед.

Сильно пахло гниющими водорослями, полы оказались склизкими, неровными, со следами грубой обработки. То и дело попадались ямы с черной вонючей водой. Каменный коридор под небольшим уклоном поднимался вверх и расширялся. Еще через несколько шагов неслышно засигналили маячки, раздалось знакомое похрюкивание — и навстречу им выбежала первая тварь, удивительно крупная для этого подвида, размером с хорошую свинью.

— На рыбе так откормились? — недовольно буркнул Макс, создавая огненные Лопасти.

— На рыбаках, — съязвил Михей, отступая в сторону, чтобы не мешать другу. За первой несущейся тварью устремились ее товарки — и у друзей-магов пошла привычная, несуетная работа. Нежить точечно испепеляли, не используя сильные заклинания, — кто знает, как отреагирует скала и не окажутся ли они похоронены под массой камня, если ударят чем-то помощнее.

— Надо разделяться, — проворчал Тротт через полчаса, измельчая Лезвиями еще с пяток крупных хоботочников почти не глядя. — Надо, Миха, иначе мы так неделю будем друг за другом топтаться. Никого крупнее тут точно нет, щиты наши минимум сутки выдержат, даже если в них по сотне зубастиков будет биться. Данилыч прав, перестраховываясь, но мы же умрем тут от скуки.

Михей подумал, вспоминая расположение пещер, и нехотя кивнул. Сашины предосторожности он тоже понимал, но они с друзьями давно вышли из нежного возраста. А если совсем честно, то каждый из них и в одиночку мог бы здесь справиться.

— Дойдем до ближайшей развилки, запломбируем этот коридор и разделимся, Малыш.

Это была плохая идея, последствия которой хорошо обтесали еще один свойственный инляндцу порок — самонадеянность. Не прошло и двадцати минут после разделения, как на очередной развилке от звука его шагов или вибрации заклинаний произошел обвал. Сверху на щит разом осело несколько десятков тонн горной породы — Тротт даже не успел среагировать. Только зубами скрипнул от опустившейся на плечи тяжести. Ни шагу сделать — щит и так на грани, — ни крикнуть. Сил хватило дернуть сигналку на запястье; оставалось только надеяться, что Михей, как находящийся ближе всех, успеет добежать прежде, чем скала довершит начатое.

Тротт обливался по́том, но упорно укреплял защиту. Если хотя бы часть обвала соскользнула по куполу вниз! Но нет, по границе щита остались лежать сверзившиеся в первые секунды валуны, а основная масса, видимо, нашла точку равновесия на вершине щита и благополучно замерла. И как-то не до ощущения себя всесильным гением, когда вот-вот тебя перемелет камнепадом или сожрут все прибывающие на запах живой плоти хоботочники. И когда начинают потрескивать кости на лодыжках и ныть плечи, сразу вдруг понимаешь, что и высыпаться надо, потому что бессонница режет резерв вдвое, и не пренебрегать практиками на расширение этого самого резерва. А нежить словно чувствует твою слабость и усиленно, перескакивая через осыпавшийся камень, бьется о щит. В другой раз ты бы этого и не почувствовал, но сейчас, когда так важно равновесие и все силы брошены на укрепление купола сверху, каждый удар может стать последним.

Время тянулось невыносимо медленно, а резерв уходил с удручающей скоростью. Макс потушил Светлячки и остался в кромешной тьме — даже такая кроха силы позволит выиграть еще с десяток секунд. От немыслимого напряжения кружилась голова, и ему казалось, что он слышит, как потрескивают и лопаются в теле жилы. В глазах вдруг плеснуло красным — неожиданно тьма расступилась, и Тротт снова увидел и низкий коридор, уходящий вперед, и обезумевших от запаха его страха и горячей крови хоботочников, и щебенку, с шорохом скользящую по куполу щита вниз. Все выглядело странно монохромным, будто состоящим из теней разной плотности, из всех оттенков тьмы.

В ушах шумело, и он даже не сразу услышал, когда сзади раздались быстрые шаги. Михей несся на помощь, матерясь так, что нежить должна была только от этих заворотов упокоиться. Глаза резануло от сияния Светлячков, Макс заморгал, привыкая. По щекам потекли слезы. Щит чуть дрогнул — Тротт ощутил знакомые вибрации Стазиса.

— Держись, дружище, — запыхавшись, попросил Михей. — Как же ты так… Слушай. Хоботочники в заморозке. Я сейчас перехвачу щит. Не знаю, на сколько хватит сил, поэтому сразу разворачивайся и прыгай. Надеюсь, продержусь. Один рывок, Малыш. Осилишь?

— Осилю, — просипел Макс. Его колотило от адреналина, подташнивало, и ощущение было, что еще минута — и его просто размажет в крошку. Над головой вдруг полегчало, будто с плеч сняли тяжеленный мешок, и Михей крикнул:

— Назад, прыгай, сукин ты сын!

Тротт неуклюже развернулся, прыгнул, почти не глядя куда. Вмазался в тушу хоботочника — тот вдруг сдулся, словно шарик, и рассыпался прахом, — перекатился через голову, чувствуя на губах привкус вонючей пыли, и помчался вперед. Вокруг него рассыпа́лась в пыль застывшая нежить, но думать и удивляться этому было некогда. Впереди орал Михей.

— Упускаю… Макс, беги!!!

Позади утробно заворчало, и гулко ухнула земля. Коридор затрясся, в спину полетели камни. Макс нырнул под щит Михея, и тот от души долбанул по оставшимся хоботочникам стеной огня, развернулся — и маги помчались вперед, прочь от пластами оседающего хода.

Остановились в одной из зачищенных пещер. Макс сел на пол, прислонился к стене, переводя дыхание. Перед глазами плясали красные пятна.

— Как ты? — Михей пощупал ему пульс, провел рукой над телом, сканируя.

— Нормально, — прерывисто выдохнул Макс, хотя его состояние было трудно назвать нормальным. — Спасибо, что вытащил, Миха. Подкачаю источники и буду как новый. Далеко мы от выхода? Воздуха бы мне… дышать трудно.

Михей что-то прикинул.

— Километра полтора. Дойдешь? Или сейчас тебя подлечить?

— Дойду, — голос был сиплым, плечи дико болели, как и голова. — Не траться, вдруг еще твари встретятся. На берегу подлечишь. Сейчас… встану… только дай передохнуть пару минут.

— Отдыхай, — Севастьянов отстегнул от пояса флягу с водой, дал другу. Помолчал, прислушиваясь — не раздается ли хрюканье поблизости, — и вдруг поинтересовался:

— Ничего не хочешь мне рассказать, Малыш?

— Ты о чем? — Макс, морщась, прощупывал ноющие плечи.

— Я о хоботочниках, которые от твоего прикосновения рассыпались, — напряженно пояснил Севастьянов.

— Да я сам ничего не понимаю, — откликнулся Тротт. — С утра пил тонизирующую настойку; может, побочный эффект?

— А глаза у тебя зеленью светились тоже от настойки? — как-то устало продолжил допрос Михей.

— А они светились? — уточнил инляндец. Друг кивнул, выжидающе глядя на него.

— Бред какой-то, — пробурчал Макс. — Что-то я намешал в своих зельях, Миха.

— Да не в зельях дело, — буркнул Севастьянов поднимаясь. Снова прислушался. — Пойдем, Макс. Это лучше показать, чем объяснять.

Через пару минут на них снова выбежала пара мелких хоботочников. Макс, и так ковылявший из последних сил, тяжело задышал: опять затошнило, заломило виски. А Михей, сочувственно посмотрев на него, шагнул вперед, из-под собственного щита, протянул руку — глаза его полыхнули зеленым, и нежить рассыпалась у ног вонючим прахом.

— Но как… как это? — Язык у Макса еле ворочался. Он был измотан и слаб, и все же казалось, что он вот-вот вспомнит, как связаны зеленые глаза и умение упокаивать нежить. Он точно про это читал.

— Как… вот так, — тихо сказал Михей, подходя к другу. Глаза его все еще светились, и дурнота накатила с новой силой. — Это свойство нашей крови. И твоя, видимо, только что проснулась, Малыш. В тебе течет темная кровь, Макс. Так же, как и во мне.

Тротт даже не успел удивиться или обдумать это — голова от близости Севастьянова взорвалась болью, и Макс потерял сознание.

 

 

— Капитан Севастьянов, почему нарушили приказ и разделились?

Запах йодистых водорослей, горячая галька под спиной. Теплые руки на висках.

— Виноват, командир.

Угрюмый и немного раздраженный голос Михея. Он до сих пор бесился и вспыхивал, когда его отчитывали. Правда, Александр никогда раньше не делал этого при остальных. А сейчас его слова просто искрили злостью.

— Бессмертными себя почувствовали? Или правила безопасности для вас уже не писаны? Я, кажется, ясно сказал: не разделяться! Перестали понимать человеческий язык?

— Данилыч, да прекрати. А то у меня чувство, что я сейчас не тебя слушаю, а Деда.

Это, конечно, Мартин. Он курил; сильно пахло табачным дымом.

— Миха Малыша на плечах сюда допер, по пути от нежити отбиваясь. Ему медаль надо дать, а не…

— Мартин, не лезь.

— Саша, — теплый голос Виктории. Это ее руки мягко касались висков Макса. — Ему бы источники докачать. Он холодный, как
труп.

Вики — умница. Знает, что нужно переключить внимание. Но в этот раз не сработало.

— Он уже очнулся, — неприязненно сообщил Алекс и добавил пару непечатных ругательств. — И мне его не жалко, Вики. Миха, с тобой потом поговорим.

— Так точно, — пробурчал Михей почти бесстрастно. Быстро справился с собой. Куда быстрее, чем раньше.

Тротт открыл глаза; от яркого солнца сразу потекли слезы, и черные в синеву фигуры склонившихся над ним друзей он разглядел только через несколько мгновений.

— Я рад, что ты жив, — раздраженно сообщил темный силуэт голосом Алекса, — но это последний раз, Макс, когда я зову вас на охоту. Как первокурсник безголовый поступил. Не ожидал.

Тротт поморщился и потер виски руками. Ему было неприятно — в большей степени от того, что Алекс прав, — ему было больно и хотелось пить.

— Ты не перебарщиваешь, Сань? Я-то тебе не подчиненный и не ученик. Сбавь тон, дружище.

Март предупреждающе цокнул языком, Вики глянула неодобрительно, а Свидерский отвернулся и попросил спокойно:

— Михей, доставь его домой и проследи за ним, хорошо? Нам нужно закончить работу.

— Конечно, — ровно согласился Севастьянов.

Свидерский примирительно хлопнул Михея по плечу — мол, хорошо, что ты не обиделся, извини, я погорячился — и, так и не удостоив Тротта взглядом, развернулся и ушел. Они потом тоже помирятся, конечно; никакие стычки и ошибки не могли испортить их отношения. В их компании вообще только дважды были крупные размолвки, и оба раза они были связаны с Мартином и Вики. Но сейчас Тротт морщился, будто залпом выпил кислятины, и чувствовал себя очень мерзко.

 

 

— Почему ты нам не рассказал? — спросил Макс уже позже, когда принял трехкратную дозу восстанавливающей настойки, отпился молоком, терпеливо позволил Михею докачать источники. — Алмазыч знает?

— Дед знает, — усмехнулся Михей, помешивая чай, — к счастью, он не болтлив. Лично рассматривал мое дело при поступлении в универ и сказал, что ему плевать, темный или нет, упускать потенциально сильного мага он не будет. А мог и не принять. МагКонтроль отдает это на усмотрение ректорам, а среди них в Рудлоге достаточно тех, кто предубежден к потомкам Черного Жреца.

Они находились в иоаннесбуржских апартаментах Макса, в столовой. Тротт оживал на глазах.

— Ну… про вас ходят неприятные слухи, — признал Тротт.

— Про нас, Малыш, про нас, — невесело поправил его Михей. — Привыкай, друг, к новой реальности. Никогда не сталкивался с массовой ненавистью, со страхом и враждой соседей? А я в этом с детства жил. Простые люди в провинции необразованны и косны, они верят, что мы чуть ли не кровь пьем и от серебра подыхаем в муках. Никто из соседских мальчишек в нашем городке мимо нашего дома не проходил, чтобы не бросить камень. Меня много раз на улице ловили и били, пока не научился давать сдачи. Но что ты сделаешь против ватаги пацанов, когда тебе самому лет восемь? А взрослые мимо шли, будто не видели. А еще была няня, которая колола меня и старшую сестренку серебряными булавками, а когда мама узнала и рассчитала ее, кричала ей в лицо: «Ведьма, да кто к тебе и твоим выродкам еще пойдет работать!» А мама вообще из Рудлога, русая, сероглазая, только вот за отца замуж вышла — и сразу ведьма. Знал бы ты, сколько раз наш дом пытались поджечь… Сколько наша семья там жила, считай, почти двести лет, столько, что ни произойди плохого — пожар ли, скотина у кого сдохла, — все вешали на нас.

Он говорил и говорил, горячо, болезненно — почти тридцатилетний мужик, — будто прорвало давно наболевшее. И Макс слушал. Михей про свое детство раньше рассказывал мало, отговариваясь общими фразами.

— А в чем мы виноваты? В том, что прадед, который от гражданской войны семью туда вывез, жить хотел? Отец врачом был, как у кого что случалось — к нему бежали, а в спину проклятья слали. Один раз, я уже подростком был, у соседа жена в родах умерла, так отца чуть не разорвали, хотя он еле на ногах стоял — так старался ее спасти. А все равно упирался как мог, не хотел уезжать. Говорил, привыкнут. Нет, не привыкли. Так и умер. Сам от болезней людей спасал, а себя не
спас… Эх…

Михей допил чай, нервно покрутил кружку на столе. Он сидел, ссутулившись, и слова кидал невесело, горько, не глядя на Тротта.

— Хорошо, что успел научить нас, как осознанно ауру прятать. Мама после его смерти быстро собрала вещи и переехала подальше, на границу с Блакорией. Сменила фамилию, представилась вдовой купца. Сказала, что пожертвует титулом леди ради безопасности. Мы хоть вздохнули свободно, Макс. Я не сразу привык, что другой человек с тобой может просто поговорить, не оскорбляя и не пытаясь ударить. И священник в храме попался понимающий и нормальный. Потом, за два года до окончания школы, у меня на тестировании обнаружили стихийный дар, и священник посоветовал маме обратиться напрямую в столичный МагКонтроль, минуя местный, потому что там люди более прогрессивные. И добиваться аудиенции у Алмаза Григорьевича. И ты спрашиваешь, почему я не рассказал вам, Малыш? Даже ты сейчас мне напомнил про слухи. Ты, не самый глупый человек в мире.

— Извини, — серьезно покаялся Макс.

— Да ладно, — Михей примирительно махнул рукой. — Предрассудки устойчивы. Может, когда-нибудь это и изменится… хотя, конечно, они небезосновательны. Но разве из-за пары-тройки одержимых можно строить отношение ко всем нам, Макс? Да мы сами боимся этого больше, чем окружающие. Это наша беда, а не вина. Но кого это интересует? Не мог я сказать вам, понимаешь? Мы ведь так сдружились. А раскройся я — рано или поздно вы начали бы отторгать меня. Чуть сонливость — значит, Михей насосался энергии. Ссора — а не выпьет ли он сейчас меня? А я слишком дорожу нашей дружбой, Макс. И тебе не советую говорить никому. Если ты неактивен, то тебя никто не раскроет, а походы в храм — это скорее перестраховка. Ты только инициировался, кровь у тебя слабенькая, и вреда ты точно никому не причинишь. Обычно инициация происходит с половым созреванием, а у тебя оно, похоже, — Севастьянов усмехнулся, — затянулось. А решишь заявиться в МагКонтроль и раскрыться — и всю жизнь потом, как я, будешь обязан посещать храмы и получать аккредитацию на занятия магией. А если в МагКонтроле окажется кто-то из твоих завистников и раскроет твою тайну? Это повлияет и на твою карьеру, и на отношение заказчиков.

— Послушай, — несколько заторможенно поинтересовался Макс, — но почему не использовать эти родовые умения? Если от одного прикосновения нежить рассыпается? Это решит кучу проблем… и позволит примирить население с вами… нами.

— А потому, — с той же горечью проговорил Михей, — что чем больше ты используешь силу темной крови, Макс, тем больше тебе нужно энергии. А ее взять неоткуда, кроме как у окружающих людей. Если бы я мог использовать свой резерв классического мага! Но это невозможно, в основе классической и родовой магии лежат разные механизмы, и наша родовая требует чужой энергии. И если начать ее тянуть, то со временем захочется больше и больше… пока ты не потеряешь контроль над собой и не начнешь выпивать все окружающее досуха. Это проклятие нашей крови, Малыш. Наша кровь сильна. Но она порчена.

— Мне надо это переварить, — медленно сказал Макс.

— Представляю себе, — Севастьянов хмыкнул и поднялся. — Но для начала тебе надо выспаться, дружище. Я загляну к тебе завтра. Поговорим. Поучу тебя тому, что знаю. Пригодится.

* * *

В гостиной Тротта стояла мертвая тишина. Трое магов слушали инляндца, стоявшего у окна, а слышали отчаянный голос давно ушедшего друга. «Это наша беда, а не вина».

Бедой это стало и для всех них.

— В эту ночь мне впервые приснился Лорта́х, — продолжил Макс. — Нижний мир, — пояснил он в ответ на недоумевающие взгляды друзей. Мартин открыл было рот, чтобы что-то спросить, но Макс предупреждающе мотнул головой. — Только не перебивайте меня. Это очень сложно объяснить и куда сложнее понять. Как я понял позже, Лортах — мир, где издавна находится первостихия нашего мира, Черный Жрец. Каким образом он туда попал — я не знаю. А так как его потомки двуипостасные… должны быть двуипостасные, как берманы или драконы, то нас, тех, в ком течет темная кровь, словно разрезало пополам. Здесь осталось человеческое тело. А в мир, где находится Черный Жрец, при инициации утягивает вторую ипостась. Крылатую. Дар-те́ни — так мы называемся. Она там вполне материальна, живет полноценно и независимо. Но при этом мы одна сущность. И в то же время отдельные личности. Моего дар-тени в Нижнем мире зовут Охтор. Я вижу сны про него, он видит про меня, и понимает, и помнит, что он — это часть меня. И про жизнь на Туре все помнит. А я знаю все про его жизнь. И воспринимаю ее как часть своей.

На удивление никто из друзей не стал восклицать что-то типа «Это невероятно» и «Да хорош заливать, Макс». Только Мартин воздел глаза к потолку:

— Ты еще и шизофреник, Малыш. Таланты твои множатся на глазах.

— Ты очень близок к истине, Март, — сухо сказал Тротт. — Я позже расскажу вам об этом мире, это важно. Мне, как я сказал, повезло с генами. Или, точнее сказать, не повезло. Михей ошибся: мой темный дар оказался сильным. Я уже говорил, что много копался в истории семьи — оказывается, представители старой блакорийской аристократии там появлялись неоднократно и с материнской, и с отцовской стороны. Были в далеких предках даже третья герцогская дочь и аристократы, близкие к Гёттенхольдам. И как, каким образом их гены прошли через века, не проявляясь, и сложились во мне, младшем сыне графа, которому достался только титул учтивости, — непонятно. Я пытался подсчитать вероятность — она такая мизерная, что ее можно назвать одним словом: «невозможно». И тем не менее, — он со злым сарказмом развел руками, — я темный.

— В твоей ауре этого не видно, — «утешила» его Вики.

— Я и не хотел, чтобы вы видели, — усмехнулся Макс. — До инициации аура просто не проявляется, да и вы знаете, какое у темных есть свойство — ауру можно разглядеть или почувствовать только в период активности. Ну или если темный легализован и не считает нужным прятаться или не умеет. Потом Михей научил меня экранировать ауру сознательно. Правда, куда проще подавлять активность настойками.

— То есть получается, — проговорил Алекс немного невпопад, — если бы, условно говоря, в Нижний мир ушел Великий Бер, то берманы здесь бы существовали только в человеческой форме, а там отдельно разгуливали бы медвежьи ипостаси?

— Да, — кивнул Тротт. — Я долгое время после инициации видел сны про жизнь моего дар-тени. Михей их тоже видел, реже, чем я, и, по его словам, его половинка не помнила о жизни на Туре. Но, насколько я знаю, большая часть потомков Черного Жреца в принципе ничего не знает о дар-тени и никаких снов не видит. Так мы и жили, приспособившись к своим особенностям. И жили бы дальше, если бы не случай. Тогда меня начало «выбрасывать» в Нижний мир. Я не просто видел сны — я жил в том теле. Только через несколько лет я научился контролировать эти переходы. Сейчас я могу, засыпая, волевым усилием переносить сознание, душу… как хотите… в свою вторую ипостась на Лортахе. В этот момент происходит слияние памяти, опыта, знаний. И мы становимся одной сущностью. Когда Мартин решил поиграть во взломщика, — барон невольно потер сломанную руку, — я как раз находился внизу. Хотел проверить твои видения, Алекс. Про армии чудовищ и прорывы.

— Проверил? — поинтересовался Алекс.

— Ничего утешительного, Саш. Собственно, информация, которую я узнал, не оставляла мне выбора. Все равно пришлось бы все вам рассказать. Но не так экстремально. — И инляндец снова выразительно глянул на Мартина.

— Да понял я, понял, — пробурчал тот. — Не культивируй во мне чувство вины, рыжее ты чудовище. Воспитатель из тебя никакой. Давай лучше про этих… муравьев. И сядь ты, богов ради. Пока ты не расскажешь, Саня все равно не будет на тебя набрасываться, а у меня уже шея затекла на тебя смотреть.

Природник, он же чудовище и демон, хмыкнул, посмотрел на покачавшего головой Алекса, отошел от окна и сел за стол. И подробно поведал обо всем, что узнал в последний спуск в Нижний мир.

Говорил он долго, периодически останавливаясь — даже натренированный на лекциях голос начинал срываться в сип. Вечер медленно уходил в ночь, Вики зевала, пригревшись под боком у тихого барона, поглядывающего на друга блестящими от возбуждения глазами. Александр, прислушиваясь, взял на себя роль хозяина и ушел на кухню; через несколько минут по дому потек аромат крепкого кофе, и господа волшебники оживились, закрутили головами. А когда лорд ректор, как заправская домохозяйка, появился с подносом, на котором стояли большой кофейник, кувшин со сливками, сахарница со щипчиками и хрустящее печенье, — от нетерпения застонали все.

— То есть, — проговорил Свидерский, когда Тротт выдохся и замолчал, — вероятность того, что устойчивый проход или проходы для их армий откроются сюда, все же велика.

— Если принимать на веру пророчества их жрицы, то да, — подтвердил Тротт. — Я отдохну и в скором времени снова вернусь туда. Если эта девушка, которая каким-то образом оказалась внизу, действительно существует и является ключом к закрытию возможного перехода — ее нужно спасать. Хотя спасать ее нужно в любом случае. Жители того мира далеки от гуманности, а солдаты тем более.

— И теперь снова встает вопрос, как предупредить власти, не сдавая тебя, Макс, — сонно высказалась Вики.

— А зачем? — резонно возразил фон Съедентент. — О Саниных видениях, подтвержденных Алмазычем и МагКонтролем, всем службам безопасности уже известно. Подготовка идет. Нам остается только следить за порталами и надеяться, что все же пронесет.

— Теперь нам известно примерное время. Около месяца по времени Нижнего мира. — Алекс взглянул на Тротта: — Сколько это на наше время, Макс?

— Трудновычисляемо, — буркнул Тротт. — Думаю, в лучшем случае не больше трех. И если есть возможность безопасно сообщить эту информацию, лучше так и сделать.

— Подумаем, — кивнул Алекс. — У меня еще один вопрос, Макс. Когда тебя начало выбрасывать в этот Лортах?

— Немногим более семнадцати лет назад, как ты догадываешься, — ровно ответил Тротт. Свидерский кивнул, получив подтверждение своим мыслям. — Тогда и я стал опасен для мира. Мне просто повезло больше, а Михею — меньше.

— Мы ведь так и не знаем, из-за чего все случилось, Макс, — очень серьезно сказал фон Съедентент. Вики зябко передернула плечами, и он не глядя притянул ее к себе, мягко ткнулся губами в висок. — Может, пора рассказать?

В гостиной стало так тихо, что слышно было, как стучит об оконные стекла стылый инляндский дождик. За окнами сильно стемнело. Профессор Тротт посмотрел в эту тьму, сухо улыбнулся тонкими губами и покачал головой.

— Действительно. Пора.

И он рассказал. Не затрагивая личное, интимное — насколько это было возможно.

ГЛАВА 10

Больше 17 лет назад,
август, Иоаннесбург

Последняя неделя августа в столице Рудлога выдалась жаркой. Кроны пышных деревьев вокруг королевского дворца только-только начинали подергиваться багрянцем и золотом, и запах уставшей за лето сочной зелени уже разбавлялся сладким привкусом сухой листвы и влажных ночных туманов. Свет заходящего солнца золотистой дорожкой бежал по поверхности тихого пруда к дворцу, отражался в его окнах, сверкал на стрелках Константиновских часов. Звучала музыка. К парадному крыльцу то и дело подъезжали автомобили, из них неспешно выбирались гости, позировали журналистам и поднимались во дворец, куда прессе хода не было.

Ее величество Ирина-Иоанна Рудлог открывала сезон балом в честь лауреатов королевской премии. Сотня известнейших ученых, магов, деятелей культуры и прочих замечательных туринцев уже получили свои награды (и весомое денежное поощрение) на официальной церемонии две недели назад, а сейчас съезжались во дворец танцевать, пировать и веселиться в окружении аристократии. И, конечно, замирать от восхищения, глядя на прекрасную рудложскую королеву.

Полковник боевой магии Михей Севастьянов без лишнего пафоса вышел из Зеркала перед входом в королевский парк. Ответил на приветствие гвардейцев, охраняющих витые ворота с гербом Рудлога в центре створок, — в армии полковник Севастьянов был известен — и закурил тонкую папиросу, наблюдая за въезжающими на площадь роскошными автомобилями. Папиросы эти, к которым он привык в студенчестве, давно не выпускались массово — их изготавливали специально для него и еще сотни-другой любителей старого вкуса. И они были единственным капризом, который один из могущественнейших магов своего времени себе позволял.

Михею было уже больше шестидесяти, как и всей их пятерке, но выглядел он едва ли на тридцать — кое-кто из бойцов у ворот смотрелся старше. Полковник сощурился на заходящее солнце; лицо его было чуть обветренным от постоянного нахождения на воздухе, а несошедший «горный» загар с бледными следами от маски мог бы принадлежать богачу, ищущему на заснеженных склонах развлечений. Если не знать, что маг несколько месяцев подряд курировал тренировки боевых групп в горных условиях.

Среднего роста, статный, с военной выправкой, коротко стриженный, полковник был одет в рудложскую парадную форму бордового цвета с золотыми эполетами и пуговицами, с перекинутой через плечо орденской лентой. На шее его красовалась цепь с орденом Седрика Победоносца — высшая боевая награда, — а на груди, под гербовым золотым соколом Рудлогов, было приколото еще с пяток наград.

Михей сделал за прошедшие годы блестящую карьеру и мог бы давно получить генеральское звание, но предпочитал полевую работу и категорически отказывался что-то менять. По его инициативе и при последующем руководстве боевые маги были внедрены в регулярные войска; он же пробил открытие военно-магической академии в Великой Лесовине, после которой военные магические учреждения начали открываться по всей стране. Он был автором значительной части используемых и в настоящее время боевых заклинаний. Нынешний же орден Михей получил за создание системы армейского воспитания боевых магов.

В характере его за прошедшие годы тоже произошли изменения. Он перестал хвататься за все подряд, выбрав себе цель и упорно шагая к ней. Юношеская вспыльчивость осталась позади, и сейчас он был скорее тяжеловесным, хотя спокойствия ему в общении с не самыми сообразительными подчиненными частенько не хватало. Зато дома он был идеальным супругом.

Михей женился почти двадцать лет назад на молоденькой выпускнице МагУниверситета и единственный из пятерки старых друзей до сих пор состоял в браке. С супругой они жили вполне комфортно — она восхищалась им, он относился к этому снисходительно и берег ее чувства. Угар молодости с желанием подминать под себя все, у чего есть грудь, уже утих, страсть к женщинам переплавилась в страсть к своему делу, и ему вполне хватало супруги.

Холостые друзья, конечно, периодически пытались совратить полковника на непотребство, но они так редко виделись и так рассеялись по миру, что более-менее часто он встречался только с Максом и Алексом. Отношение к Виктории сменилось на галантно-доброжелательное с ноткой тоски, перед Мартином он до сих пор чувствовал вину и боялся ему признаться, в чем виноват. Давно нужно было это сделать… сразу, если честно, но поступок почти тридцатишестилетней давности остался грузом на совести Севастьянова. И судя по тому, что Мартин с Алексом не разговаривал и избегал встреч целых восемь лет, его бы блакориец попросту убил. Заслуженно, конечно.

Михей глянул на часы — без трех секунд восемь. Усмехнулся. Макс, нагружая себя почище каторжника, выработал почти пугающую пунктуальность. Вот и сейчас, стоило секундной стрелке коснуться отметки «двадцать часов», как рядом с полковником открылось Зеркало, и оттуда шагнул его лучший друг, тайный сородич и просто гений, профессор Максимилиан Тротт, не без удовольствия принявший награду за вклад в развитие в Рудлоге магнауки. Хотя, конечно, вклад его был мировым, но когда это мешало наградам?

Светло-рыжие волосы инляндца вспыхнули на заходящем солнце, и в целом он был так высокомерно-строг в своем сером костюме, так небрежно обвел взглядом окружающий мир, что, будь тут дамы, они бы впали в экзальтацию. Впрочем, без внимания он не остался: во въезжающем в ворота автомобиле приоткрылось окошко, заинтересованно сверкнули женские глаза, белоснежная улыбка. Макс ответил легким движением губ, и дама, многообещающе побарабанив по стеклу затянутыми в перчатку пальцами, исчезла из виду.

— В яблочко, — со смешком проговорил Михей, хлопнув друга по плечу. — И как тебе не надоедает, Макс? Тебя разве что Мартин на этом поле побивает.

— Это хороший способ разгрузить голову, — с небрежной улыбкой пояснил лорд Тротт.

— Или получить парочку внебрачных детей, — тоном многоопытного отца семейства проговорил Михей. — С твоим усердием ты вполне можешь попасть в статистическую погрешность при работе противозачаточных амулетов.

— Ты же знаешь, я на чужие изделия не полагаюсь, — ответил Тротт чуть высокомерно. Михей усмехнулся: инляндец за прошедшие годы стал жутким снобом. — У меня блокиратор собственного изготовления. Один укол — и пять лет стерильности.

— Раз в пять лет и гениальное изобретение может подвести, Малыш, — добродушно поддел друга полковник.

— Не мое, — хмыкнул инляндец. — Могу и тебе сделать.

— Спасибо, — со смешком проговорил Михей, — но я скучный семейный человек, Малыш, и даже, о ужас, сознательно подумываю о ребенке. Жена не против, так что мы подыщем дом и плотно займемся продолжением рода. В нашей гарнизонной квартирке для детской места нет. И не смотри на меня так, будто я из приюта для сумасшедших сбежал. Дети — это забавно.

— Я рад, что хоть кто-то из нас живет нормально, — вполне по-доброму и без ехидства ответил Тротт. — И, кстати, рад видеть тебя, дружище.

— Я тоже рад, — пробурчал Севастьянов. — Не думал, что ты выберешься. Мне кажется, ты скоро забаррикадируешься в своем лесу и станешь совершенным отшельником.

— О нет, — невозмутимо ответил мировой гений, — для этого я слишком люблю женщин и славу. И пока они мне не надоели.

— Ну, сегодня ты сполна насладишься и тем и другим, — хмыкнул полковник. — Нам выделили покои на двоих. Не забудь поставить шумоизоляцию ночью, Малыш, иначе, клянусь, ворвусь к тебе и испорчу все удовольствие.

Инляндец хохотнул, и они направились к воротам.

Бравый гвардеец проверил приглашения господ магов, пожелал им хорошего вечера и пропустил их в парк. Друзья неспешно двинулись по парковой дорожке к возвышающейся над кронами деревьев далекой башне дворца с Константиновскими часами.

— Я ждал, что Алекс придет, — говорил Михей, — но он, в отличие от нас, неудачников, чуть ли не каждый год на этих балах бывает. Сказал, что обойдется официальной церемонией. А вместо бала предпочтет отдохнуть.

— Слабак, — усмехнулся Макс.

— Он просто не так честолюбив, как ты, дружище, — мирно пояснил Михей, шагая по парковой дорожке среди темнеющих зеленых деревьев, — и не так инициативен, как я. Я-то надеюсь сегодня поймать за одно место нескольких членов парламента и пообщаться с ними о военной школе на юге. Взяли моду от меня прятаться.

— Неудивительно, Миха, — едко проговорил Макс, — ты же как бойцовский пес: если тебе что-то надо, вцепишься зубами и не отпускаешь, пока жертва не признает поражение.

Зеленые глаза Севастьянова сверкнули.

— Упорство — не грех, Малыш.

— Скажи это своим парламентариям, — хохотнул Тротт. Они вышли на берег пруда, полюбовались раскинувшим белоснежные крылья дворцом, окна которого сияли тусклым золотом, а изнутри раздавалась музыка, и неспешно продолжили свой путь. В парке уже гуляли гости, официанты предлагали им алкоголь и закуски. Один подошел и к господам магам, вежливо поинтересовался, какие напитки они предпочитают. Так они и вошли в царство света и музыки — с бокалами отличного коньяка в руках, в отличном настроении и с приятным предвкушением отдыха.

— А еще я надеюсь получить аудиенцию у ее величества, — проговорил Михей, оглядываясь на шумное пестрое собрание. — К ней не пробиться; может, сегодня удастся подать просьбу о встрече.

Бал еще не начался, гости ждали выхода королевской четы. Дамы в роскошных платьях обмахивались веерами, обязательными для некоторых танцев, мужчины в форме и костюмах оценивающе рассматривали их и вовсю флиртовали, чему немало способствовали напитки, разносимые ловкими слугами. Украшенный огромный зал с роскошной люстрой и многочисленными магическими светильниками был наполнен музыкой, гулом голосов и ощущением праздника. На другом его конце расположилась пока пустующая королевская
ложа.

— Что за вопрос хочешь обсудить с королевой? — поинтересовался Макс, делая глоток коньяка.

— В Рудлоге в армии служат только мужчины, Макс. Хочу просить сделать исключение для женщин-магов. Удивишься, но в армию стремятся многие выпускницы, а мы можем взять их исключительно на небоевые должности. В среднем уровень владения стихиями у женщин не сильно отличается. Если получится уговорить ее величество, я наконец вздохну спокойно: через несколько лет все подразделения будут полностью укомплектованы боевыми магами. А сейчас мне просто не хватает людей.

Тротт скептически хмыкнул.

— Ты знаешь, что я думаю, Миха. Здесь я консервативен до крайности. Не нужно женщин на передовую.

— А как же Вики? — упрямо поинтересовался Севастьянов.

— И много ты знаешь женщин с таким же резервом и умениями, как у Виктории? — парировал Тротт. — И то каждый раз, выходя на боевку, мы все ее прикрывали. Март вообще с ума сходил. Впрочем, меня это не касается, дружище. Удачи тебе в любом случае. Ты, как я вижу, пришел сюда работать. А я буду развлекаться.

Опасность Макс почувствовал минут через десять — и увидел, как насторожился рядом Михей, сжал бокал и изумленно взглянул на друга. Щита словно легко коснулось опаляющее пламя, откатилось — и вернулось уже более мощной волной.

— Ее величество королева Рудлога Ирина-Иоанна! — в наступившей тишине объявил церемониймейстер. — Его высочество принц-консорт Святослав Федорович!

Гости выстраивались у стен; в центре образовалась пустота. В тишине открылись высокие двери, и под руку с мужем в сияющий зал неторопливо вошла королева Ирина. Молодая — ей только-только исполнилось тридцать лет, — с льняными волосами, убранными в изящную прическу, в роскошном белом платье, расшитом золотом, с обнаженными полными плечами и несравненной горделивой посадкой головы. Остановилась, милостиво оглядев встречающих ее подданных — женщины приседали в реверансах, мужчины кланялись, — и спокойно пошла по кругу лично приветствовать стоявших в первых рядах лауреатов. Ослепительно красивая, она чуть холодновато улыбалась гостям, задавала вопросы, без нетерпения выслушивала ответы и ступала дальше.

Тротт и Михей находились на другом конце зала, и чем ближе подходила королева, тем тяжелее им приходилось. Они спешно опускали щиты, сосредотачивались, как перед тяжелейшим боем. Ирина-Иоанна остановилась метрах в двух от них, что-то спросила у одного из лауреатов, склонив голову, — и вдруг тяжко вздохнула и кинула взгляд в сторону магов. Макс увидел, как дернулся друг, как по виску его покатились капли пота — а щитами он сверкал так, что мог бы город небольшой осветить. Через мгновение и самого инляндца накрыло словно сокрушительным лавовым потоком, захлестнуло, выжигая внешние щиты, оглушило, выбило воздух из легких. Как будто кувалда обрушилась на голову.

Они оба раньше встречались с молодой королевой и хорошо знали силу ее огненной ауры. Но никогда она не была столь агрессивной, словно взбесившейся.

Тем временем ее величество сделала несколько шагов и остановилась прямо перед ними. Друзья поклонились.

— Полковник Севастьянов, лорд Тротт, рада вас видеть здесь, — бархатным, чуть понизившимся голосом проговорила Ирина. Макс замер: глаза ее были иссиня-черными, пронизывающими, а уж аура сейчас билась об щит так, что он давно должен был сгореть. Рядом с ним, не дыша, застыл Михей. — Бал в вашу честь, господа, помните об этом. Есть ли у вас желания, которые мы милостью своей можем осуществить?

— Нет, ваше величество, — как можно сдержаннее, стараясь, чтобы не дрожал голос, проговорил Тротт. Королева ласково кивнула ему, улыбнулась. Аура ее изменилась, став не обжигающей — вкрадчивой, пробуждающей порочные мысли, но не менее мощной. Макс мысленно проклял и полученную награду, и свое желание выйти в общество — и, выругавшись про себя, накрыл Михея, качнувшегося вперед, еще одним щитом. Ее величество перевела взгляд на полковника, и Максу стало чуть полегче.

— Приглашение сюда и ваша награда — большая честь для меня, ваше величество, — на удивление членораздельно, пусть и сипло, проговорил Севастьянов. Вздохнул прерывисто. — Могу… могу я просить вас об аудиенции?

Макс прикрыл глаза, едва удержавшись от желания дать упрямцу подзатыльник и утащить с собой прочь из дворца.

Ирина смотрела на полковника молча. Снова перевела взгляд на Макса, как-то по-особенному, нервно улыбнулась. Во взгляде ее появилось что-то похожее на бесконечную, усталую обреченность. Инляндец с усилием моргнул и опустил глаза, разрывая будоражащий контакт. Во рту пересохло.

— Конечно, полковник, — сказала она любезно, снова взглянув на Михея. Словно ничего особенного не происходило. — Вряд ли вы стали бы беспокоить меня по пустякам, правда?

Ее аура вдруг успокоилась — словно от них обоих отхлынула огненная волна, — а глаза стали бездонными и совершенно черными.

— Вопрос очень важный, моя госпожа, — хрипловато, с заметным облегчением проговорил полковник. — Не личный, по личному я бы не осмелился вас тревожить.

— Ну раз так, — сказала Ирина, улыбаясь его почти юношескому напору, — постараемся не откладывать наш разговор. Возможно, я смогу выделить вам несколько минут в конце вечера, ждите. А если нет, то мой секретарь посмотрит, когда в ближайшие дни у меня есть окно, и сообщит вам. Вы ведь останетесь здесь?

— Да, — уверенно подтвердил Севастьянов.

Королева кивнула и двинулась дальше. Взгляд ее мужа был обеспокоенным. Он что-то тихо спросил у супруги.

— Выдержу, — донесся до них ее приглушенный ответ, приправленный едкой горечью, — куда деваться, Светик.

— Надо бы нам уходить, Миха, — проговорил Тротт, когда и его наконец отпустило. Он больше не выглядел ни высокомерным, ни снисходительным — только растерянным. Севастьянов завороженно смотрел в спину королеве и даже не расслышал сразу. — Слышишь, Мих? Опасно. Успеешь заловить своих стариков. Меня чуть не размазало. Первый раз такое ощущаю.

— И я, — сказал боевой полковник заторможенно. — У меня вообще все мысли выбило, Малыш. Кроме одной.

— Даже догадываюсь какой, — едва слышно, чтобы не развлекать окружающих, проворчал Тротт. — То же самое, дружище. Ошеломляющая женщина, да? Не знаешь, чего больше хочется — попробовать ее энергию или ее саму…

— Тихо, — строго цыкнул полковник. — Это все-таки моя королева, дружище. Не смей оскорблять ее, иначе придется вызвать тебя на дуэль.

Макс мог бы искренне сказать, что он вовсе не оскорблял, а, наоборот, выразил свое восхищение, но посмотрел на хмурое лицо друга и промолчал. А спросил другое:

— Как ты вообще предполагаешь с ней общаться, если только что едва не сорвался?

— Не знаю, что это было, но все же прошло, — сухо сказал Михей. — Укреплю щиты на всякий случай, ты мне поможешь. На несколько минут точно хватит. Ты, если хочешь, уходи, Макс, я все понимаю и сам бы сбежал, но теперь не имею возможности, к сожалению.

— Будто я могу тебя оставить, — буркнул Макс и оглянулся в поисках официанта. Сейчас было бы не лишним промочить пересохшее горло.

Бал продолжался, и Тротту удалось даже немного расслабиться. Ее величество с мужем большей частью находились в королевской ложе, удалившись туда после первых трех танцев, Ирина изредка милостиво принимала приглашения кого-то из высших аристократов. Ее аура совсем успокоилась и никаких признаков агрессивности не проявляла. Можно было бы и забыть о произошедшем, если бы не хорошо просевший резерв и отголоски недавнего страха.

К концу вечера королева с супругом удалились, и стало понятно, что сегодня на общение с ее величеством рассчитывать нечего. Но Михей, поймавший-таки для разговора нужных людей, выглядел вполне довольным и без этого. К тому же через полчаса после ухода монаршей пары к нему подошел секретарь ее величества и сообщил, что завтра, в семь утра, королева ждет его в кабинете.

Нужно было выспаться, чтобы не общаться с правительницей заплетающимся языком, и полковник ушел в выделенные им с Троттом покои. Без друга Макс быстро заскучал — все же ужимки прелестниц были для него куда менее ценны, чем общение с близким человеком. Инляндец потанцевал еще немного, получил несколько недвусмысленных предложений касательно предстоящей ночи, сделал вид, что не понял, и ушел от духоты и шума прогуляться по дворцовому парку. После яркого огня Ирины Рудлог все женщины казались слишком пресными.

Он долго шагал по тихим дорожкам, принюхиваясь к запахам листвы и травы и безошибочно определяя, какое растение так пахнет, пока не подул прохладный ветер и вполне умиротворенный природник не решил, что пора и ему спать.

В бальном зале осталась танцевать молодежь. Макс остановил одного из слуг, попросил показать его покои и направился следом. Прошел по коридорам первого этажа — буквально в пятидесяти шагах от бального зала уже было тихо, и светильники мерцали тускло, создавая уютный полумрак. Слуг здесь встречалось мало, но стояли гвардейские посты. Тротт шагнул на лестницу на второй этаж, недоуменно покосился на стеклянные взгляды стоящих по обе стороны от нее гвардейцев — казалось, что они спят с открытыми глазами. Едва заметно коснулся сознания одного из них — точно, он спал и даже видел сон.

Сказав себе, что это дело местной службы безопасности, Макс поднялся выше. У пары гвардейцев наверху глаза тоже были пустыми. Слуга, провожающий его, на охранников вообще не обращал внимания, словно привык воспринимать их как предмет обстановки. Проводил гостя до одной из дверей, сообщил, что его спальня справа, поклонился и с достоинством удалился.

В гостиной стоял полумрак, а вот из-под дверей одной из спален виднелся свет. Макс удивленно покосился туда — по его прикидкам, Севастьянов должен был давно спать, — поколебался и решил заглянуть к другу. Открыл дверь и замер.

Там у кровати стоял Михей и жадно целовал обвившую его руками женщину. Роскошное платье ее было стянуто до пояса, льняные волосы распущены — никакой строгой прически, светлые волны, струящиеся по спине. Тротт настолько опешил от узнавания, жадного запаха желания и неожиданности, что не успел дернуться назад. Женщина повернула голову, пригвоздив его к месту взглядом, полным чернильной тьмы, судорожно вздохнула; на миг в ее глазах промелькнул ужас — и тут же снова они стали темными, заплескалась в них тяжелая потребность, и она тянуще, низко проговорила:

— И ты… все-таки пришел, — слова вырывались как в горячечном бреду, — еще один сильный…

Севастьянов нетерпеливо, грубо прижал ее к себе, впиваясь зубами в плечо и сжимая ягодицы, поднял на Макса сияющие зеленью глаза и зарычал — натурально, утробно, агрессивно зарычал.

— Тише, — бархатным и нежным шепотом проговорила королева, с нежностью проводя губами по виску Михея. — Всем хватит.

И, снова обернувшись к Максу, коротко и низко засмеялась, пальцем поманила его к себе, запрокидывая голову от жадных ласк обнимающего ее мужчины.

Тротт честно пытался уйти — вязкий диктат чужой воли все же не затронул какую-то часть его сознания. Он сопротивлялся яростно, потому что не переносил принуждения, — и был совершенно беспомощным. Желание, всепоглощающее, изначальное, затопило мозг, отключая его. Макс старался укрыть щитами себя и друга — но они сгорали, не успевая образоваться, и он почти выл от бессилия, но беспощадная жажда заставляла инляндца прижиматься к женщине со спины, целовать послушно подставленные губы, сжимать грудь и жаждать убить того, кто тоже претендовал на нее.

Последние крохи воли покинули его, и Тротт, принимая навязанные правила и смиряясь, опустился позади королевы на колени, нетерпеливо целуя влажную женскую спину, и зло рванул вниз драгоценное белое платье.

Он едва ли осознавал то, что происходило дальше, воспринимая все какими-то обрывками, клочками. Звуков — как прекрасная королева стонет и вскрикивает под кем-то из них. Запахов — невозможного, воспламеняющего аромата сладкой женской кожи, нежных духов и солоноватого привкуса порока. Ощущений — того, как полны ее груди и отзывчивы губы, и как крепко ее бедра сжимаются вокруг него, и как она, словно стальная струна, выгибается и вибрирует во время пиков удовольствия. Собственного сдавленного рычания перед падением в личную бездну. Вспышек страха — когда видел безумные, сияющие зеленью глаза Михея как отражение своих глаз и в сознание пробивались-таки мысли, что эта женщина уничтожит и его, и друга. Ее тихого, хрипловатого голоса, когда она гасила очередные вспышки звериной ревности своих мужчин. И не покидало Тротта чувство странной вины из-за собственной жадности — потому что сгорели все щиты, и он пил огненную силу, и пил, и никак напиться не мог — и мелькающего в черных глазах прекрасной королевы отчаяния. Будто она была такой же заложницей ситуации, как они оба.

Единственное, что он мог сделать, — быть нежнее. И Макс очень, очень старался, замечая, как и движения друга становятся трепетнее, бережнее, словно первая ярость в них обоих прошла, сменяясь потребностью в ласке.

Королева стала для него целым миром и откровением, сорвала защиту и заставила тщательно спрятанную суть пробудиться. И да, она оказалась права. Ее хватило на них обоих.

После, когда вязкая сонливость начала подчинять себе всех троих, а разум — возвращаться и они опустошенно лежали на смятой кровати, Макс услышал тонкий, почти девичий всхлип и с усилием открыл глаза. Из-под закрытых век по щекам прекрасной королевы катились слезы. Он сдвинул ладонь с ее подрагивающего обнаженного живота, с неловкостью коснулся щеки, вытирая слезы, и увидел, как с другой стороны подвигается ближе Михей, целует ее в плечо, в висок.

Королева улыбнулась печально и повернулась к Тротту. Глаза ее были прозрачно-голубыми.

— Спи, — прошептала она. — И забудь о сегодняшней ночи.

Он мотнул головой, чувствуя, как мощный ментальный удар опять взламывает его сознание. Глаза закрывались, сил сопротивляться не было. Но Макс еще успел увидеть, как друг подносит к губам ее ладонь, целует пальцы и шепчет:

— Прости. Прости.

— Спи, — повторила она уже Михею. И добавила горьким резонансом с его собственными словами: — Это не твоя вина, это мое проклятье. Спи. И забудь о сегодняшней ночи.

 

 

Тротт проснулся оттого, что ему было невозможно легко и тепло. Будто он всю жизнь неосознанно ежился от холода и недоедал, а сейчас наконец согрелся. Тело игриво покалывало, словно он только что прыгнул в освежающую минеральную ванну, ноздри щекотал приятный запах, вызывающий вполне определенные желания. Макс пошевелился, с удовольствием потянулся, раскинув руки, перевернулся на другой бок… и открыл глаза, потому что наткнулся на кого-то еще.

Рядом, на животе, спал Михей, и Макс, оглядев покои, некоторое время тупо разглядывал голую спину друга, пытаясь вспомнить вчерашнее. Не мог же он упиться до такого состояния, что просто рухнул рядом? А если и упился — то когда успел раздеться?

Нет, быть не может: с прогулки он вернулся почти трезвым, и последнее, что Макс помнил, — как решил заглянуть к Михе, пропустить еще стаканчик. Дальше — пустота.

Профессор втянул носом воздух: перегаром в спальне не пахло, наоборот, ощущался едва уловимый аромат женских духов. Да и голова была слишком ясной для похмельной. Он опять принюхался, наклонился к подушке и удовлетворенно кивнул. Да. Именно этот запах он ощущал, когда проснулся. На белье он слышался сильнее. И еще один запах был точно — терпковатый, узнаваемый запах секса.

Макс потянул с подушки светлый вьющийся волос, хмыкнул и сел. Увидел свои вещи — они были небрежно брошены у кровати. Дело приобретало очень интригующий оборот. Выходит, они с Михеем вчера так нажрались, что ухитрились где-то подцепить женщину и расписать ее на двоих?

Да уж… они и в бурной юности считаные разы так отрывались.

Но зато становилось понятно все остальное. Кроме потери памяти.

Когда профессор уже одевался (можно было бы пройти в свою спальню и голышом, но в гостиной вполне могла обнаружиться ранняя горничная), под рубашкой с несколькими оторванными пуговицами обнаружилась женская шпилька с крошечным бриллиантом. Он отложил рубашку — все равно испорчена, — застегнул брюки и, подняв украшение, сунул его в карман. Кем бы ни была гостья, радовавшая вчера их с Михеем, незачем давать слугам возможность об этом болтать.

Под горячим душем инляндец все пытался вспомнить прошедшую ночь, пока расслабленность не сменилась раздражением и головной болью, а благодушие — пониманием, что на воспоминаниях стоит мощнейший блок. И это очень тревожило. Макс мог бы по пальцам пересчитать людей, которые способны были закрыть его блоком. Император Хань Ши, вероятно, два Белых короля, ну и кое-кто из старшей когорты. Но женщина? Во дворце Рудлог? Кстати, вспомнились вчерашние застывшие гвардейцы — теперь было понятно: стража находилась под ментальным воздействием. Оставалось надеяться, что Михей сможет пролить свет на произошедшее.

Друг уже не спал. Он лежал на кровати, закинув руку за голову, и так блаженно улыбался потолку, что Макс будто увидел себя при пробуждении.

— О, — сказал Михей удивленно, — ты встал. Я думал, успею на аудиенцию к королеве, — он кивнул на часы, показывающие шесть утра, — а ты еще спать будешь.

— Я не только встал, — раздраженно процедил Тротт, — но и осознал, что кто-то хорошо так и крепко покопался у меня в голове. Что ты помнишь о прошлой ночи, Миха?

Полковник удивленно приподнялся.

— А что я должен помнить?

— Я надеялся, ты мне расскажешь, — с нервным смешком отозвался Тротт. — Мои воспоминания обрываются на том, что я вернулся с прогулки, зашел сюда, увидел, что у тебя горит свет, и открыл твою дверь.

— Во сколько это было? — удивился Севастьянов.

— В час ночи или около того, Миха.

— Ты что-то путаешь, Макс, — убежденно проговорил полковник. — Я как паинька лег спать в одиннадцать. Выключив свет, естественно. Я не болею боязнью темноты.

— Угу, — пробурчал Тротт. — А потом я пришел к тебе, разделся и лег рядом. Ты не боишься, а мне одному страшно стало, видимо.

— Что? — не понял полковник.

— То, — пояснил Макс, — что я проснулся рядом с тобой, Миха. И так как ни один из нас не является длинноволосой блондинкой, не испытывает к другому нежных чувств и не закалывает волосы шпильками, — инляндец достал из кармана украшение, — то здесь определенно была женщина.

Севастьянов схватился за голову.

— Я не помню никакой женщины, Макс.

— И я не помню, — согласился Тротт. — Но она была. И это очень странно, правда? Дай мне посмотреть твою память. Другому легче снять блок, чем себе.

— Сейчас, — Михей, собравшись и растеряв все благодушие, поднялся с постели. — Схожу в ванную. Вызови горничную, Макс, пусть принесет нам кофе.

Когда уже одетый Севастьянов вышел из ванной, вытирая чисто выбритое лицо коротким полотенцем, в гостиной зазвонил телефон. Макс поднял трубку.

— Да?

— Полковник Севастьянов? — раздался любезный женский голос.

— Нет.

— О, лорд Тротт, доброе утро. Не могли бы вы пригласить полковника к телефону?

— Конечно, — сухо ответил Макс и сделал знак другу. Тот взял трубку, с непроницаемым лицом начал слушать. Нахмурился и отрывисто ответил:

— Конечно, не смею настаивать. Буду ждать возможности встретиться с ее величеством. Спасибо.

Положил трубку, расстроенно, даже сердито засопел, пытаясь успокоиться и резко выдыхая воздух.

— Что, — насмешливо спросил Тротт, — ее величество, в отличие от нас, простых смертных, решила, что может себе позволить подольше поспать?

Михей махнул рукой, опустился в кресло, доставая из кармана папиросы.

— Женщины, — пробурчал он, прикуривая. Макс подумал и тоже достал сигарету. — Никогда не будет женщина серьезнее относиться к армейским вопросам, чем мог бы мужчина. И наследница тоже женщина, вот в чем беда. Вот Константин Рудлог, доброго ему перерождения, понимающий мужик был. Сколько лет прошло как умер, а в армии его до сих пор добрым словом поминают. Королеву любят, конечно… как такую солдатам не любить? Ну что? Полезешь ко мне в голову?

— Давай кофе дождемся, раз вызвали, и потом ко мне, — предложил Макс, — делать-то тут больше нечего.

Как будто в ответ на его слова в дверь постучались, подождали — ручка повернулась, и в комнату торжественно вплыла молоденькая розовощекая горничная. Увидела двоих курящих магов, поздоровалась, сделав книксен — щеки ее заалели еще больше, — споро расстелила белоснежную салфетку и стала расставлять на столике между ними кофейник, чашки, блюдо с булочками и свежим маслом.

Маги молча курили, наблюдая за ней. Макс хмурился. Что-то случилось со зрением: вокруг девушки мерцала светлая дымка. Он подумал, что табачный дым создает такой эффект, — и вдруг от дымки этой оторвался тонкий канатик и потянулся к нему. И второй —
к Михею.

Друг повернул к Тротту круглые от ужаса глаза.

Девушка улыбнулась, отступила на несколько шагов, зевнула и свалилась на пол. Задребезжал поднос, а горничная серела на глазах — и от нее, все утолщаясь, продолжала литься к ним энергия.

Севастьянов вскочил, одним движением создавая Зеркало, срывающимся голосом крикнул: «Шагай, Малыш, немедленно!» — и Макс, уже понимая, что конкретно случилось, послушно ступил в серебристый переход и вышел в своем доме. За ним почти выпрыгнул Михей, закрыв переход. Его трясло.

— Миха, сейчас случилось то, о чем я думаю? — резко спросил Тротт.

— Если ты думаешь о том, что мы ее чуть не выпили, то да, Макс, — обреченно проговорил полковник, разглядывая свои руки. — Мне рассказывали, что это именно так выглядит. А ты разве ничего не почувствовал? Будто изнемогаешь от жажды и наконец дорвался до свежей воды?

— Я и сейчас это ощущаю, — хмуро признался природник.

Севастьянов схватился за голову и некоторое время сидел так.

— Тащи сюда свои препараты… — сказал он в конце концов, — все, что ты там вкалываешь, и будем молиться богам, чтобы они сработали. И потом надо снять блок на памяти. Что-то произошло ночью, Макс. Что-то, разбудившее голод. Если не получится его купировать, лучше удавиться, потому что чем дальше, тем больше нам будет хотеться энергии — пока мы не сорвемся. И это будет конец всему.

Тротт, направляясь к лаборатории, привычно анализировал ощущения — как после приема экспериментальных препаратов. Он бесстрастно отмечал, что тянущее ощущение внутри усиливается, что и неспектральным зрением становится видно сияние стихийных плетений вокруг немногих магических артефактов, которые находятся в зоне видимости, и в голове появилась странная легкость и расфокусированность сознания, будто он выкурил травы. Но самое главное — слабела управляемость телом и мыслями.

Макс уже давно методом проб и ошибок определил растения, которые помогали ему справиться с ощущением дурноты после кошмарных снов или работы с нежитью, затем нашел растения с аналогичными свойствами, после додумался собирать их на храмовых землях — эффективность сразу выросла в разы. Он подумывал создать гибрид, но пока и имеющейся настойки хватало.

После двойной дозы препарата стало легче — будто кто-то снял с головы глушащий действительность и искажающий зрение купол. Михей даже лицом просветлел.

— Все-таки ты гений, Малыш, — сказал он с горячей признательностью, потирая место инъекции. — Чувствую себя так, будто мне зачитали приговор о помиловании.

— Пока рано радоваться, — буркнул Макс, — надо смотреть на продолжительность действия препарата и не будет ли оно ослабевать со временем. Но уже неплохо, да. Закрывай глаза. Надо заняться блоком.

Блок на воспоминаниях о прошлой ночи оказался примитивным, но таким мощным, что взломать его можно было только, условно говоря, ментальным ломом — и при этом, конечно, повредить рассудок ломаемого. Михей терпеливо сидел в кресле, закрыв глаза, и даже не морщился — хотя процедура местами была болезненной, будто иголками в мозг тыкали. А Макс, шипя про себя матерное, слой за слоем снимал блок, аккуратно, почти нежно. И снял-таки, но перед последним рывком Михея пришлось погрузить в полудрему, иначе это было бы очень больно.

Блок растаял как лед. Друг продолжал дремать. Макс сходил на кухню — во рту пересохло, а когда вернулся, увидел корчащегося Михея: друг сжимал голову руками и мотал ею.

— Откат. — Макс быстро подошел к Севастьянову, взял его за виски, сжал. — Потерпи секунду.

Дыхание Михея восстанавливалось, он осторожно потрогал себя за макушку, вздохнул.

— Я думал, голова взорвется, — признался он.

— Извини, — покаялся Тротт, — рассчитывал, что ты еще минут десять поспишь. Ну как, вернулась память?

— Вернулась, — странным голосом сказал Михей. — Но, если расскажу, ты не поверишь. Лучше сам посмотри, Малыш.

И он посмотрел.

Пробуждение от вспыхнувшего света. Щурясь, открываешь глаза — а в дверях белокурая женщина с черными, как ночь, глазами.

От удивления ты забываешь поприветствовать ее, как положено офицеру приветствовать свою королеву, даже если она застала тебя в исподнем, — а она подходит к кровати, склоняет голову, словно забавляясь, и требует:

— Посмотрите мне в глаза, полковник.

И следующее, что ты делаешь, — жадно целуешь ее, и стягиваешь с плеч платье, не помня больше ни о чем и ни о ком, и думаешь: вот она, единственная, кого желал и ждал всю жизнь.

Через какое-то время ты осознаешь, что не один, что здесь появился соперник. Смутно знакомый, но ты не желаешь ни вспоминать его, ни делить с ним женщину. От убийства спасает только то, что ее ты хочешь куда больше, чем убивать. И ради нее соглашаешься поделиться.

Долгая, долгая любовь, пока ты не выматываешься настолько, что почти не можешь двигаться. Женщина сладкая, ее энергия сладка и вкусна, и ты тянешь ее уже чуть утомленно, но остановиться не можешь, это происходит помимо воли. Постепенно мысли приходят в порядок, вспыхивают чуть горчащей виной — от собственной грубости и спешности, — и удивлением, и неловкостью, и жалостью к той, которая лежит рядом. Королева грустит, и печаль ее добавляет горечи. Но все закончилось, и она не дает тебе даже права утешить себя, милосердно даруя забвение.

Макс отшатнулся, согнулся, схватившись за голову, и застонал: его блок рушился под напором чужих воспоминаний, простреливая череп острой болью, и перед ним тоже замелькали картинки прошлой ночи.

Двое мужчин некоторое время сидели в гостиной и молчали, снова остро переживая произошедшее. Обсуждать это как-то не хотелось.

— Черт знает что такое, — пробормотал Михей, выразив общую мысль. — Чувствую себя изнасилованным, Малыш.

— Странное ощущение, — со слабой улыбкой согласился Тротт и поднял глаза на Севастьянова. — Необычный опыт, да?

Они с выражением недоумения и растерянности еще поглазели друг на друга — и вдруг дружно захохотали, и смех чудесным образом убрал и страх, и напряжение, и даже в гостиной, кажется, потеплело.

— Только теперь нужно думать, как избавиться от голода, — вернулся Тротт к насущным проблемам. — Я… не уверен, что моя настойка сработает на такой объем. Мы от ее величества насосались слишком сильно. Чтобы восполнить такое количество энергии, несколько тысяч человек придется опустошить. Неудивительно, что она не смогла с тобой встретиться утром.

— И что ты предлагаешь?

— Надо идти в храм, — предложил Тротт. — Просить служителя Триединого провести нужный обряд, чтобы купировать неосознанную подпитку.

— Малыш, — устало сказал полковник. — Ты просто, видимо, не понимаешь, что у нас положение катастрофическое. Во всех странах священство обязано докладывать о темных, если они явятся в храм с признаками, что от кого-то подпитались. Это запрещено. Тебя сразу скрутит МагКонтроль, да и меня тоже, лишит звания, посадит под охрану и будет выяснять, у кого мы взяли энергию. Забавно будет, когда весь мир узнает об особенностях нашей королевы. Я на это пойти не могу. До следующего моего обязательного посещения храма почти двадцать дней; я надеюсь, мы решим проблему и следов не останется.

— А на риск срыва ты пойти можешь? — раздраженно спросил Макс. — Я еще раз тебе говорю: я не гарантирую, что мои настойки сработают, Миха. Ты слишком благороден, дружище.

— А ты слишком прагматичен, — огрызнулся Михей. — Я присягал ей на верность, Малыш. Могу ли я позволить, чтобы ее имя трепали во всем магическом мире?

— Если на одной чаше весов лежат твой здравый рассудок и безопасность окружающих, а на другой — доброе имя королевы? Дай подумать, — язвительно сказал Макс. Начавшаяся ссора его раздражала. — Я вот не уверен, что, загляни сюда Алекс или Вики, меня не сорвет. И я скорее пойду в храм и раскроюсь, чем буду подвергать их жизнь опасности.

Михей сощурился.

— А если на другой чаше весов лежит твоя свобода и дело всей жизни, Макс? Готов ты из-за страха сорваться пожертвовать ими? Для МагКонтроля все мы преступники, и неважно, по своей воле ты взял энергию у других людей или нет, — ты уже опасен. А ты сейчас ощущаешь голод? Заметь, мы сидим после инъекции почти полчаса, а окружающий мир, — он кивнул на растения за окном, — еще не высох. И такого голода, как утром, я лично не ощущаю.

Тротт прислушался к себе и неохотно кивнул, останавливая ненужную ссору. Тянущее чувство беспокойства и озноб пропали, как только он вколол препарат.

— Может, есть способ как-то избавиться от энергии, что мы впитали?

— Способ есть, — угрюмо сказал Михей. — Это передавалось в нашей семье. Например, искупаться в проточной воде — не в душе, там слишком слабый поток и уберет совсем немного, а в реке с быстрым течением или под водопадом постоять. Но выйдешь ты оттуда очень голодным, друг мой, и точно не сможешь сопротивляться тяге подпитаться. Раньше, когда был жив последний король династии Гёттенхольд, его сила каким-то образом купировала этот голод у подданных с темной кровью.

— Гёттенхольда нам взять неоткуда, — буркнул Тротт, — значит, нужно решать, что делать.

— Макс, давай подождем денек, — предложил Михей после небольшой паузы, и голос его был тверд. — Я верю в твой гений, дружище. Если мы до сих пор не сошли с ума, значит, твои препараты действуют. У тебя есть запас?

— Да, — кивнул Тротт. — Есть и ингредиенты, за сутки сделаю еще. Но, Миха, повторяю: он не испытан на блокировку сильной тяги к энергии. Я не могу ничего гарантировать, и это заставляет меня нервничать.

— Давай так, — успокаивающе проговорил Севастьянов. — Сделаем сейчас по уколу. Выдашь мне с собой партию инъекторов с препаратом. Обещаю: если начну снова тянуть энергию — сразу сделаю укол, открою Зеркало к тебе и перенесемся в храм. Если нет… то будем благодарить всех богов, что с нами все в порядке. С какой периодичностью, как думаешь, нужно делать инъекции?

— Полагаю, надо пробовать, — хмуро проворчал Тротт. — Для начала — через час, потом — через полтора, если нет проблем, потом — через два и так далее.

— Так и сделаем, — согласился Михей. — И, если тяга, несмотря на уколы, появится, пойдем сдаваться. Я буду настороже, дружище. Согласись, это разумно.

Он хорошо знал, на что поймать Макса, — рациональность у инляндца всегда превалировала над остальными чувствами.

Михей ушел. Периодически он отзванивался по стационарному телефону, радовал, что все в порядке. Макс, колдуя над усилением препарата, сам наблюдал за собственным состоянием и не мог не признать, что инъекции работают. Так прошел день.

Перед сном он еще поговорил с Михеем — в голосе друга слышалось явное облегчение. Полковника окликнула жена, он ответил с виноватыми нотками. И Тротт, снова вколов себе теперь тройную дозу, лег спать.

А ночью он, в середине совершенно обычного сна, вдруг ощутил ужасающее чувство падения в бездну, которое всегда предваряло сны о Нижнем мире, а затем на него накатил целый ворох ощущений, которых никогда не было в прошлых снах. За жизнью своего дар-тени, Охтора, Макс наблюдал раньше словно из его головы, но все чувства были приглушены — он почти не чувствовал вкуса или запаха, не ощущал напряжения, когда бежал, да и боль была отдаленной, словно через одеяло. Единственное, что ему было полностью доступно, — это воспоминания, воспринимавшиеся как собственные. И Охтор точно так же воспринимал его воспоминания.

Но сейчас именно он, Макс, управлял крылатым телом, ощущал запах папоротникового леса, слышал чавканье воды от мхов под ногами. И чувствовал тяжесть крыльев за спиной. И, не успев даже удивиться, сделал то, что так давно хотел ощутить, — расправил крылья и взлетел.

Он поднялся так высоко, как мог, и потом долго парил над зеленым лесом, разглядывая кажущееся крошечным поселение дар-тени с домиками-коробочками, и близкие горы, и море, оказавшееся совсем близко, и далекую полосу песчаной косы, выступающую в зеленоватый залив. Ближайшая твердыня, принадлежащая тха-нору, которого он потом, через много лет, убьет, тоже была видна, как и тоненькая нитка дороги, и огромная грозовая туча.

Грозы здесь были опасные, поэтому Макс снизился, опустился прямо у частокола вокруг поселения и пошел к своему дому. Общие воспоминания сделали выстроенный руками его дар-тени дом знакомым и своим.

Мысль о том, что нужно возвращаться, а он не знает, как это сделать, настигла Тротта через пару часов. Но это оказалось легко. Нужно было только закрыть глаза и захотеть.

В своем доме в инляндском лесу Макс проснулся поздним утром, корчась от холода и спазмов, еле-еле дотянулся до шприца с препаратом и вколол его в бедро, а потом еще с полчаса лежал, приходя в себя и прислушиваясь: нет ли голода? Нет, препарат помог — и теплее становилось, и мышцы начинали слушаться. Но все же он ощущал себя очень слабым. Казалось, что всю энергию, которую Макс получил от королевы, он потратил на этот нырок в Нижний мир.

Тротт, как только сумел подняться, позвонил Михею, но телефон не отвечал. Забеспокоился, попытался открыть к другу Зеркало — и удивленно наблюдал, как рушится оно осколками.

Когда Макс, уже дергаясь от недобрых предчувствий, строил пятое по счету Зеркало, зазвонил телефон. Он бросился к нему, схватил трубку. Только бы Михей!

Но это оказался не он.

— Макс, — раздался озабоченный голос Алекса, — мне нужна твоя помощь.

— В чем дело, Саш?

— Ко мне сейчас обратился Игорь Иванович Стрелковский, помнишь такого?

— Имя знакомое, — подтвердил Тротт.

— Это руководитель Управления государственной безопасности Рудлога, Макс. И произошедшее касается нас напрямую. В Верхоле́сье, где служит Миха, чрезвычайная ситуация.

Макс сжал трубку мгновенно повлажневшей ладонью, закрыл глаза и привалился лбом к стене.

— Городок накрыт щитом невероятного размера, — продолжал Александр, — внутри творится что-то невообразимое. Жители, те, что уцелели, собрались у щита, умоляют их забрать, утверждают, что родные падают на ходу, засыпают или вовсе мгновенно умирают. Боевые маги не могут проникнуть внутрь. Я уже здесь, Макс, это аномалия какая-то. Ты обязан на это посмотреть. И Михей внутри, но до него не дозвониться, не открыть Зеркало, как и до остальных боевых магов из гарнизона. С ним точно что-то случилось. Это что-то очень серьезное, если смогло блокировать нашего Миху. Помоги мне, Макс.

Тротт молчал, медленно и размеренно ударяясь лбом об стену.

— Макс? — удивленно позвал Свидерский.

— Конечно, Саня, — сипло проговорил Тротт, и ему стало противно: голос прозвучал очень слабо и жалко. — Я сейчас перейду к тебе. Конечно.

ГЛАВА 11

Семнадцать лет назад,
Юг Рудлога, Верхолесье

Макс, захватив инъекторы с препаратом, открыл Зеркало. Показалось, что Александр встречает его в чистом поле: трава по колено, стрекот кузнечиков, жара, легкий ветерок. Но, оглядевшись, инляндец увидел за спиной бурлящий военный палаточный лагерь, а справа, километрах в двух, — сверкающий купол щита, который закрывал небольшой городок. Поздоровался со Свидерским за руку, повернулся к щиту, напряг глаза, переходя во второй магический спектр, и покачал головой.

— Мощно.

— Мощно, — согласился Алекс. — Спасибо, что пришел. Пойдем, представлю тебя Стрелковскому, он введет в курс дела.

 

 

— Происшествию уже присвоен гриф «секретно», — отрывисто говорил Игорь Стрелковский, молодой руководитель Управления разведки и государственной безопасности Рудлога. — Нельзя допустить паники, поэтому вы — единственные невоенные маги, которых мы поставили в известность. Если посчитаете необходимым позвать еще специалистов, вы обязаны согласовать это со мной, как и последующие действия. Со своей стороны я прекрасно понимаю ваш уровень и обещаю не мешать. Боевую и информационную поддержку мы вам обеспечим. Задачи следующие: снять щит, чтобы эвакуировать людей, которые еще живы, найти источник аномалии, ликвидировать его.

Тротт сжал пересохшие губы и снова посмотрел назад, туда, где сквозь приоткрытое полотно входа палатки был виден гигантский переливающийся купол.

Александр кивнул.

— Мы можем посмотреть на щит вблизи, Игорь Иванович?

— Конечно, Александр Данилович. На выходе нас ждет автомобиль. Заодно, надеюсь, увидите те волны, о которых я упоминал. Мне трудно это описать, поэтому лучше посмотреть своими глазами.

 

 

За переливающейся стеной щита прямо на земле сидели обессиленные люди. Они жались ближе к куполу, но самые дальние все равно располагались метрах в десяти от стены. У кромки оказалось множество матерей с младенцами, детей, мужчины и старики виднелись дальше. Кто-то упорный еще стучал по щиту, пинал его, кто-то ходил среди людей, оказывал помощь. С десяток мужчин пытались делать подкоп, но, судя по тому, что яма была уже глубокой, а пробиться не получалось, щит спускался и под землю. Плакали дети, но в целом было тихо. И все запертые в сверкающей ловушке жители Верхолесья периодически с ужасом косились назад, в сторону центра города

— Чего эти люди ждут? — хмуро поинтересовался Макс. Они с Алексом и Стрелковским вышли из автомобиля неподалеку от основного скопления людей, и сейчас маги прощупывали щит, вполголоса переговариваясь о способах его разрушения.

— Того, что я хотел вам показать, — тяжело буркнул Стрелковский. — Как таковой периодичности нет, но промежутки между волнами увеличиваются. Прошлая была около трех часов назад, позапрошлая — где-то два сорок пять. Надо подождать, по идее, вот-вот будет следующая.

— Подождем, — согласился Александр. — Макс, что думаешь, снимем?

— Снять-то снимем, но как минимум спровоцируем проблемы с давлением у тех, кто остался внутри, — проговорил Тротт. — Нужен опорник, Сань.

— И я об этом думаю, — Александр поморщился, повернулся к внимательно слушающему их разговор Стрелковскому: — Игорь Иванович, щит такого размера снять аккуратно, то есть сдуть медленно, как воздушный шарик, вдвоем можно, но куда проще и безопаснее это делать втроем, в устойчивом треугольнике. А если купол лопнет, то выброс стихийной энергии может спровоцировать что угодно, от скачка давления у людей под ним со всеми вытекающими до мини-землетрясения. Нам нужен еще один человек.

— Вы знаете такого специалиста? — поинтересовался Игорь. — За которого вы поручитесь?

— Знаем, — несколько невнятно проговорил Александр, с усилием потер лицо ладонью и взглянул на Макса. — Только я очень сомневаюсь, что он согласится помочь.

— Я поговорю с ним, Сань.

— Бесполезно, думаю.

— Не тот случай, чтобы отказался. Он не дурак, — раздраженно продолжил Макс. — Не звать же Вики, не хватало еще ее подвергать опасности.

Ему изрядно надоела многолетняя размолвка между друзьями и периодически очень хотелось прибить Викторию.

— Я буду счастлив, если ты уговоришь его, — просто ответил Александр, кивнув на слова друга. — Игорь Иванович, вы дадите свое согласие? Мы говорим о бароне Мартине фон Съедентенте, ректоре Блакорийской высшей магической школы. Он один из лучших специалистов по щитам в мире. Если не лучший. Я ручаюсь за его молчание.

— Да, — коротко сказал Стрелковский. — Действуйте.

Начальника разведуправления окликнул кто-то из подошедших подчиненных, и Игорь Иванович, оставив магов вдвоем, направился к нему. Макс, недолго прособиравшись, открыл Зеркало и шагнул в переход.

 

 

Вернулся он злой, наткнулся на понимающий взгляд Алекса, выругался и, ничего не говоря, пошел к щиту.

Марта он нашел, к своему удивлению, не пьяным и не в объятиях очередной бабы, а читающим книгу перед камином. Блакориец ему обрадовался, хотя они не так давно вместе совершали рейд по питейным заведениям Инляндии, выслушал — но на имени «Александр» сразу похолодел, замкнулся и ответил:

— Без меня, Малыш. Я не хочу его видеть и работать рядом с ним тоже не хочу.

— Вроде ты всегда умел отделять важное от неважного, — зло проговорил Тротт. — Март, очнись, при чем тут Саня? Михей там, внутри, люди умирают, а ты всё обиды свои лелеешь. Восемь лет прошло, а ты никак не успокоишься.

— Успокоиться — это забыть, что лучший друг взял женщину, которая нужна мне? — поинтересовался барон, отбрасывая книгу; в глазах его полыхнул агрессивный огонек, и он чуть склонил голову вперед.

— Да, в том числе! — Макс понимал, что еще чуть-чуть — и начнет орать, но ему эти сердечные страдания на фоне того, что, возможно, произошло с Михеем и вполне может случиться с ним, поперек горла стояли. — Данилыч поступил неправильно, но у Вики тоже своя голова на плечах есть, и она имела право не выбрать тебя! Хватит тут слюни растирать, Кот! Ты нам нужен, ты это услышал? Ты ведь, придурок, себе не простишь никогда, если сейчас не поднимешь задницу, а с тем же Саней что-то случится! Или если из-за тебя Михей погибнет!

Март взглянул на него с глухим упрямством человека, которому сделали очень больно, и Тротт, окончательно озверев от нервов, напряжения, от того, что тратится драгоценное время, прошипел что-то типа «ну и катись ты к чертям, ублюдок, без тебя справимся», ушел обратно в Рудлог. Уговаривать или работать психотерапевтом у него не было ни времени, ни желания, ни сил. Одно он знал точно: если справится с нынешней ситуацией и останется жив и в своем уме, с Мартином друзьями они больше не будут. Потому что это был уже не его друг, который лез всегда на передовую и стремился закрывать остальных собой, легко грешил и так же легко прощал грехи другим, с которым было просто, и ты всегда мог быть уверен, что он подставит плечо и поможет. Этот отказ теперь всегда будет стоять между ними.

 

 

Дальше они с Александром работали быстро и слаженно, изучая плетение щита, определяя точки, куда нужно направить усилия. Стрелковский расположился неподалеку, наблюдая за ними, но не вмешиваясь. И Макс уже склонялся к тому, чтобы предложить все-таки позвать Вики, когда земля едва заметно, на грани слуха, завибрировала — настолько тонко, что заныли зубы.

— Смотрите, — вполголоса позвал Игорь Иванович.

Люди внутри в панике заорали, вжимаясь друг в друга, пытаясь впрессоваться в стенки щита. Началось настоящее столпотворение. От крика и плача детей дышать было трудно. Под гигантским куполом щита, где-то далеко за домами, возникло темное свечение — трудно было иначе описать пульсирующую хмарь, сделавшую стены домов словно поблекшими, выцветшими, как на черно-белой фотографии. Так бывает при очень яркой вспышке света. Темный всполох столбом поднялся до вершины купола — и вдруг мгновенно растекся по сторонам, как будто затаившийся зверь прыгнул, схватил добычу и снова
исчез.

И вслед за отходящим сиянием, как кости домино, падали на землю люди. Сначала — те, кто был дальше от щита, затем все ближе и ближе.

Наступила тишина, и потом снова раздались крики и плач. На ногах и в сознании остались только те, кто стоял почти вплотную к щиту. Остальные лежали вповалку, как деревья, сломанные ураганом, и никаких признаков жизни не подавали.

— Мертвы? — напряженно спросил Свидерский.

Игорь Иванович покачал головой.

— Эти еще спят. По словам опрошенных, сначала такие вспышки людей усыпляют. А тех, кто слаб или серьезно болен, — сразу убивают.

— Тогда вашим людям, пока мы не уберем источник волн, под щит соваться не стоит, — проговорил Александр. — Смысла нет.

— Мерзость какая, — раздался из-за их спин голос Мартина. Макс обернулся: барон дернул губами, опустил глаза — и инляндец ощутил просто-таки сокрушительное облегчение. — Макс, да, я засранец. Ну не смотри на меня так влюбленно, а то у меня ощущение, что ты сейчас мне предложение руки и сердца будешь делать.

— Долго тут наблюдаешь? — поинтересовался Тротт.

— Да через десять минут после тебя сюда прыгнул, — признался Мартин, махнув рукой, — и как раз на вспышку попал.

Макс посмотрел на сбитые костяшки на кулаках блакорийца, усмехнулся понятливо.

— Игорь Иванович, это специалист, о котором мы говорили, — вмешался Александр. — Мартин фон Съедентент.

Барон пожал Стрелковскому руку, кивнул, не обращая внимания на Алекса. Свидерский наблюдал за его представлением со слабой улыбкой. Мартин подошел к щиту, остановился, глядя на него с плохо скрываемой завистью.

— Так-так-так, — протянул он, потирая уголок глаза, — и откуда у нас такой выскочка взялся?

Погладил склон купола, присвистнул.

— Да сюда как минимум три моих резерва вбухано!

— Сломать можешь? — хмуро поинтересовался Александр.

Барон не ответил — теперь он касался щита уже с закрытыми глазами, обеими руками.

— Простой, — сказал, обращаясь только к Максу, — мощный, но простой. Узлы все утроены и мгновенно синтезируют новый, стоит один из трех уничтожить. Тут ты прав, нужно осторожничать. Есть два обходных варианта. Можно разрушить один из каркасов — тогда щит сократится. Или прорезать проход. Второе проще, а первое надежнее — бо́льшая часть людей, что сейчас у щита, окажутся вне его.

— Хорошо, — проговорил Тротт и добавил настойчиво: — Март, будь человеком, прекращай балаган. Если уж решил помочь, в таких ситуациях не до гонора. Работать нужно со всеми.

— А что, — сухо удивился барон, — тут кроме тебя кто-то еще есть?

Тротт резко втянул носом воздух, шагнул вперед, но Александр положил руку ему на плечо, сжал, останавливая.

— Я благодарен, что ты пришел, — сказал он блакорийцу. Тот смотрел сквозь него. — Но Макс прав, Мартин, дело прежде всего. Потом с тобой разберемся, если захочешь, набьешь мне морду, а сейчас, будь добр, приди в себя. Я хочу быть уверен, что ты прикроешь мне спину.

— Я и так прикрою, — с ненавистью процедил фон Съедентент и наконец с усилием посмотрел бывшему другу в глаза.

— Я знаю, Март, — спокойно произнес Алекс. — Что сейчас будем делать? Твоя сфера, командуй. Мы поддержим резервом, если понадобится.

— Попробую убрать один из трех каркасов, — нехотя объяснил Мартин, — и уменьшить площадь и мощность щита. Игорь Иванович, — он повернулся к Стрелковскому, — пусть ваши люди будут готовы к эвакуации.

Стрелковский кивнул, достал рацию и направился к машине, чтобы не отвлекать магов разговорами. Мартин уже колдовал над щитом. Присасывался тонкими стихийными нитями к узлам, натягивал их, раздвигал, отделяя внешний слой от подпитки. Щит от его прикосновений едва заметно подрагивал, словно по воде шла рябь от ветра. Барон остановился — руки его были разведены, и друзья спектральным зрением видели, что в каждой ладони он, как искусная пряха, держит десятки нитей, идущих к гигантскому куполу. Вокруг Мартина заполыхали стихийные потоки, и он ударил, пытаясь перерезать спайку между внешним слоем щита и остальными.

Купол загудел и вдруг вспыхнул мощной волной отдачи. Рванулись прочь тонкие облака на небе, высокая трава легла на землю. Мартин отлетел назад, друзья едва удержались на ногах — спасло наличие собственной защиты. Александр успел бросить щит на Стрелковского. Солдаты по периметру валились наземь, переворачивались близко расположенные к щиту машины. В лагере, от которого приехали маги, срывало палатки. Через пару минут вдалеке зашумел, раскачиваясь, лиственный лес.

Когда гул стих, слышны стали изощреннейшие лающие блакорийские ругательства. Это из полегшей травы поднимался Мартин, и настроение у него, очевидно, было хуже некуда.

— Живы? — крикнул он Стрелковскому. Тот махнул рукой. — Накладочка вышла, — проворчал барон уже в сторону Алекса и Макса. Те деликатно помалкивали. — Попался как первокурсник, — бурчал он себе под нос, — элементарная ловушка ведь. Ох, придурок, — Мартин снова добавил крепких ругательств и вдруг поперхнулся, глядя на что-то за спинами друзей. — О, Вики. Извини, что оскорбил твой слух.

Виктория, в легком и длинном цветастом платье, загорелая почти до черноты, в изящных золотых украшениях, с ужасом смотрела за щит — туда, где вповалку лежали спящие люди, среди которых было много детей. Перевела ошеломленный взгляд на Мартина, на молчащих друзей.

— Меня не позвали, — сказала со злым укором.

— Правильно сделали, — буркнул Мартин, отворачиваясь; первичная растерянность в ее глазах сменялась привычным холодком.

— Что здесь, Саш? — волшебница подошла к Максу, поцеловала в щеку, поцеловала и Алекса. Март, косившийся назад, скрипнул зубами. Поколебалась и все-таки обняла со спины и блакорийца, очень мягко, немного скованно, и быстро отошла обратно к Свидерскому. — И где Михей?

— Михей, — Александр хмуро кивнул на город, — там. На связь не выходит, жив ли — не знаем. В чем причина аномалии — тоже не знаем. Ждем, пока Мартин вскроет купол.

Свидерский кратко рассказал, что ему известно; Виктория слушала, закусив губу, то и дело бросая взгляды за стену, где молодая женщина с рыданиями прижимала к себе спящего ребенка. Мартин в это время опять прощупывал щит, военные приходили в себя, срочно восстанавливали полевой лагерь.

— Вик, — проговорил Алекс после завершения рассказа, — сама понимаешь, мы справимся. Не надо тебе туда идти.

— Надо, Саша. И хватит меня беречь, сколько можно! Каждый раз одно и то же, сорок лет уже, — сердито и сипло сказала волшебница. Она хотела добавить что-то еще, но лишь раздраженно махнула рукой и позвала: — Мартин?

Барон повернулся, молча глядя на нее.

— Дай мне две минуты, — попросила она очень кротко и снова посмотрела на рыдающую мать с ребенком. — Пожалуйста. Мне нужно переодеться.

Фон Съедентент оглядел ее с ног до головы и вдруг усмехнулся.

— Ты и так убойнее некуда, Кусака, — сказал он легко и почти безбашенно. — Но если хочешь — иди. Я тебя, конечно, дождусь.

Вики вернулась очень быстро, одетая вполне по-походному. Яркий эмиратский наряд сменился крепкими ботинками, плотными брюками и водолазкой. Александр представил ее Стрелковскому, и тот, ранее поглядывающий на волшебницу с сомнением, услышав фамилию, одобрил участие. Дальше оставалось только ждать.

Виктория потеребила связку амулетов-накопителей на шее, проверила свой щит, постаралась незаметно прощупать защиту у друзей и, поколебавшись, подошла к Мартину.

— Сколько, думаешь, тебе нужно времени? — спросила вполголоса. Блакориец голову не повернул — ладони его словно прикипели к призрачной стене, и вокруг них разливалось белое сияние, — но ответил, медленно, с паузами, параллельно выплетая что-то, понятное только ему:

— Минут десять, Вик. Я отказался от идеи снимать один из каркасов — щит это не разрушит, а сил я и своих, и Макса с Алексом на нейтрализацию ловушки угрохаю достаточно. Конечно, это сразу выведет за стены щита множество людей, но резерв надо поберечь. Одну ловушку я уже пропустил, и кто знает, что за сюрпризы ждут нас внутри. Поэтому сейчас буду прорезать проход, чтобы мы могли войти, а военные — эвакуировать население. Надеюсь, все получится.

— Получится, — так же тихо проговорила она. — Не буду тебя отвлекать, извини.

— Ты не отвлекаешь, а вдохновляешь, — со смешком поправил блакориец. И Вики, ощутив привычную неловкость в его обществе, все же отступила назад, к Максу и Александру.

Мартин колдовал над щитом дольше десяти минут. Что-то бормотал себе под нос, ругался, тряс ладонями, потирал ими друг о друга, снова прислонял к стене. С той стороны собирались люди, целая толпа людей. Кто-то тянул на себе спящих, кто-то все-таки остался сидеть рядом с лежащими родственниками. Люди все прибывали: слух о том, что маг пытается открыть проход, разлетался по периметру, и со всех сторон вдоль стены щита уже бежали жители. Голоса собравшихся становились все более возбужденными, на щит начали напирать.

Игорь Иванович отдал несколько приказов подошедшим офицерам — и подчиненные растянулись вдоль толпы с внешней стороны купола, призывая сделать несколько шагов назад, не мешать магу, иначе никто не выйдет. Но это мало работало. Паника и возбуждение нарастали, народ, щедро глотнувший страха и бессилия, потихоньку превращался в неуправляемое стадо.

Барон, казалось, впал в такой рабочий транс, что ничего не слышал и не чувствовал. Жара стояла неимоверная, вдалеке собирались черные тучи. Виктория отпила немного воды из фляжки, которую ей протянул Александр, посочувствовала начинающему краснеть Максу — инляндец уселся на траву и с отсутствующим видом смотрел поверх домов, вглубь городка.

На звук, похожий на треск электросварки, повернулись все по ту и по эту сторону призрачной стены. Мартин с усилием разводил от груди руки, словно растягивая небольшой резиновый бублик, а перед ним на щите прореза́лся уже полукруг побольше, растягиваясь, выбивая по краям синие искры, начиная дрожать, когда от усилия дрожали руки блакорийца. Вот проход стал выше его роста, начал расширяться больше, еще больше… дрогнул… барон выругался и поспешно сжал кулаки, фиксируя то, что удалось открыть. Подышал тяжело, будто только что толкал в гору тяжеленный камень, потеребил пятерней влажные волосы.

Народ, затихший было, рванулся вперед.

— Стоять! — рявкнул фон Съедентент. — Хотите, чтобы никто выйти не мог? Стоять, я сказал!

Его не слышали. Началась давка. Макс скользнул вперед, в проход, выставил руки, оттесняя щитом ничего не соображающих людей. С той стороны послышались ругань, проклятия, плач.

Виктория опять топталась возле Мартина, и он, искоса глянув на волшебницу, пробурчал:

— Иди, вижу же, что рвешься. Осторожнее только, Вик. Макс, — инляндец повернул голову, — пропусти ее.

И Вики, благодарно кивнув, проскользнула внутрь, в узкий проход вдоль стенки, мимо собравшихся перед работающим магом людей. Мартин продолжал расширять щель — визг стоял такой же оглушительный, но первое сопротивление прошло, и по щиту от прорези опять катилась крупная рябь. Он нехотя оглянулся на Александра; тот без слов его понял, приблизился, и барон, черпнув из его резерва, с удвоенной силой принялся раздвигать щит.

А Вики подошла к женщине с ребенком, что-то спросила у нее, провела ладонями над спящим мальчиком и нахмурилась. Шагнула к лежащему мужчине, тоже просканировала его, потом к еще одному. Двинулась к стенке щита, махнула рукой, подзывая к себе Игоря Ивановича.

— Что такое? — спросил Стрелковский тихо.

— Истощение виты, — проговорила Виктория хмуро. — Видимо, эти волны, про которые вы говорили, вытягивают жизненную энергию. Игорь Иванович, в первую очередь нужно выносить детей и стариков.

— Мы это и собирались сделать, — кивнул Стрелковский.

— Им сразу нужно проводить реанимационные процедуры, — с нажимом сказала Вики. — Капельницы с глюкозой и питательным раствором обязательно. Виталисты не осилят всем восстанавливать жизненную энергию, главное для них — поддержать самых слабых. А работы будет, — она оглянулась на сотни спящих людей, — очень много. Я сейчас пройдусь, просканирую детей, если кто-то будет на грани, поддержу. Но и я одна не справлюсь.

— Все понял, — коротко проговорил Стрелковский и отошел, что-то быстро начав говорить в рацию. Со стороны лагеря стали выдвигаться машины «Скорой помощи», военные автомобили.

Проход вырос до размера парадных дверей дворца и расширялся все быстрее.

— Все, дальше я сам, — сказал фон Съедентент, когда проход стал напоминать по размеру тоннель метро. Александр отступил. — Немного еще растяну и закреплю, чтобы машины могли проехать. Подкачай пока себе источники. Интуиция прямо орет, что нам придется несладко.

Вики спешно лавировала между спящими людьми, касалась детей, над кем-то задерживалась подольше — сжимала один из амулетов, и от ладони ее шло видимое белое сияние, окутывающее маленькие фигурки. Движения волшебницы становились все более нервными, и она уже почти металась от ребенка к ребенку. И не выдержала.

— Скорее, — крикнула срывающимся голосом. — Мартин, пропусти врачей! Тут почти все дети при смерти!

— Пропусти, — проворчал он, укрепляя контуры прохода. — Приятно, конечно, когда в тебя так верят…

Он все же справился быстро и отошел в сторону. Дыра в щите получилась огромной. На место барона заступили солдаты, разделяя хлынувший людской поток на рукава, разделяя проход на две полосы, чтобы было место для пропуска скорых, военных и врачей. Из-под щита с криком, рассыпаясь веером по полю, бежали люди, не разбирая пути, подальше от страшной ловушки. Военные пытались навести порядок, но суета стояла страшная.

— На отдых — максимум десять минут. — Макс протянул Мартину, обессиленно привалившемуся к стене у прохода, флакон с тоником. — Пей и восстанавливайся.

К ним подошли Игорь Иванович с Алексом.

— Я пока не могу отправить армию вглубь города, — проговорил Стрелковский, — в магической аномалии обычное оружие не имеет смысла. Мы с Александром Даниловичем, — он кивнул в сторону Свидерского, — обсудили порядок действий. Вы идете внутрь. Мы пока займемся эвакуацией тех жителей, кто находится у края щита, это безопасно. Постараемся до следующей волны вынести максимум людей, армия осмотрит ближайшие дома. Спасти тех, кого возможно, сейчас первоочередная задача. Если за это время у вас получится сжать щит или найти источник аномалии и обезвредить — хорошо. Нет — я жду два часа и отправляю за вами отряд боевых магов. Тут весь городок такой небольшой, что его можно за сорок минут насквозь пройти, но мы заложили время на решение нашей проблемы.

— Связь? — поинтересовался Макс. Стрелковский покачал головой.

— Рации внутри не работают, я проверил. Жители говорят, что у их автомобилей разрядились аккумуляторы, да и на окраинных улицах все сплошь в спящих людях, не проехать, пока мы их не эвакуируем, поэтому пойдете пешком. Через час подадите световой сигнал, чтобы я знал, что вы живы. Вот карты, — он вручил каждому по копии, — посмотрите. Красным очерчен маршрут, который мы согласовали, если правильно установили центр аномалии. Место, откуда исходит сияние.

Маги уставились в карты.

— Постойте… — Мартин ткнул пальцем в один из домов, который находился внутри зоны, обведенной красным карандашом, и поднял голову на Макса. — Это же… дом Михея?

— Да, — сухо ответил Макс и сжал зубы.

— Михей силен, Макс, — Александр, конечно, заметил, как он нервничает. — Даже если он один не в состоянии выбраться или выйти на связь, уверен, он жив, в сознании и продержится до нашего прихода. Вряд ли существует что-то, с чем он может не справиться.

Инляндец ничего не ответил. Сложил карту в карман и повернулся к щиту. Они еще некоторое время поговорили, обсуждая детали. Рядом с мужчинами остановилась Вики со спящим ребенком — возрастом он был не более года, — погладила его светящимися руками, поцеловала с такой нежностью, что трое друзей уставились на нее с нескрываемым изумлением, и передала одному из врачей, вполголоса пояснив, что виту докачала и теперь мальчику нужно только поспать. Макс протянул тоник и ей, она не стала отказываться. Друзья сосредоточенно проверили снаряжение — запаслись не хуже, чем при вылазках на нежить, — быстро докачали источники резерва, благо стихийные потоки здесь, вдали от крупных городов, были мощные, сильные, и, пройдя под щит мимо стремящихся к выходу людей и проезжающих скорых, направились через окраинное трамвайное кольцо к широкой, вымощенной брусчаткой улице.

 

 

Шли они молча, привычным строем: впереди Александр, за ним Вика, по бокам Макс и Мартин. Только Михея рядом с Алексом не хватало, и это очень ощущалось. Маячки запустили сразу, как ступили на центральную улицу, и теперь невидимые разведчики сновали по переулкам вокруг, летели далеко впереди, чтобы успеть предупредить о возможной опасности.

Солнце палило нещадно, и тишина стояла такая, что это начинало нервировать. Тишина мертвого города.

Безмолвные улицы с лежащими на раскаленных мостовых телами угнетали. Вики поначалу дергалась, чтобы подойти к лежащим, проверить, живы ли, но останавливала себя: нельзя выбиваться из группы, нельзя задерживать продвижение. Лицо ее было бледным, и видно было, каких сил стоит сдерживать себя. Впрочем, они все выглядели не лучше. Тут же попадались и домашние животные — мертвые собаки, кошки — и рухнувшие в полете на брусчатку птицы. Под ногами хрустели высохшие насекомые, все вокруг было усеяно ими.

— Чувствуете? — вполголоса спросил Алекс.

— Угу, — буркнул Мартин и передернул плечами.

Они и полукилометра не прошли, когда по ногам потянуло ледяным холодом, словно из склепа зимой. Холод они почувствовали первым. Затем к нему добавилось ощущение чужого взгляда. Еще через несколько сотен шагов стало закладывать уши, как от ультразвука, по венам полился адреналин. Стало так страшно, что кожа покрылась холодным потом.

— Страх наведенный, — сипло проговорил барон. — Что же там за тварь такая?

Макс тоже все это ощущал, и даже больше. Тела друзей подернулись светлой дымкой, и внутри, приглушенный препаратом, тихонько скребся голод. Инляндец сунул руку в карман, нащупал шприц-тюбик с инъекцией. Еще немного потерпеть, и уколет прямо через ткань, чтобы не привлекать внимания.

Центральная улица закончилась маленькой площадью, от которой расходились узенькие кривые улочки. Тут вряд ли проехал бы даже маленький автомобиль, и идти приходилось почти плечом к плечу, сворачивая в переулки. Здесь все выглядело совсем мирно — если бы не эхо от шагов, которое бывает только в пустых тоннелях, мертвые птицы на тротуарах и высохшие цветы на подоконниках. Деревья скрипели безжизненными кронами, листва на них была свернувшейся, серой, и под палящим солнцем контраст этот выглядел жутковато. На удивление тел на улице стало попадаться все меньше.

— Проверю, — буркнула Виктория, шагнув к одному из домов. Поднялась на стихийном вихре к открытому окну, заглянула в него, в соседнее.

— Все в кроватях, — сообщила она, спускаясь на землю и возвращаясь в строй.

— Я так и предполагал. — Александр не поворачивался, но говорил отчетливо, не переставая цепко следить за окружающим. — Что бы это ни было, видимо, первая волна прошла, когда люди спали, и захватила не весь город. Стрелковский сказал, несколько человек возвращались около часу ночи на машинах домой, щита еще не было, и волну видели издалека. Первая накрыла около двух третей города, и почти сразу после нее по окраинам прямо перед водителями возник щит. Вторая была сильнее, третья — еще сильнее. В центре аномалии, похоже, мы найдем одни трупы.

Они все тяжело дышали, преодолевая тонкий вибрирующий ужас — он все сильнее ввинчивался в уши, пробирался под кожу. Макс обернулся. Ему послышался чей-то голос, даже эхо голоса. Через мгновение насторожились и Мартин с Алексом. Вики недоуменно подняла голову. Теперь это слышали они все. Это был даже не голос — так могли бы звучать чужие жадная радость и печаль, если бы с помехами, шипением и хрипами транслировались прямо в голову.

— Кажется, — с нервным смешком проговорил Мартин, — нас тут ждали.

Он не успел договорить, как завибрировала земля. Снова полыхнула темная вспышка, и маги подняли руки, защищаясь, — ощущение было такое, будто кто-то со страшной силой пытается оторвать от них щиты, раскрошить и всосать, словно над ними бушевал огромный смерч.

— Стройте второй слой! — заорал Мартин. — Быстро!

Волна, нахлынувшая персонально на них, уходила, оставляя их сосредоточенными, пытающимися удержаться на ногах. Вдалеке что-то заворчало — звук был такой, будто огромные камни терлись друг о друга. Или словно впереди просыпался вулкан.

— Защита ослабла почти на четверть, — сухо оценил потери Алекс. — И маячки все заглохли. Вики, как?

— Со мной все нормально, — голос ее был резким. — Как и с вами со всеми. Не отвлекайся на меня, Саш. Надо идти, иначе потратим резерв только на то, чтобы отбивать эти вспышки. Понятно, что противник непростой.

— Это что-то разумное, — кивнул Алекс. — Сейчас нас так хорошо пощупали, явно силы оценивали. Неужели какой-то взбесившийся стихийный дух? Но я даже затрудняюсь его классифицировать.

— Данилыч, — с выразительным раздражением простонал Мартин, — потом и классифицируешь, и докторскую защитишь. Сейчас нам надо этого красавца упокоить. И пока остается только гадать, на что он способен.

— Нагнать туман, например, — тихо проговорил Тротт.

Дуновение ледяного ветра по ногам стало ощутимее. Эхо шагов исчезало, таяло в выползающих из переулков и из подвалов домов белесых щупальцах тумана. Солнце все так же жарило сверху, но вскоре и оно закрылось белой дымкой, превратилось в яркое пятно. Туман все уплотнялся. Маги невольно сдвинулись ближе друг к другу. Неожиданно купол моргнул раз, другой — и показалось, что они ослепли. На городок опустилась густая, непроглядная темнота.

— Черт, — восхитился Мартин, пока они быстро зажигали Светлячки, рассредотачивая их вокруг группы, — что бы это ни было, я хочу знать, как оно это делает. Щит, непроницаемый для света!

— Вопрос, — тихо проговорила Вики, и голос ее звучал глухо и бесцветно во тьме и тумане, — зачем оно это сделало… Не заблудиться бы…

— Не заблудимся, — уверенно успокоил ее Александр. — Осталось около километра. Через три перекрестка должен быть ориентир — старое маленькое кладбище, затем храм, и мы в центре. Справимся. Тут максимум минут пятнадцать идти.

Они шли дальше, и никуда не девшееся давление страха усиливалось темнотой. Светлячки сквозь полосы тумана отражались в молчаливых окнах, и казалось, что там, за ними, кто-то шевелится, следит за проходящими людьми. Да и сам туман начал принимать странные формы: высокие струи его, словно пламя свечей, колебались, погружая друзей то ли в дремоту, то ли в транс, и Александр периодически оборачивался, проверял, не отстал ли кто. Они все были опытными, и делать этого не нужно было, но от привычки контролировать свою группу не так-то просто отказаться. Как и от привычки ожидать опасность с любой из сторон.

И Свидерский всматривался в темноту, смаргивая, — глаза от мерцания Светлячков и колебания тумана начали слезиться. Друзья следовали за ним: он слышал шаги, краем глаза отмечал их фигуры.

— А вот и кладбище, — проговорил ректор МагУниверситета вполголоса.

Справа из тумана проступила низкая оградка, черные остовы сухих деревьев и шестиугольные камни надгробий. Друзья уже прошли закрытые ворота кладбища, когда Алекс уловил среди надгробий движение. И чуть не пропустил момент, в который из-за ограды на него прыгнула черная лоснящаяся тварь с заплывшими бельмами глазами. А за ней — еще с десяток.

— Сте́рнихи, — проворчал он, привычно разворачивая в руках светящуюся цепь и активируя доспехи, — теперь понятно, зачем нужна была темнота. Надо зачистить кладбище, иначе они начнут жрать спящих. Тут должно быть немного работы. Широкоплощадные заклинания не применять, можно задеть соседние дома.

Ему никто не ответил, и Свидерский, хлестнув цепью первую бьющуюся о щит тварь, недоуменно обернулся.

Его друзья исчезли.

Ректор выругался, поднимая руку и посылая в небо огненный столб — тот в черноте растекся по огромному куполу, и туман от жара рванулся в стороны, обнажая узенькую улочку с отходящим от нее переулком. Совершенно пустую улочку, которая снова стала заполняться густым туманом.

Первым порывом было броситься на поиски пропавших, но Алекс Свидерский долго служил в армии и научился расставлять приоритеты вопреки личным желаниям. Друзья его не детсадовцы, что бы ни случилось, защитить себя смогут, и несколько минут, необходимых ему на уничтожение восставших, он потратить может. А спящие люди в городе от нежити себя не защитят. Да и оставлять за спиной несколько десятков тварей недальновидно.

После Александру стало не до удивления и тревоги: стоило погаснуть последним всполохам огня над головой, как стернихи словно взбесились, колотясь о щит своими черными обезьяноподобными телами, пытаясь пробить его лапами-крючьями. Конечно, они не могли причинить вреда щиту — и Свидерский методично и быстро расправился с нежитью, взглянул за ограду, оценивая, стоит ли выжигать кладбище одним ударом и тратить резерв на такую мелочь, и все-таки решил поберечь энергию.

За воротами уже ковыляли десятки безобразных фигур, и он шагнул туда, сбил цепью тяжелый засов на замке — и сам рухнул на землю, потому что на него сверху обрушился страшный удар, сдирающий щиты, пытающийся вдавить в брусчатку. Алекс даже вздохнуть не успел, как ворота распахнулись и один из восставших прыгнул на него, легко пробивая ослабевший щит и вцепляясь крючьями в доспех. Свидерский, не понимая, что у него с реакцией, изжарил стерниха, чувствуя, как бежит по руке кровь, и стараясь не смотреть туда. Времени на восстановление щита не было: дальше Алекс работал цепью, словно молотом, уворачиваясь от прыгающих туш, рассекая их в полете, и под конец, не задумываясь больше о сохранности кладбища, пустил на него огненный вал, надежно запекший беспокойные кости под землей.

Только после этого посмотрел на руку. И побледнел. Предплечье вместе с доспехом было рассечено до кости, и глубокая рана уже начала чернеть по краям, а из порванных вен толчками вырывалась кровь.

Александр сжал зубы, пытаясь преодолеть вечную свою слабость — боязнь вида собственной крови, зашарил рукой по поясу, чтобы найти антидот, прежде чем залечивать рану, — и тут голова закружилась, и маг рухнул на мостовую.

Тело отказывалось слушаться: мышцы казались вареными, зрение расплывалось, но маг тем не менее заметил, как стерних, что лежал метрах в пяти от него и был рассечен почти напополам, вдруг забулькал, дернулся и пополз к Свидерскому, цепляясь руками-крючьями за брусчатку, судорожно сглатывая зубастой пастью и подтягивая за собой ошметок тела, который оставлял черный след на дороге.

* * *

Вики шагала за Александром, привычно ориентируясь на его спину. Она, как всегда в таких ситуациях, нагоняла на себя искусственное спокойствие. Для паники и страха оставался маленький уголочек в душе, и волшебница могла их игнорировать. Правда, сейчас из-за вибрирующего давления на нервы получалось это очень плохо. Хотя и раньше каждая вылазка на нежить, каждый бой становились для Вики испытанием. Справится ли она со страхом на этот раз? Сможет ли опять встать рядом с друзьями или отступит, сказав: все, хватит, я все доказала себе? Сможет ли дожить до того момента, когда они наконец поверят в нее и перестанут опекать и оберегать? А если она отступит и с кем-то из друзей что-то случится — как потом себя простить?

Виктории всегда было любопытно: что в такие моменты испытывают остальные? Неужели так же уверенны и спокойны, какими кажутся со стороны? Она косилась на мрачного Мартина, который нагло укреплял ее щиты, не спросив разрешения, на бледного Макса — глаза его, высвеченные во тьме Светлячками, выглядели неживыми. На висках инляндца блестели капли пота.

— А вот и кладбище, — проговорил Александр впереди.

Вики на что-то наступила, споткнулась, на мгновение потеряв ориентацию. Все вокруг стало каким-то зыбким, нечетким, а через секунду их четверку атаковала нежить.

Бились друзья молча, сосредоточенно. Тварей оказалось невозможно много и совершенно разных видов — будто здесь было не маленькое кладбище, а целые могильные поля людей и животных. От воя, визга и хрюканья закладывало уши, а ацетоновая вонь и шлепки восставших тел о защиту слились в какой-то кошмарный коктейль. Рядом слышались сиплое дыхание друзей, свист ледяных Лезвий, гулкие удары Таранов, в тумане виднелись всполохи огня — и то и дело у щитов падал или рассыпался в прах очередной хоботочник, стерних или ототон.

Виктория и припомнить не могла, когда бы так долго длился бой. Ей казалось, что прошла вечность — два часа, отведенные Стрелковским, точно должны были уже минуть. Амулеты на груди давно разрядились: большую часть запаса она потратила еще на лечение детей, — и резерв таял стремительно, куда быстрее, чем должен был. Но Вики выкладывалась, надежно удерживая свою зону обороны и с удовлетворением наблюдая, как меньше и меньше становится поток чудовищных тварей.

Усталость и опустошение навалились неожиданно. В какой-то момент щит тренькнул и рассыпался, на Викторию бросились несколько чудищ, и волшебница судорожно полыхнула огнем. Но вместо него получилась какая-то жалкая вспышка. Вики попыталась восстановить щит, но ничего, к ее ужасу, не вышло. Она увидела, как перед ней встает Мартин, накрывая ее щитом, и неверяще посмотрела на свои руки, прощупывая резерв.

Ноль. Полный ноль. Как это вообще может быть? Она одна из мощнейших магов мира, ее резерва даже при такой интенсивности боя должно было хватить минимум на трое суток, а он вытек за какие-то жалкие часы. Неужели она выгорела?

Вокруг неожиданно стало тихо. Виктория подняла голову — Макс невозмутимо размазывал по брусчатке очередного стерниха. Но больше на них никто не нападал.

— Кончились, — весело проговорил Мартин. — Наконец-то! Вик, ты как?

— Пуста, — сказала она негромко. — Все. Нет резерва.

Фигуры друзей расплывались, будто к глазам подступили слезы. Алекс снял свое кольцо-накопитель, надел ей на большой палец, и Виктория улыбнулась, чувствуя, как потихоньку начинает покалывать резерв, наполняясь. Конечно, кольцо не восстановит весь, но она еще сможет помочь…

— Вик, — сказал Свидерский деликатно, — тебе лучше вернуться обратно. Позади безопасно, а впереди непонятно, что нас ждет. Сейчас ты нам будешь обузой.

Она так опешила, что застыла, ощущая, как в груди разливается острая боль. Саша был прав, но как же страшно и неприятно оказалось это слышать.

— Ну, Кусака, не плачь, — с виноватым смешком добавил Мартин. — Тут какая-то гадость творится, и я не хочу думать, как прикрывать тебя.

Виктория перевела взгляд на Макса — тот просто пожал плечами и отвернулся, шагнув вперед, в туман и темень. За ним, кинув на нее виноватый взгляд, двинулся Мартин. Она заскрипела зубами. Всегда подозревала, что в этой компании ее просто терпят как украшение. Но все равно что-то в этой ситуации было неправильным, невозможным. Будто наяву сбывался ее тайный кошмар.

— Возвращайся назад, — посоветовал Александр. — Там потребуется твоя помощь. И… не обижайся, Вик. Так будет лучше.

— Но, Сань… вы не можете оставить меня! — крикнула она. Свидерский тоже скрылся в тумане, и Виктория бросилась вперед, но там уже никого не было. Она зло заорала в темноту, выплескивая свою обиду, разочарование и боль. Сжала кольцо — резерв постепенно восстанавливался — и замерла, услышав в стороне тоненький детский плач.

* * *

Барон Мартин фон Съедентент шел чуть слева и позади Виктории, периодически начиная посвистывать — тогда он ловил на себе мрачный взгляд Макса, выражение лица которого в тумане, освещенном Светлячками, было особенно зловещим, и замолкал, чтобы через несколько минут начать снова.

Несмотря на его внешнюю беззаботность, друзья знали, что блакориец собран и в любое время готов вступить в бой. И прощали ему мелкие раздражающие привычки.

А Мартин, цепко отслеживая свою зону, думал о том, что первый раз за прошедшие восемь лет чувствует себя на своем месте. И пусть колет застарелой болью и разочарованием, и от Сани по-прежнему трясет и хочется его убить, а от одного взгляда на Викторию душа размякает, как масло на солнце, и понятно, что не вылечился еще. И придется снова пытаться забыть ее старыми проверенными методами: женщины, алкоголь и работа, — а сейчас выть охота от тоски и злость разбирает от Викиной холодности и от того, как она его сторонится… Но зато в данный момент, среди мерзлого тумана, в покрытом тьмой городке, когда впереди неизвестность и непонятно, что случилось с Михеем — а об этом они все, очевидно, стараются не думать, — все равно он, Мартин, чувствует себя так, будто вернулся домой.

Барон почесал зазудевшие веки, проморгался. Александр вдруг остановился, запустил в воздух еще несколько Светлячков — стало немного светлее.

— Что, Саш? — спросил Макс, подходя к нему. С другой стороны подошла Вики, а Мартин остановился позади, слушая.

— Маршрут, который мы обозначили, закончился, — объяснил Александр.

Барон снова потер глаза, чертыхнулся — к зудящим векам присоединился звон в ушах. Голоса друзей то отдалялись, то приближались, и он потряс головой — слух вроде восстановился, — прислушиваясь к Алексу, осмотрел место, где они остановились. Прямо перед ними углом стоял старый дом, а улица раздваивалась, уходя в стороны вдоль стен.

— И куда пойдем? — поинтересовался Мартин. — Не разделяться же нам.

— Наоборот, — спокойно возразил Алекс, — сейчас именно это и нужно сделать. Времени до следующей мощной волны все меньше; если будем обыскивать все и вместе — не успеем. Как только что-то обнаружите — подавайте сигнал. Мы с Максом пойдем направо, а вы с Вики — налево. Тут через километр перемычка, переулок, — он ткнул в карту, — там и встретимся.

Виктория неуверенно улыбнулась, и Мартин даже не стал удивляться странному поведению бывшего друга. Кивнул, наблюдая, как Александр с молчащим Троттом скрываются в тумане и как постепенно отдаляются их Светлячки, становясь просто белесыми пятнами. Наконец исчезли и они.

— Ну что, идем? — позвал Мартин. — Я буду держаться чуть позади, Вик, чтобы успеть прикрыть.

— А кто прикроет тебя? — фыркнула она беззлобно. — Вечно переживающий Мартин.

— Вечно кусачая Вики, — усмехнулся он. Шаги их глохли в тумане, но идти так, рядом, близко, было очень необычно.

— А как не быть кусачей, — отозвалась она неожиданно, — ты же мне вздохнуть не даешь, когда находишься рядом, Мартин. Я лишаюсь способности внятно мыслить. Остается только кусаться.

— В каком смысле? — поинтересовался он через несколько секунд, пока соображал, не послышалось ли ему. Виктория молчала, ускоряя шаг, и он терпел, терпел, дернулся вперед, схватил ее за плечо, развернул к себе.

— В каком смысле, Вики?

— Ты уверен, что это место для выяснения отношений? — спросила волшебница нервно.

Его почти затрясло.

— Да плевать мне на место, Вик, — рявкнул он, — скажи мне!

— Сказать? — протянула она. — Нет. — И не успел он застонать от злости, как Виктория прошептала: — Лучше показать, — и коснулась его губ поцелуем.

И туман, и тьма, и опасность были забыты, сорваны растерянностью, неверием, потоком счастья и удивления. Мартин прижал волшебницу к холодной стене дома и целовал, распаляясь, тяжело дыша, чувствуя, как с каждой минутой слабеет от силы эмоций. И Виктория в его руках была такой, какой он ее помнил: и вкус, и запах, и тело.

Закружилась голова, и он на секунду оторвался от Вики, чтобы глотнуть воздуха, оглядеться. По спине тек холодный пот, и барон все сообразить не мог, почему волосы на затылке встали дыбом, как всегда при близкой опасности, почему внутри все скручивается в узел от страха.

— Ну что же ты остановился, — промурлыкала Виктория. Лицо ее расплывалось, глаза казались черными провалами. — Марти-и-ин… любимый мой…

Она обвила его шею тяжелыми холодными руками, впилась в губы… и Мартин, забравшись ладонями ей под водолазку, застонал от злости, от того, что так не бывает.

— Какое стихотворение я читал тебе в доме твоих родителей? — прошептал он ей в губы. Ноги почти не держали, он качался от слабости.

Она засмеялась.

— Ты о чем, Кот?

— Какое, Вик? — спросил блакориец, сжав ее подбородок и всматриваясь в глаза. Его собственные чесались так жутко, что хотелось кожу с век содрать. Снова начался звон в ушах.

— Я не помню, — сказала она жалобно.

— Помнишь, — он положил вторую руку ей на шею, прислушался, погладил, кривясь. На глазах выступили слезы. — Ты назвала фамилией поэта, который его создал, яд для травли крыс, Виктория. Как назывался яд, Вик?

— Я не помню! — воскликнула она резко. — Зачем ты все портишь, Март?!

— Я все испортил давным-давно, — сказал он глухо. — Но это другой вопрос. А сейчас меня волнует одно. Кто ты?

Она заплакала, со страхом глядя на него, попыталась оторвать его руки от шеи.

— Март, мне страшно… что с тобой? Что ты делаешь? Мартин! Ты с ума сошел?

— Кто ты? — повторил он, встряхивая ее. — Кто?

— А что ты сделаешь? — почти крикнула она ему в лицо. — Убьешь меня?

— Да, — сказал он и закрыл глаза, чтобы не видеть, не сомневаться. И ударил разрядом — прямо в солнечное сплетение существа, которое стояло перед ним.

Женское тело мгновенно истаяло, вокруг раздалось шипение, будто кто-то втянул в себя от боли воздух. Мартина сбило с ног; из носа у него потекла кровь, затылок, похоже, был рассечен — по шее текло горячее, липкое. Но он, едва ли не теряя сознание, поднял руки и выставил над собой щит. И следующий удар принял уже на него, скрипя зубами и пытаясь подняться.

Давление ослабло. Перестали чесаться глаза, голова, хоть и болела жутко, не кружилась больше. И вокруг посветлело, туман стал реже. Только сейчас он понял, что последние десять минут все вокруг было вязким, немного нереальным — как будто он спал.

Сейчас он был один. Никого из друзей рядом не оказалось.

— Что бы ты ни было, — проскрежетал барон в воздух, — я тебя, урода, за то, что ты мне устроил, уничтожу. С землей сровняю, тварь.

Мартин грязно ругался, шатаясь, спешно восстанавливая резерв, залечивая себя. Вокруг шелестел смех. Злой и разочарованный смех.

Барон послал любящую поиграть с сознанием тварь матом. Чувствовать ауру руками с возрастом вошло у Марта в привычку, и у неведомой аномалии получилось скопировать Викино тело, голос, манеры, — но не ее мощный стихийный кокон.

Мартин потряс излеченной головой, поднялся, потянулся за картой. Нужно было понять, где он находится. И искать друзей.

На запястье его истошно вибрировали сигналки Алекса и Вики.

ГЛАВА 12

Семнадцать лет назад,
Юг Рудлога, Верхолесье

Макс чуть подотстал от группы, буквально на пару шагов. Ждать уже было невозможно: чем ближе они подходили к центру, тем сильнее его начинало знобить, а светлые дымки вокруг друзей становились отчетливей, и все чаще взгляд задерживался на них.

Едва заметный поначалу голод, сдерживаемый инъекцией, сушил губы, заставлял тяжело дышать, контролируя себя, и рос, рос.

Все молчали, слава богам, иначе дрожащий голос Тротта бы точно выдал.

Они прошли мимо кладбища, о котором говорил Саша, — там было тихо-мирно, только мгла текла меж надгробий. Свернули в переулок за захоронением…

У Макса в сумке на поясе лежал весь его запас настойки на храмовых травах — около двадцати шприц-тюбиков, — но с момента последней утроенной дозы прошло не больше часа, и нужно было терпеть, подавляя панику, потому что неизвестно, сколько времени займет решение нынешней проблемы. И если Михея все-таки сорвало, то лучше он, Макс, справится со своим страхом, чем потом другу не хватит какой-то дозы препарата.

Он терпел, пока не понял, что у него трясутся руки, а Светлячок, летящий сбоку, приобретает вытянутую форму — еще немного, и потечет к нему светящимся ручейком на глазах друзей. Страх смел все доводы, и Тротт отстал, якобы рассматривая, нет ли чего в проулке, мимо которого они проходили, подождал, пока бдительный Мартин скользнет по нему вроде бы рассеянным взглядом, — и, замедлившись, сделал себе укол в бедро.

Его затрясло сильнее. Казалось, организм отторгает препарат. Укол все-таки подействовал, но слишком слабо, и Макс открыл сумку, судорожно вскрывая дополнительный шприц. Друзья спокойно двигались вперед, на счастье, не оборачиваясь, и инляндец вколол себе еще дозу, потом еще — голова закружилась от облегчения, и он привалился к стене дома.

В голове билась мысль, что нужно собраться и идти, что сейчас обернется Алекс или Мартин — странно, что до сих пор этого не произошло, — и вернутся за ним, и придется давать объяснение своему состоянию. Но в голове мутилось, накрывая дурнотой, и Тротт буквально на пару секунд закрыл глаза, размеренно дыша. Голод, проклятый голод змеей отползал внутрь, пока не скрылся совсем.

А когда Макс открыл глаза, впереди он увидел только стену тумана, освещаемого его четырьмя Светлячками. Не было видно огней над группой, не было слышно шагов друзей. Тротт, проклиная себя за страх и слабость, зажег целую иллюминацию: от него рассыпалось дорожкой не меньше двадцати сияющих шаров, просвечивая туман на сотни шагов вперед, поорал в надежде, что его услышат, послушал глухую пустоту и бросился вперед. Не могли они далеко уйти.

Макс пробежал переулками по обозначенному на карте маршруту и остановился в конце. Никого. Перевел дыхание, соображая, что делать дальше.

«Макс, беги… — болезненно шепнул туман. — Беги… не выдержишь… Пусть другие…»

Впечатление было такое, что говорящий корчится от боли. Но ментальный канал тут же прервался, а по нервам плеснуло чьим-то зловещим ожиданием.

— Может быть, и надо бежать, — нервно пробормотал Тротт и пошел вдоль стены ближайшего дома, задирая голову. Светлячки он почти все потушил — теперь в них не было нужды, а тратить энергию было лишним. Один из оставшихся искрящихся шаров поднялся выше, освещая вывеску с названием улицы и номером дома, и инляндец достал карту, сверился и нашел конечную точку.

Дом Михея находился почти в конце кривого переулка, в начале которого Макс и стоял. Туман перед ним плеснул волнами в стороны, расступился, встал двумя плотными стенами, открывая путь как раз в ту сторону, куда ему нужно было, — и тут же снова сомкнулся, закрутился дымными вихрями и через пару секунд опять расступился, образуя совсем узкую дорожку.

И Тротт, накрывшись щитами, очень быстро пошел вперед. Чем дальше, тем нереальнее он себя ощущал. Голода больше не было, но с каждым шагом казалось, что Макс приближается к источнику восхитительно родственной энергии. Она захлестывала его, заставляя вздрагивать от удовольствия. Тело покалывало, и он уже почти бежал вперед — так невольно ускоряет шаг сильно замерзший человек, почувствовавший впереди тепло.

На середине пути завибрировала сигналка, настроенная на Алекса. Позади Макса в небо врезался огненный столб, растекаясь по куполу. Инляндец обернулся, глядя, как столб постепенно тухнет, поколебался, но все же пошел дальше. Затем начала подрагивать Викина нить. Макс сжал зубы и приказал себе не поворачивать. Сейчас в приоритете — справиться с основной проблемой. Помочь Михею — и все остальное сразу нормализуется.

* * *

Оказалось, что Мартин ушел далеко от основного маршрута — и хоть убей, он не мог понять, в какой момент начал грезить наяву и реальность сменилась наведенным сном. Барон глотнул Максова тоника — после присосавшейся к нему лже-Вики резерв хорошо так просел (да и просто душа просила алкоголя, а инляндец спирта для настойки не пожалел), взглянул на карту. Над домами полыхнуло, будто где-то справа прокатился и затих пожар, красными всполохами осветивший внутреннюю сторону щита над городом.

Барон запустил россыпь Светлячков, еще раз взглянул на карту. Последний ориентир, о котором говорил Саша — кладбище в «красной» зоне, — как раз располагался в стороне, где произошла вспышка.

Мартин из чистого любопытства попытался открыть Зеркало, но это предсказуемо не удалось — слишком сильны были стихийные искажения под щитом. И блакориец направился в сторону кладбища.

Он торопился. Сигналка Алекса перестала дрожать, и непонятно было: то ли он справился сам, то ли помощь запоздала. По пути в ноздри начал пробиваться странный запах — и через сотню шагов вовсю несло гарью. Барон ускорился и на улочку, с другой стороны которой находилось кладбище, выходил уже сверкающий щитами.

И тут в нос шибануло знакомой ацетоновой вонью. Над кладбищем сквозь туман красными углями мерцали остовы деревьев, кое-где продолжался пожар. Светлячки понеслись вперед, освещая пятна черной слизи, в которую превратилась уничтоженная нежить, и человека в тонких доспехах, лежащего на боку. Прямо к нему тянулся крюком остановленный в полушаге замороженный стерних.

— Твою ж мать! — Барон бегом рванул вперед. Светлячок высветил багровое пятно крови под рукой Алекса, его тонкие доспехи. Мартин перевернул Свидерского на спину, со злости испепелив замороженную тварь, потряс, провел над телом рукой. Глаза друга были открыты, зрачки оказались сужены в точку. Они двигались, но на происходящее он не реагировал.

Алекс явно был отравлен трупным ядом, который и послужил причиной быстрого паралича, а из раны на руке кровь уже не хлестала — свернулась черными комками. Маленький тюбик с антидотом был вколот в руку над раной, но выдавлен только на треть.

Мартин доколол лекарство, добавив еще дозу из своих запасов, аккуратно осмотрел Александра на предмет незамеченных ран, поднял глаза и столкнулся с осмысленным взглядом бывшего друга.

— Как это ты так, — буркнул барон недовольно, доставая фляжку и промывая рану, удаляя отравленную кровь. — Не заметил, как мы все разошлись. Наведенное же было. Ладно я, но ты!

— Не заметил, — признался Свидерский, старательно не глядя на руку. — Не сразу понял, что в глазах все расплывается и с реакцией проблемы, как во сне. Проверил — а тут целый ментальный купол. Но поздно сообразил. Где Вики и Макс?

— Найдем и Вики, и Макса, — проворчал фон Съедентент. — Сейчас тебя, подранка, на ноги поставлю, и пойдем искать. Только, — он закончил залечивать рану и закрутил головой, — оттяну подальше. А то у меня от вони уже слезы бегут. И тебе расходиться надо, мышцами подвигать. Быстрее подействует.

Барон закинул здоровую руку Александра себе на плечо, поднялся с усилием и потащил его к переулку, из которого пришел.

— Не было искушения меня там оставить? — с болезненным смешком поинтересовался Алекс.

— Было, как не быть, — буркнул Мартин. — И добить сразу. А потом воскресить и снова добить.

— Ты прости меня, — вдруг сипло сказал Свидерский. — Слышишь, Март?

— Брошу, — угрожающе пообещал барон, поморщился и ускорил шаг.

— Я тогда думал, что ты все, перегорел. А ей нужна была помощь. Хотя… что тут говорить. И хотел я ее. Прости, Мартин. Погано я поступил.

— Да заткнись ты, — рявкнул фон Съедентент и неаккуратно почти сбросил бывшего друга на землю у стены дома. Ткнул ему в руки флягу с водой, отвернулся. Сделал несколько шагов назад, потер пятерней черные волосы, выругался болезненно, грязно и вернулся.

— Как я тебя ненавижу, — яростно и горько выплюнул он. — Какая же ты сука, Алекс. И понимаю, что права на нее никакого не имею, и винить тебя тоже не могу, а как подумаю — убить тебя хочется. Не потому, что она с кем-то другим была, а потому что ты был моим другом!

— Прости, — в третий раз тихо попросил Свидерский. Взгляд он не отводил, на скулах играли желваки. — Второй раз я бы так не поступил, Мартин.

— Мне одного хватило, Сань, — безжалостно припечатал барон. — Хватит соплей. Ничего ведь не исправить, и как прежде уже не будет. Встать можешь? Даю десять секунд и иду искать Вики сам.

Они вдвоем шли по маршруту; Александр, ковылявший поначалу и сжимающий зубы от боли — тело отходило от паралича, — действительно расходился, пришел в себя, да и антидот подействовал. А вокруг них по переулкам и палисадникам, залетая настолько далеко, насколько хватало резерва, носились поисковые маячки. Минут через пятнадцать, когда маги дошли до конца маршрута и вернулись обратно, Мартин почувствовал сигнал.

Викторию друзья нашли в тупике буквально в пяти домах от места, где пришел в себя Мартин. Она сидела, бессильно привалившись к глухой стене, и плакала навзрыд. Шагов их она то ли не услышала, то ли не могла услышать.

— Вики! — позвал Мартин.

Она вскинулась, начала слепо озираться. Зрачки ее были с булавочную головку.

— Где ты? Я тебя не вижу! — в голосе была паника.

Александр присел перед ней, поморщился и аккуратно дотронулся пальцами до висков. Волшебница заморгала, закрываясь дрожащей ладонью от Светлячков; взгляд ее прояснился, и она, всхлипнув, бросилась Свидерскому на шею.

— Я так испугалась, — плакала она, — Саш! Я никогда в жизни так не боялась! Что за дрянь бьет по больному?

Алекс прижал ее к себе, с неловкостью обернулся. Мартин поморщился и отвернулся.

— Когда отрыдаешься, Кусака, — сказал он со смешком через плечо, — можешь вспомнить, что тут есть еще и я. А где-то в городке бродит Малыш, которого тоже нужно спасать.

Виктория со злостью посмотрела на него, вытерла слезы и глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться.

— Что случилось, Вик? — поинтересовался Александр, пока она плескала себе в лицо водой из фляги.

— И резерв, оказывается, почти полон, — сипло проговорила она и подняла глаза на Свидерского. — По пути расскажу, Сань. Мартин прав, надо идти за Максом.

* * *

Чуть ранее детский плач вывел Викторию в переулок, заканчивающийся глухим тупиком. Резерв ее постепенно восстанавливался, но куда медленнее, чем должен был с накопителем. В тупике, на ступеньках дома с темными окнами, под мглой тумана сидели двое детей — мальчик лет пяти и девочка лет трех, — а рядом с ними горел огонек свечи на блюдечке. Мальчик прижимал девочку к себе, она-то и плакала. Впрочем, и у старшего лицо было зареванным.

— Мама, мама…

Дети испугались подлетевшего Светлячка, с настороженностью глядя, как из тумана выходит незнакомая женщина. Девочка затихла, прижимаясь к брату; они были очень похожи.

— Не бойтесь, — как можно спокойнее проговорила Вики, останавливаясь неподалеку. — Я помогу. Что с родителями? Спят?

Девочка снова заплакала.

— Мама лежит и не дышит, — гундосо, совсем детским тонким голосом проговорил пацан. — Мы проснулись, а здесь темно и никого нет. Танюшка вон испугалась. А я вышел со свечой, думал, может, увидит кто огонек. Хотел фонарик, а он не работает!

— Вот я и увидела. — Волшебница соображала, как это может быть: все спят или мертвы, а детей не коснулось? Но решения этой загадки не было, и она отложила ее на потом. — Я вас выведу. Пойдемте за
мной.

— Танюшка ногу порезала, — буркнул мальчик. — Я замотал как мог, но идти не может. А то сам бы ее вывел.

— Дашь посмотреть? — мягко попросила Вики, садясь рядом с девочкой на крыльцо. Малышка, вытирая слезы ладошкой, застенчиво посмотрела на взрослую чужую тетю, но кивнула, протянув замотанную каким-то полотенцем ногу. А потом и вовсе перебралась на руки к Виктории, пока та осматривала ступню и залечивала ее. И в конце уже обнимала за шею, доверчиво прижавшись к груди волшебницы. Она явно замерзла — кожа была очень холодной. И мальчик придвинулся ближе — тело его тоже было замерзшим, и он постепенно вжался в Вику, ежась худенькими плечами.

Ей жалко было детей до слез. Девочка от покалывания в ступне ойкала, дергалась, и Вики гладила ее свободной рукой по голове. Может, и правда не нужно больше этих битв и риска? И друзья правы, только она сама себя обманывает? Ее задача — лечить, а спасают пусть другие.

Нужно было выводить детей, и волшебница пошевелилась. Задремавшая на груди малышка тоже подняла голову, улыбнулась сонно.

— Не болит? — спросила Виктория.

— Нет, — серьезно ответила девочка. И обняла крепче. — Тетя хорошая!

Вики засмеялась.

— Надо идти.

— А куда идти? — со страхом спросил пацан, тыкаясь лбом Вике в бок. — Посмотрите! Выход закрывают!

Голос его понизился, завибрировал, и Виктория удивленно взглянула на мальчишку, затем — на улицу. Ее Светлячки, освещающие тупик, тухли один за другим, успевая озарить глухую стену, перекрывающую путь, откуда она только что пришла. Вики подняла голову — над ней тоже была плита. Повернулась — двери и окна в доме исчезали, затягиваясь камнем.

Девочка на руках всхлипнула, прижалась сильнее. Сбоку вжался мальчик. Погас один из трех оставшихся Светлячков, а Виктория даже руки не могла расцепить, чтобы как-то защититься или хотя бы зажечь новые. Тело слабело, мысли в голове путались.

— Тетя, мне страшно! — пискнула девочка, обнимая Вики за шею. Руки ее потяжелели, стали совсем ледяными. И перед тем как погас предпоследний Светлячок, Виктория увидела, как прелестный ребенок на руках превращается в омерзительного стерниха, сжимающего ее плечо широкой зубастой пастью.

Бывший мальчик захрюкал, поднимая белесые бельма и впиваясь в бок волшебницы лапами-крючьями.

И Виктория, в полной уже темноте, испепелила их и, сдерживая тошноту от страха и отвращения, вколола себе антидот, залечила раны, а потом со всем оставшимся резервом попыталась разбить появившуюся стену.

Но ничего не получалось. Вики билась до тех пор, пока снова не иссякла — сил не хватило даже на освещение. Села на землю в полной темноте — крыльцо, как и все вокруг, исчезло — и заплакала от собственной никчемности и бессилия.

* * *

Туманный тоннель, по которому шел Макс, закончился недалеко от дома Михея. Вокруг него на сотню шагов тоже не было никакой мглы. Просто темнота и тишина. И мертвые птицы на мостовых.

Михей с супругой жили на втором этаже, в небольшой квартире, и друг совершенно не страдал от этого. «Я все равно большую часть жизни провожу не дома, — говорил он. — Вот если решимся на ребенка или отойду от дел, куплю себе дом, а сейчас-то зачем?» Тротт же настолько привык к одиночеству в своих инляндских владениях, что искренне не понимал, как можно делить жизненное пространство с соседями. Если ему хотелось общества — он выходил к людям, если желал женщину — использовал свою иоаннесбуржскую квартиру. Терпеть кого-то рядом не хотелось.

Дверь в квартиру Севастьянова была распахнута, и Тротт, поколебавшись, все же вколол еще дозу. Чисто для самоуспокоения. И, добавив себе щитов, вошел внутрь.

В гостиной, в которой они столько раз сидели, было тихо. Макс осмотрелся: стул у стола опрокинут на пол, дверь в спальню тоже открыта. Он осторожно запустил туда Светлячок, вызывая над ладонью Ловушку — на случай, если придется атаковать, — и, выругавшись, быстро прошел в комнату, остановился у кровати, кривясь от жалости.

На полу валялись использованные шприцы с препаратом. На самой постели застывшей статуей лежала жена Михея, Анна. Обнаженная, с запрокинутой головой, словно силилась вздохнуть. В кулаках была зажата простыня, а в мертвых глазах ее застыл ужас. Макс провел над женщиной рукой, сканируя, хотя смысла в этом не было, и потом аккуратно, бережно накрыл ее покрывалом.

В квартире Михея не оказалось. Макс вышел на улицу, пытаясь понять, где искать друга. Осмотрелся.

«А где бы ты попытался найти спасение?»

Он вспомнил. Тут, за углом, шагах в пятидесяти от дома Михея, стоял маленький храм Триединого. И когда Макс свернул на узкую улочку, он понял, что не ошибся.

К храму, напоминающему перевернутую чашу, со всех сторон текла призрачная светлая дымка, видимая даже в немагическом спектре, а из круглого отверстия в крыше, стандартного для всех храмов Творца, струилось едва заметное сияние. Одна створка дверей была открыта.

Звук собственных шагов казался Тротту слишком громким. Внутри храма перекатывалось белое сияние, и Макс некоторое время тяжело дышал, укрепляя щиты: давление было сравнимо с влиянием ауры королевы Ирины. И все-таки вошел внутрь.

В храме царил хаос. Чаши со священным зерном, стоявшие обычно по кругу, были перевернуты, и пшеница рассыпалась почти по всему полу, за исключением центра. Знаки Триединого на стенах — золотые колеса с шестью спицами — едва заметно светились, закрывая храм сияющим кольцом.

А в центре, на полу, там, где не было рассыпано зерно, сидел страшно исхудавший Михей, обхватив колени руками и уткнувшись в них головой. Светлая дымка, струившаяся в храм, волной поднималась над золотистым охранным кольцом и водопадом текла к полковнику, создавая вокруг него сияющий кокон.

Макс сунул руку в сумку, достал шприц. Михей поднял голову. Глаза его светились ядовитой зеленью, а лицо было застывшим, как после чудовищной боли.

— Боги, Макс, — прошептал он измученно. — Зачем ты пришел… Я ведь опасен… очень опасен…

— Я помогу. — Тротт опустил заготовленную Ловушку, дрожащими пальцами быстро достал из сумки шприц.

— Не подходи! — прошептал Михей и даже попытался отодвинуться. — Просто беги… беги…

Его начало трясти, и полковник со стоном сжал пальцами голову. Вокруг него заворачивался настоящий стихийный хаос.

— Потерпи немного, — попросил Тротт, аккуратно шагая к другу. — Сейчас… сейчас… все будет хорошо…

Севастьянов не реагировал, сжавшись, будто закаменев, и Макс, пройдя по скрипящему зерну, сделал другу укол в плечо, затем еще один. И еще. Он проколол весь имеющийся препарат, и ему казалось, что с каждым уколом Михей расслабляется, и дымка вокруг него успокаивается, застывает… начинает рассеиваться…

Полковник поднял голову — зелень в глазах медленно гасла, сменяясь безумной надеждой, — и вдруг рухнул на пол. Его забили судороги, изо рта потекла пена. Рассеявшееся стихийное возмущение рвануло к корчащемуся от боли человеку, сжалось вокруг, впиталось — и взорвалось потоками энергии.

Стены храма разлетелись как лопнувший воздушный шар, с грохотом врезаясь в окружающие дома, снося сухие деревья. Макс, оглушенный, отлетел назад, на улицу, и тут же вскочил, побежал обратно. Светлая дымка заворачивалась водоворотом, а Михей стоял в его центре, запрокинув голову и сотрясаясь от безумного смеха. Волна, ушедшая от него секундами ранее, возвращалась, неся с собой потоки энергии, высосанной у людей под щитом.

Макс издали кинул усиленный Стазис — нужно было любым способом нейтрализовать друга, чтобы иметь возможность доставить его в монастырь Триединого, — но заморозка подействовала на какое-то мгновение и лопнула. Михей дернул рукой, и Тротта протащило по полу храма, по обломкам, подняло в воздух — он застонал, чувствуя, как чужая воля пытается подчинить мозг, как ломаются все его блоки. На шее будто сомкнулись чьи-то жесткие пальцы, Макс открыл глаза — и засипел от изумления. За спиной у Михея отчетливо подрагивали два огромных черных полупрозрачных крыла. Тротт перевел взгляд на лицо друга — сияющие глаза его были чуждыми, холодными — и со всей отчетливостью осознал, что это существо — не Севастьянов.

— Что с тобой? — просипел Макс, пытаясь вывернуться. — Что ты такое?

— Я, — просвистело-прошипело существо в облике Михея, — тот, кого вы называете демонами, Малыш… Малы-ы-ыш. — Он засмеялся, жутковато, с хрипами. — Но я не демон. Я, — он сглотнул, и энергия заструилась к нему еще быстрее, — и есть Михей. Точнее, я его дар-тени. И мне очень по нраву этот мир. Он сытный… теплый…

Одержимого снова затрясло от судорог, хватка ослабла, и Макс рухнул на пол, восстанавливая почти бесполезные щиты. Хоть какая-то защита.

— Я не могу тебя выпить, — с трудом продолжал Севастьянов, — но я могу вернуть тебе твою половинку. И тогда… вдвоем… мы сможем выйти из храма… а когда выпьем магов, что пришли с тобой… и сломать щит.

— Нет, — сквозь зубы проговорил Тротт и ударил Тараном, вложив в этот удар всю силу, все отчаяние, всю жалость к другу, которые в нем были. Дар-тени спиной впечатало в осколок стены храма.

Но он все же устоял. И снова захохотал сипяще, безумно.

— Глупец, — прошелестел он, — разве ты, твой дар-тени не заслуживает большего, чем жалкое существование в том мире? Разве тебе, ополовиненному, не хочется воссоединения? Ты просто не представляешь себе, что это такое, Макс. — Он с удовольствием втянул ноздрями воздух, улыбнулся улыбкой счастливого ребенка. — Мы и внизу, и здесь живем, словно слепые, глухие, бесчувственные. И не понимаем этого. Только сейчас я понял, Макс. Понял… и я освобожу нас всех…

— Миха, это безумие, — процедил Тротт, поднимаясь и осторожно двигаясь назад, чтобы иметь возможность увернуться. — Михей. Прошу тебя. Вспомни, кто ты. Остановись. Ты можешь, друг, ты сильный… ты сильнее меня.

— Ты так и не понял, — с жалостью прошелестел дар-тени; его голос становился все крепче, а движения тела — уверенней. — Я и есть Михей. Мы одно существо, Макс, одна личность. Наша память общая, мы больше не существуем по отдельности. А чтобы понять, тебе просто нужно почувствовать это самому. И ты почувствуешь.

Сияние вокруг него усилилось и рванулось к Тротту, оплетая коконом, вторгаясь в ауру, заставляя дергаться от беспомощности, от того, что воля ломалась и рассыпалась в пыль. Затянул внутри свою едкую песню голод, пытаясь пробить заслон препарата из храмовых трав, и Макс закричал — от ощущения, что его сейчас разорвет. И вдруг давление ослабло; он смог вздохнуть, скорчиться, приходя в себя.

— Миха, ты что, свихнулся? — услышал он изумленный голос Марта. Барон скручивал в руке второй Стазис — первый растекался по застывшему дар-тени, а за спиной блакорийца стояли Вики и Александр и с не меньшим недоумением смотрели на происходящее.

— Осторожнее! — просипел Макс, пытаясь справиться со слабостью: тело не слушалось, перед глазами плясали черные точки. — Это не Михей!

Поздно — одержимый сжег Стазис за какие-то доли секунды, и от него опять плеснуло силовой волной, срывая щиты с друзей. Алекс прыгнул в сторону, обрастая доспехами и вытягивая цепь, и тут же, не думая, хлестнул по защите Михея. Март поднял руки, накрывая всех щитами, отклонился и метнул в противника мощные огненные Лопасти. Виктория, не отставая от него, скользнула в другую сторону, кастуя мощнейший Стазис.

Дар-тени двигался нечеловечески быстро, уворачивался от ударов, зависал в воздухе, расправляя крылья, и атаковал сам с такой мощью, что у нападающих мороз бежал по коже. Впервые за несколько десятков лет они встретились с превосходящим их противником. Его щиты, пробиваемые оружием Александра, восстанавливались будто сами собой, по ним тек огонь, рассыпались с хрустом ледяные гигантские Лезвия. Вот он дернул рукой — отлетела назад Вики, зависнув в воздухе; ее защита сминалась, рушилась, и волшебницу уже окутывал светящийся кокон, от которого энергия потоком хлынула к Михею. Март, молотящий по противнику Таранами, на мгновение отвлекся — и его щит, и щит Алекса мгновенно рассыпались осколками от страшного удара, и двое друзей застыли в Стазисе. Дар-тени развернулся, будто что-то бросая, — и в Марта, который находился ближе всего, понеслись размолотые осколки стен храма.

Дальнейшее длилось какие-то мгновения. Макс попытался встать и застонал от бессилия. Стазис вокруг Александра первым полыхнул, исчезая, — все-таки Свидерский был сильнее блакорийца, — и ректор МагУниверситета мотнул цепью, отбивая первые камни, рванулся к Марту, выставляя перед собой щит, но не успел. Его снесло назад. Часть ударов пришлась на только-только начинающий набирать силу щит, часть — на доспехи. Но несколько острых осколков прошили и их, оставив зависшего в воздухе, начавшего истекать кровью Александра скованным светлой дымкой, как Вики.

Март не успел снять Стазис — и его тоже приподняло в воздух, зафиксировало.

Они были в сознании, удерживаемые на разной высоте светящимися щупальцами, дергались, пытаясь освободиться, — но движения были замедленными, — и мычали от боли, выгибаясь от того, с какой силой исходил из них резерв.

— Да! — захохотал одержимый, поднимая вверх лицо. К черному куполу над Верхолесьем рванула воронка чистой энергии, и он разлетелся, как незадолго до этого — стены храма. Тут же резануло по глазам дневным светом. Макс заморгал, затряс головой, убирая слезы.

Нет, это были не слезы. Над городком шел проливной дождь.

— А теперь, — сказал Михей, останавливаясь прямо перед Максом, — мы закончим с тобой, Малыш.

Светлые волосы дар-тени намокли, по лицу текла вода. Тротта тоже вздернуло в воздух, и он застонал сквозь зубы. Михей, окутанный светлой дымкой чужой энергии, ничего не делал, просто смотрел ему в глаза, — а инляндец отчетливо ощущал, как растет температура, как начинает подергивать вены, будто скачет давление. Внутри вместе с поднимающейся голодной волной плескался дичайший, первобытный страх: неужели и ему судьба стать вот таким? Убивать людей, сосать энергию из близких?

Тротт закрыл глаза и равномерно, глубоко задышал, отстраняясь от происходящего, ощущая, как темная волна внутри замедляется, как давит на него со всех сторон восхитительно теплая, живая энергия. Только возьми, сдайся, ослабь контроль немного, дрогни! Ты не будешь виноват, это твоя природа. Не проклятие, а щедрый дар. Посмотри, как вкусно! Ты будешь сильнее всех в мире, Малыш…

Не сразу он понял, что это уже не его мысли. В голове зазвенело; Макс закашлялся, и изо рта плеснуло кровью, кровь потекла и из носа. Попытался поднять руку, чтобы вытереться, — не получилось. Зато вышло перевести взгляд на свое мокрое от дождя запястье и увидеть, как чудовищно выпирают на нем вены, став почти черными и крупными, словно пиявки.

Кокон энергии вокруг него стал жестче, нетерпеливее.

— Ну же, не противься, Малыш, — прошипел дар-тени, — иначе я убью их!

Существо протянуло руку в сторону дергающихся в конвульсиях друзей. Макс очень медленно повернул голову. Его почти в транс ввел контраст между мирными двухэтажными домиками старой постройки с резными ставнями и витыми заборчиками — и зависшими в воздухе над разрушенным храмом тремя друзьями. Шумел дождь, и в этом ровном гуле застонал Мартин, выгибаясь под секущими струями так, что у него позвоночник должен был сломаться. Алекс, вокруг которого каплями и крошечными дрожащими шариками зависла его собственная алая кровь, взбиваемая дождем, согнулся пополам. А Вики засипела и закричала от боли, сжимая голову руками. Лицо ее было белым, словно мел, а глаза — огромными от страдания.

Тротт закрыл глаза и отвернулся.

Дышать. Свежим дождевым воздухом. Вдох-выдох. Вдох-выдох.

За его спиной снова закричала-заплакала Виктория. Звон в голове стал сильнее, перерастая в чудовищную мигрень. Тело начало ломать, горло перехватило — Макс даже закричать не мог, кожа стала подергиваться, как у животного. Из носа кровь хлестала так, что давно должна была вся вытечь.

Макс сглотнул свою кровь — и вдруг будто что-то лопнуло в нем, внутри, и наступила тишина. Стало очень спокойно и почти равнодушно. В нем, внутри, клубилась и росла непривычная, но ставшая сразу понятной и родной сила. Тротт двинул плечами, до странности легко сбрасывая с себя кокон энергии, вздохнул и опустил над ними с Михеем плотный щит, перерезая светящиеся «щупальца», которыми дар-тени удерживал друзей и через которые лился к нему их резерв. Судя по гулкому стуку за спиной и блакорийским ругательствам, не все приземлились удачно.

— Удивительно, — проговорил крылатый одержимый, вглядываясь в глаза Макса. От него шла мощная ментальная волна, выворачивающая мозг, заставляющая подчиняться. — Решил потрепыхаться, Макс?

«Я не дам тебе жить в этом теле. Я не дам тебе внести хаос в этот мир».

Дар-тени поморщился — ощутил встречный ментальный удар, разлившийся в стихийном хаосе вокруг них желто-фиолетовыми волнами, — и усмехнулся:

«Ты слаб, Малыш. Смирись. Сейчас ты ощутил лишь малую часть того, на что будешь способен».

Они застыли почти лицом друг к другу: зеленые глаза напротив голубых, два внезапных врага, два лучших друга, объединенных одной тайной. Шумел дождь, растекаясь по потрескивающему от всплесков стихии Разума щиту, добавляя безумия в происходящее. Полыхнула молния, загрохотал гром — зрачки Михея дернулись, и Макс воспользовался его секундной слабостью. Он давил, пытаясь пробиться в сознание одержимого, найти ту точку, тот якорь, который поможет вернуть им Михея. И плевать на то, что он сделал. Отстоят, защитят, прикроют. Главное — вернуть друга и отправить свихнувшуюся его половинку обратно в Нижний мир.

«Миха. Пожалуйста. Я знаю, что ты слышишь меня. Помоги. Мне нужна одна минута твоей стабильности, и я смогу отправить тебя в монастырь».

Дар-тени не отвечал; он тяжело дышал, судорожно подергивая крыльями, и в глазах его плескались боль, удивление и безумие. Макс нажал еще — и вдруг провалился в чужие воспоминания, которые от плотности контакта воспринимались как свои.

* * *

…Вот ты перед сном делаешь себе инъекции. Препарат Макса помогает, и паника, так оглушившая утром, кажется чрезмерной.

— Все-таки Малыш — гений, — бурчишь ты успокоенно, наблюдая, как медленно настойка из шприца уходит в вену. Но на тумбочке у кровати оставляешь несколько шприцев. На всякий случай.

Вот ты ложишься в постель с женой. Аня теплая, и хорошо пахнет, и прижимается к тебе, рассказывая что-то важное и смешное, и тебя переполняет умиротворение, горчащее из-за чувства вины перед супругой. Она молода и игрива; вот и сейчас стягивает с себя сорочку, ложится сверху и начинает нацеловывать, тереться змейкой.

— Целыми днями на работе, — шепчет она, — я скучаю.

Ты улыбаешься, целуешь ее в ответ — и следом идут горячечные картины чужой любви, возбуждением бьющие и по самому Максу. Он скрипит зубами, восстанавливая покой, и смотрит дальше.

Хриплый Анин стон, полный не удовольствия — боли. Ты, полностью потерявший контроль на время пика, открываешь глаза и с ужасом обнаруживаешь, что она уже без сознания, а ты тянешь из нее энергию. Вскакиваешь, хватаешь со столика шприцы, вкалываешь себе… натягиваешь стянутые до колен пижамные штаны и пытаешься открыть Зеркало, чтобы уйти, спастись самому, спасти супругу и окружающих. И тут тебя накрывает по полной.

Когда приходишь в себя, со всех сторон полноводным потоком льется чужая энергия. Аня уже не дышит, и ты замираешь от горя, не веря, что ты все-таки не успел, что это случилось.

Тело ломает, в голове сумбур, и внутри, словно в ловушке, бьется чье-то чужое сознание. Этот другой обезумел от страха и непонимания. Тебя захлестывают невозможные, невероятные воспоминания о чужой жизни, в висках — чужие панические мысли, и ты почти перестаешь контролировать себя.

Зеркало открыть не получается — переход рушится от стихийного хаоса, — и ты делаешь единственное, что может помочь. Выбегаешь из дома в окружении виты, льющейся к тебе рекой, и бежишь в маленький храм Триединого — тот самый, в который ежемесячно ходил все это время. Все труднее становится управлять собственным телом. Тот, кто внутри, захлебывается от энергии, просит еще, укрепляясь и усиливаясь, удивляется, зачем убегать, — и ты понимаешь, что он почти свихнулся от обилия силы, как человек, который умирал от жажды и вдруг попал туда, где бесконечно много воды.

Но нужно остановить себя, защитить горожан, нужно сделать так, чтобы в случае окончательного срыва твой двойник из другого мира не имел свободы передвижения.

Тот, кто внутри, кажется, понимает, что ты задумал, и пытается остановить. Уговаривает, шепчет, требует. Подавлять его волю и желания все труднее. Тело слабеет, перестает слушаться, и последние метры ты ползешь, хватая ртом воздух. Еле получается открыть тяжелую створку, но ты преодолеваешь и это препятствие.

Служителя внутри нет. И эта надежда рассыпалась осколками.

В глазах — темные вспышки, губы пересохли, дыхание похоже на хрип. Кусаешь себя за ладонь, чтобы прийти в сознание, — боль помогает подняться на ноги и сделать последний рывок к ближайшей чаше с зерном. Ты насухо глотаешь горсть священного зерна со вкусом воска от свечей, которые горят тут же; оно помогает всего на несколько мгновений — так сильно и безнадежно ты уже увяз. Из последних сил опрокидываешь все чаши, чтобы поставить хотя бы такой заслон и уберечь от себя людей, и в отчаянии просишь у Триединого помощи.

То ли в ответ на молитву, то ли из-за проснувшейся и набравшей силы темной сущности стены храма начинают светиться. И теперь тебе не выйти. Тот, кто внутри, полностью завладел твоим телом, и вы все больше сливаетесь, и он пытается выбраться наружу, но свечение не пускает, отбрасывает обратно, в центр, и зерно жжется — не пройти по нему, над ним.

Голод внутри становится невыносимым, и ты понимаешь: все, проиграл. Вытягиваешь из воздуха Лезвие и, сжав зубы, пронзаешь себе сердце.

Боль заполняет тело.

Тебя сгибает. Лезвие рассыпается осколками. Льется кровь. Ты давно должен быть мертв, но ты жив, дышишь, харкая кровью, а нарастающий голод внутри становится невыносимым, и от тебя по городку расходится первая мощная волна, выпивающая жизнь. Ты почти теряешь сознание. Приходишь в себя, когда волна возвращается, принося с собой чудовищное количество силы. Дар-тени со стоном — стон раздается из твоих губ — впитывает ее, и эмоции скачут от счастья к ужасу, от смеха к слезам. Рана на груди затягивается.

В тебе плещется невиданное количество энергии. Ты почти бог, и ты не можешь убить себя, не можешь контролировать голод. Еще немного — и того, в кого ты превратился, не сдержат ни стены храма, ни остаточное действие инъекций… по какому-то наитию ты впечатываешь ладони в обжигающее огнем зерно и, от боли на мгновение восстановив контроль, изливаешь впитанную чужую стихийную силу в примитивный и крепкий щит.

Защитить мир от себя.

Поставить заслон следующим иссушающим волнам. Первая была самой мощной — и теперь у дар-тени не наберется столько сил, чтобы сломать этот щит самому, даже если получится вырваться отсюда.

Ослабить безумца, в которого ты превратился.

Но тот уже вполне освоился в тебе, сознание двоится, и ты почти не в состоянии понять, чьи мысли — злые, жадные — текут в голове. Каким-то образом волей дар-тени в щит вплетается Ловушка. Твои умения и воспоминания стали вашими общими, и он точно знает, что твои соратники придут спасать тебя. Ловушка поможет выиграть время, набрать побольше энергии из оставшихся под щитом людей. И потом можно будет выпить тех, кто были друзьями в этом мире, сломать храмовый заслон и большой щит.

Последующие часы сливаются для тебя в вечность, потому что все это время ты ведешь бой воли с подавляющим безумным чужаком, то выныривая и беря верх, то почти забывая себя. Дар-тени становится все сильнее, и, когда твоя воля проигрывает, по городу прокатываются очередные иссушающие волны.

Через вечность или две твое обострившееся чутье ощущает друзей на улицах городка. И битва за владение телом и сознанием набирает новую силу, но ты уже слишком слаб и можешь лишь беспомощно наблюдать за тем, как твое второе «я» пытается ослабить близких, давно ставших родными людей, как играет на их страхах и твоей памяти, чтобы потом легко сломать их…

* * *

…«Михей. Помоги. Миха. Помоги, черт тебя подери!!!»

Из носа у одержимого тоже потекла кровь. Взгляд его прояснился.

«Макс…»

— Миха, держись, я сейчас открою Зеркало. — Макс дернулся, чтобы снять щит, но друг перехватил его руки, зашептал болезненно, как в бреду:

— Не смей! Макс, ничего не поможет, ничего… мы единое целое, понимаешь? Ничего… убей меня.

Его снова затрясло, затухшие было глаза начали наливаться зеленью.

— Убей! — зарычал он. По щекам текли слезы, смешиваясь с кровью. — Я хочу умереть человеком! Убей!

Щит вокруг стал трескаться — сознание Севастьянова начало снова затуманиваться. Макс в панике дергал за одну ниточку осмысленности, за другую, удерживая, как мог, пока не пропустил сокрушительный ментальный удар. В голове задергало, заплескало огнем, и Тротт невольно надавил в ответ.

— Жалость — удел слабых, Малыш, — прошипел дар-тени. Задергался и вновь скорчился, хватаясь руками за голову.

— Убей! — рявкнул Михей и заорал от боли.

Светлая дымка энергии вокруг начала затекать под купол сквозь трещины в щите, Михей хищно улыбнулся, втянул носом воздух — и моргнул, и сжал зубы, глядя прямо Тротту в глаза с безмолвным приказом. И Макс, выдернув Лезвие из воздуха, закрыл глаза и снес лучшему другу голову. В лицо брызнула горячая кровь, и инляндец повалился на землю без сил, рядом с рухнувшим телом. И завыл от отчаяния.

 

 

Игорь Иванович Стрелковский сразу, как щит был снят, решил, что проблема решена, и с группой боевых магов въехал в город на машинах. Оставил группу помогать людям на улицах, а сам направился чуть дальше, в сторону свечения в центре. Там он застал последние минуты действа и даже попытался оказать первую помощь рухнувшим на мокрую мостовую магам.

Правда, потом вокруг вибрирующего и покрывшегося трещинами купола начала в брызгах воды взрываться брусчатка, и защищали уже его: хмурый блакориец накрыл Стрелковского щитом, резко бросил Виктории «не вздумай вмешиваться» и склонился над раненым Александром, останавливая тому кровь и докачивая резерв.

Свидерский, бледный как мел, ухитрился приподняться, выругался, глядя на купол. Они все слышали и последние слова Михея, и просьбы Макса держаться — голос инляндца звучал глухо то ли из-за того, что он стоял спиной, то ли из-за сдерживаемых эмоций.

«Миха, держись…»

Когда купол треснул и рассыпался, Макс лежал на спине, глядя в серое небо пустыми глазами, и по лицу его текла кровь Михея, смешанная с дождем. Вики охнула, захлопотала рядом с ним, вытирая лицо, что-то тихо говоря, уговаривая встать. Она сама опять плакала. Макс не реагировал. Алекс, придерживаемый Мартином, вопросительно посмотрел на блакорийца, и тот, понимающе кивнув, аккуратно провел над телом Михея рукой, создавая небольшой щит. И, оставив Алекса на руках Игоря Ивановича, дернул Тротта вверх и силой, почти агрессивно заставил инляндца выпить несколько доз его же тоника.

— Что тут произошло, Макс? — спросил барон сорванным, хриплым от пережитого голосом, когда наконец оттащил безмолвного Тротта в сторону от тела. — Расскажи. Что случилось с Михой? Говори! — Он тряхнул Макса, потому что тот смотрел в сторону и молчал. — Говори!

Друг молчал, и Мартин, поморщившись, влепил ему пощечину, останавливая беззвучную истерику.

Тротт дернулся, судорожно вздохнул и опустил голову. И через несколько секунд заговорил — глухо, безэмоционально.

— В Михея, — слова давались тяжело, — вселился демон. Вы не знали, а я давно знал, что Миха — темный. Легализованный.

Он рассказал почти все: о том, что он, Макс, увидел в воспоминаниях друга, и как полковник пытался спасти от себя город. И о случившемся в храме до появления друзей.

А вот о том, что и он темный, Тротт не упомянул, и о своих препаратах тоже.

После того как он закончил говорить, наступила мертвая тишина. Которую и прервал Стрелковский, уточнивший:

— Получается, полковник Севастьянов — причина аномалии? Демон?

Тротт с силой втянул в себя воздух и отчеканил:

— Полковник Севастьянов — тот, кто сумел противостоять демону и до последнего боролся с ним. Только благодаря его воле и силе мне удалось уничтожить вселившееся существо.

— Но он же был темным, — озадаченно проговорил молодой начальник Зеленого крыла.

— Это не делает его преступником, — парировал Макс агрессивно. — Темные не равно демоны и не опасны сами по себе. Демон — чужая сущность, которая подселяется в человека и тянет чужую энергию. И будь тут хороший духовник или служитель Триединого, уверен, его бы удалось остановить раньше.

— Игорь Иванович, — очень спокойно проговорил Александр. Он уже держался на ногах самостоятельно, но был очень бледен и зрачки были сужены от боли. — Вы слышали, что тут произошло, и видели достаточно, чтобы понять, что Макс не врет. И поймете, почему мы не позволим трепать имя нашего друга.

Лицо Стрелковского закаменело.

— О произошедшем все равно будут говорить. И я обязан доложить о случившемся королеве.

— Вот и доло́жите, — еще спокойнее посоветовал Алекс, — что полковник Севастьянов ценой своей жизни спас страну от катастрофы. Это и есть правда.

Игорь Иванович сощурился, глаза его стали ледяными.

— Предлагаете мне пойти на преступление перед короной и скрыть факты?

— Именно, — буркнул молчащий до этого блакориец.

— Мы будем вашими должниками, Игорь Иванович, — добавила Вики, и взгляды четырех магов скрестились на руководителе Зеленого крыла.

— Или, — свистяще закончил Тротт, — моих сил хватит, чтобы заставить вас забыть о том, что вы здесь видели, Игорь Иванович.

— Вы еще и угрожаете, — без испуга проговорил Стрелковский, оценивающе глядя на четверку магов. Такие разные, вставшие сейчас единой стеной, они не отводили взглядов и, похоже, реально могли его прикопать рядом с тем, кто чуть их не убил и стал причиной трагедии в этом городке.

«Не он. Демон. Одержимый», — поправил Игорь себя мысленно, пытаясь осознать все эти околомагические сложности и понять, что делать дальше.

Он перевел взгляд на безголовое тело в центре разрушенного храма. После того как Игорь Иванович возглавил Управление, ему приходилось быть не только офицером и слугой короны, но и политиком и понимать последствия своих решений. Если сейчас озвучить, что один из прославленных боевых магов королевства стал причиной несчастья и нескольких десятков — в лучшем случае — смертей, это не только нанесет урон репутации военно-магической службы, но заставит относиться предвзято к достижениям и разработкам Севастьянова. Темных, даже легализованных, запретят принимать в армию и в магуниверситеты, начнется настоящая охота на них. Народ и так полон суеверий и страха, а если сообщить про случившееся, точно возникнут погромы.

— Так что, Игорь Иванович, — сдержанно позвал Александр, — вы пойдете нам навстречу?

Он колебался еще несколько секунд, глядя, как дождь барабанит по брусчатке. Если раскроется, Ирина его в пыль сотрет за обман. И все же сказал:

— Да. В таком случае что здесь произошло, господа и леди?

— Думаю, появление рядом со старым кладбищем недоброго и мощного стихийного духа Смерти, Игорь Иванович, — озвучил версию Свидерский. — С которым полковник Севастьянов вступил в неравный бой и погиб, уничтожив и духа. Похоронами нашего друга и его супруги займемся мы. Насколько мне известно, живых близких родственников у них нет.

— Хорошо, — кивнул Игорь. — А если этим заинтересуется МагКонтроль?

— Событию же присвоен гриф «секретно», Игорь Иванович. Они не полезут в вашу вотчину, — напомнил Александр. — Но, если что, мы все подтвердим ваши слова.

И Игорь повторил свое «да».

 

 

Через день Михея Севастьянова с супругой похоронили на кладбище того же городка, который он чуть не уничтожил. Неизвестно, как жители узнали о предстоящих похоронах, но его провожали как героя.

Командир части, где служил Михей, приказал похоронить его со всеми воинскими почестями. И четыре друга, которых вновь сблизила эта смерть, молча стояли под непрекращающимся дождем, наблюдая, как под звуки салюта опускается в свежевырытую могилу гроб, укрытый флагом Рудлога, как могилу под траурный марш засыпают землей и устанавливают сверху шестиугольный надгробный камень. Пришел провожать ученика и Алмаз Григорьевич Старов, ректор МагУниверситета и их учитель.

 

 

После этих событий жизнь четверки магов изменилась. Вики вернулась из Эмиратов в Рудлог. Макс закрылся в своем поместье, оставив преподавательскую и академическую деятельность, прекратил контакты со всеми, кроме друзей (да и с ними общался редко и неохотно), и перестал обращать внимание на женщин. О событиях этого августовского дня они рассказали только Алмазу Григорьевичу, и старый маг, горюющий наравне с учениками, с проклятиями высказался, что все его знания и весь университетский курс демонологии ничего не стоят.

А через месяц после похорон к Александру, восстановившемуся после ранений, пришел Мартин. Поставил на стол целый ящик пива, открыл две бутылки — и они молча стали пить.

Бутылок через пять блакориец начал говорить. Сначала — о Михее, много. Они вспоминали его, и это сближало, и боль становилась легче, переносимее. Потом — о себе, о Виктории, о том, что было с ним с момента окончания университета и о чем он не рассказывал друзьям. Почти прикончив ящик, он уже орал на Алекса, отшвырнул стол и несколько раз таки вмазал другу по лицу, пока не застонал, тряся кулаком, и не стал швыряться стульями и бутылками, рыча от ярости.

— Отошел? — поинтересовался Свидерский, когда блакориец затих. Алекс говорил гундосо, зажимая пальцами нос. — Ну прости меня, Март. Прости.

— А-а-а-а! — барон напоследок зло пнул стол. Рухнул в кресло, схватил бутылку, начал пить. И, чуть не подавившись, закашлялся, поймал выжидательный взгляд Алекса и признался сипло: — Еще тогда простил, Данилыч. Когда ты меня закрывал. Да и так бы простил… Хотя ты скотина, конечно. Но что делать, если кроме тебя, Вики, которой я не нужен, и Макса, которому еще хреновей, чем нам троим, вместе взятым, у меня нет друзей? Сейчас погиб Михей… и что, нам так и рассы́паться по миру, забыв друг о друге? Есть что-то посильнее обид, Алекс…

Тихо тренькнула сигналка, и в гостиную к Александру из Зеркала вышла Виктория, сжимая в руке бутылку вина.

— Никак не могу уснуть… — Она осеклась, увидев Мартина, рассмотрела распухший нос Александра, обвела взглядом разрушенную комнату. — И что здесь происходит?

Мартин пьяно осмотрел ее и усмехнулся:

— Ты как раз вовремя, Кусака, чтобы направить нас на путь истинный. Проходи. Кстати, ты знаешь, что твои ноги восхитительно смотрятся в этих брюках?

КОРОЛЕВСКАЯ КРОВЬ
Том 8

РАСКОЛОТЫЙ МИР

Часть первая

ГЛАВА 1

Ночью, когда над восточными берегами Йеллоувиня только-только занимался зимний рассвет, в небесных чертогах богов завыл от бессилия ветер. Холодный и влажный, с первыми лучами солнца он прилетел к черным стенам обсидианового замка и принес с собой горечь полыни и запах стылой свежевскопанной земли, вкус тяжелых камней и горя. Обычно в это время он уже осматривал свои владения и выращивал на небесных полях серебристый эдельвейс и белый первоцвет, так любимый долгожданной супругой, а веселые духи-змейки тщательно взбивали облачные перины их с Водой ложа и шуршали-судачили о том, что скоро увидят они хозяйку.

Но сегодня все было иначе. Даже богам иногда нужно поделиться с кем-то печалью.

Мокрые стены, окружающие замок, покрыты были рытвинами и потеками когда-то расплавленной и вновь застывшей породы — память о том, как полыхал здесь в ярости Красный Воин, пытаясь проникнуть внутрь и отбить жену у похитителя. Тогда от ударов в небесах реками разливался огонь и содрогались тонкие сферы, а сейчас тут царили безмолвие и темнота. Обсидиан поглощал рассветное сияние восходящего солнца, одинаково щедрого и с земными обитателями, и с небесными.

Ветер, как шелковая змея с множеством хвостов, трижды обтек по кругу замок, закрытый облаком соленого дождя. Гость не пытался выбить ворота, напоминающие вогнутое черное зеркало, или перелиться через стены, он даже не стучал — просто замер клубящимся потоком у тяжелого входа, положив голову на призрачные кольца и прикрыв глаза.

Та, которая сейчас жила в замке хозяйкой и истово берегла свой покой от других братьев, вполне могла и не выйти к нему — она никогда не появлялась из-за черных стен раньше Поворота года, когда вступал в силу его сезон, сезон Белого Инлия. Он и не просил. Просто ему было легче сегодня находиться здесь, чтобы не сорваться вниз, на Туру, и не изменить ход событий, разрушив их общую надежду.

Но тут ворота скрипнули, повеяло из-за открывшихся огромных створок холодом и пустотой. Богиня предпочла появиться в своем человеческом облике — в виде маленькой, даже крошечной на фоне огромных стен черноволосой женщины с голубоватой кожей, серыми глазами и поникшими чаячьими крыльями. Она стояла, молчала и ждала, и ветер, обычно игривый и теплый с нею, вздохнул печалью, затрепетав, и подполз ближе.

— Все-таки в нас стало слишком много человеческого, — с горечью проговорила Богиня-Вода, и голос ее был похож на шелест волн, набегающих на песок. По-матерински погладила ветер по призрачным чешуйкам. — Мне жаль, брат мой.

— И мне, — выдохнул Белый Целитель.

— Побудь сегодня со мной, — то ли приказала, то ли попросила она. — Мне больно.

— И мне, — повторил Змей-Воздух. — И мне.

26 января, четверг

Солнце, коснувшееся края континента, через несколько часов добралось до столицы Йеллоувиня. На просторной веранде светлого дворца, наслаждаясь первыми лучами, уже сидели император Хань Ши с супругой и ждали завтрак. Циновки, на которых расположилась правящая чета, были самыми простыми, соломенными, и на веранде не было ничего лишнего и вычурного: простота, четкие линии, большие окна с видом на цветущие нежнейшим розовым и белым цветом сады. Слуги, накрывая на низком столике простой завтрак, двигались бесшумно и одеты были в темные одежды.

Один из них, мастер-старик, служивший у императора с тех времен, когда они оба еще были безусыми юношами, стоял у низкого столика на коленях и аккуратно, умело смешивал в плоском чайнике ароматные травы и чай. Господин его с умиротворением следил за движением тонких рук. Обычно Хань Ши молчал, терпеливо дожидаясь окончания церемонии, но сегодня его молчание было удивленным. И поэтому старый слуга едва заметно вздрогнул, когда услышал мелодичный голос повелителя:

— Ты чем-то смущен, Йо Ни?

Чайных дел мастер не ответил — его сознания коснулись мягкие ментальные пальцы и тут же удовлетворенно отпустили. Ничего, кроме желания услужить господину и дружеской любви к нему как к старому родственнику и великому правителю.

Старик поклонился, коснувшись лбом пола, и вышел, пятясь, сжимая в руках поднос с пятьюдесятью видами трав, из которых он все эти годы делал господину чай.

Дошло утро и до Песков — ныне влажных, сочно-зеленых, напоенных дождем. Сначала заглянуло солнце в Тафию, серебром высветлило широкое полотно великой реки Неру и скользнуло к белоснежному дворцу. Там, во внутреннем дворе, на мозаичной лазурной плитке тренировался дракон Четери, похожий на грозовой ветер, — так быстр был он сам и его клинки, что за их движением и фигура Мастера казалась чуть смазанной.

Он смеялся, улыбался, как ребенок, успевая в битве с невидимым соперником подставлять лицо солнечным лучам, и был так совершенен, и двигался так красиво, что, будь у солнца воля, оно бы задержало свой ход, желая полюбоваться на лучшего воина в мире.

А пока им любовалась жена, сонная, завернувшаяся в цветастое покрывало, — и счастливо жмурилась оттого, что этот мужчина — только ее.

 

 

Светило шло дальше над Турой. Вот посветлело небо и над Истаилом, городом Владыки Владык, и в дворцовом парке громче запели птицы, ярче запахли умытые росой цветы. Солнечные лучи проводили рваные грозовые тучи, скользнули по подоконнику покоев Владыки — и остановились, напоровшись на белые резные ставни.

И правильно. Нечего им там было делать — в страстной утренней неге сына Воды и Воздуха и дочери Огня.

 

 

Дошло солнечное утро и до Рудлога. Там, по заснеженным городам и весям, уже кипела жизнь: спешили люди — кто на работу, кто по магазинам, — и в воздухе витало предвкушение наступающего праздника Поворота года и скорой весны. Шумел и дворец — к празднику готовились и здесь. Тихо было только в Семейном крыле: королева и принцессы еще не проснулись после вчерашнего шаманского обряда по возвращению сестры и ночных откровений, связанных с их
матерью.

Только принц-консорт Мариан Байдек встал, как обычно, в половине шестого и отправился на зарядку с гвардейским полком.

 

 

Высветило солнце и крутые склоны гор Бермонта, пробежалось по снегам и хвойным лесам, разбрасывая радужные искры, по разноцветным ярким домам столицы и достигло медвежьего замка. На каменном плацу уже занимались берманские и рудложские гвардейцы, и отголоски зычных команд подполковника Свенсена долетали до окон покоев короля Демьяна. Он спал рядом с женой, и пусть она была сейчас мохната и четырехлапа — не было слаще ему сна.

Через полчаса он проснется, потрется щекой о холку супруги, вдыхая ее запах и подавляя желание обернуться. Поднимется, не моргнув глазом, воткнет себе в руку иглу из выданных шаманом Тайкахе — и только выступившая испарина, на мгновение пожелтевшие глаза и мелькнувшие клыки покажут, как ему больно, — а затем пойдет заниматься нелегкими королевскими делами. Много их запланировано на сегодня. А матушка, леди Редьяла, будет следить за Полиной и обязательно сообщит, если она снова обернется в человека.

 

 

В столицу Блакории солнце пришло позже. Король Гюнтер нехотя одевался, тяжеловесный и мрачный поутру. Его тоже ждали дела, и он мечтал о том времени, когда старший сын вырастет, получит образование и можно будет удалиться от дел. Гюнтер очень переживал смерть сестры, винил себя и Луциуса, и предстоящая церемония памяти не прибавляла ему добродушия. А еще ему очень хотелось поделиться своим горем с Иппоталией — но он и так выбалтывал ей в постели слишком много государственных тайн, слушал советы, и его счастье, что он сам интересовал царицу куда больше, чем его секреты или возможность влиять на управление страной.

 

 

Наконец добралось солнце и до Маль-Серены. Высветило остывшее за ночь море, заиграло на серых волнах бледными пятнами, коснулось спины вынырнувшей из прохладной воды царицы Иппоталии. Она была не одна — с ней в море пошла наследница, Антиопа, — и две любимые дочери Синей набирались сил перед дневной церемонией. Сегодня праздновали годовщину коронации Иппоталии, и всему семейству предстоял проезд по улицам и конные игры на огромном стадионе.

 

 

Перед тем как коснуться острова морской царицы, рассвет накрыл и Инляндию. Но страна туманов и тут оправдала свое прозвище: вся она была закутана плотной мглой, кое-где переходящей в дождь и размывающейся только на побережье, и переход к новому дню произошел незаметно.

Леди Шарлотта Кембритч, урожденная Дармоншир, проснулась от звука шагов в собственной спальне. Кто-то сел на край кровати, и постель скрипнула, прогнулась; под веками вспыхнуло сияние от включенного ночника. Графиня открыла глаза. Рядом расположился его величество Луциус Инландер, уже чисто выбритый, свежий и одетый. Словно и не спал меньше нее.

— Поднимайся, Лотти, — проговорил он нетерпеливо, — священник ждет нас.

Леди Шарлотта приподнялась, сонно щурясь от яркого света. За окном только-только начинало сереть.

— Как ты решителен, — пробормотала она с сомнением. — Так быстро после похорон… Нужно ли торопиться, Луциус?

— Я не хочу ждать, — отрезал король и добавил чуть мягче: — Я еще вчера все решил. Не спорь, Лотта.

— Как будто с тобой возможно спорить. — Она с ироничной нежностью погладила его по рыжим волосам, по щеке, и Луциус, едва заметно улыбнувшись, взял ее ладонь, прижался губами и отпустил.

Графиня посмотрела на часы, а затем на любовника — уже с легкой укоризной.

— Полвосьмого утра, Лици.

— Вот именно. — Инландер тоже взглянул на часы. — У тебя пятнадцать минут, милая. Я в девять должен быть на завтраке в Форштадте, а днем — на памятных мероприятиях у могилы Магдалены.

— Пятнадцать минут для дамы на утренний туалет? — Леди Лотта, несмотря на ворчание, уже вставала, накидывая роскошный кружевной пеньюар. — Ты меня за одного из своих гвардейцев держишь, Лици?

— Я и так дал тебе поспать. Поторопись, — невозмутимо велел его величество и пересел в кресло. — Лотти…

Она обернулась у входа в ванную комнату, подняла брови.

— Через год я устрою тебе такую свадьбу, что о ней еще век будут говорить, — пообещал он почти виновато. — А сейчас одевайся.

 

 

Часовня Белого Целителя располагалась в прибрежном имении Инландеров, на узкой каменистой скале, высоко поднимающейся из моря, что сейчас взбивало у ее подножия ледяную крошку. Построенная из белого камня, за годы расчерченного соляными узорами, почти вросшая в гранит, она, казалось, парила в воздухе.

Через двадцать минут после пробуждения леди Шарлотты в гостиной ее покоев появилась придворный маг Инляндии, выглядевшая еще более сонно, чем невеста. Виктория с невозмутимым лицом поприветствовала короля, улыбнувшуюся ей графиню и перенесла их к часовне. Леди Лотта, ступая рядом с будущим мужем и чувствуя, как уверенно он сжимает ее пальцы, краем глаза заметила сияние над головой, обернулась — волшебница двигала руками, и их с Луциусом вместе со строением накрывало несколькими хорошо видимыми переливающимися щитами.

У открытых дверей ждал старенький священник. Обветренное лицо его было покрыто морщинами, глаза выцвели, как бывает у тех, кто всю жизнь живет на море и всматривается в сияющий горизонт, но спина была прямой, и руки, которыми он благословлял гостей, — крепкими.

В белой часовне перед небольшой статуей змееногого Белого Целителя, покровителя страны и династии, леди Шарлотту Кембритч, графиню Мелисент, и его величество Луциуса Инландера назвали супругами. Король был сух и невозмутим, а вот графиню от обрядного речитатива, далекого и ровного гула моря и свиста ветра в узких окнах святилища все же пробрала нервная дрожь, закончившаяся только в тот миг, когда ее дрожащие пальцы почти до боли сжала крепкая рука. Луциус защелкнул у нее на запястье традиционный брачный браслет Инландеров в виде кусающей себя за хвост змеи, подождал, пока супруга сделает то же самое, и с несвойственной ему мягкостью прижал леди Лотту к себе, целуя. Священник деликатно отвернулся.

— Я все исправлю, — пообещал король, внимательно глядя ей в глаза. — Веришь, Лотти? Инлием клянусь, исправлю.

— Ты уже клялся, — прошептала она без упрека. — Не нужно, Луциус. Просто будь со мной. Я все вынесу, только не оставляй меня больше.

— Никогда, Лотти, — пообещал он уверенно. — Никогда.

 

 

Виктория вернула их домой и осталась дожидаться монарха в гостиной. Афишировать тайный брак не стоило, и новобрачные сняли с себя браслеты, сложили их в шкатулку, чтобы надеть через год, на официальной церемонии. Его величество, несмотря на стремительно приближающийся завтрак, королевские обязанности и прочие важные вещи, все оторваться не мог от супруги: то сидел, курил свои сладко пахнущие сигареты и смотрел, как она переодевается в домашнее платье, то целовал ее и с нежностью прижимал к себе, и слова признаний, неловкие, немного высокомерные, очень странно звучали в устах этого сухого человека.

— Я бы хотел провести этот день только с тобой, Шарлотта, — сказал он, когда времени оставалось совсем немного. Они стояли у окна, прижимаясь друг к другу, а снаружи наконец-то сквозь туман начало пробиваться зимнее солнце. — Но не могу. Вечером приду к тебе, отпразднуем.

— Я все понимаю, Лици. Иди в свой ужасный кабинет. Иди же. — Вопреки строгому тону, леди Шарлотте хотелось улыбаться, и чувствовала она себя неприлично, невозможно молодой. И тоже не хотела никуда отпускать супруга. Его величество словно не слышал ее — рассеянно гладил по спине и курил.

— Ты моя жена, — проговорил он наконец. — Я так спокоен сейчас, Лотти. Мне кажется, я никогда не был так спокоен. Люблю ощущение, когда я знаю, что все сделал правильно. Как это ты согласилась после всего, что было?

— Разве ты оставил мне выбор? — усмехнулась графиня, но, увидев требовательный взгляд короля, повторила то, что ему зачем-то требовалось часто слышать: — Просто я люблю тебя, Лици.

И от удовлетворения в его взгляде леди Шарлотту затопила тихая нежность.

Без трех минут девять Луциус все же ушел. А графиня, еще ощущая на губах его крепкий поцелуй, рассеянно выпила чаю, захватила драгоценных масел и пошла в часовню — молиться и благодарить богов.

 

 

Рано в этот день в Инляндии поднялись не только тайно брачующиеся. Лорд Лукас Дармоншир тоже встал ни свет ни заря. Четверг обещал быть насыщенным, и с утра, прежде чем звонить Марине и признаваться в собственном бессилии, нужно было решить несколько важных вопросов.

Но сначала его светлость, потирая ноющий от недосыпа затылок, спустился в дедов, ныне свой, кабинет и открыл тяжелую дверь в сейфовую комнату — фамильную сокровищницу с драгоценностями. Ярко вспыхнули огни по периметру, осветив старые деревянные полки, заставленные шкатулками, подставками под украшения и ящичками с сокровищами. Справа, за мешочком с камнями, вернувшимися из Эмиратов, за опаловыми ожерельем и серьгами, привезенными для Марины из Форштадта, и прочими ценностями стояла почерневшая от времени шкатулка, которая принадлежала еще первому Дармонширу, брату тогдашнего Инландера. Эта шкатулка со своим содержимым была дороже всех драгоценностей герцогского рода вместе взятых и не сгнила только потому, что на ней до сих пор держалось сильнейшее сохранное заклинание.

Люк осторожно, почти благоговейно вынес ее из сейфовой комнаты, поставил перед собой на стол и открыл крышку. Пахнуло сухой древесной пылью. На вытертом бархате, тускло мерцая белым, лежали тонкие платиновые браслеты в виде кусающих себя за хвост змеев. По семейным преданиям, первому герцогу и его избраннице во время свадьбы даровал их сам Инлий Белый, и Люк был склонен верить легенде: вес браслетов почти не чувствовался, зато от прикосновения по коже словно разряды пробежали, и тягучая головная боль на мгновение усилилась — и прошла. Последними надевавшими их как брачные украшения были дед и бабушка.

«Знаешь, почему браслеты инляндской аристократии имеют такую форму?» — спрашивал у маленького Люка дед, позволяя внуку вертеть украшение на своем крепком запястье.

«Потому что наш покровитель — Инлий-Змей, дед».

«Не только, — весомо объяснял его светлость. — Змей, кусающий себя за хвост, — символ бесконечности пространства, а Белый Целитель — суть воплощение пространства, Лукас. В браке же этот символ предполагает бесконечную верность и любовь. И если любовь преходяща, то верность своей избраннице мы, блюдя честь рода, должны сохранять».

Да, честь рода всегда стояла для деда на первом месте.

Люк на удивление много помнил из разговоров со стариком… хотя какой старик? Кристоферу Дармонширу на тот момент было не больше пятидесяти.

В роду Дармонширов, конечно, были и гуляки, и верные мужья, как бывали и негодяи, и почти святые. Увы, благородный титул не гарантирует благородства натуры. Но, насколько Люку было известно, дед бабушке не изменял и любовницу завел только после ее смерти.

Лорд Лукас аккуратно проверил целостность драгоценных артефактов, сложил их обратно в шкатулку и закрыл сейф. И закурил, стоя у окна и наскоро планируя утро. Посмотрел на часы: половина девятого. Марина еще должна спать. А он пока сам съездит за священником, который живет в соседнем маленьком городке у моря, объяснит ему деликатность ситуации и попросит провести тайный обряд. Подумает, как решить проблему с семьей Рудлог: либо вообще не говорить им пока о браке и смириться с тем, что Марина до официальной церемонии останется жить в Иоаннесбурге и встречи будут так же редки; либо поставить в известность и опять вызвать справедливый гнев ее родных.

Нужно еще отдать указания Леймину: пусть проверит часовню и парк, усилит охрану — не дай боги сюда проберется какой-нибудь настырный журналист или случайный турист. Или агент, работающий на Луциуса.

Воспоминание о шантаже его величества снова привело Люка в раздражение, и он с досадой вмял сигарету в пепельницу, закурил новую, успокаиваясь. Леймин, конечно, после своего провала в Эмиратах прочешет всю округу, но чужих не пропустит. А Люк, помимо прочего, прикажет Ирвинсу, чтобы подготовили находящиеся этажом выше большие семейные покои. И еще необходимо срочно и по возможности деликатно решить проблему с Софи. Будет неуважением к Марине ввести ее хозяйкой в дом, где живет женщина, с которой он спал. Неуважением и большой глупостью.

Марина

Удивительная вещь человеческая психика. Вчера, после всех новостей и перипетий, я была уверена, что не смогу заснуть. Переодеваясь ко сну, представляла, как всю ночь буду таращить глаза в потолок и думать о своей горькой судьбинушке. Но организм решил по-своему. Я заснула, не успев даже натянуть на себя одеяло, и сны мне снились забавные и светлые.

Несколько раз я все-таки просыпалась и за короткое время успевала испугаться предстоящего замужества, позлиться на Люка, мрачно решить, что только я со своим везением могла попасть под сбой действия противозачаточных, вспомнить маму — трудно было не вспоминать после признаний отца и Стрелковского, — и улыбнуться отчетливо ощущаемому на севере живому огоньку Полины. Пусть слабому, как у новорожденной, — такие же были поначалу у Васиных детей и сейчас у Мартинки, — но живому, живому! Теперь он точно не потухнет — Демьян обязательно сделает все, чтобы она вернулась насовсем. Да и я сделаю.

Но минута паники проходила, и сон снова обнимал меня крепкими теплыми руками — я растягивалась под одеялом, с удовольствием сжимая подушку и уходя в мир грез, где не бывает проблем.

И лишь утром, проснувшись и посмотрев на часы, я поняла, что крепкий и глубокий сон — это тоже нервное. Стрелки показывали половину десятого, из-за штор падали косые полосы солнечного света, а на телефоне светились два непринятых вызова от Кембритча.

Я поспешно набрала его, чувствуя, как от паники и желания закурить начинает потряхивать. Даже зубы заныли — я прижалась щекой к подушке, потерлась об нее, зажмурившись, и снова ощутила укол страха, когда услышала хриплый голос Люка:

— Доброе утро, детка. Только проснулась или пряталась от меня?

— Спала, — призналась я с нервным смешком. — Но спрятаться все равно хочется. Как дела, Люк?

«Ты знаешь, я беременна».

— Я прошу тебя стать моей женой, Марина, — проговорил он то, что я так боялась услышать. Хотя чего уже бояться-то?

«Я беременна, черт, черт, черт!!!»

— Ничего не получилось, да? — сдавленно спросила я.

— Меня сделали, детка, — просто сообщил Люк и напряженно замолчал. А я все не могла заставить себя открыть рот и сказать «да».

— Я приду к тебе, — решилась я. — Поговорим. Хорошо, Люк? — В голосе появились просящие нотки, и я разозлилась. — Мне надо тебе еще кое-что сказать.

— Ты заставляешь меня нервничать, — усмехнулся он. — Сейчас не скажешь?

— Нет.

«Потому что я хочу видеть твое лицо, когда ты узнаешь».

— Я приду через… — Я взглянула на часы. — К двенадцати, Люк. Сейчас, соберусь с духом, позавтракаю…

— Жду тебя.

— Угу, — уныло откликнулась я. Безалаберная свободная жизнь с каждой минутой отдалялась все явственнее.

— Не грусти, детка, — насмешливо и чуть виновато сказал Кембритч своим неподражаемым голосом. — Я бы все равно добрался до тебя и вынудил выйти за меня замуж. И клянусь, я рад, что это будет так скоро. Мне не хватает тебя в моей постели.

Я улыбнулась и закрыла глаза от удовольствия. И язвительно напомнила:

— Я еще не дала своего согласия, Люк.

Короткий, все понимающий смешок.

— Жду тебя, Марина. К двенадцати.

 

 

Я немного повалялась в постели, не желая вставать в новую пугающую жизнь. На тумбочке рядом с кроватью лежал мешочек с иглами — и каждый раз, когда я смотрела на него, по телу пробегал холодок.

Наконец я так устала бояться, что села на кровати, решительно сунула руку в мешок, закусила губу, закатала рукав пижамной кофты — и воткнула иглу в левую руку. По телу пронеслась обжигающая волна — и я застонала, упав на бок, глотая слезы и судорожно дергая ногами.

Это было невыносимо больно. Зато потом, когда ожоговые ощущения ушли, я сразу успокоилась. Хуже этого точно ничего не может быть, поэтому я перестала оттягивать неизбежное, встала и пошла в душ.

За поздним завтраком собралась вся наша уменьшившаяся семья. Обычно в десять все уже занимались своими делами, но, видимо, крепкий сон после вчерашнего накрыл не только меня. И если Василина и Мариан были обеспокоены, как и отец, а Каролинку интересовало только то, какое я надену платье, то Алинка имела вид чрезвычайно рассеянный и немного безумный. Вилкой она ковыряла омлет с пряными травами, что-то шептала, сердито хмурясь и повторяя свою бессмыслицу. Иногда подносила кусочек ко рту, даже делала кусательное движение — но вилка уходила в сторону, а сестричка снова начинала бормотать.

— Ребенок, — позвала я настойчиво, когда так и не съеденный омлет шлепнулся обратно в тарелку. Алина вздрогнула, сфокусировала на мне взгляд. — Поешь. — Я кивнула на пустую вилку, и она недоуменно перевела взгляд на прибор. — Будет обидно, если ты не сдашь свой жутко важный экзамен только потому, что от голода упадешь в обморок.

На лице Алинки отразился ужас, и сестричка поспешно начала поглощать завтрак. Василина с нежностью посмотрела на нее, улыбнулась мне.

— Не передумала?

— Нет. — Надеюсь, голос мой был так же тверд и беззаботен, как мне хотелось. — Мы встречаемся с Люком в двенадцать. От него вернусь уже с браслетом.

— Я хочу поообщаться с ним до этого, Марин, — настойчиво и даже немного повелительно проговорила Василина. Королева в ней проглядывала все чаще. — Мы должны защитить твои интересы в браке и согласовать срок официальной церемонии, обсудить приданое — принцессы Рудлог никогда не выходили замуж с пустыми руками. Кроме меня. — Она с улыбкой коснулась плеча мужа, он повернул голову — и я залюбовалась тем, как они смотрят друг на друга. — Я бы хотела присутствовать на свадьбе, как и вся твоя семья. Пусть брак тайный и поспешный, это не значит, что мы не окажем тебе поддержки. Уверена, Ангелина тоже хотела бы быть рядом с тобой.

— А я не смогу, — грустно проговорила Алина, уже уничтожившая омлет и с наслаждением поедающая оладьи с вкуснейшим клубничным джемом и взбитыми сливками. Кажется, теперь от нервов у нее проснулся зверский аппетит.

— Василина, — умоляюще попросила я. — Я и так в ужасе. А если там будете вы, то церемония выйдет и вовсе скорбной. Буду думать, что меня под конвоем замуж ведут.

— Ну что ты придумываешь, — растерялась старшая сестра. — Мариш… я же говорила, я не заставляю тебя. Я тебя люблю, и тут такое событие. Мне важно быть рядом.

— Прости, — пробурчала я с неловкостью. — Если хочешь, я позвоню тебе, когда мы с Люком поговорим. Дождемся вас и устроим церемонию для семьи. На самом деле мне будет приятно вас видеть, я просто язвлю от переживаний, ты же понимаешь?

Она кивнула, ничуть не рассердившись, и я продолжила:

— А приданое и прочие важные статусные вещи вы с Люком обсудите после свадьбы, хорошо?

— Хорошо, — мягко согласилась Василина, и остаток завтрака прошел очень мирно.

Вернулась в покои свои я к одиннадцати и, стараясь потянуть время и прогнать навязчивое желание покурить, выбрала из забитой гардеробной более-менее подходящий к семейной традиции наряд — красное короткое платье с пышной юбкой до колен, кружевным лифом и рукавами до локтей. Посмотрела на себя в зеркало — лицо было белым, большие глаза от ужаса стали еще больше, и вид я имела не свадебный, а агрессивно-жертвенный. Пришлось смягчить наряд широким жемчужным поясом с цветочными мотивами.

Время текло ужасающе медленно. Часы все еще показывали двадцать минут двенадцатого. Еще раз взглянув на себя в зеркало, улыбнулась — сердце билось как сумасшедшее, и меня захлестывало радостью и паникой, — тут же засмущалась, представив, как явлюсь в этом к Люку, и накинула сверху белый плащ до колен. Надела туфли, тронула губы красной помадой, вдела в уши рубиновые серьги, взяла маску — и не выдержала, позвонила Зигфриду и попросила немедленно открыть мне телепорт в замок Вейн.

Лучше уж решить все поскорее. Иначе ожидание меня убьет.

Через десять минут, за которые я пришла в состояние нервной неадекватности, я вышла из портала в Дармоншире. Меня встречало знакомое уютное тепло замка Вейн: зал, украшенный гобеленами, чудесные витые светильники под потолком, зеркала в тяжелых рамах. И дворецкий, Ирвинс, который определенно был очень взволнован и поклонился мне куда глубже, чем стоило.

— Добрый день, Ирвинс, — дрожащим голосом проговорила я. — Отведите меня к его светлости.

— Моя госпожа, он завершает дела в своем кабинете, — учтиво сообщил слуга. — Позвольте, я предложу вам дождаться его в гостиной.

— Никаких гостиных, — отрезала я. — Проводите меня к кабинету, Ирвинс.

— Но… его светлость не велел… — Дворецкий был в отчаянии, и я взяла себя в руки, ласково улыбнулась и пообещала:

— С лордом Лукасом я договорюсь, Ирвинс, и на вас он не будет сердиться. А вот я — буду. И сильно.

Это было несправедливо и некорректно по отношению к старику, но я уже была готова сама обежать замок, врываясь во все двери, только чтобы прекратить невозможное ожидание. И мне очень хотелось увидеть Люка.

Дворецкий дрогнул, склонил голову и произнес:

— Прощу прощения, моя госпожа. Следуйте за мной.

Люк Дармоншир

Его светлость терпеливо дождался, пока разбуженный старенький священник завершит утренние дела и отправится с ним в замок. Машину пришлось вести очень медленно и аккуратно, чтобы старик, впечатлившись манерой вождения, не ушел раньше времени на перерождение.

Сверкающую красными бортами «Колибри» Люк оставил у парадного крыльца, почтительно проводил гостя в столовую, где они вместе вкусили превосходный завтрак, заодно деловито обсудив предстоящий обряд — и нужды часовни, конечно. Затем, вполне довольные друг другом, разошлись: служитель отправился приводить в порядок часовню и готовиться к свадебному обряду, а Люк — лично проверять семейные покои и действия охраны.

Замок гудел. По лестницам вверх-вниз, запыхавшись, носились поджарые слуги и вспотевшие горничные, таская стопки полотенец и белья, шторы, ведра и тряпки. Саму лестницу тоже намывали, чистили ковры — видимо, Ирвинс под шумок решил увеличить масштаб срочной уборки. Из окон виднелись люди Леймина: похоже, дополнительные силы были срочно вызваны из Лаунвайта — казалось, что их не меньше сотни. Они прочесывали парк, часть встала в оцепление вокруг замка. Во внутреннем дворе, где среди цветочных клумб, черных деревьев и чищеных дорожек находилась часовня, тоже вовсю кипела работа.

На кухне готовили праздничный обед и ужин, и раз конкретный повод никто не озвучил, как и количество персон — хотя о поводе догадаться по приготовлениям было нетрудно, — то повара в панике требовали от дворецкого более точной информации. Когда старик рискнул с этим вопросом подойти к Люку, тот усмехнулся и ответил:

— При хорошем исходе — на двоих, Ирвинс. А на случай плохого проверьте запасы коньяка.

 

 

Как всегда бывает в спешке, не обошлось без проблем. Оказалось, что в семейных покоях барахлит верхний свет — пришлось срочно вызывать бригаду электриков. Ирвинс находился на грани сердечного приступа, Майки Доулсон спешно отменял встречи и посетителей и бегал по поручениям Люка со скоростью, способной посрамить «Колибри». В часовне не нашли чаш для жертвенных масел, и никто не мог вспомнить, куда они делись, — и в поиске ритуальных предметов спешно вскрывали кладовые. В лесу, к свирепой радости охраны, обнаружили журналистов, жаждущих сфотографировать владения герцога и пробиться нахрапом к нему на интервью по поводу брака Ангелины Рудлог, и для бедных писак этот день наверняка стал худшим в жизни. Сначала их допросил лично Леймин, а затем во избежание эксцессов журналистов отправили в полицейский участок за нарушение границ частных владений, строго приказав местным чинам продержать незваных гостей до завтрашнего дня.

Ко всему прочему задерживалась Софи, и Люк напряженно поглядывал на часы: было уже одиннадцать. В кабинет тихо скользнул Майки Доулсон, которого и послали привести госпожу Руфин.

— Милорд, она подойдет с минуты на минуту, — коротко доложился секретарь. — У нее дочери разболелись после поездки на море. Сейчас у них врач и виталист.

Люк досадливо поморщился: переселять женщину с болеющими детьми — не самый красивый поступок. Но необходимый.

 

 

Софи появилась минут через пятнадцать. Такая же фигуристая, очень загоревшая, томная, в обтягивающем ярком платье — теперь оно было зеленым. Но под глазами виднелись синяки, хоть и почти скрытые искусной косметикой, и рыжие кудри были в беспорядке, и взгляд казался обеспокоенным.

— Ваша светлость, — пропела она, приседая в книксене. Люк хмыкнул: и успела же зачем-то научиться за это время. — Я опоздала, вы не сердитесь?

— Нет, Софи, — проговорил он, кивая на кресло. — Садись. Нужно поговорить.

Она села, скрестив ноги, и чуть потянулась, выставляя напоказ грудь.

— Прекрасно выглядишь, — отметил Люк, вставая и закуривая.

— Для вас, лорд Клевер, — ответила она своим грудным голосом. — Дадите сигарету?

Люк прислонился бедрами к столу сбоку от нее, протянул пачку, зажигалку. Софи закурила, быстро и настороженно взглянула на него.

— Что с детьми?

— Простуда, ваша светлость, — без всякого кокетства, совершенно человеческим голосом объяснила бывшая проститутка. — Видимо, после тепла от нашей инляндской слякоти застудились. Но все равно спасибо вам за поездку. Мы же никогда не были на море, и девчонки так радовались! И Майки помог следить за ними.

— Майки от тебя в восторге, — небрежно заметил Люк. Софи махнула рукой с зажатой в пальцах сигаретой.

— Вижу, да на что он мне, ваша светлость? Мальчик чистенький, порядочный. Да он, если узнает, чем я занималась, презирать меня будет. Тут же воспитание. А жить и бояться, что вот-вот он прознает и все рухнет, я не хочу.

— Разумно, — нехотя признал Люк. — И что думаешь дальше делать?

— А вы оставьте меня себе, лорд Клевер, — мурлыкнула Софи и облизнулась. — Мне много не надо, только ваша защита и обеспечить будущее для девочек. Потребности я ваши знаю, что умею — вы тоже в курсе. Или, думаете, не понимаю, зачем вы меня вызвали? Конечно, не с моей историей в приличном доме жить, особенно если вы жениться собираетесь. Весь замок с утра об этом болтает.

Люк смотрел на нее со смешливым прищуром — не сказать, что он не ожидал этого предложения.

— Так ты богатая женщина, Софи. Зачем тебе вообще мужчина, тем более я? Тебе Билли клуб оставил. «Поло» ведь — золотая жила.

— Да шлепнут меня, ваша светлость, — грубовато высказалась Софи. — То, что на бумажках написано, — это понятно, клуб мой. А по факту я ни связей не имею, чтобы его продать, ни силы его удержать. Слишком лакомое место. Пусть я школу не закончила, но понимаю: стоит мне туда вернуться — и недели не проживу.

— И тут ты права. — Люк затянулся, выпустил дым, с уважением глядя на собеседницу. — Мне нужно было самому об этом подумать, раз я взял тебя под защиту. Я поговорю с Леймином. Напишешь на моего человека доверенность, он займется продажей. Деньги тебе переведут. А пока переедешь в другой дом, Софи, тут же, в Дармоншире, но дальше на юг, на побережье. Там купаются с мая по октябрь, спокойный город, детям будет хорошо. Вещи тебе собрать помогут, девочек перевезут со всей осторожностью, будут прислуга, охрана, няня, повар, сейчас с вами отправится и врач. И это нужно сделать срочно.

— Как скажете, ваша светлость. — Софи затушила сигарету, поднялась, шагнула вперед, оказавшись прямо перед ним, прошлась рукой по груди. — Но вы все же подумайте. Жена ваша про меня и не узнает, наглеть я не буду, зато спокойно сможете ко мне приходить, если вдруг в семейной жизни не заладится, — я всегда встречу и приласкаю. Подумайте. — Она взяла его за руки, провела ими себе по бокам. Люк любовался этим представлением с усмешкой. — Неужто откажетесь?

— Я женюсь, Софи, — напомнил он беззлобно.

— Ай, — она махнула рукой, — сколько у меня таких бывало, ваша светлость. Сначала на прощание порезвиться приходили, мол, женюсь, больше не вернусь. А потом через месяц-другой — снова у меня, только разве что браслет на запястье блестит. Но Софи умеет не навязываться. Я сейчас же уеду, не буду вас беспокоить. Спасибо за вашу доброту, лорд Клевер. Вы действительно хороший человек.

Она подалась вперед, обвила его шею руками и прижалась пухлыми губами к губам в сладком многообещающем поцелуе. По спине скользнул холодок, но Люк даже позволил себе пару мгновений баловства, прежде чем отодвинуть женщину от себя. Не то. Совсем не то.

И тут же понял, что чутье орет об опасности. В кабинете похолодало, от порога раздался сдавленный звук. Кембритч выругался и застыл — в дверях стояла Марина, бледная как снег, и глаза ее стремительно светлели. Рот принцессы был открыт, она пыталась что-то сказать, но не могла; одна рука дернулась к горлу, другая стянула маску, и Марина судорожно запрокинула голову, хватая ртом воздух.

Люк рванулся к ней — а она наконец-то вздохнула, и его обожгло, оглушило ледяным ударом. За спиной вскрикнула Софи — крик получился глухой, оборвался. Кабинет стремительно покрывался узорами инея, а перед герцогом, снова дернувшимся вперед, возник тонкий щит — как тогда, когда в него стреляли. За спиной третьей Рудлог, охая, ковылял подальше Ирвинс.

Принцесса снова судорожно вздохнула — и щит Люка мгновенно покрылся слоем льда. В кабинете потрескались стекла, начали взрываться лампочки на люстре, разлетелся кувшин с водой. Кембритч колотился изнутри об ледяной купол — а Марина, вытирая слезы, на мгновение бессильно прислонилась к двери, провела по инеистым узорам рукой — и бросилась прочь.

Драгоценные минуты утекали, и Люк, разбив кулаки в кровь, все же сломал ледяную скорлупу. Оглянулся — Софи, серая, сжавшаяся, лежала на полу и стонала. Герцог, вытирая кровоточащие кулаки о рубашку, бросился по коридору к лестнице — и остановился, услышав на улице знакомый рев мотора. Не поверив своим ушам, распахнул окно — его «Колибри», вихляя как безумная, неслась, ускоряясь все сильнее, по узкой дороге от замка к шоссе. И была она уже очень далеко.

Краем глаза Дармоншир увидел, как из-за угла коридора кто-то осторожно выглядывает.

— Ирвинс! — рявкнул Люк, распахивая вторую створку окна и забираясь на подоконник. Дворецкий схватился за сердце. — Виталиста срочно в кабинет!

И средь бела дня, на глазах опешившей охраны, Леймина, застывшего в ужасе, и слуг, убирающих двор перед замком, его светлость прыгнул из окна, на лету оборачиваясь в огромного змея воздуха, и рванул за уносящейся машиной.

ГЛАВА 2

Марина

– Дура, какая же ты дура, — твердила я, до боли сжимая руль в руках. Машина неслась по дороге, подпрыгивая и почти взлетая на ухабах. — Доверчивая, влюбленная, безмозглая дура! Люди не меняются… поверила, что изменится для тебя, поверила, да?!

Я резко вывернула на шоссе, чуть не потеряв управление, — «Колибри» занесло, машина завизжала, пошла юзом, вырывая руль из рук, — и я, мгновенно покрывшись холодным потом, кое-как удержала ее, понеслась дальше вдоль черных деревьев. На дороге лежал вязкий грязный снег — видно было, что ее чистили, но с тех пор, видимо, прошел снегопад. Машин было очень мало. И к лучшему — не хватало еще устроить аварию.

«А история-то повторяется! Опять ты бежишь, опять на его машине…»

Я всхлипнула раз, другой, изо всех сил сдерживаясь, — и слезы хлынули потоком, выворачивая меня изнутри. Ну как же так? Что это за банальная, пошлая нелепица? Как мне забыть это, не видеть, вернуть ощущение нетерпения, страха и счастья, когда я осторожно приоткрывала дверь в кабинет; как вернуть невозможную нежность к этому мужчине, мое доверие вопреки всему разумному?

Я вытерла мокрые щеки и сильнее вдавила педаль газа. Рано или поздно должен мелькнуть указатель на Иоаннесбург. А не будет его — отъеду до ближайшего города с телепорт-вокзалом и уйду к себе домой. И больше никогда, никогда никому не поверю.

«Ты и в прошлый раз это себе обещала».

Память услужливо подкинула картинку увиденного в кабинете, и я зарычала сквозь зубы. Ведь в первые секунды я даже не поняла, что происходит. А потом пришло осознание, в глазах потемнело и стало не хватать воздуха.

Горло сдавил спазм; я рванула из ушей тяжелые рубиновые серьги, со злостью бросила их в стекло машины и снова тыльной стороной ладони вытерла слезы, которые и не переставали течь. На руке остались разводы туши и помады. И белый мой плащ весь был в черных мокрых пятнах.

Как хорошо, что на улице стояла машина и я оказалась избавлена от унизительного выяснения отношений. Не хочу слышать его, не хочу видеть, ненавижу! Как хорошо, что я сообразила: телепорт мне никто не откроет, — и решила бежать. Как хорошо, что в замок зажигания были вставлены ключи.

На «Колибри» меня точно никто не догонит, даже если Кембритч поднимет в погоню всю полицию герцогства.

«А как ты вернешься домой? Что скажешь родным?»

— Вася обещала, что не будет меня заставлять, — пробормотала я. — Скажу, что поняла: он не мой человек. А там решим. Главное сейчас — добраться домой.

«Колибри» летела по шоссе вдоль моря на пределе моих возможностей. Я еле справлялась с управлением и не могла заставить себя сбросить скорость. В зеркале заднего вида что-то мелькало — я сощурилась, пытаясь понять, что вижу, и выругалась. Почти над самой дорогой, метрах в двадцати, за мной несся огромный крылатый змей. И он, черт бы его побрал, меня догонял.

— Не хочу, не хочу, не хочу!!! — Я прибавила скорость. Змей сложил крылья и рванул следом, как молния, как хищная птица, падающая на добычу. Там, где он пролетал, останавливались машины, люди выбирались из них, показывали вслед пальцами.

— Нет! — заорала я, чувствуя, как меня накрывает истерика, и впиваясь ногтями в ладони, обхватывающие руль. — Не хочу!

В голове вдруг наступила тишина и ясность. Змей был уже почти надо мной и снижался, выставив кривые лапы, — и я, понимая, что лучше умереть, что не вынесу ни разговора, ни звука его голоса, что случившегося слишком много для меня, — в каком-то жутком спокойствии дернула руль влево и вылетела с шоссе в воздух с обрыва, у подножия которого кипело ледяное море.

Меня вдавило в сиденье, я увидела, как стремительно приближается ледяная каша морской поверхности, — и, вцепившись в руль, зажмурилась от страха и завизжала. Автомобиль дернуло, меня подбросило вверх. Я открыла глаза: вокруг клубился, завывал, гудел ураганный ветер, и машина дрожала так, будто кто-то в ярости тряс ее, пытаясь сломать.

Так и было. Я неслась в клубах ветра над морем, а «Колибри» скрипела от разрушающей ее бури. Металл стонал и гудел. Покрылись трещинами стекла и рассыпались, в одно мгновение унесшись наружу. Загудела и рванулась вверх крыша — я задрала голову, щурясь от слез, холода и яркого солнца, — никого там не было, кроме ветра. Он не касался меня, но буйствовал, со злостью рвал на клочки машину, терзал хлопающие двери, пока не оторвал и их.

— Прекрати! — закричала я зло. — Прекрати, Люк! Ты достаточно сегодня натворил!

Ветер взвыл с такой яростью, что я сжалась. Лопнул ремень безопасности — меня выдернуло наружу, в воздух, а под моими ногами летела вниз, в море, красная измочаленная машина. Я даже двинуться не могла: тело сжимали невидимые жесткие руки, и ураган нес меня обратно к берегу, и я орала ругательства, выплескивая весь страх, всю горечь, всю ненависть к человеку, который в одно мгновение уничтожил меня.

 

 

Меня опустили на дороге недалеко от замка — и, пока я приходила в себя, переживая тошноту и головокружение, вокруг перестали со скрипом и грохотом валиться от ветра высокие дубы и тополя, а передо мной из туманных струй соткался Люк, и глаза его горели белым. Он был одет.

Я размахнулась и врезала ему по лицу. Он перехватил мою руку, сжал плечи, затряс, заорал как сумасшедший:

— Дура бешеная! Как ты посмела!!! Как ты посмела!

— Одной бабой меньше, одной больше, какая тебе разница! — крикнула я в ответ, чувствуя, как сдавливает горло. — Ненавижу! Не смей меня трогать, не смей, Люк!

— Ненормальная! — Он еще раз тряхнул меня и вдруг прижал к себе так, что я застонала — дышать было нечем. — Поверить не могу! Понимаю, почему твоя семья держит тебя под арестом, — ты сама для себя опасна, Марина!

— Не смей орать на меня! — прошипела я, давясь слезами. — Отпусти!

Он отстранился, словно оглушенный, помотал головой — глаза его приобретали нормальный цвет — и снова до боли сжал мои
плечи.

— Дурочка, — яростно процедил мне в лицо, — какая же ты дура, Марина. Разве хоть кто-нибудь стоит твоей жизни? Как тебе вообще в голову это прийти могло?

Я не выдержала — разревелась — и стояла, обмякнув, захлебываясь слезами и ненавистью, и выплакивала свой страх и свое дурное решение свести счеты с жизнью, и думала о том, что я могла быть сейчас уже мертва, как и ни в чем не повинный ребенок внутри, если бы не Кембритч.

Люк так и сжимал меня и молчал, пережидая мою истерику, и первый всплеск эмоций проходил, оставляя опустошение.

— Отпусти, — приказала я прерывающимся голосом, когда наконец смогла говорить. — Ты мне противен, Люк. Отпусти! Разойдемся по-хорошему. Ты прав, я сделала глупость, непростительную глупость. И когда решила быть с тобой, и когда дернула руль в море. Спасибо, что уберег меня. Спасибо. Я должна тебе жизнь. Именно поэтому я ничего не расскажу родным. Просто разойдемся, и все.

Кембритч чуть отстранился, взглянул мне в глаза.

— Детка, — проговорил он почти спокойно. — Я виноват. У меня достаточно бурное прошлое. Но я не изменял тебе, клянусь. Если хочешь, проверь меня менталистом.

Я молчала. Я больше не верила ему. Мне было противно и едко.

— Женщина, которую ты видела, — вдова моего партнера. Раньше… мы были близки, но потом все прекратилось. У нее двое детей, ее мужа убили, я обещал ей защиту и поэтому поселил в замке. И разговор у нас шел о том, что ей нужно переехать. Я не хотел, чтобы ты хотя бы на каплю усомнилась во мне.

— Твои руки у нее на заднице очень способствовали моему доверию, как и твой язык у нее в горле, — не выдержав, процедила я. — Скажи, что она сама на тебя набросилась. А ты отбивался.

— Звучит смешно, но это правда, — с раздражающей и немного растерянной иронией подтвердил Люк. — Мы уже прощались, она от избытка чувств решила меня поцеловать. Я опешил поначалу, потом отстранился. Марин… это недоразумение. Клянусь. Черт… я очень виноват. Прости, детка. Пожалуйста.

Я задумалась, прислушиваясь к своим ощущениям. Кембритч был очень убедителен. Я знала, что он умеет быть убедительным.

— Знаешь, — проговорила я, больше не делая попыток отстраниться, — а мне уже все равно, хотел ты ее или нет, любовница она тебе или нет. Достаточно того, что я видела. Я, может, и желала бы забыть и простить, но не смогу больше с тобой быть, Люк. Мне будет противно целовать тебя, у меня сейчас вызывают отвращение твои прикосновения. — Я передернула плечами, глаза его сузились, и голос мой снова стал прерываться от сдерживаемых слез. — До этого… я шла сказать, что выйду за тебя, Люк, но теперь — нет.

— Марина, — сказал он потерянно, — ты обижена, я понимаю.

— Я раздавлена, — честно призналась я. — Уничтожена, Люк. Была любовь — и нет. Мне жаль, что это случилось. Мне жаль и тебя, и себя. И ребенка жаль.

Он непонимающе моргнул, затем сглотнул, опустил виноватый взгляд на мой живот. Руки стали мягче.

— Ты беременна.

— Да, — всхлипнула я жалобно.

— Поэтому ты хотела согласиться?

— Я бы согласилась в любом случае, Люк. Но не теперь.

— Я ведь тебя не отпущу, Марина, — уверенно сказал он.

Я нервно засмеялась.

— А что ты сделаешь, Люк? Будешь держать меня силой? Заставишь выйти за себя? Так за моей спиной Рудлог. Начнется война. Попробуешь уговорить? Что ты можешь мне сейчас еще сказать? Да и вообще, — горечь моя переливалась через край, и желание сделать больно было нестерпимым, — с чего ты взял, что это твой ребенок? Что ты у меня был единственным мужчиной?

— А я не был? — внимательно спросил Люк, глядя мне в глаза. Я не смогла соврать — опустила ресницы, отвернулась.

— Я иду домой, Люк.

— Стань моей женой, Марина, — проговорил он настойчиво. — Несмотря ни на что. Мы переживем эту ситуацию. Я сделаю все, чтобы ты забыла.

Я засмеялась, оглянувшись на него.

— Ты меня не слышал? Я не могу, Люк. Мне противно.

— А как же ребенок? Ты думаешь, я позволю своему наследнику расти без отца?

— Не переживай, — сказала я, ядовито улыбаясь, — ты себе еще сделаешь, а я найду хорошего мужа и ребенку — прекрасного отца. Любой аристократ Рудлога сочтет за счастье взять меня в жены даже с десятью детьми.

— И ты пойдешь? — снова проницательно спросил Кембритч, не реагируя на мой яд, и я дернула головой и зашагала по дороге в сторону замка. Мне было так плохо, что хотелось только сбежать, и никакие слова не могли заставить меня остаться.

— Марина, — позвал Люк. — У Луциуса есть наши фотографии из Эмиратов.

Я, холодея, обернулась.

— Если мы сегодня не поженимся, вечером снимки будут во всех газетах Инляндии.

— Боги, — простонала я, сразу представив последствия. — Как ты… как ты допустил?

— Я виноват, — снова сказал он, играя желваками, и я словно воочию увидела, какими глазами на меня посмотрят Василина и Мариан, и что они будут мне говорить, и как начнут в народе сплетничать и про Ани, и про меня, и про всю семью Рудлог. Сжала кулаки, застонала от отчаяния.

— Все из-за тебя! Все из-за тебя, Кембритч! Боги… светлые боги…

Я опустилась на корточки, пачкая платье и белый плащ в грязи, закрыла лицо руками и снова заплакала. Услышала шаги — меня потянули наверх, и я зарычала, молотя Люка кулаками, куда попадала. Он перехватил мои руки, снова прижал к себе.

— Я не хотел, чтобы тебе стало известно, Марина. Не хотел. Детка… ты же знаешь, что я люблю тебя.

«Да, любишь. Но это ничего не меняет».

— Я и без этого добивался бы твоей руки…

Он много говорил — я не слушала, я рыдала. Потом слезы кончились, и я обессиленно прижималась щекой к его груди, принимая решение. Мне казалось, прошли часы — а Люк не шевелился.

— Я выйду за тебя, — сказала я сипло ему в грудь и вдохнула его запах, — а сейчас мне нужно привести себя в порядок и сообщить родным. Они ждут и хотят присутствовать на обряде. Ты можешь пригласить близких со своей стороны.

— Я рад, Марина, — с облегчением проговорил Кембритч.

— Но ты больше не прикоснешься ко мне, Люк, — спокойно продолжила я и подняла голову. В глазах его была усталость. — Я буду тебе женой, буду растить нашего ребенка — и на этом все. Надеюсь, у тебя хватит ума не афишировать своих любовниц. А к себе я тебя больше не подпущу. Не могу, Люк. Все. Все разбито. Брак наш будет либо на таких условиях, либо его не будет, и пусть все катится
к чертям.

Он долго смотрел на меня, потом невесело усмехнулся, отошел.

— Я сейчас соглашусь на это, детка. А потом поговорим. Я сумею тебя переубедить.

— Нет, Люк, — грустно сказала я. — Не сумеешь.

 

 

В замок мы возвращались рядом, не касаясь друг друга. По пути нам встретился какой-то страшный старик с выпученными глазами, поклонился мне, подал маску. Я отбросила ее — какая уже разница?

— Леймин, — проговорил Люк, — проследите, чтобы о случившемся не болтали.

Старик что-то буркнул, кажется, «уже сделано».

— Вы не находили, случайно, мой телефон? Мне нужно позвонить матери.

Леймин молча достал из кармана трубку и протянул Люку. Он нажал на кнопки.

— Матушка, — услышала я, — я сегодня женюсь. Да… не волнуйся. Потом все расскажу, времени нет. Жду тебя через час в Вейне. Захвати Маргарету и Берни. Церемония будет камерной…

Дальше я не слушала, ускорившись. Передо мной распахнули дверь замка. В холле было тихо и пустынно, будто все слуги попрятались. Ирвинс, бледный и тревожный, проводил меня в огромные, вычищенные, шикарные покои с монументальной кроватью в спальне.

— Это семейные герцогские покои, госпожа, — тихо объяснил он. — Сейчас сюда придут горничные и замковый маг. Платье мигом почистят, вот увидите!

Он ушел, а я в ожидании горничных пошла в ванную комнату, напоминающую большой позолоченный музей. Умылась, сняв макияж и темные подтеки с лица и рук. Посмотрела на некую счастливую невесту, красноглазую и серую, в зеркало. И, твердо пообещав себе, что ни взглядом, ни словом не дам родным повода для беспокойства, позвонила Василине.

Венценосная сестричка на звонок откликнулась сразу, будто сидела у телефона.

— Васюш, — сказала я жизнерадостно. — Мы договорились. Мне уже не терпится влезть в брачный хомут, поэтому жду в Вейне в час дня. Очень хочу вас видеть.

— У тебя все в порядке? — настороженно спросила проницательная старшая сестра.

— Придешь — сама убедишься, — беззаботно откликнулась я, сдерживая нервный смешок. — Конечно, я нервничаю, но я очень счастлива, Василина.

— Я рада, — проговорила она мягко. — Мы будем, Марина.

Тихие горничные почистили платье и оставили его магу — довести до ума, лицо мое тоже привели в порядок. От Люка принесли украшения — рубины в золоте, серьги и ожерелье, и я равнодушно надела их — сил бороться больше не было.

Через сорок минут прибыли мои родные, и только боги знают, каких усилий мне стоило ничем себя не выдать. Их проводил к моим дверям сам Люк — я слышала его голос, но в покои он не входил. Были здесь и Ани, и ее муж, дракон Нории, — его испытующего взгляда я испугалась больше всего. Умоляюще посмотрела на него: не выдавай, не говори!

Он чуть нахмурился и отвернулся, а потом и вовсе вышел вместе с отцом и Марианом, отговорившись тем, что не хочет мешать женским приготовлениям. Каролинка же, погрузившись в себя, сидела прямо в платье на ковре и, поглядывая на меня, рисовала. И вид у нее был самый вдохновленный.

— Я кое-что принесла тебе, — проговорила Василина, разворачивая мягкий сверток. — Наклони голову.

Сестра покрыла мои волосы красной кружевной полупрозрачной фатой, спускающейся ниже колен, закрепив ее на голове тонким рубиновым венцом.

— И я, — сказала Ани, надевая мне на палец золотое кольцо, украшенное драгоценным красным цветком шиповника. — Это мамино. Помни, кто ты есть, Марина.

— Я помню, — подтвердила я тихо. И на секунду позволила себе слабость — прижалась к ним, пытаясь напитаться силой и уверенностью. Потому что внутри я была совершенно опустошена и оглушена.

Но когда пришло время, я, расправив плечи, в красном, белом и золотом, как и положено невестам рода Рудлог, прошла по пахнущим свежестью лестницам замка Вейн и спустилась в окружении родных во внутренний двор замка. Там, у кованых дверей старой часовни, одетый в традиционный свадебный сюртук и брюки, ждал меня Люк, мужчина, подаривший мне самое солнечное счастье и сам же разрушивший его. Рядом стояли его родные: привлекательная черноволосая женщина, очень похожая на Кембритча, которая не могла быть никем иным, кроме как его матерью, офицер с добрым лицом и юная девушка с колючим взглядом — видимо, младшие брат и сестра.

 

 

Мы поженились в маленькой, пахнущей сыростью и камнем часовне. Люк крепко держал меня за руку, а мне под ликами шести богов было зябко и страшно: они-то все видят! А если сейчас прервут свадьбу?

Но каменные статуи молчали, и текли под шестиугольным куполом слова старого брачного обряда. Мы поклялись друг другу в вечной любви — это звучало насмешкой, — мы дали обеты быть верными и беречь друг друга — и я едва удержалась от слез. На моем запястье застегнулся браслет в виде кусающего себя за хвост змея, и я, стараясь не дрожать, застегнула такой же на запястье Люка. Выдержала. Все выдержала. Но впереди была пустота.

Когда он поднял фату и поцеловал меня, я не почувствовала ничего.

 

 

Свадебный обед тоже удался на славу. Маленькая столовая с множеством зеркал, на которых были выгравированы витиеватые гербы Дармонширов, была украшена цветами. Очень светлая, в бежевых и золотых оттенках, очень уютная и праздничная — можно было бы умилиться, но сейчас это все казалось мне чуждым. За короткий перерыв после церемонии, когда мы готовились к обеду, я немного пришла в себя, но все равно окружающее воспринималось глухо и странно, как будто я сидела под стеклянным куполом.

Мы собрались за круглым столом, и беседа текла вполне непринужденно, прерываясь на смену блюд. За первым все усиленно высказывали друг другу радость от столь неожиданного брака, не упоминая о его причинах, хотя вряд ли кто еще не знал о будущем прибавлении в славном семействе Дармонширов. От потоков словесной патоки казалось, что густой мясной суп приобретает вкус засахарившегося меда, а в ответ на очередное поздравление мне хотелось истерично смеяться. Но родные были искренни и немного обеспокоены, и я терпеливо слушала их, мило благодарила и получала еще несколько минут передышки.

Хорошо разбавляла всеобщее усердное ликование младшая сестра Люка, поглядывавшая на меня так, будто планировала препарировать. Кажется, тут мы имели дело с самым отчаянным сестринским обожанием и вытекающей из него ревностью. Ее взгляды меня здорово отвлекали и развлекали. Приятно встретить чистую искренность там, где почти все немного (или много) лицемерят.

Бернард Кембритч тоже пришелся мне по душе. Он был слегка застенчив и добр, отдаленно напоминал старшего брата, и даже по нескольким фразам стало понятно, что он любит животных. Берни оказался отличным рассказчиком — это тоже объединяло их с Люком, — и, когда освоился, вся его застенчивость испарилась, и он довольно искусно развлекал нас армейскими байками.

Леди Шарлотта не была ослепительно красивой, но на нее хотелось смотреть, и в линиях выразительного лица чувствовалась та же порода, что и в Люке. А уж иронией и естественностью она покорила меня сразу. На старшего сына графиня взирала обеспокоенно и строго, со мной же держалась подчеркнуто ласково. Я даже слегка торжествовала: приятно встретить еще одного человека, которого Люку не обмануть никакими маневрами.

К первой смене блюд беседа приобрела уже деловой характер, и я только послушно кивала, соглашаясь со всеми предложениями и погружаясь в себя. Голоса беседующих звучали отдаленно
и глухо.

— Я поговорю с Луциусом, — это Василина, — но, думаю, с его согласием проблем не будет. В ближайшее время сделаем совместное заявление для прессы, что дом Рудлог и дом Инландеров договорились о браке третьей принцессы и герцога Дармоншир. И во имя укрепления связей между государствами и высокого доверия свадьба пройдет в те же сроки, в которые планировалась церемония между Ани и Люком, — через две недели.

— Это хорошая формулировка, ваше величество, — соглашался Люк.

— Но Марине до официальной церемонии необходимо жить во дворце Рудлог, — беспрекословно заявляла Ани. — И вам нужно до тех пор соблюдать все приличия…

Я сосредоточенно накалывала на вилку кусочек рулета из перепелки и, кажется, продолжала кивать, когда обсуждение уже закончилось, и только легкое прикосновение к моему затылку вернуло меня в реальность. Люк, отреагировав на мой взгляд, убрал руку, я улыбнулась тревожно замолчавшим родным и объяснила ехидно:

— Это я от счастья. Устала.

Люк усмехнулся, показательно поднес мою кисть к губам:

— Потом сможешь отдохнуть, Марина.

— Да уж, — откликнулась я, глядя, как его губы касаются моих пальцев, и ощущая, как чуть царапает кожу щетина, — надеюсь, это последний подобный день в моей жизни.

Мне было дико тоскливо. Хорошо хоть, что начавшаяся еще в парке головная боль вдруг прошла, как и не было ее. Только иногда перед глазами все расплывалось и к горлу подступало удушье — но я усилием воли возвращалась в сознание и заставляла себя дышать. Я очень боялась, что либо Ани, периодически бросающая на меня внимательные взгляды, либо Василина все поймут и вот-вот случится
скандал.

Но его не случилось. Люк был безукоризненно хорош в роли хозяина и источал именно тот уровень нежности, который нужен был, чтобы я не дергалась и чтобы родные ничего не заподозрили. Иногда он прикасался ко мне — к пальцам, к плечу, галантно ухаживал за столом. Четкие выверенные движения. Так должен вести себя счастливый новобрачный, которому по этикету не положено слишком бурно выражать свои чувства. Люк на моей памяти всегда превосходно играл, когда ему было нужно.

Я тоже не отставала, хотя у меня внутри все болело от горечи. Отвечала обожающим взглядом на прикосновения, принимала короткие деликатные поцелуи в висок и, когда становилось совсем худо, когда хотелось сорваться и убежать, тянулась к его уху губами, касалась его и шептала неслышно: «Как же я тебя ненавижу». Да, это было глупо и по-детски жестоко, но мне становилось легче, перед глазами светлело — и я не удерживалась от довольной улыбки, наблюдая, как болезненно твердеет линия его губ. Мне хотелось делать ему еще больнее — а скрывать это за лаской было даже забавно и наполняло меня каким-то темным азартом.

Люку игра тоже давалась нелегко. Иногда он внезапно замолкал, ожигая меня коротким взглядом, — я чувствовала, как у меня белеют от напряжения и злости скулы, — и, любезно извинившись, выходил на балкон покурить. Когда он возвращался, я уже успокаивалась и жадно раздувала ноздри, ловя желанный запах табака и испытывая нехорошее чувство вины.

Думаю, из нас получилась на редкость слаженная пара самых несчастных в мире лицедеев.

Иногда с ним выходили и другие мужчины то по одному, то все вместе, и до нас доносились их приглушенные голоса. Рокотал Нории — почему-то от звука его голоса я успокаивалась, — что-то спокойно и уверенно отвечал Мариан, слышались мягкие слова отца, реплики Бернарда, хрипло высказывался Люк. В его отсутствие роль хозяйки беседы брала на себя леди Шарлотта, и они втроем с Ани и Василиной справлялись превосходно, видимо, решив, что я слишком ошеломлена свадьбой и потому немного не в себе. Я же к концу так устала от происходящего, что мечтала только об одном: как вернусь в свои покои, сниму наряд и упаду в кровать. И так пролежу до следующего тысячелетия.

Люк Дармоншир

Его светлость позвонил королю Луциусу сразу после церемонии, когда гости разошлись по предоставленным им комнатам — подготовиться к обеду, освежиться. И они с Мариной тоже поднялись в семейные покои.

Рука принцессы была горячей, а взгляд напряженным — и Люк молча оставил ее в спальне, выйдя в гостиную и на всякий случай не закрывая дверь. И набрал первый номер королевства.

— Ты меня порадуешь, Лукас? — спокойно вопросил король Инляндии.

— Я женился, ваше величество, — так же спокойно ответил герцог Дармоншир и потер брачным браслетом ноющую после пощечины Марины скулу. Удар у нее всегда был хорошим.

— Я доволен тобой, Лукас, — величественно сообщил Инландер. — Может, из тебя и выйдет толк. Теперь потрудись обеспечить себя наследником.

Марина, как-то бессмысленно побродив по спальне, села на огромное ложе боком к Люку, выпрямила плечи. Ему хотелось подойти к ней, ткнуться в колени, пробиться сквозь ее обиду, еще раз попросить прощения. Но вместо этого он сухо ответил в трубку:

— Уже потрудился.

Все равно смысла скрывать нет. Узнает — не от него, так от матери.

В телефоне замолчали, и через несколько мгновений его величество, словно не веря своим ушам, переспросил:

— Марина Рудлог беременна?

— Да.

Опять молчание. Щелчок зажигалки, глубокий вдох, бормотание:

— Боги… значит, я все правильно понял… Лукас!

— Да, ваше величество? — терпеливо откликнулся Люк.

— Я очень тобой доволен, мой мальчик. Я награжу тебя.

— Фотографии, ваше величество? — не давая сбить себя с толку и мысленно пометив потом подумать над реакцией короля, поинтересовался Дармоншир.

Марина, не сделавшая до этого ни движения, при слове «фотографии» повернула к нему голову: лицо ее было бледным на фоне красного платья, в огромных глазах плескались разочарование и печаль.

— Уничтожил еще с утра, как и обещал.

Люку показалось, что он видит, как Инландер довольно затягивается. Прямо как он сам после удачного завершения важного дела.

— Благодарю, ваше величество, — сухо проговорил он и не удержался: — Вы так добры.

В трубке раздался смешок.

— Не дерзи, Лукас.

— Простите, мой король, — ядовито сказал Люк, чувствуя себя преотвратно.

Марина отвернулась, плечи ее поникли, и она медленно сняла рубиновый венец, стянула фату и потерла пальцами виски, склонив голову. И пошла в сторону ванной. Люк сделал несколько шагов вперед — чтобы видеть ее, — но она закрыла дверь, и он остановился, преодолевая желание эту дверь выбить.

— Все надо делать вовремя, Лукас, — наставительно говорил король в трубке. — Ты это поймешь. И выполнять обещания, если уж дал их. Шарлотта в Дармоншире?

— Да, — недовольно буркнул Люк. Инландер усмехнулся.

— Я дам тебе три ночи на брачные радости. Затем возобновлю наши уроки. О времени сообщу. Наслаждайся новым статусом, Лукас. Сейчас я должен ехать. И еще раз: ты очень порадовал меня. Ты даже не представляешь, как это важно. Все-таки боги милосердны и определенно любят тебя…

В трубке зазвучали короткие гудки, и Люк убрал ее в карман, прислонился плечом к дверному косяку. Из ванной вышла Марина, посвежевшая, собравшаяся.

— Ты теперь будешь следить за мной? — поинтересовалась она едко.

— Я боюсь за тебя, Марина, — искренне признался Кембритч. Страх, который он испытал в своем кабинете, понимая, что теряет ее навсегда, и потом — наблюдая, как «Колибри» летит с обрыва, — до сих пор заставлял сжимать кулаки и колол в груди.

— Дай мне побыть одной, — резко сказала принцесса. — Я не повторю свою глупость, обещаю. — Она зло усмехнулась. — Обычно я придумываю новые.

Люк кивнул, достал из кармана пачку сигарет, отвернулся.

— Я подожду тебя в гостиной.

— И не кури здесь, — сдавленно сказала она ему в спину, когда он уже закрывал дверь. — Иначе я точно тебя убью, Люк.

 

 

Первое, чему научил Кембритча Тандаджи, — верить интуиции и затаиваться, если чувствуешь, что дело на грани провала. Не делать резких движений, не дергаться, вести себя спокойно, расслабленно, убаюкивая тех, кто начал что-то подозревать. И наблюдать, наблюдать и делать выводы. О том, где ошибся, о том, чем грозит ошибка и как все исправить.

«Думать, — монотонно говорил ему господин начальник, распекая за очередное рискованное предприятие, — выбей это себе на лбу, Кембритч: сначала думать, потом действовать. Отставить эмоции, включить разум. Иначе я укреплюсь в убеждении, что боги дали тебе великолепные мозги в насмешку. Как красивый автомобиль — дикарю, который не умеет и никогда не научится им пользоваться».

Люк раздражался, дергал головой, курил, преодолевая желание послать начальничка матом и уехать, — и учился терпению. Впрочем, стоило только себе дать установку, и многолетняя привычка профессионального гонщика сохранять хладнокровие в любой ситуации перешла и в другие сферы жизни.

Сейчас дело было провалено с грохотом и жертвами — и по его вине. Слишком привык полагаться на удачу, проскакивать в игольное ушко.

И Люк по привычке затаился, наблюдая и анализируя. И выстраивая приоритеты.

Прежде всего — не дать дорогим гостям, спустившимся на праздничный обед, заподозрить неладное. И боги с ними, с ледяными глазами Ангелины Рудлог, которая определенно что-то чуяла, или с мрачным взглядом принца-консорта. Мать и красноволосый дракон — вот кто Кембритча беспокоили по-настоящему. Леди Шарлотта слишком хорошо знала сына, чтобы не понять, насколько он взвинчен и растерян, а Нории, хоть и действовал умиротворяюще, казалось, видел его насквозь.

Второе — не допустить, чтобы при всех сорвалась Марина. А она вполне могла дойти до точки кипения, и поэтому Люк контролировал и себя, и ее, вслушивался в ее дыхание — слышал он его куда отчетливей, чем голоса общающихся за столом, — и отвлекал, когда она резко втягивала ноздрями воздух или задерживалась на вдохе, словно готовясь сказать что-то, что будет уже не поправить. Но и Марина старалась, очень старалась. Иногда пелена спокойствия прорывалась, и тогда она впивалась ему в руку ногтями или шептала на ухо слова ненависти — но он был рад и этому. Касается. Приближается. Хочет сделать больно. Значит, не все равно, что бы она ни говорила. Мало ли что женщина может сказать в ярости. Особенно когда он так напортачил.

И третье — оставить Марину сегодня в замке Вейн. Рядом. Иначе она много чего надумает в его отсутствие, уверится в своем решении, и переубеждать ее будет в разы труднее. И Люк мучительно соображал, как это сделать изящно, не вызывая подозрений. Лучше всего думалось на балконе, да и от вкуса табака и свежего ветра с легкой моросью, ударяющего в лицо, становилось легче. И даже занывший, словно сдавливаемый холодными руками затылок почти прекратил болеть.

В очередной раз из-за стола поднялся и дракон. Остальные мужчины остались за столом. Нории вышел вслед за хозяином замка, прислонился спиной к холодной стене. Просто стоял рядом и молчал, с удовольствием вдыхая свежий воздух. От него волнами шло спокойствие. Взглянул на подозрительно посматривающего на него Люка, усмехнулся.

— Там, где все полыхает, не помешает немного умиротворения.

— Значит, не показалось, — пробормотал его светлость, затягиваясь. — Спасибо. Как вы это делаете?

— Мы сенсуалисты, как и серенитки, — пояснил Нории гулко. — Видим эмоции, можем подправлять их.

— И что? — напряженно и невнятно поинтересовался Люк. Но Нории его понял.

— Это ваше дело, — спокойно сказал он. — Ты выбрал себе огонь, тебе и укрощать.

Произнес он это с таким знанием дела, что Люк невольно улыбнулся. И кое-что вспомнил.

— Я ведь должен вам ящик коньяка, Владыка.

— Не припомню такого, — веселясь, ответил дракон.

Дармоншир махнул рукой.

— Это был обет перед самим собой. Пора бы его исполнить. Видите ли, сейчас такой период, когда мне нужно срочно сокращать количество долгов, чтобы не переломиться.

— Бывает, — без удивления кивнул Нории. — Мы, дети Воздуха, любим нагружать себя неразрешимыми проблемами. Благо, моему племени Мать-Вода дала больше выдержки и терпения.

— Да, — пробурчал Люк, — терпение мне сейчас не помешает.

Он затянулся, взглянул на дракона и замер, увидев прохладные переливы его ауры. Такое он видел только однажды, у царицы Иппоталии, и змеиное зрение воспринимало свечение куда отчетливей. Сейчас хватило один раз моргнуть, и все пропало. Люк напряг зрение, сощурившись, — и свечение появилось снова.

— Ты зря напрягаешь глаза, герцог. — Владыка склонил голову, наблюдая, как развлекается хозяин замка. — Расслабь и смотри сквозь меня.

Люк хмыкнул, отвернулся в сторону парка, снова затянулся.

— Вы тоже видите ауру? И мою?

— Вижу, — подтвердил дракон.

Его светлость поколебался.

— В ней нет ничего… необычного?

— Есть, — легко согласился Нории. — Твоя суть — это Воздух, но он подавлен. Я такого никогда не видел. Ощущение, что у тебя два отца, герцог.

— Час от часу не легче, — невесело засмеялся Дармоншир.

— Такая аура вообще не может существовать, — говорил Владыка, всматриваясь в него багровеющими глазами, — ощущение, будто на тебя натянули вторую кожу и присушили намертво. Это издевательство над природой. Ты чем-то сильно искалечен, герцог. Не знаю, какое проклятие так сработало или чье воздействие. Но оно должно было убить тебя. Или, по крайней мере, свести с ума.

— Вполне возможно, что и свело. — Люк передернул плечами — затылок заныл сильнее, и он невольно оглянулся: интуиция просто вопила об опасности. Дракон вдруг поднял голову, принюхался, как животное.

— Я тоже чувствую это, — пророкотал он. — Уже полчаса как. В воздухе пахнет бедой. Смотри.

Навстречу им, закрывая небо, быстро катился вал черных туч, заворачиваясь циклоническим вихрем где-то далеко за горизонтом в сторону столицы. Потемнело, тучи потекли над головами — и тут же заревел ветер, усиливаясь до такой степени, что трудно стало дышать.

— Никогда такого не видел, — сипло проговорил Люк, выбрасывая сигарету — все равно не докурить было, искры сыпались в лицо.

— Я тоже, — откликнулся дракон тревожно. — Никогда.

Они вернулись в столовую в тот момент, когда торжественно заносили пахнущий сливками и ягодами торт. Ветер бил в окна, и Люк потер заледеневшие руки, сел рядом с Мариной.

— Соскучилась? — любезно осведомился он, положив ладонь ей на напрягшиеся пальцы и почти сразу же согреваясь. Слуги аккуратно разливали чай, раскладывали торт по тарелкам.

— Смертельно, — улыбнулась принцесса остро. Как укусила.

— Превосходный торт! — чутко вмешалась леди Шарлотта. — Правда, Берни?

— М-м… да, — недоуменно согласился Бернард, глядя на совершенно целый кусок на тарелке матери.

— Постараюсь больше не давать тебе скучать, — галантно проговорил Люк, непринужденно улыбаясь гостям.

— В этом ты мастер, — согласилась Марина, отворачиваясь.

— Да, — прозвучал ледяной голос Ангелины Рудлог, — крайне интересно узнать, что там внутри. В торте, конечно.

Через несколько минут у принца-консорта Байдека зазвонил телефон. Он извинился, достал трубку, посмотрел на нее и, вместо того чтобы отключить, поднялся и вышел под взволнованным взглядом супруги. А когда вернулся, по его посуровевшему лицу сразу стало понятно: что-то случилось.

— Боюсь, нам придется завершить торжество, — проговорил он сдержанно в наступившей тишине. — Но мы немного задержимся здесь, с вашего позволения, герцог. Так как мы все уже породнились, утаивать ничего не буду, но прошу не распространяться. Звонил Стрелковский, затем пришлось поговорить с Тандаджи. Чрезвычайное положение. Сейчас проверяют дворец.

— Дети? — вскинулась Василина.

— Отправили в поместье, — успокаивающе сообщил принц-консорт. — Алину ждут в университете: закончится экзамен — перенесут к нам. Такие меры приняты из-за взрыва, который произошел по нашему сегодняшнему маршруту. Мы ведь из-за обряда отменили поездку на открытие выставки в последние минуты. Но это не все: из поступающих данных стало известно, что полчаса назад в Лаунвайте совершено покушение на короля Луциуса.

Леди Шарлотта со звяканьем поставила чашку на блюдце.

— И на Маль-Серене тоже какое-то происшествие в центре, — продолжил Мариан. — Но там все оцеплено, нашей агентуре доступа нет. Тандаджи полагает, что возможна серия покушений, поэтому и просит задержаться здесь.

— Знать бы, что происходит на самом деле, — тревожно проговорила Василина.

— Узнаем, — спокойно сказал Байдек. — Стрелковский и Тандаджи будут докладывать каждые полчаса. А когда дворец проверят, мы сможем вернуться.

ГЛАВА 3

26 января, четверг, Йеллоувинь

К обеду император Хань Ши приступал в превосходном настроении. Спасение от смерти обычно способствует хорошему расположению духа.

Члены императорской семьи Ши в большинстве своем доживали до глубокой старости и, если не настигали их яд, нож убийцы или слишком рьяное желание наследника наконец-то надеть корону, легко перешагивали через столетний юбилей, оставаясь в крепком теле и здравом уме.

За наследников Хань Ши мог не беспокоиться: сыновей он воспитал достойных, и относились те к отцу со всем почтением, очевидно желая ему долгих лет и здоровья. Один Вей Ши тревожил его. То ли проявилась во внуке далекая кровь красной прабабки — свойственны ему иногда были вспышки гнева, черствость, жестокость и высокомерие, — то ли недоглядел император, и женщины семьи слишком избаловали долгожданного мальчика, но нынешний ученик Четерии был совершенно не готов принять правление великим Йеллоувинем. Черты характера в нем с возрастом не смягчались, а усугублялись, и вотчина Желтого Ученого вполне могла через несколько десятков лет получить в императоры деспота. И явление Мастера клинков, о котором в Йеллоувине издревле ходили легенды, было воспринято правителем как благословение.

Сейчас же мудрейший из тигров империи, кротко возблагодарив первопредка, снова расположился за столом, теперь уже в окружении всей семьи — за исключением Вей Ши, конечно. И опять ему прислуживал мастер чайных дел, Йо Ни, и разум слуги был так же чист и безмятежен, как и с утра. Потому что сегодня он хорошо послужил своему господину.

Три часа назад старик пришел к кабинету императора, терпеливо дождался, пока тот отпустит министров, и попросил об аудиенции. Хань Ши, не моргнув и глазом, принял его. Они каждый день четыре раза виделись за трапезами, и дело, по всей видимости, было действительно безотлагательным, раз старый слуга не дождался обеда.

— Повелитель, — проговорил он с почтительным поклоном, и голос его от постоянного молчания был слаб и тих, — прошу выслушать меня.

— Сядь, Йо Ни, — певуче ответил император, и старик опустился на пол, — говори.

— Три дня как одолевает меня беспокойство, мой господин, и не мог я осознать, в чем его причина, поэтому и в мыслях моих ты ничего не увидел. Но сегодня я понял, что меня тревожит. Знай же, что за те пятьдесят лет, что я делаю для тебя чай, в чайной комнате ничего не менялось. В ней бываю лишь я и мои ученики, и вся тысяча трав лежит на своих местах, и каждую из них я могу узнать на ощупь и по запаху. Сейчас, перебирая запасы, я понял вдруг, что в запахе комнаты появилась едва заметная новая нота. Такая слабая, что я мог бы ее и не заметить. Я прошел вдоль всех сундучков, проверяя травы и чай: неужели, думал я, сюда прокралась сырость или, не дай боги, нашли ход грызуны? Но нет.

Хань Ши не торопил слугу. Торопливость вообще была ему не свойственна.

— Необычно пах твой любимый жемчужный чай. Именно его готовит тебе на ужин мой старший ученик. Он достойный мастер, но, чтобы заметить то, что заметил я, ему не хватило возраста и опыта. Жемчужный чай этот делается из шестнадцати трав и чайного листа, что растет только на морских склонах. Есть в этом чае трава ункун, которая способствует отдыху и хорошему сну. Траву эту собирают, как только она пробьется весной сквозь землю, потому что, если подождать месяц, запах ее становится более пряным, а поевшее ее животное умирает от коллапса мозга.

Взгляд тонко улыбающегося императора стал острым, как иглы.

— Мы, мастера чайных дел, знаем все свойства растений, знаем и то, что одно и то же можно сделать и ядом, и лекарством. Неделю достаточно давать напиток со зрелой травой ункун человеку, чтобы он умер от инсульта, и никто не понял бы причину. Три дня, мой господин, тебя поили ядом. Ты волен казнить меня за то, что я сразу не понял, что происходит. Но прежде я хочу просить тебя узнать, кто подложил в чайный сбор зрелую траву. Тридцать лет я учу старшего ученика и не верю, что это мог сделать он; сорок лет мы покупаем травы у мужа моей сестры, и я не верю, что он мог пойти на такое. Вся империя знает, что мой зять — поставщик императорского двора; какая ему выгода рисковать своим именем и жизнями родных?

Мастер чайных дел замолчал и прикрыл глаза, покорно ожидая, пока император медленно и аккуратно считает его воспоминания.

— Мы найдем тех, кто это задумал и выполнил, — будто бы нисколько не взволновавшись, кивнул Хань Ши. — Сейчас сюда придет Ли Сан. Повторишь ему то, что рассказал мне, Йо Ни.

Служба безопасности империи, возглавляемая Ли Саном, зашумела, засуетилась, как встревоженный пчелиный улей. За какой-то час было проведено расследование — и при ментальном допросе зятя Йо Ни был обнаружен блок на его памяти. С блоком пришлось повозиться, но в результате выяснилось, что с неделю назад, как раз когда торговец собирал партию для отправки во дворец, к нему пришел гость нейеллоувиньской внешности и принес мешочек травы. О приходе гостя торговец не помнил, как и о том, как его погрузили в странный транс, а трава из мешочка была высыпана в подготовленный к отправке сундучок.

Расследование продолжалось. Были опрошены все жители торгового квартала — и оказалось, что гость торговца, выйдя из чайной лавки, заглянул в одну из круглосуточных харчевен, заказал рис с утиной грудкой, занял закрытую комнату для обеда, чтобы его никто не беспокоил, — но официант, вернувшись со снедью, обнаружил пустое помещение. Отследить магическое перемещение не было возможности, но работы оставалось еще много. Проверяли весь императорский дворец, а повелитель Йеллоувиня, попивая восстанавливающий чай, думал, как лучше наградить Йо Ни и что на следующем королевском совете нужно будет сообщить о покушении коллегам. Хотя он, конечно, предпочел бы оставить это в тайне.

Бермонт

Демьян Бермонт в сопровождении Хиля Свенсена с самого утра отправился на южные границы страны — в долину в Медвежьих горах. Каждую зиму в это время в горных районах проводились учения, и он обязательно присутствовал на завершающем показательном бое, оценивал подготовку войск и уровень выполнения боевых задач, а затем награждал отличившихся. В этот раз после завершения учений планировалось большое совещание с линдморами: его величество собирался распорядиться о подводе войск со всего Бермонта к горам и постройке укрепрайонов. Шаману Тайкахе Демьян верил, что такое чудовища из Нижнего мира — знал и понимал, насколько может быть опасен их массовый прорыв.

Его величество с линдморами и генералами-берманами расположились в палаточном командном пункте на скальной площадке, удачно выступающей из пологого заснеженного склона метрах в ста над долиной. С нее открывался превосходный вид на разворачивающееся внизу учебное сражение.

Солдаты, одетые в белые костюмы с опознавательными знаками, обороняли условный городок от двигающихся со стороны гор противников, и бой уже подходил к концу: защитники выдержали указанное время, необходимое для подхода подкрепления, нападающие захватили несколько опорных точек, но вглубь городка продвинуться не сумели. То тут, то там за спиной его величества слышалось глухое рычание, когда отряд одного из линдморов выбывал из игры. Участвовала в учениях и королевская гвардия.

Первый гулкий взрыв за спинами заставил гостей командного пункта обернуться, и тут же вслед за ним загрохотали еще взрывы. В полутора километрах над площадкой в плотном слежавшемся насте вздымались снежные столбы: шесть… восемь… Эхо еще гуляло по долине, отражаясь от склонов, когда сияющий на низком солнце снег вдруг дрогнул, пошел горизонтальными сыпучими трещинами и медленно, словно неохотно, с утробным гулом двинулся вниз.

Долина замерла.

Лавина, ускоряясь и поднимая гигантское облако снежной взвеси, неслась вниз, и спастись собравшиеся на скальной площадке наблюдатели не успевали. Внизу звучали резкие, искаженные усилителями приказы солдатам отступать, укрываться в домах; придворный маг, присутствующий тут же, отчаянно пытался открыть Зеркало — но не получалось.

— Ваше величество! На снегоход! — рявкнул Свенсен. Нужно было попытаться выиграть время и жизнь короля. Хотя от лавины и на снегоходе не уйти.

Король, не слушая его, рванул к краю площадки, приложил руки к камню, прислушался. Драконий пик, который недавно не вышло расколоть даже при участии всех правителей, в отличие от этой горы, был монолитом. Здесь же — давно потухший пологий вулкан, и склоны состоят из базальтовых пород, пронизанных трещинами.

Лавина клубилась и ревела уже чуть ли не перед самым носом короля — и он, прошептав короткую молитву божественному покровителю, ударил в край площадки ладонями, вложив в удар всю силу, какую мог. Земля дрогнула. Зазмеились вдоль площадки глубокие трещины, взметнулись вверх острые скалы — но лавина была такой мощной, что перехлестнулась через препятствия, пусть потеряв в силе, и ударила по стоящим на площадке берманам. Все успели обернуться, включая короля, — и их смело и поволокло вниз по склону, пока лавина не затихла острым языком в долине.

Демьян пришел в себя с забитой снегом пастью, вверх лапами. Снег был рыхлый, тонкий — его величество забарахтался, выбираясь, недовольно рыкнул, оглядываясь и отряхивая лапы. То тут, то там выкапывались, так же раздраженно ворча, снесенные с наблюдательного пункта линдморы. Снежный туман оседал, к ним со стороны долины ехали снегоходы со спасателями.

Демьян обернулся в человека, оставшись нагишом. Но холод его сейчас беспокоил меньше всего.

— Все живы? — рыкнул он, осматриваясь.

— Живы, ваше величество, — довольно бодро ответил кто-то из ближайших баронов.

Бермонт поискал взглядом Свенсена. Тот мрачно шагал к нему, одна рука висела плетью.

— Бросился меня закрывать, вместо того чтобы сгруппироваться, — раздраженно проговорил Демьян.

— Мне хватило одного убитого лавиной короля, — сухо ответил Свенсен. — Я счастлив, что вы целы, ваше величество.

— Это неплохо, — согласился Бермонт, рассматривая осыпавшийся склон. Перед учениями его, конечно, обстреливали пушками, и весь опасный рыхлый снег успел сойти. Но взрывчатка, судя по всему, была заложена в плотном насте, который и сто лет мог пролежать. — Хиль. Отправь наверх группу ищеек поопытней. Пусть посмотрят, какая была взрывчатка, и возьмут след. Просто так сюда переместиться никто не мог, даже с ориентирами, — все равно часть пути пришлось бы идти пешком или на снегоходах. Скорее всего, следы уничтожены лавиной. Пусть носами землю роют, но найдут хоть волосок, хоть плевок. И опросите жителей. Взрывы произвели дистанционно — значит, внизу, в долине, скрывается преступник. И, — он все-таки обратил внимание на переломанную руку Свенсена, — посети виталиста.

— Сделаю, ваше величество. — Подполковник поклонился, чуть поморщился от боли и направился отдавать указания.

К попавшим под лавину подъехали на снегоходах, привезли одежду — и пострадавшие двинулись к мобильному телепорту, расположенному вне зоны горных стихийных искажений, чтобы вернуться в замок Бермонт. Все прекрасно знали, что совещание король отменит только в чрезвычайном случае. Попадание под лавину для его величества к таким случаям точно не относилось.

Инляндия

Луциус Инландер давно жил так, будто каждый день у него последний, а уж нехорошим предчувствием по утрам его тем более было не удивить. И сегодня он не удивился, хотя затылок сдавливало холодом: интуиция всегда загодя предупреждала о проблемах и опасностях. Жаль, что заодно не сообщала, откуда эти проблемы ждать. Но Инландеру было хорошо. Брачный браслет на руке Шарлотты Дармоншир немного притушил чувство вины, терзающее его величество долгие годы, а обряд в семейной часовне и вовсе ввел в невозможное состояние счастья и покоя.

За завтраком в Форшт

адте короля Инляндии ждала еще одна радость. За столом, помимо Лоуренса, присутствовали и старший сын с супругой. Оказалось, что кровь Василины действовала куда быстрее, чем можно было даже мечтать, и аура Леннарда сейчас сияла так ярко, что было понятно: его созревание займет не месяцы, а, скорее, какие-то дни. У наследника даже взгляд изменился — будто он замечал изменения в себе и прислушивался к ним.

Луциус посмотрел на младшего сына и едва сдержался, чтобы не поморщиться. Диана, жена Лоуренса, не вышла к завтраку, сказавшись больной, и сообщила, что на церемонию памяти Магдалены тоже не поедет. Вот еще одна проблема — и проблема, созданная Люком. Чтобы понять это, Луциусу не нужно было взламывать сознание милейшей невестки, хватило нескольких уточняющих вопросов. Вчера тихая Диана, всегда казавшаяся ему немного не от мира сего, с полными отчаянной решимости глазами попросила о приватном разговоре — и после потребовала обеспечить ей всю полноту власти в Форштадте. Иначе она подаст на развод и обнародует все скандальные выходки мужа.

Характера в Диане не было никакого, и то, что она все-таки решилась на подобный ультиматум, заставило его величество задуматься. Естественно, никаких обещаний он давать не стал, разбив требования княгини в пух и прах, напугав, насколько требовалось, и отправив ее обратно в покои. Не ей бодаться с потомком Инлия. И хотя шантаж звучал смешно и были тысячи способов заставить невестку замолчать, но Луциус все же решил обратить на Форштадт особое внимание. Вероятно, ситуация действительно серьезная, и нужно в ней разобраться.

Перед церемонией он еще успел поработать в своем кабинете, периодически спохватываясь, что застывает и с улыбкой смотрит в пустоту. Звонок Люка, прозвучавший около часа дня, и вовсе поднял настроение его величества до состояния глубочайшего удовлетворения. Теперь у него есть и основной вариант наследования, и запасной — чего еще желать тому, кто считал, что его род прервется вообще?

Луциус Инландер выкурил напоследок сладкую сигарету, удержавшись от звонка Шарлотте, — увидятся вечером, успеет еще и поговорить, и прикоснуться, а сейчас не время, — встретил перешедшего в Глоринтийский дворец Гюнтера с семьей — и на церемонию отправился совершенно счастливым.

Холм королей, место захоронения Инландеров, поднимался посреди низинного туманного Лаунвайта. Когда-то это был просто холм с плоской верхушкой, а сейчас на нем возвышался роскошный белый купол королевской усыпальницы. Туман не достигал вершины холма, и это место почти всегда было освещено солнцем. Но сегодня над усыпальницей висели плотные тучи, шел дождь, и — Луциус нахмурился, пригляделся — в туманных струях кружили десятки странных огромных теней, похожих на черных птиц с длинными шеями. Он моргнул, затылок сдавило сильнее — и тени исчезли. Показалось?

Могила Магдалены Инландер, урожденной Блакори, располагалась внутри, у стены огромного шестиугольного комплекса. Большой купол опирался на изящные колонны, множество высоких окон было украшено витражами, а белые ступени широкого крыльца с обеих сторон охраняли каменные полозы. Ходили слухи, что здесь, в центре, под мраморными плитами пола, находится и могила первопредка династии Белых королей, божественного Инлия. Но это было неправдой. Тело основателя страны было захоронено на продуваемой всеми ветрами высокой скале над морем, и только члены семьи знали, где она находится.

Кортеж автомобилей остановился у ворот — и потянулись вслед за королевскими семьями придворные двух королевств, представители старшей аристократии, чьим долгом было участвовать в прощании с королевой. Шепотом обсуждались отсутствующие, в том числе и герцог Дармоншир, и слухи ходили самые разные: то ли он снова подсел на наркотики, то ли попал в опалу из-за замужества Ангелины Рудлог. Были здесь и леди Виктория, и барон фон Съедентент — они, как придворные маги, двигались сразу за королевскими семьями и охраной, накрыв их сферами щитов.

Под высокими сводами королевской усыпальницы, перед саркофагом с каменным изображением Магдалены Инландер, процессию ожидал священник. Начался обряд, и присутствующие затихли, склонив головы. Покойся с миром, Белая королева, пусть милостивы к тебе будут боги и светлым перерождение.

Луциус шевелил губами, повторяя размеренные слова молитвы, и от каменного спокойного лица бывшей супруги пробирал короля неприятный холодок. По разноцветным стеклам витражей непрерывно стекала дождевая вода. Сыновья стояли с тяжелыми лицами — к матери они оба были очень привязаны, — Гюнтер раскраснелся и шумно выдыхал, его дети расстроенно смотрели на могилу.

Закончилась служба, и Луциус склонился над саркофагом.

— Прощай, Лена, — сказал он вполголоса. — Хорошего тебе перерождения.

От могилы кольнуло холодом и смертью — и он поцеловал ледяную плиту, словно одеревенев, и отошел, глядя, как подходят к могиле его сыновья, как склоняется над ней Гюнтер. В ушах вдруг зазвенело.

За секунду до случившегося Луциус Инландер все-таки почуял, что сейчас произойдет, сдавленно крикнув, дернулся назад, накидывая щиты на сыновей, и даже успел усилить свой — и тут в глазах полыхнуло белым, он инстинктивно прикрылся рукой, и склеп взлетел на воздух.

Взрыв был такой силы, что огромный мавзолейный комплекс разлетелся, как карточный домик, а в домах вокруг Холма королей вылетели стекла. Звук прокатился по всему Лаунвайту — ухнуло гулко, тяжело, будто кузнец ударил по земле огромным молотом, — и, если бы жители могли видеть сквозь туманную дымку, они бы наблюдали, как падают на холм и вокруг него огромные куски стен здания, части саркофагов и статуй…

Мартин фон Съедентент единственный успел отреагировать на перекошенное лицо короля Луциуса: притянул ближе стоящую рядом Викторию, закрыл себя и ее мощным щитом… и только потянулся набросить дополнительный на его величество Гюнтера, как их защиту смяло, взрывом оглушило до звона, ослепило и откинуло назад, впечатав огнем в разрушающиеся стены склепа, — и понесло дальше. Барон, сжав зубы, крепко удерживал Викторию, укрепляя щит, волшебница пыталась стабилизировать полет, отправляя из-под щита в разные стороны «якоря», — но ничего не выходило, и она запустила заклинание левитации, подняв их двоих высоко над растущим огненно-дымным грибом, над разлетающимися в разные стороны обломками. Гриб, вспухший огнем и черной сажей дыма, так же быстро выдохся: на могильном холме гореть было нечему.

Маги медленно опустились вниз, в мешанину из камня, земли, стекла, обугленной плоти и клочков одежды.

Дождь закончился. Разошлись облака, и, словно в насмешку, засияло в окне голубого неба чистенькое радостное солнце.

Вики от шока слова не могла сказать. Они с Мартом молча и быстро шагали вперед под общим щитом, на который оседала каменная пыль, в надежде найти выживших — и понимая, что в этом пекле никто не мог спастись.

— Смотри в первом теневом спектре, — вполголоса сказал Мартин, — чтобы увидеть ауры. Если под завалами кто-то есть — только так сможем обнаружить. Но… вряд ли. Если бы я не успел укрепить щит, то и мы бы не выжили, Вик, а что уж говорить о других… секунды мне не хватило…

Она переключилась на магический спектр, огляделась — и, к ужасу и удивлению своему, обнаружила слева, в мерцающем от жара воздухе, мощное, судорожно подрагивающее белое сияние. Март уже шагал туда, Вики бросилась за ним по горячим камням — и остановилась, словно налетев на стену.

За вонзившимся в пол огромным обломком купола лежал, наполовину придавленный им, чудовищно обожженный и искалеченный король Луциус — но, несмотря на страшные раны, он был еще жив. Грудь мелко поднималась и опускалась, пальцы на руке сжимались и подрагивали от боли. Его невозможно было бы узнать, если бы не клочки рыжих волос и голубые глаза, устремленные в небо.

— Я сейчас обезболю, ваше величество, — с дрожью в голосе проговорила Виктория, запуская заклинание. Лицо короля чуть дрогнуло и расслабилось, он скосил на подошедших глаза, зашевелил губами, что-то пытаясь сказать и хватая ртом воздух. Вики стала перед ним на колени, на горячие камни, Мартин подошел с другой стороны, провел над Луциусом руками, поморщился. Глаза Виктории наполнились слезами.

— В стазис, — тихо предложил Мартин. — Попробуем вытащить.

Губы короля дрогнули.

— Не надо, — прохрипел он. — Я не жилец. Я это знаю… Гюнтер… сыновья?

Мартин снова осмотрелся, взглянул на Викторию, покачал головой.

— Все мертвы, ваше величество, — тихо сообщила волшебница.

Луциус с трудом сделал вздох. Глаза его туманились.

— Вот оно… — прошептал король… — Воздаяние… Виктория… наклонись… трудно говорить…

Вики послушно наклонилась.

— Письмо, — проговорил он, сипло выдыхая и вдыхая. Его голубые глаза наливались белым сиянием. — Отдашь… новому королю письмо… клянись… то, что найдешь у меня в кабинете… в сером конверте… до этого не открывать…

Он со стоном потянул воздух, захрипел, скалясь.

— …верю тебе, поставь защиту… если кто откроет раньше, чтобы сгорело… если попадет не к тому, чтобы сгорело…

— Все сделаю, жизнью клянусь, ваше величество, — со слезами пообещала Виктория.

— Шарлотта. — Король задыхался, втягивая воздух обожженными легкими, — скажи… прости… скажи… я верил, что… не уйду…

Он сделал еще два выдоха, силясь что-то сказать, — и застыл, глядя в небо. Глаза его засияли белым.

Прямо над ним заворачивался иссиня-черный циклон из туч, распухший уже на полстраны. В центре огромного вихря светилось небесное окно, и там, паря в солнечных радостных лучах, ждал короля призрачный змей с сияющими крыльями.

Брат Гюнтер. Вместе по жизни — и в смерти вместе. Рядом парили тени его детей и детей брата — и они ждали, чтобы уйти туда, откуда нет возврата, и ему казалось, что он слышит их клекот и призывные тонкие крики. И Луциус Инландер, судорожно вздохнув последний раз, замер, вырываясь из искалеченного тела, и, расправив изорванные крылья, рванулся вверх, к родным.

Но оставались внизу еще несколько якорей. Посмертный его циклон закрыл уже, наверное, всю Инляндию, и призрачные змеи, облетев места, которые любили при жизни, начали подниматься ввысь, в иные сферы. А тот, кто был Луциусом, хотя и чувствовал уже непреодолимый зов небесного отца, нашел в себе силы вновь спуститься к земле и ураганным ветром полететь в Дармоншир.

В столовой, где сидели новобрачные и гости — принц-консорт как раз сообщил о покушении в Лаунвайте, — распахнулись от удара ветра окна, и занавески взлетели до потолка. Люди вскочили — а ветер, разметав все вокруг, ласково и строго потрепал герцога Дармоншира по макушке и плечам, стиснул его в крепких объятиях, погладил по животу испуганно сжавшую кулаки Марину Рудлог, с невиданной теплой нежностью окутал бледную леди Шарлотту, скользнув поцелуем по ее губам… и навсегда унесся в зовущее его небо.

Маль-Серена

Королева Иппоталия, управляя колесницей с четверкой лошадей, медленно двигалась мимо бушующих от восторга подданных к месту проведения конных игр. Почти вровень с ней ехали колесницы ее дочерей, за спиной — мужей. Пахло свежескошенной травой, цветами и морем. Солнце радостно высвечивало мостовую под копытами жеребцов и пышные кроны деревьев, играло в иссиня-черных волосах царицы, касалось ее полных губ — и прекрасная дочь Воды величественно наклоняла голову в ответ на приветствия обожающих ее серенитов.

Царица сегодня была тревожна: ей не нравился ветер, теребящий ленты и флаги и отчетливо отдающий гарью, и океан словно чувствовал настроение дочери Синей, покрываясь мелкой раздражающей рябью. Ей бы вернуться в морскую тишь, прислушаться к себе, подумать, понять, что ее тревожит. Но, увы, именно в этот день много лет назад царице посчастливилось быть коронованной, и сейчас не было времени приводить чувства в порядок.

Тогда, в день коронации, Талия чуть не утопила остров под цунами. Ее старшая сестра вдруг обнаружила в себе желание уйти служить Богине в храме, а не управлять государством, и пришлось Иппоталии, не прошедшей малую коронацию и уже замужней, принимать венец. И учиться справляться с вмиг обрушившейся на нее стихийной силой.

Хорошо, что присутствовали тогда на коронации и Хань Ши, и Гюнтер, и Луциус, и другие монархи — и сумели сдержать ее мощь, привели в себя. Именно тогда Талия обратила внимание на веселого, широкоплечего и громкоголосого блакорийского короля — и меньше чем через неделю началась их связь, продолжавшаяся до сих пор. Он был женат, она замужем, но отношения удалось сохранить в тайне.

Да, царица взяла еще двоих мужей, как и полагалось по статусу, и не обижала их: мужья были достойными, крепкими мужчинами из знатных аристократических семей, и отношения в семье были самые уважительные и теплые. Но любила только одного. И, поглядывая на троих своих дочерей, улыбалась: cильное семя потомка Воздуха не могло не прорасти в ее чреве. Тем лучше, тем могущественнее будут потомки. И разве может разгневаться на нее Мать-Вода, сама не устоявшая перед Инлием-Воздухом в далеком прошлом?

Колесницы царской семьи прибыли к стадиону, и Иппоталия ступила на устланную цветами брусчатку, ласково похлопала ближайшего жеребца по холке и направилась к крутой лестнице, ведущей на царскую ложу. Ветер ударил царицу в лицо, почти заставив покачнуться, взвыл сердито — и она, оглянувшись, нахмурилась: со стороны Инляндии надвигался чернейший вал туч. Иппоталия начала подниматься — ветер словно взбесился, стегал ее по обнаженной правой груди, по ногам в сандалиях с высокими ремешками, трепал край хитона, но она не останавливалась. За Талией проследовали домочадцы, а стадион, заполненный до краев, почтительно встал, приветствуя появившуюся в царской ложе правительницу и подпевая начавшемуся гимну страны.

Талия любила бывать здесь. Ощущать дрожь земли от скачек и любоваться прекрасными жеребцами, словно созданными из мощных штормовых волн. Смотреть на колышущееся море людей на фоне самого настоящего моря — стадион находился в центре Терлассы, на высоком берегу, и белые колонны и портики его амфитеатра прекрасно оттенялись водной лазурью.

Гимн стих, царица опустилась на место. Замершие по кругу участники конных игр двинулись мимо царской ложи, останавливаясь, прикладывая руки ко лбу и сердцу, — и каждого приветствовала дочь Синей, милостиво кивая. Были здесь и матерые чемпионки и чемпионы (мужчинам не запрещалось участие в играх), были и совсем молодые. Зрители восторженно приветствовали своих любимцев, которых громко объявляли и показывали на четырех огромных экранах, магически подвешенных над полем. В воздухе отчетливо пахло возбуждением и азартом, и Талия глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться. Тучи со стороны Инляндии накрыли уже полнеба, и начался ливень, растекающийся по погодному куполу стадиона. Здесь не чувствовалось ни ветра, ни сырости, но запах гари навязчиво лез в ноздри, вызывая уколы страха.

Шествие участников игр еще не закончилось, когда скрипнула дверь в ложу. Царица оглянулась — к ней направлялась охранница, а за дверью виднелась крепкая фигура генерала Дареии Адамииди, начальницы службы безопасности. Опытная безопасница не хотела мелькать перед камерами, чтобы не волновать народ.

Охранница остановилась у кресла, и Талия, улыбнувшись очередному участнику, склонила голову, показывая, что готова слушать.

— Простите, моя царица, — шепнула женщина почтительно, — госпожа говорит, очень срочная и важная новость.

Талия сдвинула брови, но поднялась — и старшая дочь, Антиопа, мгновенно переключила внимание толпы на себя, бросив следующей участнице белую ленту в знак поддержки. Народ восторженно взвыл, а царица тихо вышла из ложи в опоясывающий стадион коридор, аккуратно прикрыв за собой дверь, и вместе с Дареией направилась к окну.

— Моя госпожа, — напряженно доложила генерал. — Тяжелые новости. По нашим сведениям, около двадцати минут назад на церемонии прощания в Лаунвайте произошел взрыв. Все присутствующие погибли, включая его величество Луциуса и его величество Гюнтера. Охрана стадиона усилена, здесь все проверено, но все же прошу вас вернуться с семьей во дворец Зеркалом…

Талия побледнела, кивнула, разворачиваясь, — нельзя было отлучаться надолго, чтобы не обижать народ… И ее оглушило взрывом, сбило с ног, выбрасывая с разрушившейся стены стадиона, — и через секунду вверх, под истошный ор испуганных, рванувшихся к выходам людей, поднялась огромная чайка, пронзительно, яростно вопя от горя. На месте царской ложи дымился огромный провал. Погодный купол разрушился, и мощный ливень хлестал по полю, а столб дыма ураганным ветром дергано уносило в сторону моря, пригибая почти к самой земле. Сквозь гарь и мглу видно и слышно было, как с истерическим ржанием носятся по полю обезумевшие лошади, калеча людей и натыкаясь на стены.

Талия, пришедшая в себя в крепких объятьях ветра, закричала, завопила, камнем падая вниз так низко, как могла, пока почти не стала терять от дыма сознание; и то, что она увидела на месте царской ложи, заставило ее взвыть, мечась в стороны. От резких взмахов ее крыльев начало сходить с ума и море, поднимаясь гигантскими волнами, обрушиваясь на берег невиданными валами.

Царица спустилась еще, прижалась к изуродованному телу старшей дочери, пачкаясь в крови и саже, и снова поднялась вверх, кружась как обезумевшая. И снова рухнула вниз, не обращая внимания на усиливающиеся крики людей. Дочери… мужья… зятья… охранницы…

— Ан-ти-о-па! — кричала чайка, как молитву повторяя имена своих детей. — Ла-рис-са! Кас-си-о-пея! Богиня, моя Богиня, да за что же?!

Кровь тех, кого она растила и кормила грудью, кого обнимала и в болезни, и в радости, заставила Иппоталию обезуметь — и тело инстинктивно, чтобы избавиться от боли, бросило ее к морю. Царица, пролетев над чудовищными волнами, рухнула в зеленоватую прозрачную воду, обезображенную пеной, — но и там не нашла она покоя. Зеваки, собравшиеся на набережной, оттесняемые оцеплением, наблюдали, как далеко впереди бушующий океан наливается ядовитой сияющей зеленью, а огромные валы с ревом, в котором ясно слышался невыносимый, горький, тонкий женский крик, поднимаются все выше и неохотно, сталкиваясь, начинают двигаться по кругу, образуя гигантский водоворот, иссекаемый ливнем. От пристани с режущим уши скрипом и скрежетом начало отводить, а потом и отрывать яхты и корабли, которые, как щепки, пошли по дуге… А из центра водоворота поднялась в воздух огромная, словно сотканная из воды и тумана женщина с прозрачными крыльями за спиной. На месте глаз были у нее черные провалы, а вместо рук из плеч исходили десятки водяных плетей, шевелящихся, как щупальца осьминога.

— Проклинаю, — прошептала она, и шепот этот шелестящим эхом пронесся над Маль-Сереной, — Матерью-Водой проклинаю всех тех, кто стал причиной смерти моих детей. Не будет вам отныне покоя на Туре! Вода станет вашим врагом, вашим судьей, вашим палачом. Захлебывайтесь, тоните, умирайте от жажды! Смерть! Смерть всем!

От нее пахнуло арктическим морозом — валы водоворота вокруг мгновенно покрылись тонким льдом, тут же полопавшимся, ливень на несколько мгновений превратился в снежную бурю, и холодовой вал проклятия, прокатившись по толпе людей и сделав из набережной каток, ушел в мир.

Морская царица повернула слепое лицо с черными провалами глаз к собравшимся на берегу людям — среди них сновали полицейские, приказывая разойтись, мигали огнями пожарные и спасательные машины, — но народ, словно завороженный, все прибывал и прибывал, хотя валы водоворота поднимались уже вровень с высоким скалистым берегом.

— Стоит ли жить, — крикнула Талия пронзительно, по-чаячьи, — если я не смогла защитить их? А вам, мои люди, стоит ли жить? Мы поили вас любовью и одаривали счастьем, но вы не отвели от детей моих смерть…

Она захрипела, забилась в воздухе, суматошно хлопая водяными крыльями, хватая себя за волосы руками-щупальцами, и, словно не сумев обуздать себя, закричала громко, тонко, на одной ноте. Валы водоворота обрушились в море; не успели еще испуганные люди перевести дух, как вода стала стремительно отступать, обнажая мокрый песок, оставляя в ямах рыбу, морские звезды и крабов. На набережную, заполненную тысячами человек, упала тишина — и тут же взорвалась криками паники. Народ, как единый организм, отпрянул от ограждения и побежал прочь от моря. А далеко-далеко за спиной царицы уже вставала тоненькая белая полоска воды, кажущаяся совсем узенькой и далекой, если не понимать расстояние.

Слишком хорошо на Маль-Серене знали, что означает отступающий океан. Многие еще помнили коронацию ныне сошедшей с ума от горя царицы. Островитяне тогда успели попрощаться с жизнью, прежде чем огромные волны цунами, движущиеся на берег, были рассеяны.

* * *

В замке Вейн в Дармоншире слуги спешно закрывали распахнувшиеся от внезапного ветра окна, поднимали сброшенные со стола блюда. Хозяин замка, хмурый и настороженный, периодически вдыхал длинным носом воздух и дергал ртом — и почти так же вел себя дракон Нории. Над замком разворачивалась буря; наконец ударил ливень, да такой, что за окнами воцарилась мгла.

Люк взял молодую жену за руку, невольно сжав ее, когда Марина попыталась вырвать ладонь, и очень любезно предложил гостям перейти в гостиную.

В этот момент у Мариана Байдека снова зазвонил телефон. Консорт застыл в дверном проеме, слушая говорящего, помрачнел еще больше, проговорил: «Да, конечно», — и обернулся к жене.

— Сейчас здесь будет Зигфрид, — сказал он. — Звонил Тандаджи, с ним связались из службы безопасности Маль-Серены, дали координаты. Иппоталии нужна помощь. Я пойду с тобой, Василина, поставь прямо сейчас щиты. Владыка?

— Конечно, барон, — пророкотал дракон. — Я помогу.

 

 

Василина вышла из Зеркала вслед за мужем, Нории и непреклонно шагнувшей в переход Ангелиной и в первый момент чуть не оглохла от рева моря. По их щитам тут же ударило ливнем. На узкой полосе песка под обрывающимся скалистым берегом — наверху белело ограждение набережной — уже стояли невозмутимый император Хань Ши со сложенными в рукава халата руками и Демьян Бермонт, сгорбившийся, как перед дракой. Глаза его были желты, он чуть слышно порыкивал. Оба тоже сверкали щитами. Рядом находились придворные маги Йеллоувиня, Бермонта и Маль-Серены и несколько серениток, лица которых были белы от ужаса.

Перед прибывшими расстилалось обмелевшее море: жидкая грязь, ямы, трепещущая рыба, опрокинутые набок огромные суда, — а дальше, метрах в трехстах от них, раненой птицей зависла в воздухе огромная женщина, сотканная из воды. В чертах ее с трудом можно было узнать величественную и ласковую Иппоталию. Рот ее был распахнут, словно в беззвучном крике, голова запрокинута назад. Она словно рвалась вверх, в небо, и крылья двигались вперед-назад, но руки-щупальца, вцепившиеся в грязь, удерживали ее, как натянутые вибрирующие цепи.

А за спиной царицы, еще далеко, но уже заметно, поднималась высоченная стена воды, увеличивающаяся с каждым движением прозрачных крыльев.

Дракон Нории судорожно вздохнул, прижав руку к сердцу, с силой потер грудь. Хань Ши с пониманием повернулся к нему.

— Сколько горя, — пророкотал Владыка; лицо его кривилось, глаза мгновенно налились багровым. — Невыносимо. Ты не смог ей помочь, светлый император?

— Мне ее не блокировать, — певуче и невозмутимо проговорил Ши. — Сейчас она невменяема, я не способен к ней пробиться ментально. Хорошо, что ты пришел. И ты, сестра. — Император величественно кивнул испуганной Василине. — Тяжелые времена настали, придется нам справляться вчетвером. Иначе она уничтожит и свой остров, и все побережье континента и сама погибнет, иссякнув.

— Луциус? Гюнтер? — не веря тому, что она только что услышала, переспросила Василина.

— Мертвы, — коротко ответил император. Королева заморгала, сжимая ладонь мужа и пытаясь справиться с эмоциями, глубоко вздохнула и спросила почти спокойно:

— Что от меня требуется?

— Как обычно. Усилить меня, — пояснил Хань Ши. — Я возьму твой огонь и снова попробую блокировать ее. Остальное — дело Бермонта. Получится блокировать — он заберет то, с чем она не может справиться, излишки силы, и успокоит ее. Главное — успеть до прихода волн. Владыка, сумеешь договориться с водой?

— Талия сильнее. — Дракон лихорадочно втянул ноздрями воздух, глядя багровеющими глазами на поднимающуюся полосу воды. — Утихомирить не смогу, задержать — да. Насколько хватит сил.

— Большего и не требуется, брат.

Дракон молча пошел вперед; Ани двинулась за ним, прямо по хлюпающей грязи. Он остановился, обернулся, сказал что-то, но ветер уносил слова в сторону. Василина прислушалась.

— Я твоя сила, — твердо сказала Ангелина и скинула туфли. — Со мной ты продержишься дольше.

Нории склонил голову набок, что-то обдумывая и улыбаясь, — старшая Рудлог не спорила, просто терпеливо стояла перед ним и ждала. И он кивнул.

Через несколько секунд они уже неслись под ливнем навстречу огромной волне, а Хань Ши, подождав, пока Василина коснется его плеча, поднял руки — и побежала от него сияющая желто-фиолетовая дорожка, накрывая Иппоталию цветным куполом. Царица вздрогнула, замерла и открыла огромные черные провалы глаз. Далеко за ее спиной на фоне стены воды завис белый дракон, кажущийся ужасно маленьким; он расправил крылья, паря почти вертикально, и Василина похолодела от ужаса, гадая, как же держится там Ани. Но крылья царицы не били более, и сама она становилась меньше, сильнее похожей на человека — и волна цунами замедлилась, едва двигаясь вперед и окружая Владыку дугой.

Василина, ощущая, как охлаждается вокруг нее воздух, а дыхание, наоборот, горячеет, и от руки ее жар струится к Хань Ши, оглянулась: Мариан, любимый Мариан стоял в нескольких шагах позади рядом с Зигфридом, и лицо его было напряженным.

Впереди раздались шлепки — король Демьян сорвался с места и побежал к уплотняющейся, уменьшающейся Талии по мокрому вязкому песку, перепрыгивая через ямы с водой. Сверху слышались голоса из громкоговорителей: полиция призывала граждан поскорее уходить вглубь острова, забираться на крыши высоких домов.

Тонкая рука императора под ладонью Василины мелко затряслась — и она шагнула ближе, почти прижавшись к старику. Дрожь прекратилась.

— Очень сильна, — прошептал Хань Ши почти с восхищением. — И ведь ментальные способности слабые, а никак не пробиться мне к ней, давлением приходится… защищена ненавистью, вооружена злостью…

Демьян, чья фигура теперь казалась почти звериной, с невероятной скоростью несся вперед. Царица медленно опустила голову, посмотрела на него — рот ее искривился, и темные глаза полыхнули гневом.

— Оставьте меня, — прошелестела она на все побережье, — я имею право на воздаяние!

Демьян что-то прокричал, почти добравшись до нее, — и Талия яростно отмахнулась уже человеческой рукой. Король-медведь, снесенный мощным ударом, отлетел назад. Пошатнулся, едва удержавшись на ногах и выставив руки вперед, Хань Ши, а Василина вскрикнула: по телу словно ударили гигантским кулаком, и она упала, закашлявшись, — из носа текла кровь, в голове звенело.

— Василина!

Крик Мариана. Она не смогла обернуться — упрямо подползла к императору, коснулась его ноги — и тут же ее вздернули наверх, ощупали. На руках мужа была кровь, он тяжело дышал — видимо, тоже досталось, но он так и остался стоять, поддерживая ее.

Далеко впереди Демьян Бермонт поднялся из грязи, раздраженно зарычал и снова бросился вперед. Василина положила руки на плечи императору, и тот, тяжело выдохнув, зашептал что-то на своем певучем языке. Молитву? Заклинание? Сияние, исходящее из его рук, стало сильнее, плотнее, жестче, снова окутав царицу, — а Иппоталия, окончательно вернувшаяся в свой облик, схватилась за голову, вся сжавшись, забившись в воздухе, и болезненно, пронзительно закричала.

 

 

Ани, сидя верхом на Нории и уцепившись за шип гребня, сначала услышала женский крик, а потом уже увидела, как почти остановившаяся волна вдруг поднялась выше, нависая над ними. Дракон тяжело, со свистом заклекотал, отлетел назад — иначе еще чуть, и медленно двигающаяся стена воды поглотила бы их. Закружилась голова — от ощущения, что море встало на дыбы, от мощной и неуправляемой стихии. Волна вдруг резво понеслась вперед — и Нории сделал вираж, поднявшись в небо; Ани увидела, что за первой волной двигаются еще несколько, и похолодела, осознав, какую мощь сейчас сдерживает
ее муж.

Дракон снова метнулся вниз и завис перед водяной горой. Его огромное тело вздрагивало, он жалобно, низко застонал. Ангелина оглянулась: Талия находилась теперь совсем недалеко, метрах в пятидесяти, и принцесса видела и несущегося к ней Демьяна, и маленькие фигурки людей на берегу. Если Нории еще раз сорвется, волна дойдет до побережья!

— Держись! — жестко приказала Ангелина, обхватывая мужа руками, прикасаясь к горячей белой коже губами. — Держись! Не смей отступать!

Дракон дрожал, вдыхая и выдыхая, будто кузнечный мех работал. Аура его, огромная, прохладная, растекалась вдоль волны, сковывая ее, — и Ани питала его своим огнем, отдавая все, что могла.

 

 

Королева Василина со страхом смотрела на гигантскую волну, остановившуюся в полукилометре от них. В глазах от напряжения двоилось. Плечи императора под руками каменели.

Демьян, добежавший до Талии, прыгнул вверх, к царице, протянув руку — коснуться хотя бы мельком, купировать срыв, забрав часть стихийной силы себе, — но Иппоталия вновь дернула рукой, и вновь он отлетел — и на этот раз вместе с Василиной рухнул и Хань Ши, с изумлением покачал головой, опираясь на тонкие руки.

Королева вытерла кровь, текущую из носа, всхлипнула. Оглянулась на мужа — тот поднялся, подал ей руку, — на группку придворных магов и серениток: те жались к скале, окруженные массой щитов.

— Мы так ее не остановим, да? — спросила она отчаянно.

— Должны, — проговорил император. В его глазах появились золотые точки, движения стали плавными, тихими. Бермонт, обернувшийся в медведя, упрямо, на четырех лапах, крошечный на фоне стены воды, обходил царицу по кругу; дракон словно застыл в стекле, судорожно махая крыльями. — Должны, — повторил Хань Ши. — Но у нее нет якоря, нет того, за что я могу зацепиться, чтобы вернуть ее. Она не может мыслить сейчас: стихия разрывает ее изнутри.

— А дети? — вдруг спросила Василина, поняв, что бы ее саму заставило вернуться. — Неужели никто из родных не выжил? — Она обернулась к серениткам.

— Внучки живы, госпожа, — ответила придворный маг почтительно, — они еще не выезжают, на церемонии их не берут. Но мы уже отправили их на континент. Если ее величество не остановится, разрушит остров и иссякнет, у нас хотя бы будет надежда.

Император одобрительно посмотрел на Василину и со вздохом поднял глаза к небу.

— Надо вернуть их, и срочно, — озвучила королева очевидное. — Немедленно, — с силой повторила она, глядя на сомневающиеся лица серениток. — Я сама отведу их к ней. Только бы Нории продержался.

Нории держался, чувствуя на спине прижавшуюся огненную супругу, ощущая ее жар. Без нее он бы сорвался еще на прошлом вираже. Держался, дивясь и восхищаясь мощи, которую сумела призвать Иппоталия, и ощущал, как выворачивает у него жилы и тело требует крови, а аура вновь и вновь подпитывается огнем Ангелины. Времени прошло не больше семи минут, а Нории казалось, что вечность. И каждая секунда давалась все труднее.

Внучку привели одну. Самую маленькую — ей было годика два, дочь младшей дочери Талии. Наследницей решили не рисковать. И Василина, взяв девочку на руки, сопровождаемая Марианом, с трудом зашагала по грязи к Талии.

Муж не спорил и не возражал. Да и не стал бы он запрещать в этом случае.

— Бабушка, — лепетала девочка, восторженно глядя на бледную, похожую на неживую Иппоталию, зависшую в воздухе, — за спиной царицы трепетали полупрозрачные крылья, и она по-прежнему пыталась справиться с удерживающим волны драконом.

Медведь-Демьян, замерший позади царицы, увидел Василину, замер. Огненная королева с маленькой девочкой подошли так, чтобы ливень и ветер не мешали их увидеть и услышать, — и чем ближе они подходили, тем заметнее было, что огромная волна тоже двигается вперед, едва ли не быстрее их, и Нории постепенно отлетает к берегу.

— Талия, — крикнула Василина царице. — Посмотри на меня. Талия!

Царица медленно повернулась к ним, подняла руку, словно готовясь ударить.

— Ты помнишь, кто это, царица? — Голос у Василины срывался, и она протянула перед собой девочку. — Ты помнишь, что остались те, кому ты еще нужна?

Дочь Синей пугающе долго смотрела на королеву. Затем губы ее разжались.

— Все… мертвы… — прошептала она.

— Да нет же! — с отчаянием крикнула Василина. — Не все! Талия, это Нита, дочь Кассиопеи! Твоя внучка! Видишь? Видишь?

Иппоталия качнула головой и снова подняла голову, не обращая больше на них внимания. И Василина, ругая себя и преодолевая нормальный для каждой женщины инстинкт, опустила девочку в грязь — та удивленно посмотрела на тетю серыми морскими глазами — и шепнула:

— Иди к бабушке, Нита! Обними ее! Обними!

Девочка засмеялась и побежала вперед — детский смех на фоне творящегося кошмара прозвучал жутковато. Василина, закусив губу, смотрела на то, как шлепает ребенок по глубокой, взбиваемой дождем грязи. Мариан подобрался, готовый прыгать за малышкой, если что, и Бермонт подошел ближе.

Маленькая Нита все-таки упала. Попыталась подняться. Не смогла, забарахталась в грязи.

— Бабушка, бабушка! — заплакала она. Царица смотрела вперед. Василина не выдержала, всхлипнула, сжимая кулаки. — Бабушка! — крикнула девочка.

Талия снова повернула голову, с каким-то изумлением глядя на внучку, — и вдруг рванулась вниз, схватила ее на руки и прижала к себе крепко, обцеловывая. Затряслась, зарыдав; стена воды за ее спиной заходила ходуном, задрожала, заворачиваясь трубой. Дракон рванулся назад, тревожно трубя… и успел лапой подхватить Бермонта, стоящего ближе всего к волне, когда она обрушилась…

— Василина! — услышала Василина отчаянный вопль Ани. — Оборачивайся!

И королева, ощущая на лице мокрые брызги и холодея от ужаса перед накрывающей их волной, успела вцепиться в Мариана, загородившего ее от бурлящей смерти, закрыть глаза, истово желая, чтобы у нее появились крылья, — и взмыть в воздух огромной красной соколицей, крепко сжимая мужа в когтях.

Через несколько минут все они стояли на опустевшей набережной — а внизу, у скалистого основания, бесновалось успокаивающееся море.

Вот оно поднялось волной, выпуская из глубины своей царицу Иппоталию с маленькой девочкой на руках. Прекрасная Иппоталия — с седыми прядями в волосах, обнаженная, с черными от горя глазами, — благодарно и молча кивнула Мариану, предложившему ей свой китель, замерла, глядя на зияющий провалом стадион.

— Я не забуду этого, — проговорила она, и непонятно, что имела в виду царица — помощь или убийство родных. — Горе лишило меня разума, братья и сестры. Я благодарю вас. А сейчас позвольте мне проводить родных в последний путь. Мы еще поговорим. Сейчас я хочу молчать.

Присутствующие склонили головы и начали расходиться в открывающиеся Зеркала.

Чуть позже в замке Вейн произошел короткий, почти военный совет. Было решено, что Марина останется в замке: вещи ее перенесут сюда, на работу она пока не будет ходить. К удивлению старших сестер, третья принцесса не стала спорить, лишь как-то горько улыбнулась и отвернулась к окну, — а вот Мариан Байдек мог бы поклясться, что на лице Дармоншира отразилось самое настоящее облегчение.

Святослав Федорович с Каролиной немедленно отправлялись в Истаил к Ангелине, туда же срочно должна была уйти Алина. Связались со Свидерским, и тот клятвенно пообещал сейчас же спуститься, прервать экзамен и напрямую отправить пятую Рудлог во дворец. Дети Мариана и Василины находились в поместье Байдек, и на их охрану было брошено несколько отрядов боевых магов и военных.

Сама королева решила остаться во дворце, как когда-то ее мать. И Мариан, сжав зубы, опять не стал спорить. У каждого своя служба. И каждый должен нести ее с достоинством.

 

 

— Мне нужно поговорить с тобой. Это касается Алины, — тихо сказала Ани Василине, когда они шли в сопровождении молодоженов к телепорту замка Вейн. День только-только перевалил за половину, а они все уже были вымотаны. Каролина испуганно жалась к отцу, Нории, потускневший, с заострившимся лицом и не успокаивающимся багровым цветом глаз, крепко держал жену за руку и невольно ускорял шаг. Люк, еще до импровизированного совета заметивший состояние вернувшегося с Маль-Серены дракона, настойчиво поинтересовался, не может ли он чем-то помочь. Нории даже принесли свежую кровь, но этого было мало. Ему нужно было хорошенько поохотиться — или побыть с женой наедине.

— Серьезное что-то? — тревожно спросила королева. Она тоже была оглушена — тем, что смогла за доли секунды обернуться, ощущением близкой смерти, полета, страшным выражением глаз Мариана, когда она опустила его на мостовую и обернулась сама — и когда он прижимал ее к себе так крепко, что пришлось сдерживать стон. От когтей Василины на плечах мужа остались глубокие раны, но он словно не чувствовал боли — молча обхватил ее и не двигался. Раны потом залечил Нории, сам едва державшийся на ногах.

— Серьезное. — Ани окинула тяжелым взглядом ушедших вперед Дармоншира и Марину, посмотрела на Василину — и та едва заметно опустила глаза. Тоже заметила. И тут же вздрогнула — у Мариана снова зазвонил телефон.

— Боги, — проговорила королева с отчаянием, — только бы плохое на этот день закончилось!

К сожалению, боги ее не услышали.

ГЛАВА 4

Четверг, 26 января

С утра семикурсники Ситников и Поляна дисциплинированно, несмотря на каникулы, явились в тренировочный зал. Но лорд Тротт не пришел и на этот раз. Телефон у него теперь был выключен, и Зеркало, которое они рискнули выстроить, привычно вздулось пузырем и рассыпалось.

Студенты потосковали, решили не терять время и начали повторять уже пройденное, перемежая упражнения зевками. Все-таки язвительный и безжалостный в обучении профессор был куда лучшим стимулом, чем простое «надо».

Через пару часов Матвей заглянул в башню ректора. Секретарь Неуживчивая, увидев его выжидающее лицо, почти сочувственно пожала плечами. И добавила:

— Господина ректора не было еще, Ситников. И не знаю, будет ли сегодня.

— Спасибо, — гулко и невесело проговорил семикурсник. Ему почему-то казалось очень важным сообщить Александру Даниловичу об Алинкиных снах, но деваться было некуда. И время поджимало. Дома у родителей Светланы его уже ждали мать с сестренкой: он должен был попытаться открыть Зеркало в Тафию, а если не выйдет — поехать с ними через городской телепорт.

Ситников с тяжелым сердцем вышел из здания университета, покурил и открыл переход к тете и дяде, пообещав себе вернуться днем и попытаться найти Свидерского снова.

Максимилиан Тротт

Четверка друзей после эпичной драки Мартина с Максом проговорила до раннего утра: сначала Тротт рассказывал о том, что на самом деле случилось с Михеем и с ним самим семнадцать лет назад, потом отвечал на вопросы, перешедшие в общие воспоминания. Кофе было выпито столько, что к утру он стал давать обратный эффект. Первой сломалась Вики — уснула у Мартина на плече.

— Хочешь — оставайтесь здесь, — с трудом переступая через себя, предложил Тротт тихо. — Разложим диван, все равно на нем сидите.

— Ага, — шепотом фыркнул блакориец, повертев сломанной рукой, — запасаешься закуской на утро?

— Не смешно, Кот, — сухо проговорил Макс.

— Еще бы после почти суток бодрствования было смешно, — не смутился барон. — Спасибо за предложение, дружище, я прямо слышал, как твоя мизантропия бьется в истерике, пока ты это озвучивал. Но я откажусь. Вики будет спать в моем доме, понимаешь?

— Нет, — еще суше ответил Тротт. Мартин бросил веселый взгляд на Алекса, допивающего очередную чашку кофе, — тот усмехнулся в ответ, двинул рукой, и перед блакорийцем открылось Зеркало.

— Спасибо, Данилыч. — Барон поднял Вики на руки, морщась от ноющей боли на месте перелома, и ушел. А Свидерский остался. Помог Максу убрать посуду, подождал, пока тот домоет ее. Природник, наведя на кухне идеальный порядок, вернулся в гостиную и снова встал у окна, закурив и недовольно разглядывая потрескавшиеся стены, выбитую дверь, осыпавшуюся штукатурку.

— Я завтра сам проведу экзамен, — нарушил тишину Александр. — Тебе лучше избегать университета, Макс. Там слишком много дармовой силы.

Тротт скривил губы, немного подумал и распахнул окно — в ночь. В гостиной сразу посвежело. Докурил. И только после этого повернулся и посмотрел другу в глаза.

— Нет, Сань. Ты либо веришь мне, либо нет.

— А ты-то сам себе веришь? — поинтересовался Свидерский напряженно.

Макс снова замолчал, раздумывая. И кивнул. Уверенней, чем ощущал себя.

— Я справлюсь, Данилыч.

— Ну хорошо. — Александр поднялся и направился к инляндцу. Тротт коротко дернул губами — словно понимал то, что сейчас будет. — Давай проверим тебя, Макс. — Свидерский протянул руку. — Дай мне докачать тебе источники. Если не сорвешься — я успокоюсь и больше не вернусь к этому разговору. Ты по-прежнему мой друг, но я не могу рисковать студентами. И ты должен это понимать.

— А если я тебя опустошу? — едко и зло спросил Тротт. — Готов рискнуть?

— Я — готов. А ты? Уверен, что справишься, или больше не появишься в университете? — в тон ему ответил Алекс. — Ну что? Что решаешь, Макс?

Звенящая пауза, разбавляемая только ледяным ветром из окна и шорохом деревьев. Взгляд глаза в глаза — напряженный, злой. И звучный хлопок, когда Тротт впечатал свою ладонь в ладонь Александра.

— Качай, — процедил инляндец. И задохнулся от потока хлынувшей в него энергии.

Через несколько минут Свидерский опустил руку — резерв Макса был полон. И Тротт, подняв побледневшее лицо с каплями пота на висках, отшатнулся с громким выдохом, сжимая кулаки, окинул Алекса ненавидящим болезненным взглядом и, шатаясь, побрел на кухню. Раздался звук льющейся воды — Свидерский, пройдя следом, увидел, как друг, сунув руки под воду, умывается и трясет головой, заливая свежую футболку.

— Прости, — сдержанно проговорил ректор МагУниверситета.

— Убирайся, Алекс. — Инляндец не повернулся, ожесточенно плеская в лицо воду.

— Я верю тебе. Теперь верю, Макс. И ты, не терпящий сантиментов, поступил бы так же.

— Возможно. — Тротт выключил воду, достал белоснежное кухонное полотенце и стал вытираться. Повесил его на стул, брезгливо потянул с себя мокрую футболку. — Но проблема в том, Сань, что ты-то не можешь не понимать: моя выдержка сейчас никак не гарантирует, что я не сорвусь в университете. Или на улице. Или на наших очередных посиделках. Ты не Март, который, конечно, больше притворяется разгильдяем, чем является им на самом деле, — но ему проще мне верить.

— Я понимаю, — согласился Алекс ровно. — Но теперь я готов рискнуть.

— Спасибо за доверие, — буркнул Тротт зло.

— Не за что, — усмехнулся Свидерский. — Мне пора. Очень надеюсь, что и ты научишься нам доверять, Макс. Тебе стоило рассказать нам обо всем куда раньше.

Тротт покачал головой, посмотрел на свои плечи, забитые защитными знаками.

— Раньше, — тон его был едким, — я бы не прошел твою проверку, Данилыч. Увидимся в университете.

Дом инляндца опустел. Он посмотрел на часы — было четыре утра. Спать не хотелось совершенно, и Макс занялся привычным успокаивающим трудом: вытер пыль в лаборатории, пропылесосил пол от осыпавшейся штукатурки. После уборки опять сделал себе кофе — чтобы до занятий с Поляной и Ситниковым поработать в лаборатории, — и там-то, на диване перед столом, его и сморило.

Проснулся он позже полудня. Непонимающе сфокусировал взгляд на чашке с остывшим кофе, посмотрел на часы и, очень недовольный собой, поднялся.

Экзамен по основам стихийных закономерностей должен был начаться через два часа.

Алина

— А бледная-то опять какая, — проворчал Аристарх, оглядывая пятую принцессу дома Рудлог. — И глазища испугааанныя! А что у нас с витой-то? Ой, довела себя, студентка-то бедовыя, до истощения. — Он так истошно причитал, что Алинка краснела и одновременно хихикала. — Как на ногах-то держишься? А ну быстро сдавать злодею последний экзамен, и потом чтобы на каникулах отоспалась и отъелась! А сейчас наклонись-ка. Ближе!

Алинка, тяжело вздохнув (по правде сказать, ее трясло от страха), послушно наклонилась почти вплотную к каменному глашатаю, и тот звучно поцеловал ее в щеку. Ощущение было такое, будто прохладной галькой провели по коже. В голове немного посветлело.

— На удачу, — подмигнул камен.

— Да не боись, козочка, — заорал сзади Ипполит. — Все ты сдашь! Сама видела, не такой уж и сатрап энтот рыжий! Перевоспитуется помаленьку!

Мимо них спешили Алинкины однокурсники, раздался дружный ор остальных каменов — «Пять минут до начала пятой пары!», — и она вздрогнула, крепче сжала рюкзачок и обреченно произнесла:

— Все, мне пора…

— Иди-иди, — поторопил ее Аристарх — и принцессу словно подтолкнули теплой воздушной рукой. Алина вздохнула и послушно зашагала к аудитории, ощущая, как сохнут губы от волнения, а внутри все холодеет и дыхание учащается — будто не хватает воздуха.

 

 

Одногруппники в аудиторию заходили тихо, организованно; все разговоры, как по волшебству, прекращались за несколько шагов до дверей. Алинка тоже зашла, пискнула «Здравствуйте, профессор Тротт», не удостоилась и кивка — и быстро-быстро поднялась наверх, подальше от него, на самый последний ряд.

Рыжеволосый профессор стоял у окна, сунув руки в карманы синих брюк, и следил за входящими ледяным взглядом. Лицо его по обыкновению было высокомерно-презрительным, и вся фигура выражала недовольство. Вот он посмотрел на наручные часы, нахмурился — и словно в ответ на движение его бровей заорали камены, оглашая начало пары, захлопнулись двери аудитории и на них появились цифры, начавшие обратный отсчет времени экзамена.

— Как вы знаете, мы пишем тест, потом отвечаем на мои вопросы, — проговорил Тротт, обводя взволнованных студентов тяжелым взглядом. В помещении стояла звенящая тишина. — Тесты, — листы с заданиями вспорхнули со стола, начали опускаться перед первокурсниками, — совершенно разные, поэтому списывать бесполезно. Услышу хоть слово — удалю из аудитории. На первую часть экзамена дается час. Приступаем.

Шелест опускающихся листов прекратился. Спланировал один и перед Алиной, и она поспешно схватила его — от волнения в глазах все расплывалось. Засопела, приходя в себя, вчиталась в первые вопросы, быстро пробежала все — и радостно, почти торжествующе хмыкнула:

— Да!

Тут же ойкнула, зажала рот ладонью и с ужасом посмотрела на профессора. В аудитории не могло стать еще тише — но стало. Студенты сжались, не поворачиваясь. А лорд Тротт холодно взглянул на Алинкину ладонь, потом ей в глаза — и унизительно было оттого, что прекрасно он понимал, как она его боится, — обвел взглядом затихших первокурсников, раздраженно стукнул ручкой по столу и снова начал что-то писать в своем блокноте.

О, как она разозлилась! И от злости этой ей полегчало, и стало мерзко, и захотелось прокричать все накипевшее ему в лицо. Ну как же это? Как можно так обращаться с людьми, что тебя боятся до визга и паники? Разве это может быть приятно?

Принцесса сопела и яростно отмечала правильные ответы, почти не думая над вопросами, и через некоторое время полностью увлеклась тестом, забыв и о профессоре, и о своей злости. Прошел первый десяток минут, полчаса… Алина недовольно ежилась: в аудитории явно холодало. Но она этого не замечала. Рука еще выводила ответы, а сознание уже погружалось в странный транс. Внутри за какое-то мгновение разлилось холодное тянущее ощущение, кожу стало покалывать, а она все писала и писала, не замечая ничего вокруг. Пока не стало слишком поздно.

* * *

Профессор Тротт покрутил запястьем — его еще покалывало от недавней дружной вибрации сигнальных нитей Вики и Мартина. Правда, длилась она какие-то мгновения, почти сразу после того, как началась пара, а затем нити снова пришли в состояние покоя. Он на всякий случай периодически касался их — но нет, никакой опасности больше не ощущалось, все были живы. Сказав себе, что обязательно свяжется с друзьями после экзамена, Макс переключил внимание на аудиторию.

Студенты шуршали ручками, не поднимая глаз, и инляндец, убедившись, что никто не оказался достаточно глуп, чтобы списывать, достал свои записи по текущим проектам, начал набрасывать формулу усиления настойки для ночного зрения.

Час, отведенный на тестовое задание, почти закончился, когда в висках резко запульсировала кровь, и Тротт отчетливо почувствовал давление темной сущности. Глубоко вздохнул, переживая краткое головокружение, и сжал зубы, потому что запел, зашептал внутри дикий голод — как вчера, когда Саня испытывал его, — и подернулся воздух вокруг студентов белесым сиянием, и сразу стало ощутимо, какое количество энергии течет по старым стенам университета и сосредотачивается в его основании, под ногами.

Макс пережил этот приступ, выровнял дыхание, закрыв глаза. Похожее уже случалось, когда темные во главе с Чернышом пытались открыть проход в Нижний мир, — и потом, когда начали появляться устойчивые цветки-порталы. С этим он уже умел справляться. Усилил щиты. И только решил, что все закончилось, как голод рванулся изнутри с такой дикой силой, что Тротт почти потерял сознание. Сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, выдохнул, приходя в себя, открывая глаза, и вздрогнул.

Студенты обмякали, с глухим стуком один за другим валились лбами на столы, свешивались со стульев, соскальзывали на пол. В аудитории истошно пиликала сигналка, и с каждой секундой становилось все холоднее.

Неужели все-таки выпил? Но как? Ничего не почувствовав?

Сверху раздалось тонкое восклицание. Макс поднял голову — и замер.

За столом, недоверчиво оглядывая засыпающих однокурсников, сидела Богуславская. Аура вокруг нее пылала яркой тьмой, знакомой, родной тьмой — и именно к ней, а не к нему, текла дымка энергии ее однокурсников и разноцветные струи стихий со стен аудитории. Принцесса явно видела их: коснулась одной, прерывисто вздохнула, перевела на Макса сияющие ядовитой зеленью глаза и с ужасом, жалобно прошептала:

— Профессор… профессор Тротт… что же со мной происходит?

Он пришел в себя, рванулся к ней из-за стола, создавая обратный щит, — а Алину вдруг затрясло, бросило на пол, и она застонала, корчась на верхней ступеньке, обхватывая себя руками. Аура ее будто взбесилась, полыхая то тьмой, то огнем — они сплетались, вгрызались друг в друга, и все сильнее и сильнее тянулись к ней потоки энергии.

— Помогите… — простонала она со слезами, поворачиваясь к нему с каким-то детским отчаянным доверием. — Помо… ааааааааааааа!

Тонкий крик прервался: девчонка судорожно задергалась, глаза ее закатились, — и Макс, несущийся вверх по ступенькам, бросил на нее обратный щит, отсекая каналы подпитки, накрыл плотными куполами спящих студентов. Принцессу выгнуло дугой, щит дернуло изнутри, будто под ним произошел взрыв, но он удержался, и инляндец опустился рядом с девчонкой, прижал пальцы к ее вискам — чтобы усыпить, позволить пройти странно болезненную инициацию во сне. То, что это именно инициация, Тротт понял сразу: именно так должна была выглядеть пробудившаяся темная аура.

Но подавить Богуславскую ментально он не успел. Она снова распахнула глаза, согнулась, зарыдала прерывисто, хватаясь за него, царапая, и голос ее повышался, срывался:

— Больно, больно, лорд Макс, помогите! Пожалуйстаааааа!

По глазам полоснуло вспышкой тьмы — и его отшвырнуло назад, в стену аудитории над доской. Дверь в помещение распахнулась, упавший Тротт увидел изумленного, сверкающего щитами, сжавшего мощнейшую Ловушку Алекса. Успел усмехнуться — его ведь пришел нейтрализовывать, — когда по аудитории пронесся еще один радиальный выброс энергии, снесший обратный щит над принцессой и выбивший из Макса дыхание. Загудели, завыли старые стены университета, и от них со всех сторон к Алине хлынул такой мощный поток стихий, что ее тоже впечатало в стену — и камень вокруг от радужного марева, от плотности заворачивающейся и всасывающейся в девушку энергии начал обугливаться. Вокруг Богуславской полыхнуло тьмой и огнем так, что ее на несколько секунд перестало быть видно, — и все в одно мгновение стихло, будто в принцессе всего на секунду открылся вакуум, всосавший силы, равные резерву сотни старших магов, и схлопнулся, швырнув ее обратно на пол.

— Что происходит, Макс? — Александр, благодаря щитам оставшийся невредимым, задал банальнейший из вопросов. Отключил щелчком пальцев вопящую сигнализацию, выставил вперед руки, прикрыл глаза, чтобы ощутить, все ли в порядке с университетом.

— Сам не видишь? — огрызнулся Тротт, снова поднимаясь наверх. Его колотило — от изумления, от неослабевающей тяги подпитаться, от чужого страха и слез. От своего бессилия.

— Щиты поставил ты? — поинтересовался Александр. Макс посмотрел на спящих студентов — от его защиты осталась лишь тонкая дымка.

— Да.

Тротт застыл наверху: то, что он испытывал, нельзя было назвать изумлением. Это было нечто стократ сильнее — и невозможнее.

— Спасибо. — Голос Алекса слышался словно сквозь вату, а сам он, похоже, обходил студентов, проверяя их состояние. — Если бы не ты, мы имели бы мертвый первый курс университета в полном составе. А сейчас, слава богам, здоровы, скоро проснутся. Она действительно темная? Вижу ауру, но поверить не могу.

Макс потряс головой.

— Да, — повторил он глухо, глядя на Богуславскую.

Сломанная кукла с совершенно другой внешностью. Тонкие руки, аккуратные губы: верхняя — пухлой дугой, немного обнажающая передние зубы, а нижняя — тоньше, меньше, отчего выражение лица чуть обиженное и хищное. Упрямый подбородок, слишком сильно выступающий вперед, ярко выраженные скулы, высокий лоб и широко расставленные глаза. Нос кажется маленьким. Волнистые светлые волосы, очень длинные, и сама вся тонкая, хрупкая.

Макс опустился рядом на колени, еще надеясь, что ошибся, провел рукой над телом принцессы, сканируя, все ли в порядке. И осторожно отвел пряди волос с ее лица. С очень знакомого лица, очень юного.

За спиной раздались шаги, рядом остановился Александр.

— Мне только что звонил принц-консорт, — сказал он. — Я только успел в кабинет перейти. У них какое-то чрезвычайное происшествие, поэтому он потребовал прервать экзамен и перенести Алину Рудлог во дворец. Я уже спускался, когда почувствовал сигналку аудитории. Жива?

Макс заторможенно кивнул. В голове плескалась пустота, он никак не мог собраться с мыслями, и накатывало ощущение, что он вот-вот поймет что-то ужасающе важное.

И тут на него свалилось осознание.

Дочь королевы, из-за которой сорвался Михей. Из-за которой рухнула его собственная жизнь.

Так похожая на нее.

Сколько ей? Он никогда не интересовался, но ведь не больше семнадцати.

Темная.

Дочь Михея? Или?..

— Макс, — эхом этих мыслей, очень осторожно проговорил Александр, — ты понимаешь, откуда в семье Рудлог могла взяться темная? Понимаешь?

— Посмотри, — попросил Тротт сипло. И снова коснулся светлых волос, бледного лица, на котором виднелись почти незаметные веснушки. Повернул голову к Александру — тот чуть сощурил глаза, переходя в первый магический спектр. И покачал головой.

— Ты не ее отец, Макс.

Инляндец выдохнул и закрыл глаза, переживая невозможное облегчение и приходя в себя.

— Надо перенести принцессу в храм, а потом будить, — проговорил Свидерский. — Хотя… пробуй сейчас, Макс. Подпитка у нее прекратилась, в данный момент она неопасна. Сможешь? Я позвоню ее родным. Черт, только этих проблем не хватало…

— Попробую. — Тротт потянулся к вискам принцессы, закрыл глаза. И с сожалением поморщился, увидев реальность, в которой сейчас находилась Алина Рудлог. Высокий папоротниковый лес. Влажные мхи, которых не могло быть на Туре. Кислые до оскомины ягоды янчерника — их сейчас жадно срывала девушка. Ни на что не надеясь, позвал ее, потянулся всей ментальной мощью, но принцесса не слышала, не реагировала. Разорвал контакт, снова поморщившись, сильно ущипнул ее за тонкую кожу на внутренней стороне плеча — там, где больнее всего. Тело дернулось, но глаза она не открыла. И он вздохнул.

— Боюсь, — сказал Тротт, — здесь ее уже не добудиться, Сань. Она не реагирует никак на сигналы. Будто тело и сознание связаны лишь функционально. И еще, Саш. Похоже, Алина Рудлог и есть та беловолосая дар-тени, которую ищут псы императора на Лортахе. Именно ее я видел в своем сне в Лакшии. Только тогда у нее были черные крылья.

Свидерский устало посмотрел на друга.

— И ничего нельзя сделать?

— Можно. — Тротт осторожно поднял Богуславскую и уложил ее на парту. Рука с тонким запястьем свесилась вниз. — Я все равно планировал ее искать. Сегодня же уйду в Нижний мир, там найду и научу, как подняться обратно. Только принцессу нужно изолировать от возможной подпитки. И меня, Алекс.

Александр еще раз представил, как будет объяснять все королевской семье, с усилием потер затылок ладонью и потянулся за телефоном — набрать своего секретаря. Но не успел — трубка завибрировала у него в руках. Свидерский посмотрел на номер, поднес аппарат к уху, выслушал собеседника.

— К сожалению, я в ближайшее время вряд ли смогу перейти к вам. Записывайте, наблюдайте, сообщите в МагКоллегию, пусть усилят вас отрядами боевых магов, и будьте осторожны. Я свяжусь с вами, как только решу текущие дела. Благодарю за информацию.

Вздохнул, отключаясь, посмотрел на Макса.

— Звонил руководитель наблюдателей за порталами в Нижний мир с помощью твоих камер, Макс. Сказал, первый раз такое. Отчитались все группы, расположенные у гор, от Милокардер до Северных пиков. Около получаса назад открылся первый портал, и с тех пор они открываются и закрываются непрерывно, друг за другом. И они все устойчивее.

— Понятно теперь, почему ее сорвало. И я чуть было к ней не присоединился, — буркнул Макс, еще раз проходясь рукой над телом Богуславской. — Хотелось бы узнать, в чем причина такой резкой активности.

— Начался конец света? — невесело предположил Алекс, набирая на телефоне номер Неуживчивой. Макс снова приложил пальцы к вискам Алины, слушая вполуха: — Проректора по воспитательной работе и кураторов всех групп в аудиторию тысяча семь, немедленно, пусть проследят за тем, как просыпаются студенты. Я не смогу ждать их пробуждения — вынужден срочно уйти во дворец вместе с лордом Троттом. Да, я проверил, со студентами все в порядке. Объясните, что стражи университета решили пошутить, усыпив весь курс, и что экзамен переносится.

— Врать нехорошо! — укоризненно прогудело со всех сторон, и ректор досадливо буркнул в воздух, отключая телефон:

— Молчите уже. В долгу не останусь.

— Да шуткуем мы, — пробубнили стены, — не понимаем нешто? Вы, главное, девоньку-то разбудите. Слышь, малец? Мы тебя не выдавали, ты отплати, постарайся уж.

— Похоже, скоро каждая собака будет знать, — с раздражением проговорил Макс, отнимая руки от висков бледной Богуславской, — кто я такой.

Пальцы путались в светлых волосах, длинных и волнистых, и непривычный облик первокурсницы тоже раздражал, царапал, как и непонятно откуда взявшееся чувство вины. И тревоги.

— Не от меня, — откликнулся Алекс, набирая номер принца-консорта. — Это я могу тебе обещать. — Он отвлекся на голос в трубке. — Ваше высочество? У меня неприятные новости…

Около получаса назад, Инляндия

У подножия Холма королей во всю мощь ревели сирены. К месту взрыва неслись десятки машин — от служб спасения до автомобилей госбезопасности. Затянулось уже лазурное солнечное окно в грозовом вихре над бывшей усыпальницей, и ураган набирал силу. Фон Съедентент при первых каплях дождя накрыл место взрыва щитом, и по куполу сейчас ожесточенно секло ливнем с градом. Сверкали молнии, и гул стихии заглушал вой маячков спасательных служб.

Вики, закрывшая отошедшему королю глаза, пробормотала короткую молитву, поднялась с колен, прижалась к Мартину и так несколько мгновений стояла, словно обессилев. Затем тряхнула головой, потерла запястьем глаза и создала Зеркало.

— Куда, Вик? — напряженно поинтересовался барон.

— Исполнить обещание, — откликнулась она. Блакориец не стал ее останавливать — направился туда, где раньше находился выход, чтобы встретить машины.

 

 

В королевском кабинете засверкала и налилась силой ртутная гладь перехода — и оттуда тихо ступила на натертые воском полы измазанная гарью черноволосая волшебница. Дворец был мирен и покоен, и не верилось, что хозяин этого кабинета больше не вернется сюда, не закурит сладкие сигареты, не будет диктовать указы, стоя у окна спиной к собеседнику.

Вики прерывисто вздохнула, вспомнив утреннюю свадьбу и несчастную леди Шарлотту, овдовевшую через несколько часов после обряда. К ней тоже придется прийти. Передать последние слова.

Мысли текли тяжелые, горькие; волшебница аккуратно перебирала корреспонденцию на столе, пока не наткнулась на большое увесистое письмо в сером конверте. Взяла его, повернулась к Зеркалу — и замерла, аккуратно подняв руки. На пути ее раскачивались, поднимаясь с ней вровень, две белесые, полупрозрачные в полумраке кабинета змеи-овиентис.

— Добрый день, почтенные хранительницы, — вежливо поздоровалась Виктория и даже поклонилась, стараясь, однако, не делать резких движений.

— Недобрыйсссс, — горько прошипела одна, мотнув башкой.

— Мы ссссскорбим, — вторила другая.

— Вы уже знаете? — поразилась Виктория.

— Знаемссс, — прошипела одна из змей. — Ветер принессссс.

В окна кабинета бился ураган, залепляя их дождевой смесью. Сухо щелкали синеватые призрачные вспышки молний, освещая помещение, и тут же раздавались тяжелые раскаты грома.

— Знаемссс, — повторила овиентис. — Намсс пуссссто и холодно, колдунья. Но сссслужбуссс сссвою нессссем… Зсссачем ты пришшшшла ссссюда?

— По приказу вашего господина, почтенные хранительницы, — медленно проговорила Виктория и протянула вперед конверт. — Чтобы исполнить его последнюю волю.

— Посссссмотримсссс, — прошипела одна из стихийных духов Воздуха.

— Проверимсссс, — зашелестела вторая. — Пусссссти, колдуньясссс…

Вики, поколебавшись, сняла щиты и поморщилась. Одна из овиентис приблизилась вплотную, обвилась вокруг тела, прихватив и шею — чтобы сразу сдавить, если окажется, что волшебница врет, — и прижалась холодной башкой к ее виску. Голова сразу заныла, заболела. Вторая хранительница ждала неподвижно, только глаза светились голубым.

— Видимсссс, — прошипела овиентис, ослабляя хватку и возвращаясь на пол. — Веримссс. Зсссабирай то, зссса чемсс пришлассс, колдунья. И уходисссс…

Перед Зеркалом волшебница оглянулась. Змеи, белые, холодные, доползли до королевского кресла перед столом, на котором были аккуратно разложены бумаги, и сейчас оплетались вокруг резных толстых ножек. Замерли, застыли, положив вытянутые головы — одна на подлокотник, другая на спинку. Лежали молча, как собаки, которые верят, что погибший хозяин вернется, и ждут у порога.

— А вы? — спросила все-таки Виктория.

— А мыссс будемссс жсссдать, — тихо прошелестела одна из овиентис. — Времениссс, когда ветерссс вернетссся в Глоринтийссский дворессс…

* * *

В спальне пятой Рудлог было тесно. Принцесса Алина лежала на кровати, рядом сидела королева — трясла сестру за плечи и, ничуть не стесняясь посторонних, всхлипывала. Ангелина, положив Василине руки на плечи, застыла как ледяная скульптура, периодически сжимая пальцы до боли и не замечая этого. Впрочем, королева никак не реагировала, а Ани винила себя, что не рассказала семье сразу, как узнала, что не предотвратила очередную катастрофу. И ей было так больно, что в спальне ощутимо холодело, а истощенный Нории хмурился, но не двигался с места. Не время. Потом. Он утешит ее, она излечит его.

С другой стороны на кровати расположилась Марина: она тоже не плакала, но была очень бледна и периодически начинала почесывать руки выше запястий и щеки. Его светлость герцог Дармоншир отошел к окну и наблюдал за происходящим оттуда — и ни на секунду они с женой не пересеклись взглядами. Но сейчас никому не было до этого дела.

Звонок ректора МагУниверситета, сообщившего, что произошла чрезвычайная ситуация и он готов доставить принцессу Алину во дворец и рассказать подробности, прозвучал почти у самого телепорта. Марина категорически отказалась оставаться в замке Вейн, пока своими глазами не увидит младшую сестру и не узнает, что с ней произошло.

Семья спешно перешла в Семейное крыло дворца Рудлог. И когда рядом с принцем-консортом появились двое магов, один из которых передал Байдеку на руки изменившуюся Алину, новоиспеченная герцогиня Дармоншир с усталой иронией проговорила:

— Так и знала, что, если с Полей ситуация улучшится, тут же у кого-то из семьи ухудшится. У нас иначе быть просто не может.

Только что они все (присутствовали здесь и спешно вызванный Тандаджи, и присоединившийся к нему Стрелковский со срочным отчетом о событиях в других государствах) выслушали краткий рассказ лорда Тротта о произошедшем на экзамене и дополнения от Александра Даниловича, пережив несколько минут недоверия, гнева и изумления. Василина так и вовсе возмущенно переспросила:

— Лорд Свидерский, лорд Тротт, вы утверждаете, что моя сестра — темная? Этого не может быть. У нас в семье никогда не было потомков Корвина Черного.

— Может, Василина, — вполголоса проговорила Ани. — Я об этом и хотела тебе рассказать. Нории видит ее темную ауру.

Дракон подтверждающе склонил голову, и королева растерянно осела на кровати. И на несколько секунд глаза ее сузились, пока она всматривалась в младшую сестру, — а когда вышла из оцепенения, губы ее дрожали.

— Это правда, — прошептала она. — Но… как же я раньше не видела? И кто… кто тогда ее отец?

— Думаю, — спокойно сказал Святослав Федорович, — единственный, кто способен пролить свет на этот факт, это Игорь Иванович.

Стрелковский в упор посмотрел на Макса; инляндец поджал губы, опустив глаза, и услышал:

— Ничего конкретного я сейчас, к сожалению, не могу сказать, моя госпожа.

— Про Алину ты тоже знал, отец? — тяжело поинтересовалась Василина. Святослав печально покачал головой:

— Я всегда считал ее своей дочерью.

Вцепившаяся в него Каролина начала всхлипывать, затем и вовсе разрыдалась. «А я? А я?» — спрашивала она, и после небольшой суматохи Святослав Федорович увел умываться и отпаивать успокоительным совершенно впавшую в истерику дочь — для самой младшей Рудлог событий дня оказалось чересчур много.

Пока длилась семейная сцена, Тандаджи, Стрелковский и Байдек по второму разу выслушивали Александра Даниловича и Тротта, и инляндец ощущал неприятный холодок под взглядом расположившегося в кресле дракона. Голодная тяга внутри не ослабевала, и ему с трудом давались разговор и нахождение рядом с людьми. Здесь он чувствовал себя душно и неуютно: слишком много рядом полыхало огня, слишком внимательно следил за ним красноволосый Владыка, да и спальня была маленькой для такого количества народа. С настоящей принцессиной кроватью: рюши на атласном белом покрывале, резные изогнутые ножки, балдахин на четырех столбах, лепные птички-веточки на стенах и очень девичий будуар. Домашнее платье, небрежно брошенное на спинку стула, и смешные тапочки с шелковыми цветами на носках у порога. И внезапно среди этого бело-розового великолепия — тяжелый рабочий стол и перед ним на стене — множество формул, изречения знаменитых философов, магов и ученых; высокие книжные полки у стола, сплошь забитые не художественной, а научной литературой. Книги везде: на подоконнике, на стульях, на прикроватной тумбочке — там он узрел и собственную монографию о стимулятивных растениях с целым ворохом разноцветных закладок, и биографию с полным сборником научных статей. Дернул краешком губ то ли от удивления, то ли в усмешке, отвернулся.

— Лорд Тротт имеет опыт взаимодействия с темными, в том числе и с активными темными, он, как вы знаете, один из сильнейших менталистов мира, — повторил Александр, немного повысив голос, — на этих словах к нему повернулись все присутствующие в комнате. — Он полагает, что в состоянии вернуть вашу сестру, ваше высочество.

— Но что с ней? — Василина нервно сжала руки. — Отчего произошел этот… срыв? Страшно подумать, что было бы, не окажись рядом с ней вас, лорд Тротт.

Инляндец мрачно кивнул, пропуская мимо ушей очередную благодарность. Он думал о том, что когда-то Михей непроизвольно воздействовал на него — ведь именно с ним рядом начались кошмары, и Макс, не осознавая этого, тянул энергию из окружающих людей и магических предметов. И уже после изучения доступной про потомков Черного жреца информации стало понятно, что сильный темный способствует инициации соплеменников. Не стал ли он, Макс, несмотря на тщательное подавление темной крови и сокрытие ауры, тем самым фактором, что пробудил сущность Алины Рудлог? Нет ли и в этом его вины?

Но вслух Тротт сказал:

— Мы полагаем, что причина кроется в открытии грандиозного числа порталов, ваше величество, которое началось во время экзамена и, как я понимаю, продолжается до сих пор. А вот что послужило причиной такого резкого массового пробоя между мирами… что-то на Туре изменилось, что-то произошло… вероятно, причина станет известна позднее.

— Причина уже известна. — Губы королевы задрожали, и она вздохнула, снова пытаясь успокоиться.

— Сегодня около двух часов дня произошел взрыв в усыпальнице Белых королей в Инляндии, — пояснил принц-консорт, бросая тревожный взгляд на супругу. — Погибли и Луциус Инландер, и Гюнтер Блакори, и их наследники. Могло это спровоцировать появление порталов?

— Скорее всего, это и спровоцировало. — Макс встретился глазами с Алексом, коснулся сигнальных нитей Вики и Мартина, и друг повторил его движение, успокоенно отняв пальцы от запястья. И, словно услышав их безмолвный диалог, в разговор, испуганно вздохнув, вмешалась Марина:

— Александр Данилович, с Мартином… бароном фон Съедентентом ведь все в порядке?

— Он жив, ваше высочество.

— Ваша светлость, — поправила она и скривила губы, повертев браслетом на запястье. — Спасибо, Александр Данилович. Слава богам! Слава богам…

Взглядом герцога Дармоншира можно было резать сталь.

— Почему нам не обратиться к Хань Ши? — поинтересовалась Ангелина. — Сильнее его на Туре нет менталиста.

— Безусловно, — согласился Тротт. — Но ваша сестра — темная. При плотном ментальном контакте она может присосаться к императору. Или к любому другому менталисту… или к ее величеству… Не нужно рисковать и провоцировать новый срыв.

— А вы не спровоцируете? — осведомился Тандаджи словно с легкой небрежностью. — Почему, лорд Тротт?

Макс замолчал, снова остро ощущая взгляд дракона.

— Я умею защищаться, полковник.

— И вы уверены, что простое перемещение на храмовые земли и соответствующий обряд не помогут? — тем же небрежным тоном продолжал допытываться тидусс.

— Не помогут, полковник, — ледяным голосом ответил природник.

— Как вы можете быть уверены? — не отступал Тандаджи.

— Полковник, — с раздражением вмешалась королева. — Что вас смущает? Если профессор Тротт готов нам помочь, считаю, нужно хвататься за эту помощь.

Тандаджи склонил голову, отступая.

— Профессор, — продолжала Василина, — нынешнее состояние Алины может быть как-то связано с ее кошмарами?

— Какими кошмарами, ваше величество? — напряженно поинтересовался Тротт.

— У нее уже бывали случаи, когда она с трудом просыпалась. — Королева опять всхлипнула, Ангелина сжала руки на ее плечах, и Василина с благодарностью посмотрела на старшую сестру. — Алина рассказывала, что ей снятся повторяющиеся сны: какой-то папоротниковый гигантский лес, тха-охонги, пауки. Мы думали, это от переутомления и что Алина впечатлилась записью появления тха-охонга с моего дня рождения. И агент Тандаджи, друг Алины, докладывал, что при нем она тоже проваливалась в кошмар.

Тидусс кивнул, цепко глядя на Макса. И снова пошел в наступление:

— Вы можете как-то объяснить эти кошмары, лорд Тротт?

Инляндец бросил быстрый взгляд на Богуславскую. Вспомнил, как лежала она так же, обессилевшая, со следами слез на лице после того, как он ментально взломал ее. Помолчал, принимая решение. Все равно придется рассказывать о готовящемся прорыве, о богах Лортаха и армии императора. Не ему, так Александру. И тот же Тандаджи с его дотошностью вполне способен сложить два и два. Особенно если с нехорошим подозрением разглядывающий Макса Стрелковский все же расскажет тидуссу подробно, что случилось семнадцать лет
назад.

— Могу, — наконец решился Тротт, — если мне дадут гарантии безопасности и обещание молчать о той части информации, которая касается меня.

— Вы понимаете, кому выставляете условия? — словно у сумасшедшего поинтересовался Тандаджи. Байдек тоже взирал с сомнением.

— Ох, да прекратите, полковник, — с сердцем бросила Василина. — Алина сейчас важнее всего, что бы там ни было. Лорд Тротт, даю вам слово: ничего из того, что услышано здесь, на моей земле, не будет использовано против вас. Надеюсь, — она обвела взглядом присутствующих, — все понимают, что я имею право говорить от имени всех.

Владыка кивнул, и лорд Дармоншир, глаза которого горели азартом, тоже поспешно склонил голову.

— Спасибо, ваше величество. — Макс ощутил холодок внутри. — Вы правы, эти кошмары связаны с нынешним состоянием вашей сестры. Сейчас она видит то же самое, но это не кошмар, это иная реальность. Нижний мир, из которого к нам приходят чудовища, про массовый прорыв которых написано в предсказаниях. Подробнее вам обо всем расскажет Александр Данилович. Темные иногда попадают туда… во снах. И очень редко в Нижний мир переносится их дух.

По мере того как Макс говорил, лица присутствующих становились все напряженнее.

— И откуда вам это известно, лорд Тротт? — почти ласково поинтересовался Тандаджи. Инляндец поджал губы и заговорил, не обращая внимания на предостерегающе дернувшегося к нему Алекса.

— Потому что я сам темный, господин Тандаджи.

Со стороны сестер Рудлог раздался дружный злой и испуганный вздох — и там засверкало, засияло щитами, и ярость плеснула так, что Макса почти обожгло. Принц-консорт как-то мгновенно переместился к кровати, полуприкрыв телом королеву. Лицо тидусса удовлетворенно просветлело.

— Нелегализованный, — проговорил он и выпрямился, заведя руки за спину. Стрелковский воспринял новость почти без удивления. Чуть морщил лоб, словно складывал что-то в голове, — и легкое недоумение на его лице сменялось уважением.

— Совершенно верно, — сухо подтвердил Тротт. — Единственный, кто может вывести принцессу оттуда. — Он повернулся к королеве, которая смотрела на него с ужасом. — И я очень посоветовал бы не терять время, ваше величество.

Василина мотнула головой и закрыла лицо руками, тяжело дыша.

— Вы должны понять нас, лорд Тротт, — пришла на помощь сестре Ангелина. Щиты вокруг нее, впрочем, сияли не менее ярко, чем вокруг королевы. — Все темные, с которыми сталкивалась наша семья, были чудовищами. Как мы можем верить вам? Александр Данилович, как вы могли принять в университет нелегализованного темного?

— Лорд Тротт — мой друг и достойнейший человек, — отчеканил Свидерский жестко. Сразу вспомнилось, что он служил в армии. — Я мог бы сказать, что верю ему, как себе, но этого не требуется: за него говорят его репутация, опыт и биография. Вы ставите ему в вину его кровь — но не кровь делает чудовищем. Я понимаю вас, ваше величество, но лорд Тротт столько раз приходил на помощь дому Рудлог, что предубеждение против него несправедливо с вашей стороны. Уж простите меня, моя госпожа, за прямоту.

Он выглядел сейчас молодым мужчиной, и голос его был молод, но всем казалось, что их отчитывает человек гораздо старше большинства присутствующих.

— Спасибо, Саша. — Макс едва заметно улыбнулся. — Ваше величество, времени на раздумья нет. Сколько потребуется на возвращение Богус… принцессы, я не могу сказать. Возможно, несколько дней, а может, недели или месяцы. Время в Нижнем мире течет иначе. И чем быстрее я там окажусь, тем лучше.

Королева тяжело выдохнула в ладони, отняла их от лица и взглянула на инляндца покрасневшими глазами.

— Лорд Тротт, — сказала она просто, — вы правы, и простите нам эту сцену. Мне все равно, кто вы, и никто не выдаст вашей тайны. Полковник?

— Да, ваше величество, — смиренно пробубнил Тандаджи.

— Профессор, дом Рудлог будет перед вами в долгу, и вы сможете взять любую награду, какую захотите. Только верните Алину.

— Я приложу все усилия, — пообещал Макс сухо. — Прежде всего нужно обезопасить окружающих от вашей сестры. — Королева нахмурилась. — Есть опасность, что, проснувшись после длительного сна, она снова начнет поглощать чужую энергию. Желательно перенести ее в изолированное место. Идеально — в храм Триединого или на храмовые земли. И накрыть мощными щитами. Я бы хотел находиться рядом.

— Можно разместить ее высочество и лорда Тротта на территории монастыря в Песочном, у побережья, — включился в беседу Свидерский.

— Там, где сейчас Катя? — подала голос Марина.

— Да, ваша светлость, — откликнулся ректор МагУниверситета.

— Я поняла вас, — со вздохом проговорила Василина. — Так и поступим.

— И необходимо подключить ее к системе жизнеобеспечения, — так же сухо продолжил Тротт. — Иначе, если процесс возвращения займет больше недели, она просто умрет от истощения. Мне тоже понадобится поддержка такой системы.

Королева взглянула на Тандаджи, тот кивнул.

— Медиков, охрану и размещение на храмовых землях для обоих мы сейчас же обеспечим, ваше величество.

— Тогда я, с вашего позволения, возьму из лаборатории необходимые препараты и вернусь. И еще. — Тротт поколебался. — Для поиска… для успешного поиска мне нужна ее кровь. Понюхать, попробовать. Хотя бы каплю, ваше величество. Клянусь, что это только для поиска. Кровный поиск самый надежный.

— Хорошо, — сказала Василина глухо. Погладила Алинку по волосам и встала, расправив плечи. — Приступим немедленно. Ани, я распоряжусь, чтобы вещи Каролины и отца собрали и отправили вам. Им лучше сейчас же перейти с вами в Истаил. Марина?..

Ее светлость герцогиня Дармоншир подняла глаза на сестру — та смотрела выжидающе, словно говоря: «Ты можешь остаться». Марина перевела взгляд на Алину, вздохнула — и посмотрела на Люка, который так напрягся, будто готов был прямо сейчас броситься к ней и унести, пробиваясь сквозь охрану и все гвардейские отряды.

— Что же. — Новобрачная тоже поднялась, потерла щеку и запястье над брачным браслетом. Глаза ее отчаянно блестели. — День свадьбы получился перенасыщен событиями, но жена должна быть рядом с мужем, правда? Пора идти наслаждаться новым статусом. Василина, не беспокойся за меня. Ты права: Алинка сейчас — главное. А я загляну в свои покои. Прикажу собрать вещи и переправить в замок Вейн. Заберу Боба, ну и заодно поинтересуюсь, вдруг моя горничная всегда мечтала принять инляндское гражданство.

Она наклонилась и ласково поцеловала Алинку в щеку.

— И все-таки, — в голосе третьей Рудлог звучала грустная нежность, — какой же она красавицей выросла, правда?

 

 

Профессор Тротт, вернувшись в свой дом, прихватил несколько бутылок с тоником, инъекторы с антидемоническим репеллентом и еще несколько препаратов — на всякий случай. Покурил, проверил щиты — и перед выходом взял телефон и набрал Мартина. Чтобы не тревожиться там, внизу.

Блакориец ответил не сразу. А когда в трубке щелкнуло и он заговорил, голос прозвучал непривычно серьезно и тяжело.

— Я не могу сейчас долго говорить, Макс, — тихо объяснил Мартин. — Мы с Вики в отделе безопасности Инляндии.

— Помощь нужна? — осведомился Тротт.

— Нет. Мы здесь как свидетели. Жду Вику, ее допрашивают сейчас… Взрыв случился, Макс. На церемонии прощания. Двух королевских домов больше нет. Подчистую. И большей части старшей аристократии…

— Я уже в курсе, Март. Хорошо, что вы с Вики живы.

Мартин словно не слышал его:

— Похоже, что в саркофаге покойной королевы взрывчатка заложена была… и очень много, Макс, очень много… на Гюнтере моя защита стояла, а ты знаешь, что это такое, да и сам он не мальчик, как и Луциус… но все из семьи слишком близко к саркофагу находились, взрыв внутри контуров щитов произошел.

Барон помолчал, выругался:

— Я на Вику сразу набросил щит… виню себя, конечно, но на его величестве ведь и так моя защита была. И все равно бы не помогло. Но… черт… если бы догадался поплотнее капсульный сделать… по контуру тела…

— Ты же не телепат, Март.

— Должен был, Малыш, должен! — с болью возразил блакориец. — Никто бы не смог… но если бы я догадался! Да что уже сейчас говорить… удивляет не то, что все погибли, Макс. А то, что Луциус еще после этого прожил около десяти минут. Остальных всех в клочья. А этот… какая силища, Макс, какая кровь… черт… мальчишки у Гюнтера еще совсем дети были. Зачем это?

— Вспомни предсказание, Март.

— Думаешь, началось?

— Знаю. Саше звонили с наблюдательных пунктов. Порталы стали открываться массово. Теперь понятно, с чем это связано. Полагаю, что до прорывов осталось совсем немного. Поставьте с Саней в известность власти, Март.

— А ты?

— А я вниз. Саша тебе все расскажет. Увидимся, Март.

«Надеюсь, что увидимся», — добавил он мысленно.

 

 

Еще через час в комнате скромного монастырского домика расположились двое: спящая девушка со светлыми волнистыми волосами и рыжеволосый маг. Макс, наблюдая, как заносят медицинское оборудование, располагают вокруг кроватей, сканировал Алину Рудлог: нет ли проблем с жизненной энергией, не изменилось ли что в ее состоянии. Волосы принцессы были чуть влажными: пока он отсутствовал, ее пытались разбудить ледяной водой. Находились здесь и королева с мужем, и начальник разведуправления, и ректор МагУниверситета Александр Свидерский. Макс подождал, пока выйдет охрана, и с молчаливого согласия королевы уколол палец Алины иглой, коснулся выступившей капли крови, растер, понюхал, потрогал языком, прикрыв глаза. И кивнул.

— Я запомнил ее, ваше величество. Сейчас я прошу всех уйти и в ближайшие два часа не появляться. Капельницы и медицинское оборудование пусть подключат через сутки, если мы не проснемся. Саша, когда все выйдут, закрой нас щитами. И чем реже под них будут заходить, тем лучше.

 

 

Затих хруст снега под ногами уходящих. Алекс ушел последним, ободряюще похлопав друга по плечу. И Макс, подождав, пока их с Алиной накроют плотные купола щитов, лег на кровать.

От принцессы шло ровное тепло, перебивающее холодное дыхание темной ауры, и волны этого тепла убаюкивали. За окнами темнело, в стекла тихо стучали снежинки, и Макс, облизнув губы, на которых еще чувствовался вкус крови, закрыл глаза и ушел в Нижний мир.

ГЛАВА 5

26 января, четверг
Марина

Я недолго пробыла в своих покоях. Казалось бы, только утром я еще чувствовала здесь все родным, знакомым — а сейчас гостиная ощущалась пустой и холодной. Я уже была чужой этому месту. И даже Боб, лениво и радостно гавкнувший с лежанки, не сгладил это впечатление.

Мария, верная моя наперсница, даже лицом не дрогнула, узнав, что я переезжаю в Дармоншир, и увидев брачный браслет на моем запястье и Люка, конвоирующего меня. Поздравила, как полагается, немного смущаясь и романтично вздыхая. А на предложение поехать со мной подумала и заявила:

— С радостью, ваша светлость. Вы же поднимете мне жалованье?

Клянусь, если бы она начала заверять меня в безграничной верности и обожании, я бы крепко задумалась. Подобная практичность как-то успокаивала.

— Конечно, — ответила я самым благостным и нежным тоном, — его светлость, мой муж, положит вам двойное. Он никогда не отказывает женщинам.

Марии хватило ума проигнорировать мой укол профессиональной улыбкой, а я почувствовала жгучий стыд. Что бы там ни было, негоже выставлять проблемы в отношениях перед слугами.

«Сначала думать, потом говорить, Марина. Думать. Думать».

Как будто это так легко. Я с шестнадцати лет твержу это себе каждый день. Кому-то боги дали сдержанности с избытком, как Ангелине, а у меня она набирается в год по капле и только путем невероятных усилий и самоконтроля.

Кембритч невозмутимо опустился в кресло, повертел головой словно в поисках чего-то и вытащил из кармана пачку сигарет и зажигалку. Увидел мой свирепый взгляд…

— Извини, — сказал хрипло и спрятал сигареты обратно.

Я, почти оскалившись, зябко повела плечами, отвернулась, трясущейся рукой открыла дверь и поспешила скрыться в спальне. Никотиновая ломка во всей красе.

Спальня встретила меня той же тишиной и отстраненностью, и я сняла украшения и платье, оставив его красным пятном на кровати, и тяжело опустилась на постель. Взгляд мой упал на мешочек с иглами — и тут как молнией ударило осознание, что, не спаси меня Люк сегодня, я бы убила не только себя и ребенка, но
и Полю.

О, боги.

Я обхватила плечи руками и застонала сквозь зубы.

Я чудовище.

Кажется, я никогда себя так не ненавидела.

Я вяло поднялась, пошла к гардеробу — выбирать более спокойный наряд… по пути глянула в зеркало: живот был совсем плоским.

«А с чего он будет не плоским? Если зачатие произошло не больше двух недель назад?»

На бедрах еще виднелись следы крепких пальцев Люка, оставшиеся с выходных… и я, перебирая платья на плечиках, почувствовала такое отчаяние, что уткнулась лицом в одежду и застыла, пытаясь не заплакать. В глазах помутилось от острого чувства вины, от остаточного страха, от усталости, от горечи и разочарования. Как-то внезапно я потеряла контроль над жизнью и над собой.

Очнулась я от звука голосов за дверью. Скоро и сюда придут складывать вещи. Я быстро надела темно-синее платье, удобные туфли и, прихватив мешочек с иглами, вышла в гостиную.

Мария развила сокрушающую скоростью деятельность, вызвав на помощь не менее десятка слуг, благо они все были связаны магдоговором о молчании. Но это не мешало им бросать на меня взволнованные и любопытствующие взгляды. Ну и пусть. Хотя больше всего мне сейчас хотелось оказаться подальше от людей, забиться в какую-нибудь нору и там прожить лет сто. Но я светски улыбнулась Люку, подозвала Боба, потрепав подросшего пса по холке, и направилась к двери. Так мы и прошли в телепорт: я, мой муж и пес, которого он мне подарил.

 

 

У портала нас встречал Ирвинс. На лице его выразилась чудная смесь облегчения и некоторой опаски, и дворецкий, поклонившись, объявил:

— Слуги готовы к представлению, моя госпожа, милорд.

Ирвинс нахмурился, бросил быстрый взгляд в сторону выхода из зала телепорта — и там раздался шорох, спешные шаги вниз по лестнице. Боб, радостно гавкнув, сорвался с места и понесся за убегающим, кем бы этот бедняга ни был. Люк тоже посмотрел на двери, хмыкнул:

— Вы научились предугадывать мои приказы, Ирвинс?

— Стараюсь, мой господин, — скромно склонил голову пожилой слуга.

— Вы поспешили, Ирвинс. Марина, — Кембритч сжал мою руку, и мне пришлось поднять на него глаза, — предлагаю отложить представление слуг на завтра.

— Спасибо, — проговорила я ровно. Лицо Ирвинса теперь выражало огорчение, но для еще одного длительного публичного действа я слишком устала.

— Оставьте телепорт рабочим, — продолжил Люк, — и вызовите помощников — сейчас сюда начнут переносить вещи ее светлости. Их нужно разместить в наших семейных покоях.

— Все сделаю, милорд.

— Где матушка, Ирвинс?

— У себя, ваша светлость. Приказала ее не беспокоить.

— А Леймин?

— Ждет, пока вы его вызовете, милорд.

— Понятно. Ужин на двоих в мои комнаты. Сегодня мы с супругой останемся там, пока семейные покои не приведут в порядок.

Люк кивнул и направился к лестнице, уводя меня за собой. Я механически шагала следом, пока не запнулась и не выругалась самым неблагородным образом. Только тогда он чуть сбавил шаг.

— Я не хочу тебя оставлять, — сказал Кембритч, когда мы подошли к его покоям. Галантно открыл передо мной дверь. Я смотрела на стены, на пол — не на него. — Но мне нужно проведать мать. У нее сегодня… погиб на Холме королей очень близкий человек. Затем я вернусь.

— В этом нет необходимости, — сухо ответила я, переступая через порог.

— Не глупи, Марина. — Люк взял меня за плечо, развернул, придержал, потому что я дернулась отодвинуться. Закрыл дверь. — Мы должны спать в одной кровати. Хотя бы сегодня. Ты же не хочешь, чтобы слуги шептались, что брак не консумирован? И потом очень удивлялись твоей беременности?

— Как удобно, — процедила я ядовито. — Как удобно всю жизнь игнорировать правила приличия, но использовать их сейчас, чтобы манипулировать мной. А то, что они будут шептаться о том, что ты привел сюда жену при любовнице, ты не подумал?

— Она мне не любовница, Марина, — с взбесившим меня терпением повторил Люк. — И уедет сразу, как поправится. У нее сильное обморожение.

Я рвано вздохнула и до боли сжала кулаки. Так она еще здесь?!

— Плевать. Ты с ней спал! — крикнула я.

— Это было давно.

— Когда? Месяц назад? Два? — презрительно бросила я и по вспыхнувшей в его глазах вине поняла, что, кажется, попала в точку. И снова дернула плечом: — Не прикасайся ко мне!

— Марина. — Люк пытался говорить спокойно, но дыхание его утяжелилось, став нервным. — Мне нужна только ты. Разве ты не
знаешь?

— Знаю, — прошипела я, сбрасывая наконец-то его руку. Схватила его за волосы на затылке, приблизилась почти вплотную и проговорила яростно ему в лицо: — Но дело в том, Люк, что я безумная собственница. Твой чертов язык, твое тело, губы, — я переместила ладонь на его губы, вжала с силой, — все должно принадлежать мне. Тогда и я твоя. Полностью. А если ты допускаешь к ним еще кого-то — ты мне не нужен. Убирайся!

Я оттолкнула его — очень унизительно, прямо в лицо. Ладонь скользнула по губам, голова мотнулась назад — и Люк перехватил мою руку, стиснул. Не больно, но чувствительно.

— Не нужно так со мной, Марина, — сказал он тихо. Я похолодела: зрачки его стали вертикальными, змеиными, и во рту мелькнули и исчезли клыки. Кембритч глубоко вздохнул, продолжил хрипло, немного шипяще: — Ты забыла: мое имя не Боб. Меня зовут Люк. Я вернусь сюда, и ты поужинаешь со мной. И потом мы ляжем в постель. Я не трону тебя сегодня, обещаю, но я обязан защитить тебя и ребенка от сплетен. Их и так будет достаточно. А завтра ты можешь переехать в семейные покои. По инляндской традиции мы можем жить отдельно, и я дам тебе эту возможность. Пока дам.

Он снова втянул ноздрями воздух, шагнул вперед, сжав меня за второе предплечье, уже до боли, и, коснувшись губами моей шеи, вдохнул глубоко. Я застыла — потому что сейчас почувствовала, как он чудовищно силен и с каким трудом пытается успокоиться. Мелькнула мысль ударить его, и по рукам уже потекло обжигающее пламя, но я стояла прямо, не дыша, словно сдерживаемая каким-то высшим инстинктом. И Люк, постояв так немного, потершись щекой о мои волосы, отступил, с трудом разжав пальцы, погладил сразу занывшую кожу.

— Я признаю твое право на обиду, — продолжил он уже нормальным голосом. — Я виноват, я оскорбил тебя и сделаю все, чтобы ты снова стала моей. Но никогда, детка, никогда больше не смей обращаться со мной как с лакеем.

Он ушел, оставив меня дрожащей от ярости, злого возбуждения и ошеломления. Кажется, сегодня мы оба поняли, что совсем не знаем друг друга.

* * *

Леди Шарлотта направилась к своим покоям в замке Вейн, как только закончились сердечные прощания с гостями и высокая делегация в сопровождении Люка и его молодой жены ушла в сторону телепорта. Что бы ни было, хоть небо падай на землю, а этикет и умение держать себя в высшем обществе никто не отменял. Графиня, оставив младших детей пить чай в гостиной, шла по длинным коридорам дворца ровно, стараясь не торопиться, сдержанно кивала на книксены служанок и поклоны слуг — и чувствовала себя так, будто несет тяжелый кувшин, полный едкого и плотного, как ртуть, готового перелиться через край горя. Стоит только чуть дрогнуть…

Луциус же наверняка знал, все знал. Сейчас вставали одна к одной все недомолвки и оговорки, и его спешка, и отчаянная страсть, и тоска в голубых глазах, и вина там же.

Одного он так и не узнал — что она его простила. Хотя наверняка понял.

Леди Лотта поднималась по лестнице, сжимая перила до белизны в пальцах и думая, что нужно принять успокоительное, потому что так сердце не болело никогда, и снотворное, чтобы заснуть, а дальше будет легче, лучше… но, зайдя в свои покои, она не стала включать свет в спальне. Та была полна бесцветного серого сумрака. Графиня подошла к окну, глядя на бьющие в стекло косые струи бешеного ливня, приложила к стеклу ладонь и надолго замерла. Серо было за окном, серо в спальне, серо и бесцветно внутри. Душа выцвела в одно мгновение — когда прозвучали слова о смерти Луциуса Инландера. Любимого. Ненавидимого. Единственного.

Леди Шарлотта простояла так, наверное, вечность и, задохнувшись, когда ее обняли знакомые руки, прижали к себе, всхлипнула — сон, дурной сон! — и развернулась. И наконец-то заплакала.

Это был Люк.

Он молчал, сжимая крепко, болезненно вздыхая, — выросший, любящий ее сын. До боли любимый, к стыду ее, гораздо больше, чем Берни и Рита. Растерянный, и потерянный, и не знающий, что делать сейчас, и, вероятно, страшно опасающийся материнских слез, но пришедший сюда.

— Мне жаль, — бормотал он. — Жаль.

— Я не верю, — повторяла она. — Не могу поверить. Не верю!

И Люк снова растерянно проговаривал:

— Мне жаль. Жаль, мам.

Она горько улыбалась сквозь слезы и никак не могла остановиться: плакала, вспоминая сегодняшнее утро, и свое недоверчивое короткое счастье, и как не хотел Луциус уходить. Чувствовал же. Наверняка. Или точно знал?

Проклятая корона дважды забрала его у нее.

Все когда-нибудь кончается. И самые горькие слезы тоже. И силы. Леди Лотта, ослабев, почти повисла на сыне, и тот аккуратно усадил ее в кресло, налил воды.

— Оставайся здесь, матушка, — сказал он глухо. — Я не хочу, чтобы ты была одна. Прикажу Маргарете тоже остаться.

— Нет, — твердо ответила леди Шарлотта, хотя она так обессилела, что даже говорить было трудно. — Мне нужно попрощаться… увидеть все своими глазами. Я уйду в Лаунвайт и доеду до Холма королей. А потом… мне необходимо помолиться, Люк, побыть в одиночестве. Но я вернусь сюда. Больше мне там делать нечего.

— Я отвезу тебя. — Люк принял опустевший стакан, поставил его на тумбу.

— Нет, — еще тверже сказала мать. — Я возьму Берни. Ты должен быть с женой. Что ты еще там натворил, Лукас Бенедикт?

— Ох, мам, — сказал он хрипло, очень знакомым виноватым взглядом посмотрел на нее и склонил голову. И леди Лотта, снова задохнувшись от горя, встала, погладила его по волосам и мягко толкнула к двери.

— Иди, Люк. Иди. Я справлюсь, сынок.

 

 

Холм королей был оцеплен, освещен прожекторами, и снизу, от дороги, было видно, как копошатся там люди, подъезжают машины следователей и медиков, подлетают листолеты спецслужб, как грузят найденные останки в спецавтомобили. Ураган рассеивался моросящим туманом, и водяная дымка, подсвеченная прожекторами, окутывала холм огромным сияющим куполом.

Леди Лотта, в плаще, темном платке и полумаске, покинув машину, где остался недоумевающий и встревоженный Берни, молча смотрела наверх — на белоснежные осколки, которыми был теперь усеян холм, и руины, в которые превратилась ранее потрясающая своей величественностью усыпальница. У линии оцепления графиня оказалась не одна: помимо зевак и возбужденных журналистов, здесь собрались родные и близкие погибших, тихие, потрясенные. Те, кому повезло не присутствовать на церемонии. Большинство тоже были в полумасках. То и дело к кому-то из них подскакивал какой-нибудь бойкий репортер, совал в лицо микрофон, пытаясь вытянуть хотя бы пару слов. От журналистов отворачивались.

— Чудовищная трагедия, — патетично восклицала в камеру ведущая одного из центральных каналов, — страна погрузилась в скорбь. Глава Управления безопасности лорд Розенфорд подтвердил гибель всех членов королевских семей Инляндии и Блакории, за исключением княгини Форштадтской, из-за болезни не присутствовавшей на церемонии. Поиски исполнителей и заказчиков этого беспрецедентного преступления будут вестись до определения каждого участника… Как мы уже знаем, трагедия произошла и на Маль-Серене, взрыв был и в Рудлоге, и только по счастливой случайности никто не пострадал. Пока официально не заявлено о связи этих трех терактов. Когда состоятся похороны его величества и членов королевской семьи, сейчас неизвестно. После похорон и положенных дней траура состоится процедура божественного венчания на правление нового короля Инляндии из оставшихся аристократов первой крови… Сейчас начата работа по опознанию останков…

Из-за сверкания проблесковых маячков и вспышек фотокамер, выкриков журналистов, рева машин, взволнованных, пропитанных базарным любопытством шепотков зевак, горестного молчания родных и плотной пелены мороси стало не хватать кислорода, и леди Лотта, покачнувшись, упала бы на грязный асфальт, если бы ее не подхватил младший сын. Он неслышно вышел из машины и стоял сзади. И отвез домой, и долго сидел рядом, ни о чем не расспрашивая и ухаживая за матерью, пока не убедился, что она приняла успокоительное и пошла спать.

Как быстро летит время, забирая то, что дорого. Вот и маленький Берни стал мужчиной, и его детство осталось позади.

Леди Лотта подождала, пока сын уйдет в свои комнаты, и направилась в часовню, переодевшись в темно-фиолетовое платье. Вдовьи цвета.

А незадолго до полуночи в часовне появилась придворный маг Инляндии, леди Виктория. Вся посеревшая, выглядевшая старше, чем обычно, с красными от недосыпа глазами. Она тоже еле держалась на ногах. Извинилась за поздний визит, облизнула сухие губы и попросила выслушать ее. И рассказала обо всем, что случилось под круглыми сводами усыпальницы. И о последних словах его величества.

— Простите, что не уберегла, — совсем тихо завершила придворный маг свой рассказ. Леди Лотта слушала ее, склонив голову.

— Если он не смог себя уберечь, то и вы бы не смогли. — Графиня вытерла тонким платком снова полившиеся слезы и горько улыбнулась. — Вы не представляете, сколько в нем было мощи.

— Представляю, — прошептала волшебница. Глаза ее болезненно поблескивали в свете свечей. Маленькая часовня подавляла тишиной, и громко говорить казалось святотатством. — Леди Шарлотта… вы законная супруга его величества. Я могу свидетельствовать об этом, если вы пожелаете получить полагающиеся вам статус и привилегии. Уверена, его величество настаивал бы именно на таком решении.

— Он умел настаивать, — согласилась леди Лотта все с той же горькой улыбкой. — Но что мне может быть нужно, когда его нет? Пусть тайна остается тайной. Спасибо вам.

Вики покачала головой, взяла ледяные руки леди Шарлотты в свои, поцеловала их.

— Простите, — прошептала она снова. — Если я могу что-то сделать для вас… хотя бы дать сейчас здоровый целебный сон… пожалуйста…

— Нет, — непреклонно ответила леди Лотта. — Пусть никто не знает и не узнает. Но я должна проводить его, как положено жене.

Люк Дармоншир

Дым поднимался под потолок герцогского кабинета и тек в сторону открытого окна. В помещении было холодно, но его светлость курил одну сигарету за другой, ощущая непривычную растерянность, и не спешил закрыть створки.

Нужно было подняться и идти к Марине, но Люк все думал, пытаясь найти тот самый верный подход, тот идеальный вариант поведения, который сможет выправить ситуацию. Только бы не сделать еще хуже, как сегодня после возвращения из дворца Рудлог. Терпение, Люк, терпение и спокойствие. Все-таки ты счастливчик: Марина, несмотря ни на что, дала обеты, и она здесь, не осталась в Рудлоге. Теперь все зависит от тебя.

Герцог пробовал отвлечься. Только что из кабинета вышел Леймин — после доклада об имеющейся на нынешний момент информации по взрыву в усыпальнице Инландеров. Погибли главы почти всех высших семей. У кого-то остались в живых дети, у кого-то — внуки или племянники. Из действующих герцогов живы только он, Дармоншир, старик Ливенсоуз, слегший с приступом подагры, и Таммингтон, попросту опоздавший из-за забарахлившего телепорта. И последнему Люк был искренне рад.

— Софи Руфин пришла в сознание, — сообщил старик в конце разговора, неодобрительно вращая глазами. — Как я и говорил ранее, врач и виталист на восстановление дают не менее недели. Чудо, что она не лишилась рук. Но в медблоке замка есть все необходимые препараты и условия для ее восстановления. Дом для нее тоже готов. С детьми сейчас няня, они очень испуганы и подавлены.

— Слуги болтают? — кисло осведомился Люк.

— Легенды уже рассказывают, — буркнул Жак. — Внутри замка-то болтать не запретишь. Все считают, что супруга застукала вас с любовницей и устроила скандал. И то, что вы эту… женщину не удалили сразу же, чести вам не делает, ваша светлость.

— Да нельзя, — тоскливо сказал Люк, и Леймин понимающе кивнул, — в любой больнице сразу заинтересуются, откуда пострадавшая с такими повреждениями, доложат в полицию. Нужно избежать даже малой вероятности скандала. Это не говоря о том, что Софи могут искать, чтобы убрать и присвоить «Поло». И… случившееся — моя вина, Леймин. Я обещал ей защиту. Так что как выздоровеет, переправим в подготовленный дом. А пока придется лечить ее здесь.

— Что-то вы… не учли, милорд. — Старый безопасник явно хотел употребить более крепкое выражение.

Люк невесело хмыкнул.

— И не говорите, Жак.

Леймин ушел, а Люк еще некоторое время курил, размышляя и периодически морщась. Подошел к окну — закрыть его, вдохнул зябкую морось, брошенную в лицо порывом ветра, и внутри, в сердце, неприятно резануло. Тянуще, тоскливо.

И здесь беда. Кембритч действительно привязался к старому змею, несмотря на деспотичность и бессовестные вмешательства в его жизнь. Люка наполняли восторгом их уроки, и, уж если на то пошло, Луциуса он уважал как неизмеримо более сильного и хитрого соперника. И учителя.

Люк налил себе коньяка, вернулся к окну и отсалютовал воющему ветру.

— За тебя, мой король, — сказал он и выпил залпом. И налил еще.

Двумя этажами выше ждала его (или не ждала, что вернее) Марина, и его светлость опрокинул второй бокал и направился к выходу. Потому что если бы остался тут еще немного, это уже сильно смахивало бы на трусость.

Часы показывали семь вечера, когда он вошел в свои покои. Пахло свечным воском и едой, но накрытый стол стоял нетронутым, сверкая хрусталем и драгоценной посудой, а посреди него раздражающе возвышался украшенный розочками и вензелями торт. В комнатах царила мертвая тишина.

Люк, чувствуя неприятный холодок тревоги, распахнул дверь в спальню. Там было темно, и косой прямоугольник света упал на кровать. Расстеленную. Его светлость подошел ближе, опустился рядом в кресло, достал из кармана сигарету и принялся крутить ее в пальцах.

Марина спала — бледная, прижавшая кулаки к шее, с припухшими веками и красными пятнами на щеках. Не притворялась, не пыталась так его наказать. И даже во сне не разгладилась горькая складка у ее губ. Сейчас, без щитов своей привычной язвительности и гнева, она выглядела очень уязвимой. Он привык воспринимать ее как равную и постоянно забывал, что она на двенадцать лет младше.

Подумать только, беременна. Ему странно и немного не по себе было от мысли, что будет ребенок, но пусть, пусть, что угодно, лишь бы привязать Марину к себе покрепче.

Люк потряс головой, пытаясь избавиться от мерзкого чувства собственной ничтожности, нечаянно сломал сигарету, раздраженно стряхнул с себя табачную крошку. На самом деле Марина была права — и в своем гневе, и в том, что не допускала его к себе.

— Я такой идиот, детка, — пробормотал он покаянно. Вздохнул и встал. Сцена должна была быть доиграна до конца.

Следующие полчаса в гостиной его светлости творилось странное. Люк посидел за столом — сначала на одном стуле, потом на другом, положил себе на тарелки еды, поел с обоих блюд. Выпил вина из двух бокалов, с трудом доел второй кусок торта. И, промокнув губы салфеткой, пошел в ванную.

Там, слава богам, уже было одно влажное полотенце, так что лицедействовать ему не пришлось. Он просто разделся, принял душ и вытерся вторым. Нагишом направился в гостиную, взял со стола острый нож для фруктов и, вернувшись в спальню, надрезал себе руку чуть выше локтя и аккуратно потер ею о простынь возле бедер Марины. Заклеил ранку пластырем, вымыл нож и вернул его на место. Выключил свет и лег рядом, прижался.

Рано для сна — но когда еще она позволит прикоснуться к себе? Если бы не его глупость… этот день мог бы быть совсем другим. Счастливым, несмотря ни на что. И сейчас Марина кричала бы под ним, и поднимала бы на него огромные, потемневшие от удовольствия глаза, и шептала бы всякие язвительные нежности в своем духе, и они вместе смеялись бы — и она полностью, вся была бы его.

«И сейчас моя», — думал Кембритч упрямо.

Боги, да ни одна из женщин, кроме этой, ничего в нем не задевала. Поцелуи, секс, касания ничего не значили. Люк бы забыл об этом поцелуе с Софи сразу, как он закончился.

«А если бы ты застал ее с кем-то? С блакорийцем?»

Уничтожил бы.

Люк усмехнулся даже с некоторой гордостью. Вот и она… чуть не убила.

Он прижимался крепче, мягко обнимал Марину за талию, касался бедер, и ягодиц, и теплой груди — супруга была в сорочке, и хотелось содрать ее так, что в глазах полыхало, и Люк вздыхал тяжело ей в затылок.

Нужно было не поддаваться эмоциям, когда она там, у двери, оттолкнула его, а сжать, и поцеловать, и отнести на кровать, и не отпускать, пока она не забыла бы все обиды и все слова свои. Но нет…

Ты же всегда был умнее, Люк.

Нельзя было уходить. Нельзя было оставлять ее одну. И не уйти было нельзя.

Как же она пахнет… Мариной… теплом, сладостью и горечью… так пахло на острове Иппоталии. Его любовью.

Вот она, такая, какая есть, его женщина, страстная, едкая, очень искренняя и в любви, и в ненависти, способная причинить боль, — и не нужно ему другой. Да и не может быть другой. Как же хочется… вот так… поднять сорочку, прижаться еще сильнее… боги…

Последнее он почти простонал. Замер, останавливая руку чуть ниже татуировки со своим именем. И закрыл глаза.

Марина все так же спала. Совсем вымоталась.

Через минуту в гостиной покоев его светлости снова зажегся свет. Счастливый новобрачный открыл окно, потек белесым туманом и вырвался в ледяную морось — полетать, устать, отвлечься.

Вернулся он часа через четыре еще более мрачный, чем улетал. Открыл бар и с похвальным упорством начал уничтожать щедрые запасы алкоголя. И снова думать.

Она любит лошадей… он подарит ей целую конюшню. И собак. Захочет работать… построит для нее больницу. Купит десяток лучших машин. Завалит драгоценностями. Если понадобится, будет давить на жалость. Не даст больше повода в себе усомниться.

Потому что именно сейчас, когда все уже случилось, он понял, что страшно боится ее потерять.

Она любит его, любит. И простит.

Люк напился до невменяемого состояния, забрался в постель и, коснувшись затылка Марины губами, почти мгновенно уснул.

* * *

Если бы кто-то издалека посмотрел на Туру этой ночью и если бы этот кто-то умел видеть плотность стабилизирующих ее стихий, то он узрел бы, как все тоньше и бледнее становится сияющая защитная сфера вокруг планеты. И как россыпями появляются сначала в горных районах, а потом все ближе к равнинам черные точки-провалы в другой мир.

Напряженно ждали в небесных чертогах возвращения брата-Смерти могущественные боги Туры. Казалось бы, исполнились условия: и камень — застывшая рута двух противников — послужил ключом, и кровь третьей принцессы Рудлог смешалась с черной кровью, и была начертана руна открытия, и сила владык земных ослабла… Но не усиливалась темная стихия, и никаких признаков того, что скоро появится в родном мире изгнанный, не было.

Слабела Тура, сильнее становилась ее связь с Нижним миром. И богам оставалось только ждать, не закрывая проходы. Ждать и надеяться, что Черный Жрец не развеялся в чужом мире, не иссяк, и просто еще недостаточно крепка связь, чтобы он мог пройти обратно.

 

 

Если бы кто-то мог проникнуть в древность и проследить путь новых богов Лортаха, то он бы знал, что сущности эти давным-давно вынуждены были уйти со своей планеты, которая пережила метеоритную катастрофу. За миллионы лет, прошедших с той поры, боги-захватчики научились не только существовать в иных мирах, похожих друг на друга и поэтому периодически входящих в резонанс и соединяющихся подобно ожерелью, но и обрели знания о пространстве и времени, которые можно получить лишь с опытом.

Сотни тысяч лет меняли они один мир на другой, высасывая его досуха, ибо не может не начать умирать планета, если туда пришли иные боги. За это время они стали сильнее, и хитрости набрались много, и уловок, как проникнуть в новые миры, и способности пить энергию жизни — она единственная совпадала во всех мирах, — и менять живых существ, и создавать боевые артефакты на крови. Мечтой же их было набрать столько силы, чтобы иметь возможность перекроить энергии очередного мира под себя и стать полноценными хозяевами, а не паразитами.

Вот и сейчас тщательно отслеживали они открывающиеся порталы на Лортахе, которые становились все больше и прочнее. Защита Туры еще держалась: двух убитых королей было недостаточно, чтобы открылся переход, способный пропустить такое сосредоточие энергии, каким были чудовищные боги Лортаха. Но порталы становились все устойчивее, и их прочности хватило, чтобы пропустить лазутчиков.

От храма в Лакшии поднялись вверх две насекомоподобные тени. Полупрозрачные, почти бессильные по сравнению с их владельцами. Сил им достало, впрочем, чтобы унести с собой несколько бережно хранимых мелких сфер из редчайшего во Вселенной металла, который на каждой планете (там, где его могли открыть) назывался по-разному. Боги Лортаха называли его эновером.

Тени, невесомые, легкие, несущие лишь отголосок разума владельцев, направились туда, где начинал мерцать, открываясь, крупный цветок-переход. И как только он раскрылся, скользнули сквозь пространство на Туру. И переход пропустил их.

Скорость пришельцев была молниеносной, движения — отточенными сотнями подобных разведывательных полетов. Они за несколько секунд облетели планету, отмечая крупные города, впитывая язык и особенности географии, ландшафта и карту дорог, укрепления, которые не могли быть ничем иным, как военными поселениями, оценивая уровень развития цивилизации и наличие божественных защитников и сея крошечные сферы из эновера там, где это было нужно. Среди тех миров, в которые приходили инсектоидные боги, были цивилизации на высочайшем уровне развития, и совсем варварские, и магические, и немагические, и с целым пантеоном из сотен богов или с одним богом. И все они были захвачены, высосаны и разрушены.

Не все удалось на этот раз: багровой громадой встал на пути одной из теней Красный, взмахнул огненным молотом на полнеба — только и успела тень метнуть оставшиеся шары в пространство, куда упадут, и рассыпалась уничтоженная. Вторая же заметалась между Белым Целителем и Хозяином лесов, оценивая силу местных богов — о, люди здесь не относились к ним наплевательски, — но на ее счастье открылся неподалеку маленький портал, и она скользнула в него, еле уйдя от оружия богов. И успела посеять не все сферы. Но тех, что тени оставили, должно было быть достаточно.

Возмущенные вторжением чужаков, стихии постепенно успокаивались, восстанавливая свой ход, и над Турой снова воцарялась тишина.

Сферы из эновера ждали своего часа. Две из них были посеяны над Лаунвайтом, обезглавленной столицей Инляндии.

ГЛАВА 6

26 января по времени Туры,
Нижний мир
Алина

Принцесса очнулась от кислого вяжущего вкуса во рту, с удивлением посмотрела на свою грязную руку, зависшую над кустом. Он был усыпан странными, крупными ярко-оранжевыми ягодами. Форма у ягод была примечательная, похожая на юлу, и пахли они грушей и ванилью, но вот вкус…

Живот свело, и Алинка, всхлипнув, начала быстро обрывать ягоды, торопливо засовывая их в рот. Не до гурманства сейчас. И старательно их прожевывала, продавливая толстую кожицу и морщась.

«А экзамен?»

Принцесса панически затрясла головой. В этот момент ее и накрыло воспоминаниями: сначала о холоде и дикой боли, похожей на удушье, о спазмах в животе, в диафрагме, в мышцах рук и ног, таких мощных, что, казалось, остановится сердце. О потоках энергии, невероятно красивых и греющих, и бледном лице лорда Тротта, и царапинах на его руке, и капельках пота на висках.

И о том, как она его отшвырнула. И наконец пришло понимание: она опять провалилась в свои сны, она опять в этом ужасном лесу!

Алинка зажмурилась, старательно представляя себе аудиторию и рыжеволосого профессора, прислушиваясь к себе, к окружающему, надеясь услышать голоса не отсюда, ощутить что-то своим настоящим телом. Вдруг повезет, и ее сейчас вернет обратно?

— Лорд Тротт! — позвала она с закрытыми глазами. Вздохнула, набралась сил и закричала так же, как в прошлый раз звала Матвея: — Про-фес-со-о-ор!

Но ее не выбросило обратно, и даже раздвоения разума и ощущений не случилось.

Пятая Рудлог хватала ягоды, глотая кислую вяжущую слюну, и звала еще, кривя губы, пытаясь не всхлипывать и постоянно оглядываясь — не привлекла ли она какого-нибудь хищника. Во время очередного «Помогите!» над головой кто-то тонко заверещал, еще оглушительней, чем она сама, и Алинка с визгом подпрыгнула, метнулась в одну сторону, в другую, сильно хромая, спряталась за деревом. Крик затих — и тут же раздался с другой стороны, с третьей… сверху мелькнула летящая тень, и принцесса снова взвизгнула, пригнувшись и закрыв руками голову. Крик не прекращался, но есть Алину никто не спешил, и она рискнула открыть глаза.

— Тьфу ты, — жалобно сказала она себе, сглотнув пережеванные ягоды, после того как разглядела на поваленном гниющем стволе орущую зеленую птицу, пузатую, похожую на индюка, с раскрытым хвостом, выпученными глазами и желтыми кожаными наростами под ними и на шее. Именно эта пташка и испугала принцессу до полусмерти. — Надеюсь, ты не плотоядная, — пробормотала Алинка, выходя из-за огромного папоротника. Направилась к кусту — но тут птица легко вспорхнула, полетев ей наперерез, и быстро-быстро начала склевывать с куста ее, Алинкины, ягоды. — Пошла! Пошла вон! — Принцесса замахала руками. Птица покосилась на нее красным глазом, лениво, совсем не боясь, отковыляла в сторону, снова противно заверещала. Ей вторили товарки с деревьев. Мелькнула мысль поймать, свернуть шею и съесть. Алинка, конечно, никогда этого не делала, но видела, пока они жили в деревне, как этим занимается Ангелина. И она бы тоже смогла… наверное.

Алина вздохнула: все равно нет огня и потрошить нечем, даже если получится поймать, — и снова стала собирать ягоды, вздрагивая от каждого шороха. И думать. В голове прояснялось. Здесь, похоже, стояло утро: было даже свежо, и над мхами стелился тонкий туман. Она явно находилась не там, где ее чуть не сожрал огромный паук, но река была еще рядом: сквозь толстые чешуйчатые стволы папоротниковых деревьев справа просвечивала красноватая водная поверхность, над которой тоже поднимались струйки тумана. Почему-то очень болела нога — принцесса, продолжая жевать, осмотрела себя и жалобно всхлипнула: по внутренней стороне голени шла рваная рана длиной с ладонь, неглубокая, но еще не поджившая — сквозь корочку сочилась сукровица.

— Только нагноения и гангрены не хватало, — понуро проговорила Алина и снова испуганно оглянулась. Ей все время казалось, что сзади подбирается паук, или тха-охонг, или еще какое-нибудь чудовище. Но кроме орущих птиц вокруг никого не было.

Алина подумала-подумала, сплюнула на ладонь пережеванные ягоды и приложила к ране. Если эти ягоды такие вяжущие, то наверняка обладают антисептическим эффектом. Ранку тут же защипало, затянуло, и принцесса угрюмо продолжила ощипывать куст. Мозг никак не хотел вспоминать то, что произошло с ней-здешней, пока она-с-Туры была в своем теле.

— Давай, — бормотала Алинка, морщась, — вспоминай. Паук. Помнишь паука?

В голове что-то забрезжило — и тут же она взорвалась болью. И наконец пришли воспоминания.

После того как принцессу выдернул из очередного кошмара Матвей на горнолыжном курорте, ее половинка, оставшаяся здесь (Алина так и не определилась, как себя разделять, и ее немного подташнивало от ощущения, что она проживает сразу две жизни), почти сутки просидела в убежище под корнями гигантского папоротникового дерева. Затекли ноги, очень хотелось пить, и река была рядом, но паук — еще ближе, и Алинка лежала в своей норе, жалея себя и трясясь от страха. Огромный арахноид то поднимался в свою паутину под кронами папоротников, то пытался выковырять принцессу, то на ее глазах ловил и жрал небольших зверей, похожих на мелких косуль. На поляне сильно воняло кровью, паук, похоже, наелся и отправился отдыхать, но ей все равно было страшно. И очень голодно. Алинка пыталась есть мох — он по вкусу напоминал траву, — слизывала влагу с корней дерева, плакала и постепенно слабела.

На вторые сутки она дошла до такого отчаяния, что выползла из-под дерева, поднялась на дрожащие ноги и, ковыляя, пошла к реке, задирая голову и пытаясь разглядеть паука. Чтобы, если что, завизжать, оглушить его. Но чудовище не спускалось, и принцесса дошла до воды, с жадностью напилась, начала дергать водные растения — неизвестно, как в этом мире, а на Туре корни их и основания вполне годились в пищу. Увидела на одном из корней красные маленькие клубни и вцепилась в них зубами. Они были скользкими и на вкус как крахмал, приправленный тиной, но Алинке казалось, что вкуснее она ничего никогда не ела.

Тут раздался тонкий свист: на берег, быстро перебирая лапами, выбрался паучище и сразу полез в воду. Принцесса не стала раздумывать — тело само повернулось и бросилось прочь, через реку. Крылья суматошно колотили по воде, пока она, погрузившись по грудь, с трудом продвигалась вперед. За ней слышался плеск: паук оглушительно, недовольно посвистывал-поревывал; и Алина, оглянувшись и увидев, что он от нее шагах в десяти, не больше, прибавила ходу, выскочила на берег и бегом рванула вперед, выискивая взглядом что угодно: нору, дупло — только чтобы спрятаться, скрыться.

За спиной захлюпала грязь — она снова оглянулась, задохнулась от ужаса и вновь прибавила скорости. Паук выбрался на берег и покатился вперед с невероятной быстротой.

Мхи мягко пружинили под ногами девушки, хлюпала вода, голова кружилась, и в глазах темнело от голода и слабости. Принцессу повело в сторону, и она едва не свалилась, но устояла, юркнула за толстый папоротник и застыла.

Паук с тонким присвистом прошел мимо — она подождала немного, выглянула. Он топтался неподалеку, раскачиваясь на мохнатых ножищах и словно принюхиваясь. Принцесса тихонько юркнула обратно… услышала близкий присвист, подняла глаза и замерла, сползая по стволу на землю: прямо перед ней стоял второй паучище, еще крупнее первого. Он булькнул что-то — наверное, молитву своему паучиному богу за нежданную добычу, — раскрыл челюсти, чтобы схватить, разорвать, сожрать! Алинка попыталась завизжать, но горло от ужаса свело, и она засипела, вжимаясь в дерево, — как вдруг паука протаранили в бок, и вторые гигантские челюсти с хрустом выломали ему одну из ног.

Лес заполнился раздраженным свистом и клекотом. Чудовищные насекомые то разбегались друг от друга, то сталкивались, с остервенением отрывая друг другу лапы, куски брони, пытаясь попасть в сочленения внешнего скелета. Пару раз мохнатые туши проносились совсем рядом с принцессой, которая осторожно отползала назад, пока не оказалась достаточно далеко от увлеченных дракой арахноидов и не припустила по лесу вдоль реки.

Бежала Алина, оглядываясь на далекий рев и свист, тяжело вдыхая влажный воздух и припадая на раненую ногу, по которой лилась кровь, — от страха не заметила на пути пенек от папоротника с острыми краями и пропорола ее. Принцессе казалось, что за ней гонятся уже оба чудовища, и остановилась Алинка только тогда, когда в лесу наступила тишина. То ли убежала достаточно далеко, то ли кто-то победил, то ли можно надеяться, что оба сдохли… в любом случае больше бежать она не могла — согнулась пополам, восстанавливая дыхание. Сердце стучало как ненормальное, в груди болело, все тело было мокрым.

— А если тут еще один паук живет? — Она со страхом огляделась, посмотрела вверх, пытаясь разглядеть зеленоватую паутину. Зеленый и черный, похоже, были преобладающими цветами местной фауны. Но паутины не было, и Алина похромала к воде. Смыла кровь, которая текла не переставая, сорвала мха, приложила к ране. Напилась, жадно глядя на собравшихся на ее кровь рыб. И побрела искать убежище.

Алинке повезло: шагах в тридцати от реки лежал поваленный папоротник. Ствол оказался толстым, полым, и не под силу никакому пауку было прокусить его или забраться внутрь. Принцесса еще пошурудила внутри палкой — вдруг там живет какой-нибудь младший собрат паука или иная живность. Но там было пусто.

А еще здесь очень знакомо и вкусно пахло грибами. Алина даже слюну сглотнула, обошла ствол и облизнулась, падая на колени. Из-под начавшей подгнивать древесины росли высокие, сморщенные, похожие на рудложские сморчки грибы. Целый подстволок грибов.

Она сорвала один, осторожно попробовала — и застонала от удовольствия. Ни горчинки, ни кислинки, приятный грибной вкус. Принцесса сорвала штук двадцать грибов, прижала их к голой груди и, памятуя о пауках, полезла внутрь ствола. И там уже жадно, захлебываясь и задыхаясь от голода, съела их все. Не остановил ее ни хрустящий на зубах песок, ни мысль, что не стоит так наедаться после голодания. И только когда последний гриб был доеден, а в желудке наконец-то поселилась сытость, Алина растянулась внутри ствола и стала думать.

Она, оставшаяся в этом страшном и странном мире, не понимала, что с ней происходит. И воспринимала себя как Алину с Туры — вся память была при ней и все знания. Но в то же время, как, как могло быть так, чтобы она одновременно находилась и здесь, и там? Может, это все-таки странные сны? Или кто-то ее заколдовал?

Сломав голову и так и не додумавшись до чего-то вразумительного, Алинка повернулась набок, вдыхая сыроватый запах подгнивающего папоротника, подложила руки под щеку и, прикрывшись пушистым крылом, продолжила думать.

Факт есть факт: она находится здесь, и ее могут ранить, а значит, и убить тоже. Поэтому попытки понять, что происходит, оставим на потом. Сейчас нужно оценить ситуацию, в которой она оказалась. И как быть дальше? Рано или поздно она наткнется на какое-нибудь чудовище, как эти паучища, и не успеет убежать. И что?

Алинка вытерла снова покатившиеся из глаз слезы и тяжело вздохнула. Меньше эмоций. Анализируй, Богуславская.

Пауки — крупные, хищные, конкурирующие друг с другом за добычу, стремящиеся уничтожить собратьев по виду. Вряд ли на охотничьих угодьях одного из них может обитать другой крупный хищник. Хоть в этом можно быть спокойной. И даже если они не поубивали друг друга, то оба искалечены — каждый лишился нескольких лап как минимум. Значит, передвигаться быстро не могут. И слава богам. Хоть тут немного повезло. А дальше… надо выживать. Выживать, изучать место, в которое она попала. И думать, как спастись. Может, здесь есть еще такие, как она?

Грибов хватило на несколько дней. Алинка понемногу изучала окрестности, ела все, что могло быть относительно съедобным. И каждую секунду ждала, что вот-вот все решится. Что кто-то придет и спасет ее.

Ей снились сны. Там, в этих снах, она-с-Туры готовилась к экзамену, участвовала в возвращении Полины, завтракала за восхитительным, полным готовой еды столом. Там она была не одна. Точнее, та-Алина была не одна. А она, та-что-здесь, получается, никому не нужна? Ее забирать не нужно?

Надежда сменялась тоской и слезами, слезы — глухим отчаянием. Она так и жила в стволе: в нем оказалось хорошо прятаться от набегающих мощных гроз, из-за которых река разливалась почти до ее убежища, а папоротники раскачивались так, что казалось, сейчас обрушатся и похоронят ее под стволами. Алинкино существование свелось к первобытному поиску еды и избеганию опасностей. Принцесса нашла еще грибные полянки, выполола чуть ли не все водные растения вдоль берега, натыкалась на ягодные кусты, неоднократно видела и жирных птиц, и мелких оленей, и каких-то зверьков, похожих на грызунов, и крупную рыбу, и странных ящериц — на двух задних лапах, размером с гуся, с крыльями, которыми они, однако, не пользовались.

Один раз вдоль реки, спасаясь от дождя, прошло стадо тха-охонгов, и она тряслась в своем стволе, ожидая, пока опасность минует. Несколько раз ее убежище прошивали чудовищные лапы, и только чудом принцессу не задело.

Не видела Алина только людей. Но и пауков, слава богам, тоже видно не было.

В момент, когда она-вернувшаяся-на-Туру вновь «выпала» сюда, ее оставшаяся здесь половинка как раз отправилась на очередную разведку. В окрестностях она уже попаслась так, что выела все съедобное и условно съедобное дочиста, и в животе снова было пусто. И на заросли ягодных кустов Алина-оставшаяся-здесь набрела буквально за пару минут до того, как половинки снова объединились…

 

 

Воспоминания закончились. Принцесса совала в рот ягоды и вздыхала. Докричаться до кого-то из своего мира не вышло. Неужели она тут застряла надолго? Или — Алинку окатило холодом — навсегда?

— Выберешься, — упрямо сказала она себе. — Тебя не оставят здесь просто так. Василина тебя вытащит. Смогла же в прошлый раз. Просто нужно не умереть с голоду и не быть сожранной кем-то из местных чудовищ. У тебя есть грибы, есть вода, есть водяные растения. Есть где прятаться.

«А если не вытащат? — шепнул скептик внутри. — Если не получится?»

Она задрожала и обхватила себя руками.

— Значит, буду выживать здесь, — проговорила твердо. — И думать, как вернуться.

Вернуться целиком. Как же это — оставить хотя бы часть себя жить здесь? А пока нужно собраться… нужно выживать…

Наглая птица опять заверещала прямо под боком, ткнулась Алинке в ноги, пытаясь добраться до ягод, и принцесса, сжав зубы, схватила ее, прижала к земле, скользя пальцами по зеленым коротким перьям, и, закрыв глаза, начала выкручивать шею. Птица билась под руками, царапая мощными лапами, — и наконец затихла. Алина, понуро посмотрев на нее, начала вспоминать все, чему учила ее Пол и что она успела вычитать в книгах по теме «Что делать, если ты вдруг оказалась одна в диком лесу, полном хищников, незнакомой флоры и фауны, не имея ни одежды, ни оружия, ни-че-го».

Алинка долго искала в реке острые камни, которые могли послужить ножом. Убиенная птица укоризненно лежала на берегу, сливаясь оперением с мхом. Увы, камней было немного, и все они были обкатанные, гладкие. Принцесса прихватила с собой несколько найденных, вышла из теплой воды на берег и разложила их на своем «домике» — сломанном папоротниковом стволе. Пусть сохнут. Солнце уже поднялось высоко над головой, и стало жарко.

Затем Алинка попыталась отковырять от папоротникового пенька один из острых обломков древесины. Раз она пропорола таким ногу, значит, и птичью тушку сможет разделать. Но пенек держался крепко, будто был каменным, и сил не хватало отодрать обломок, как она ни качала туда-сюда, ни била камнями. Этак птица стухнет, пока она себе что-то типа ножа достанет!

Алинка вздохнула, взяла тушку, села на мох, скрестив ноги, и принялась ее ощипывать. Это они делали, когда жили в деревне, но получалось у нее всегда плохо. И руки после такого болели.

Перо шло плохо, скользило, надрывалась кожа, выступала кровь — опять вся испачкалась, — но через час голая тушка уже лежала перед ней. Алинка с силой насадила ее брюхом на торчащий обломок, протащила вверх-вниз, больше не разрезая, а разрывая, и, снова вздохнув, сунула внутрь руку и вытащила внутренности. И тут же сообразила, что нужно было заниматься разделкой птицы подальше от места ночлега, чтобы не приманивать зверье! Подумала и выбросила потроха в реку. Вымыла в воде тушку, заодно и помылась сама.

Истерзанная, порванная пташка снова лежала на мху. Алинка осторожно отщипнула кусочек мяса, скривилась: есть можно, но как же противно. Надо все же попробовать добыть огонь.

В теории она действительно знала все. Взяла два подсушенных камня, набрала сухих папоротниковых листьев — идеальный розжиг, — древесной крошки. И села чиркать камнями друг о друга, вызывать искры.

У нее даже получилось их высечь. Пару раз занимался дымок над сухими измельченными листьями. Но огня — огня не было. Она и ругалась, и забрасывала камни куда подальше, и снова брела за ними, и снова упорно, долго сидела над розжигом, но ничего не получалось. Алина даже попробовала вызвать огненные плети, которым учила сестер Ангелина, — но здесь не появлялось тепла в области матки и по рукам не начинали бежать горячие волны, предвестники огня.

Апофеозом неудачного дня стали не только мозоли на руках и вновь проснувшийся голод, из-за которого она уже готова была сгрызть тушку сырой. В сумерках, когда от мелькающих искр и сухого скрежета камней стали слезиться глаза, неподалеку послышалось странное ворчание и шелест. Алинка повернула голову и, ахнув, бросила один из булыжников в сторону собравшихся мелких хищников, похожих на зубастых крыс, с урчанием объедающих многострадальную птицу. От нее уже шел отчетливый тухлый запашок. Крысозубы прыснули в стороны, но тут же вернулись обратно. Через несколько минут на поляне даже обглоданного скелета не осталось.

К Алине они не подходили, нападать не пытались, держались опасливо, и она очень надеялась, что это падальщики. И наутро она не проснется без ушей или пальцев.

 

 

Ночью принцессу, слава богам, никто не тронул. Но спала она странно: казалось, что ее качает кто-то огромный в огромной же ладони, а темнота сверху вибрирует, зовет.

«Не бойся. Иди ко мне».

«Куда идти? — спрашивала она обиженно у темноты, пытаясь коснуться ее пальцами, которые обжигало холодом. — Кто ты?»

«Я твой отец, маленькая пташка».

Она фыркала во сне и сердилась. У нее один папа. И он точно не похож на это… нечто.

«Ты чудо, которое я ждал. Иди ко мне. Слушай… слушай, я зову».

«Я домой хочу», — плакала она.

Тьма проникала ей в голову, смотрела воспоминания, заново проживала всю недолгую жизнь и густо, горько вздыхала, отчего Алину подбрасывало в небеса, а в животе разливалось ощущение страха и полета.

«Я тоже хочу, птенец. Как там все изменилось. И как это Красный допустил… тебя. Внимай… за тобой идут. Человек из нашего мира. Запоминаешь?»

«Да», — сквозь слезы радовалась Алина.

«Верь ему. Он поможет. Больше никому не верь. И берегись».

«Но когда?» — жалобно спрашивала принцесса.

«Он еще далеко. А другие — близко. Берегись. Прячься. У меня почти не осталось сил… я не могу забрать тебя к себе. Берегись».

 

 

Проснулась она отдохнувшей. Только живот опять ныл от голода и тело болело от жесткого ложа. Сон вспоминался обрывками, и Алина, поудивлявшись играм подсознания, пошла умываться.

Она не успела дойти до реки — раздалось громкое низкое жужжание, над водой мелькнула огромная тень, и принцесса застыла, спрятавшись за одним из стволов. Больше всего удаляющееся существо было похоже на… гигантскую стрекозу. А за ней метрах в пяти над рекой полетела еще одна и еще.

Именно о таких рассказывала Марина, когда вернулась, раненная, из вулканической долины. Только она не говорила, что на стрекозах можно сидеть.

На этих, в грубых седлах, зажав в руках поводья, сидели черноволосые люди, очень странно одетые — в какую-то кожаную варварскую одежду. У них не было крыльев, как у принцессы, но было оружие — мечи, ножи, — и они внимательно смотрели вниз, оглядывая берега реки.

Алинка уже рванулась вперед, замахать руками, закричать — но сначала ее остановило то, что она совсем голая, затем вспомнился сон, и она осталась на месте. Пусть… пусть это глупо. Но их уже искали после переворота, и она привыкла не верить чужакам и прятаться. Не настолько давно все это было, чтобы она забыла об осторожности.

Стрекозы удалялись. Алинка перевела взгляд на прибрежный мох, отмечая и свои следы, и останки погрызенных ею и выброшенных на берег растений. Может, с воздуха это и не видно. Но если они спустятся?

Следующие пару часов она спешно маскировала следы своего пребывания. Перья ощипанной птицы собрала и зарыла, прикрыв мхом. Убрала сушащиеся камни. К сожалению, следы уничтожить было не так легко, особенно там, где почва заболотилась, но лес весь был перепахан прошедшими тха-охонгами, и оставалась надежда, что на следы не обратят внимания, а потом их поглотит разливающаяся из-за дождей река.

И все это время принцесса спрашивала себя: правильно ли поступает? Не лучше ли было попросить у людей помощи? Мало ли что там приснилось?..

 

 

Дни шли за днями. Алина так и не рискнула уйти с обжитого места, только стала осторожнее. Нашла себе еще несколько убежищ, где можно было бы спрятаться и от пауков, и от людей. Тщательно выбирала места посуше, чтобы не оставлять глубоких следов, пить к реке выходила только в сумерках. Она очень похудела и ослабела: пусть местный лес был щедр и на грибы, и на ягоды, да и живностью не обделен, но растительной пищи не хватало, а глупых птиц больше не наблюдалось — возможно, свернутая шея одной из них убедила остальных, что новая лесная обитательница — хищница и надо держаться от нее подальше.

Травоядных животных поблизости становилось все больше, и она все-таки рискнула — вернулась на полянку, где происходила эпическая битва пауков, и с облегчением увидела там останки обоих, выеденные изнутри. Когда подошла поближе, из-под панцирей прыснули в стороны знакомые черные крысозубы.

В награду за риск и преодоление страха у Алины появилось что-то похожее на два кривых ножа. Она смогла легко отломить державшиеся на выеденной связке куски нижней челюсти того паучища, что был поменьше, — и то они напоминали по размерам мачете. Но острые края рубили и пилили папоротник, хотя все равно нужно было прилагать усилия. В любом случае это было лучше, чем ничего, в том числе для разделки зверья. Потенциальной разделки, потому что охотник из принцессы оказался никакой.

Алина скучала, боялась, голодала, наблюдала ночами за двумя местными лунами с берега реки, пряталась от гроз… и надеялась, надеялась, что все же ее спасут. Потому что сама она ничего не может и не умеет.

 

 

Однажды утром она проснулась от человеческих голосов и, еще не осознав, что происходит, забилась в самый конец наклонно лежащего ствола, ближе к земле, скорчилась и затаила дыхание. Там была щель от лапы тха-охонга, и принцесса видела, как шагает мимо ее убежища, переговариваясь на незнакомом языке, группа из пяти мужчин, одетых так же странно, как те, кого она видела на стрекозах. Один явно был главным: на одежде виднелись грубые украшения, на пальцах — перстни, да и вел он себя высокомерно. Остальные его очевидно побаивались.

Осматривали они местность придирчиво и тщательно, кружа вокруг ствола, выходя на берег, окликая друг друга, как псы. Ночью прошла гроза, и снова выходила река из берегов, и следы, даже те, которые еще оставались, должны были смыться, но людей что-то тревожило, и они хмуро щупали мхи, нюхали воздух, топтались у реки.

Воняло от них, к слову сказать, отвратительно. Выходить к таким не хотелось.

Алина укрепилась в своем решении, когда этих пятерых нагнала еще одна группа и главный первого отряда начал отдавать указания. А осмелившегося почесать спину во время его речи вытянул плеткой по лицу так, что у того потекла кровь. Несчастный даже не попытался вытереться — опустил голову, что-то пробормотал и стал слушать дальше.

Люди ушли. Принцесса же весь этот день просидела в своем стволе. Ей хотелось пить и в туалет, а голод давно стал тупым, постоянным, но она не стала выходить. Было очень страшно.

Выбралась, только когда стемнело, — хорошо, что в этом теле Алина удивительно четко видела в темноте. Осторожно, шарахаясь от каждого шороха и стараясь не хлюпать по грязи, прошла к реке, светлеющей под сиянием двух восходящих лун, быстро попила, с тоской желая, чтобы здесь появилось хоть что-то похожее на фляжку — набрать воды с собой, — и снова направилась обратно. Прошла шагов двадцать, когда мимо нее с жужжанием и свистом пронеслось что-то и ударило в папоротник на расстоянии вытянутой руки. Алина ахнула — то была толстая светлая стрела, — услышала за спиной резкие голоса и с ужасом обернулась. На другой берег реки в свете двух лун и полыхании факелов выходили люди, одетые как те, которых она уже видела, и один из них снова готовился стрелять.

У Алинки ослабели ноги, и она застыла, прижав мокрые руки к груди и прикрываясь крыльями. Арбалетчика грубо окрикнул подбежавший человек, выбил из рук оружие — стрела упала в реку, подняв фонтан брызг, — со злостью ударил стрелка по лицу — и Алина наконец отмерла, рвано вздохнула, развернулась и бросилась в лес, не реагируя на крики, уже очевидно предназначенные ей.

У принцессы было в запасе несколько минут, пока люди перебирались через реку, и она бежала что было сил, пугаясь возникающих теней, спотыкаясь о кочки. Здесь, под кронами гигантских папоротников, закрывающих свет двух лун, было совсем темно. Темнота давала ей надежду — если только преследователи не могут так же хорошо видеть ночью, как она сама.

Алина пробежала мимо своего убежища — сейчас следы на мокрой земле и мхах точно будут видны, и ее легко смогут найти даже при свете факелов. Но там, впереди, было еще одно, на небольшом пригорке, и последнее — еще дальше, если сумеет добежать, если ее не догонят до тех пор.

Принцесса оглянулась — далеко-далеко, среди деревьев, цепочкой двигались огни факелов. Преследователи выбрались на берег, и Алина невольно втянула голову в плечи и побежала быстрее.

Ее загоняли, как животное, — умело, уверенно, растягиваясь полукругом, и казалось, что людей становится все больше, будто к погоне присоединяются все новые группы. Один раз Алина увидела, как сверху, в светлом промежутке между кронами, мелькнула крылатая тень; принцесса прижалась к папоротнику и снова бросилась вперед, стараясь не попадать в пятна лунного света на земле. Она пробежала мимо второго убежища — сейчас было очевидно, что его наверняка проверят, — задыхаясь, чувствуя, как по телу течет холодный пот, втягивая носом прелый и тяжелый запах зелени и жирной земли. Еще немного, совсем немного…

Мох и земля под ногами становились суше. Принцесса снова оглянулась. Люди бежали быстрее, чем она, — уже видны были их силуэты, не только огни, и хорошо слышны возбужденные голоса, даже смех. Похоже, они не сомневались, что поймают ее. Да и как тут сомневаться… разве может она противостоять нескольким десяткам человек?

Алинка никогда не была сильна в беге… и все же бежала, бежала, надеясь только, что хорошо запомнила направление, когда изучала местность, и что ее память не даст сбоя.

В этом мире она бегала больше, чем за всю свою прошлую жизнь.

Казалось, что она не сможет сделать больше ни шага, но ноги будто двигались сами собой. Вот сейчас… кривое толстое дерево… камень, похожий на яйцо… еще несколько шагов — Алинка уже замедлилась и брела вперед, согнувшись, шумно дыша, слыша, как отчаянно колотится в груди сердце и отдает в виски, — и все-таки нашла в себе силы добраться до папоротника, состоящего из трех толстых стволов, кое-как подтянуться на слабых руках, цепляясь за развилку, забраться на нее и втиснуться в тонкую внутреннюю щель. И прыгнуть вниз, в полость.

Нашла она это убежище совершенно случайно: собирала под папоротником ягоды, а из развилки выпорхнуло несколько жирных горластых птиц. Алинка, решив, что там могут оказаться еще, полезла наверх — и обнаружила большую трещину в живом стволе, куда она с трудом протиснулась и свалилась вниз, упав на сочленение между секциями полого папоротника. Внутри было очень просторно — можно было сидеть, вытянув ноги, — и, самое главное, в щель никак бы не втиснулся паук, и она была закрыта от взглядов двумя другими стволами. Края трещины оказались в потеках чего-то, похожего на застывшую хвойную смолу, а внутри, в дупле, усыпанном перьями и птичьим пометом, находилось большое гнездо с яйцами, которые принцесса тут же без всяких угрызений совести выпила. Это было настоящее укрытие. И теперь оно должно помочь ей… должно уберечь.

Пятая Рудлог застыла, прислонившись спиной к влажной внутренней поверхности папоротника, пытаясь отдышаться и боясь даже пошевелиться. Потом, потом она подумает о том, что может так навсегда и остаться здесь, умерев без воды. Алина невольно облизнула губы — пить хотелось очень, хотя недавно пила. И прислушалась.

Минут через пять совсем близко раздались голоса, и полая стенка изнутри над ее головой осветилась красноватыми всполохами от факелов. Алинка затихла, как мышка. Ее начало трясти, бросая то в жар, то в холод, и зубы застучали от слабости, ужаса и отчаяния.

Еще через какое-то время, показавшееся ей вечностью, голоса затихли. В них теперь не слышалось превосходства и насмешки — скорее, злость и раздражение. Алинка вздохнула, кое-как устроилась на боку, поджав ноги, укуталась в пух своих крыльев — как жаль, что не хватало закрыть все тело! — положила голову на разоренное гнездо и закрыла глаза.

«Другие близко. Берегись», — сказал голос из сна. Если это не ее галлюцинации и не глас отчаявшегося подсознания, то, получается, эти люди ищут именно ее? А если так, то они обязательно вернутся поутру, когда все будет видно, и дай боги, чтобы ее следов не осталось поблизости.

Хотя все равно ведь будут… невозможно, чтобы не было. Значит, остается надеяться, что ее убежище не обнаружат. Не догадаются. И уйдут, и тогда она сможет выйти попить.

Алину снова затрясло — от понимания, что она вполне могла в очередной раз умереть сегодня, и даже не понять отчего, и никогда больше не увидеть родных. А вдруг она и так их никогда не увидит? Ведь в этом мире почти все пытается ее убить или сожрать.

Принцесса еще долго слушала далекие выкрики людей, пока они не стихли совсем, и после этого несколько часов лежала без сна, грязная и вспотевшая, измученная, ослабевшая, с обидой и надеждой шепча имена сестер, Матвея, пытаясь представить, что вот сейчас она откроет глаза — и окажется у себя в спальне.

Но сколько она ни жмурилась — когда открывала, вокруг была все та же тьма.

Алина заснула, даже не заплакав. Слишком много она здесь плакала — и организм, видимо, понял, что это бесполезно.

Максимилиан Тротт

Макс ушел под воду, вынырнул, отплевываясь, и непонимающе завертел головой. Он держался обеими руками за лодку, находясь почти под ней — точнее, под носом. Зажатый между ног мешок пошел ко дну, пока Тротт, сцепив зубы, переживал поток воспоминаний. И тут же, осознав, почему и как оказался в столь необычном положении, снова нырнул, наблюдая из-под воды, как высоко в небе пролетают три огромных раньяра со всадниками. Один из них спустился ниже, сделал круг над лодкой — стрекоза легко боднула ее челюстью, лодка перевернулась, и Макс, чтобы его не увидели, нырнул глубже, в илистую придонную муть, меж поваленных и затопленных остовов деревьев, чувствуя, как начинает гореть в груди от недостатка кислорода.

Размытый силуэт раньяра еще немного покружил над водой и поднялся ввысь. А Макс выжидал, пока в глазах не начало темнеть, — и только тогда поднялся под перевернутую лодку, жадно вдохнул собравшийся под папоротниковым судном воздух. И снова отправился ко дну — теперь уже достать свой мешок.

Вынырнул, закинул мешок через плечо, угрюмо посмотрел на перевернутую лодку — и под палящим солнцем поплыл к берегу, вдоль которого его половинка, Охтор, и шел все это время. Навстречу Тротту с континента надвигалась гроза.

Пока плыл, пытался сопоставить события здесь и на Туре. Время в обоих мирах, похоже, почти сравнялось. На Туре он пробыл после возвращения почти сутки. И здесь Охтор самостоятельно шел на лодке чуть больше суток. Мартин выдернул Макса со второй половины пути, и сейчас, если бы у него оставалась лодка, до тонкой полосы противоположного берега оставалось меньше двух дней пути.

— Чертовы раньяры, — пробормотал он и сплюнул соленую воду — море начинало штормить, и в лицо плескали волны.

Три вытянутых летящих силуэта Охтор заметил незадолго до возвращения Макса. Они неслись в направлении далекой полоски берега, к которой он и шел на лодке. Раньяры пролетали мимо и раньше, но тогда нужды прятаться не было: они летели далеко над сушей, а его лодка легко терялась среди других редких суденышек рыбаков из прибрежных поселений. Сейчас его могли принять за слишком далеко зашедшего рыбака, а могли и откусить голову ради забавы — поэтому он схватил мешок и нырнул под лодку. И не зря, как оказалось.

Последние пару километров до берега Тротт, мокрый и мрачный, шел по пологому дну, лавируя меж склизких стволов, под секущим ливнем и рассекающими небо вспышками молний, под грохот грома, понимая, что в любой момент его может прошить электрический заряд. Но ему повезло: гроза быстро ушла вперед, и на песок, из которого в небо продолжали подниматься гниющие стволы, Макс вышел снова под палящим солнцем. Вылил из сапог воду, повесил их за спину, попил из фляги, перетряхнул мешок — и закрыл глаза, вспоминая вкус крови пятой принцессы дома Рудлог.

Его повело почти сразу. Поиску Тротта научил Михей — и потом стало понятно, что в том или ином виде он доступен всем темным. Даже ведьма Алекса — и та, пусть кустарно, но использовала кровь, чтобы найти своих детей.

Макс пережил короткое головокружение. В районе солнечного сплетения тут же голодно затянуло, он даже оскалился, вдыхая воздух. Куда деваться, если этот способ работает так, что организм воспринимает носителя крови как жертву и пробуждает хищные стороны дар-тени. Зато очень действенно. Конечно, лучше использовать кровный поиск при более близких расстояниях — но ему сейчас важно знать, жива ли принцесса.

Макс шагнул вперед, мягко и медленно повернулся всем телом в одну сторону, в другую, прислушиваясь и принюхиваясь. Вкус крови почти ощущался на губах и языке, когда его мягко толкнуло вперед, а под закрытыми веками появилась далекая пульсирующая красным точка.

— Жива, слава богам, — пробормотал он сипло. Потряс крыльями, сбивая капли соленой воды, и босиком, ровно, сберегая дыхание, побежал по берегу в сторону далекого леса.

Да, пока жива. Как же некстати ему встретились эти раньяры. Промедление, опять промедление. А теперь… боги знают, сколько времени у него займет добраться до места. Не меньше четырех-пяти дней, даже если на сон он отведет себе часа четыре — минимум, за который можно восстановиться. И сколько еще понадобится, чтобы найти принцессу? Она вполне может быть на другом краю леса, а это не прореженные чащи Туры, в которых тем не менее вполне можно заблудиться. Это первозданные и нетронутые места, в которые вряд ли забредал человек.

«Тем более ее уже ищут псы императора».

Да, слава богам, до столицы далеко — он шел до Лакшии почти три месяца от своего поселения, а залив Мирсоль находится от нее еще дальше. А вот с его возвращения в поселение дар-тени волей Источника и недели не прошло. Охонги, способные найти человека, до леса у залива пока не должны были добраться: пусть они двигаются в три-четыре раза быстрее, но до ближайшей твердыни Аллипа — в той, где его пытали, — недели три пути, а ведь до нее нужно еще долететь гонцам с приказом отправить инсектоидов на поиски. Раньяры же, насколько он понял из разговоров служак в таверне, для поиска не приспособлены. Значит, есть шансы найти принцессу раньше. Хотя и помимо охотников опасностей там хватает: какова вероятность, что не приспособленная к жизни вне цивилизации Богуславская не попадется хищникам, не умрет от голода и жажды?

Тротт на бегу хлопнул крыльями и досадливо сплюнул. Нет, не поднимут еще. Рано. А жаль, очень жаль.

Макс бежал ровно, без усилий, и бег совершенно не мешал ровному течению его мыслей. Хотелось двигаться быстрее, но он сдерживался. В подобном темпе он мог продержаться несколько часов и дальше, передохнув, продолжить путь, а чуть ускорится — и тело даст сбой.

Он двигался так четыре дня, останавливаясь на короткие привалы: съесть несколько сухарей из вощеного мешка — тех, что не успела попортить морская вода, — выпить воды. Охотиться не было времени, да и бежать на сытый желудок непросто. Спал днем, когда натыкался на подходящие норы, — зрение позволяло двигаться ночью, и не так выматывала духота. Отслеживал, чтобы не попасться на обед местным хищникам, но судьба благоволила, и крупных стычек не случилось.

А наутро пятого дня Макс Тротт, высохший, почерневший и обветрившийся за время бега, ступил под кроны папоротникового леса, где должна была, по предсказанию старой кровавой жрицы из лакшийского храма, скрываться Алина Рудлог.

Над размашистыми листьями гигантских папоротников наливались чернотой тучи: гроза сейчас шла с моря, и Макс с наслаждением вдохнул пахнущий свежестью воздух и подставил лицо струям дождя. Он все-таки загнал себя — потому что издалека видел, как кружат над лесом с пяток раньяров, и не мог не ускоряться.

Минута слабости закончилась; Тротт закрыл глаза, снова вспоминая вкус крови, хищно облизнулся, раздувая ноздри, и досадливо поморщился. Теперь нужно уточнить направление.

Красная точка пульсировала справа. Принцесса пока была далеко. Но жива. И теперь он ее точно найдет.

Алина

Пятая Рудлог осторожно тронула языком влажную зеленоватую внутренность живого папоротника, потянулась за кусочком смолы, встав во весь рост, — смола была кисло-терпкой и вызывала слюноотделение.

Хотя сейчас слюны уже не осталось.

Алина пробыла внутри убежища всю ночь и полдня. И опасалась выйти — потому что люди возвращались несколько раз, бродили вокруг под то и дело набегающими грозовыми тучами, нервно переговариваясь, и принцесса очень боялась, что кто-то заметит щель в стволе. Но пока ей везло.

Очень хотелось пить, а вдали снова слышались едва уловимые раскаты грома. Ей казалось, что она с ума сойдет, если вода вновь будет так близко, а попить она так и не сможет. А уж о еде и думать было больно. Алинка жевала смолу, подавляя отвращение, грызла тонкие кончики перьевых остей, уже согласная и на улитку, и на насекомое — но их тут не было.

Через пару часов по стволу забарабанил дождь, зашумел в кронах, заревел, прерываемый вспышками молний и громовым грохотом. Алина, сжавшись на дне своего укрытия, уговаривала себя не вставать, не раскрываться, но в голове уже мутилось от жажды, а гроза явно уходила вместе с возможностью попить, и принцесса, трясущимися руками цепляясь за край щели, уперлась ногами в разные стороны ствола и полезла наверх.

Вода лилась с небес, струями стекала с широких зеленых листьев папоротников, и Алина ловила ее ртом, набирала в ладони, пила, умывалась, радуясь до слез, то забывая о возможных преследователях, то испуганно озираясь.

Тогда-то она и увидела смутный серый силуэт далеко меж деревьев, в ливневой пелене, метнулась за дерево — как назло, с этой стороны ей никак было не забраться наверх, а если она подойдет с другой, ее наверняка увидят. Принцесса схватила лежащую на мхе коряжистую палку и прижалась спиной к шершавой темной коре, испуганно замерев. Может, показалось? Ну пожалуйста, только бы показалось!

Шли секунды, тянулись минуты, гроза уже почти совсем стихла, а Алина все еще вслушивалась, опасаясь выглянуть, — и все же очень осторожно сместилась, вытянула шею, краешком глаза пытаясь разглядеть, есть ли там кто. Услышала шаги с другой стороны, повернулась, взвизгнула — и бросилась с палкой на какого-то огромного страшного мужика. Ее руку до обидного быстро и больно перехватили, выбили палку, развернули, вжав лицом в мокрый ствол, — и Алинка застонала, лягаясь назад, выворачиваясь, несмотря на боль и панику, лупя крыльями, даже головой долбанула назад и локтем, обезумев от ужаса, как загнанное животное. Сзади выругались, что-то крикнули в ухо, еще, еще раз — она не слышала и не могла понять, борясь за себя, пока ее не зафиксировали окончательно, впечатав в ствол. И принцесса, прижатая к коре, царапаясь о нее, продолжала молча, упрямо выкручиваться и пытаться колотить ногами.

— Тихо! — рявкнули над самым ухом. — Стоять! Тихо! Богуславская, не дергайтесь, богов ради, хотя бы десять секунд, иначе я за себя не ручаюсь!

Алина замерла, тяжело дыша и широко раскрыв невидящие от страха глаза. Захват стал мягче, затем ее и вовсе отпустили.

— Услышали меня? — произнес все тот же недовольный, раздраженный, самый чудесный в мире голос.

Она повернулась, коснулась саднящим затылком ствола, прижала руку ко рту, глядя на незнакомого черноволосого мужика, бородатого и странно одетого. За спиной его были два черных крепких крыла — от плеч до ягодиц; из-за них с перепугу он и показался ей огромным.

— Лорд Тротт? — произнесла Алина тоненько, протянула руку и недоверчиво коснулась его влажной заросшей щеки. И тут же отвела ладонь. Взгляд ее метался по его лицу, остановился на губах. Да, губы, тонкие, четко очерченные, поджатые, принадлежали профессору. И глаза… форма, и брови… и скулы.

— Вы тоже выглядите иначе, — сухо проговорил Тротт, осматривая ее. Задержал взгляд на выступающих ребрах, присел, коснулся рукой раны на ноге, поджал губы сильнее. Развязал мешок, что-то достал из него. — Поднимите руки.

Алина тупо, как кукла, выполнила команду, слишком ошеломленная, чтобы стыдиться, и профессор довольно грубо натянул на нее какую-то одежду, пахнущую морем и похожую на очень просторную сорочку до колен, которая прижала мокрые крылья к спине.

— Еще раны есть?

Принцесса замотала головой, не в силах издать ни звука.

— Сколько вы не ели?

Она открыла рот, заморгала, с силой потерла кулаком глаза, всхлипнула и, стыдясь себя, с облегчением разревелась.

* * *

Очень далеко от них, в огромном, воняющем нечистотами, кровью и дымом лагере армии тха-нор-арха, императора Лортаха, царило возбужденное оживление. Сверху равнина, занятая наемниками и солдатами, напоминала гигантский клокочущий котел, из которого в небеса вырывались шум людских голосов и резкие приказы командиров, рев и свист инсектоидов, блеянье мелких местных коз и петушиные крики. То тут, то там со стоянки снимались целые отряды, сливались в полки и, как бурлящие рукава течений, направлялись в разные стороны. Сворачивались шатры командующих, к лагерю подвозили обозы с припасами, чтобы обеспечить солдат на первые дни. Тут же дымили костры с похлебкой для ожидавших своей очереди отрядов, наказывали плетьми преступников и скармливали охонгу подравшегося с нором, и тут же наспех щупали лагерных девок — когда еще получится потешиться с бабой?

Войска делили на несколько армий, собирающихся у аккуратно положенных на землю на расстоянии десятков километров друг от друга сфер из эновера.

Их время еще не пришло. Зато пришло время вдохновенных речей и обещаний уставшим от ожидания солдатам, а также простейшего инструктажа. Говорили орхи — сержанты, помощники благородных тха-норов, передавали волю самого императора, и наемники и солдатня слушали тихо, без шепотков — плетей получить никому не хотелось.

Несколько дней назад почти тысячу самых знатных норов собрали в ближайшей твердыне, и там с ними встретился сам император. Он озвучил волю богов и приказал выстраивать войска, потому что врата в тучный богатый мир откроются в течение недели. И кратко расписал то, что дала ему увидеть божественная тень о другом мире.

Пока сидящие за длинным столом тиодхары — генералы — и собравшиеся за их спинами подчиненные из командирского состава благоговейно всматривались в свеженькие, тщательно прорисованные карты их будущего мира и слушали тха-нор-арха, тихие слуги обносили всех вязким, похожим на ягодно-травный кисель дурманящим напитком, что открывал сознание. Никто не посмел отказаться выпить его.

Император Итхир-Кас был потомком первого императора, пришедшего сюда с армией инсектоидных богов. Это был сухощавый высокий старик с седыми редкими волосами, впалыми щеками и выступающей челюстью — особенности придавали его лицу сходство с черепом. Взгляд его казался немного безумным: даже сыновья ежились, когда он смотрел на них. Глаза его чуть косили и отличались цветом — карий и выцветший, почти розовый зрачок. Говорили, что его будущие жены и рабыни падали в обморок, когда он принимал решение пополнить свою женскую половину, — так его боялись.

Но причина всеобщего страха, конечно, состояла не только во внешности и не в том, что императора, перешагнувшего семидесятилетний рубеж, воспринимали почти бессмертным. В этом мире до тридцати пяти доживали немногие, а правитель до сих пор легко поднимал тяжелый меч, пережил множество покушений и казнил, помимо знатных заговорщиков, и двоих своих сыновей. Боялись императора даже не из-за его жестокости и любви к кровавым зрелищам. Жестокость в этом мире воспринимали нормой. Ужас у подданных вызывало умение Итхир-Каса подчинять своей воле людей, управлять их сознанием. Это был дар богов всем потомкам первого императора Лортаха.

И сейчас, когда тха-норы испробовали специально поданное им зелье и, не в силах бороться со сном, опустились спать — кто на стол, кто на пол огромного зала, — император закрыл глаза, принимая в себя единственную вернувшуюся с Туры тень, и та несколько часов подряд впечатывала в мозги присутствующих нужные знания о языке, географии и устройстве мира, который им предстояло захватить.

Собравшиеся проснулись на следующее утро и новыми глазами смотрели на карты, обсуждая тактику и стратегию будущих сражений, — уже не как верующие, а как знающие, увидевшие новый мир своими глазами. Учитывали, что в некоторых странах Туры сейчас холодно, рисовали планы передвижения, захвата городов и деревень для пополнения запасов и пропитания армий. Задача была сложной, но в победе никто не сомневался.

Мир, который им предстояло захватить для своих богов, слишком давно не знал войн. Армии даже самых развитых стран были маленькими, и военные механизмы и орудия не могли бы серьезно помешать продвижению стотысячных армий тха-нор-арха.

Беспокойство вызывали так называемые маги, но их было всего несколько десятков тысяч — и рано или поздно они все будут уничтожены. А ради иномирных богатств, невиданных дворцов и устойчивой земли, на которую не надвигается неуклонно океан, стоило рискнуть.

ГЛАВА 7

30 января, понедельник,
Инляндия, Лаунвайт
Люк Дармоншир

Обычно в эти дни мир находился в состоянии радостного предвкушения праздника, наступления весеннего сезона Белого. Но в этот раз канун нового года был тягостным и мрачным, и не спасали ни сияющие огоньками гирлянд магазины и улицы, ни украшенные фигурками и лентами плетеные и шестиугольные «дома сезонов» на площадях, ни предчувствие весны.

Шли похороны в трех странах и поминальные службы по всей Туре. Были объявлены две недели траура в Инляндии, Блакории и на Маль-Серене, и другие государства континента присоединились к соседям, сократив дни траура до недели.

Похороны его величества Луциуса, принца Леннарда с супругой и князя Лоуренса проходили в напряженной тишине среди поливаемых дождем закопченных осколков бывшей усыпальницы.

Для похорон расчистили место у самого края; там, где не было еще захоронений, вырыли ямы для простых саркофагов. Потом поместят их в мраморные, резные, восстановят и усыпальницу, а пока предстояло лежать последним Инландерам под открытым небом.

Собрались здесь оставшиеся аристократы Инляндии — и не все могли спрятать свой страх и тревогу и не оборачиваться нервно, ожидая взрыва, — несмотря на то что служба безопасности дневала и ночевала здесь, а придворный маг, леди Виктория, сутки назад лично проверила все вокруг, поставила с помощью барона фон Съедентента непробиваемые щиты с сигналками и еще раз прошлась по месту похорон, сканируя землю, за полчаса до траурной церемонии.

Прибыли и монархи из других стран. Только-только закончились похороны Гюнтера Блакори с сыновьями в Рибенштадте, и правители перенеслись сюда, из скованной морозом Блакории в плачущий дождем Лаунвайт.

Люк, появившийся со всеми родными — за исключением Марины, конечно, — поглядывал на царицу Иппоталию: она накануне хоронила свою семью, и сейчас ее лицо казалось восковым, застывшим, и веяло от нее горем. Он запомнил ее полной жизни женщиной с ослепительной, свежей, притягательной аурой — так видел Люк в змеиной ипостаси на берегу Маль-Серены, — а сейчас она больше напоминала статую. Смотрел он и на королеву Василину, так отчаянно сжимающую губы и неосознанно прижимающуюся к мужу в поисках поддержки, что становилось ясно, каких трудов ей стоит не заплакать. На холодное лицо бывшей невесты, Ангелины Рудлог, и на невозмутимых правителей Песков, Бермонта и Йеллоувиня.

«Ведь они понимают, что это могли быть похороны любого из них, — думал он. — И все равно не могли не прийти сюда».

Да, сверкающие защитами, окруженные охраной, — но они здесь, иначе всей Туре стало бы ясно, что их удалось запугать.

Под слова молитвы литой саркофаг с телом Луциуса Инландера начали опускать вниз, и Люк почувствовал, как сжались на его локте пальцы матери. Берни и Рита стояли по обе стороны от них.

Присутствующие склонили головы, прощаясь. Были здесь и овдовевшая княгиня Форштадтская, и молодой герцог Таммингтон. Не один Люк разглядывал окружающих. Он сам чувствовал на себе многочисленные взгляды аристократов. Все гадали: кого же выберет корона после того, как закончится срок траура. Судя по кучкованию вокруг молодого Таммингтона, явно растерянного таким вниманием, самым вероятным кандидатом считали его. Впрочем, логично: из первой двадцатки он единственный остался в живых.

Люка очень подмывало поинтересоваться, не оборачивается ли милейший коллега по титулу змеем Воздуха, — аура у Таммингтона была крепкой, сияющей, но кто его знает, до какой степени она должна вырасти для оборота? Интерес был не из чистого любопытства, а из чувства самосохранения. Если оборачивается — значит, не слабее его, Люка, и это очень бы порадовало.

Инляндский престол Кембритча не интересовал ни в малейшей степени, а уж если совсем честно, вероятность получить его вызывала ужас, и поэтому различного рода недомолвки и загадки, связанные с отношением к нему Луциуса Инландера, а также усиление его крови браком с Мариной вызывали нехорошие подозрения. И если до частичного разрешения первого вопроса оставалось несколько дней — уже в четверг будет готов анализ, где скажут, является ли он, Люк, сыном графа Джона Кембритча, — то второе даже при утвердительном ответе может сыграть нежелательную роль.

Саркофаг ушел под землю, его накрыли сверху белоснежной мраморной плитой и флагом Инляндии — как и три других. Молитвенная служба закончилась, маленький оркестр тронул инструменты, ударами сердца бухнул барабан — и потекла над разрушенной усыпальницей Песнь Ушедших, как всегда, вызывая своей тоскливой чистотой и солнечной, обнадеживающей радостью в конце ком в горле.

Люк поймал взгляд королевы Василины, почтительно склонил голову, и она едва заметно кивнула в ответ. Утром у них состоялся телефонный разговор — как члену семьи Люку дали личный номер королевы, и его светлость не постеснялся им воспользоваться, потому что вопрос был срочный. Василина Люка выслушала, подумала, о чем-то вполголоса посоветовалась с принцем-консортом и ответила герцогу согласием и обещанием содействовать.

— У вас с Мариной все в порядке, лорд Лукас? — ожидаемо тревожно поинтересовалась она в конце разговора.

— Все прекрасно, ваше величество, — легко соврал он, — я счастлив и делаю все, чтобы и герцогиня была счастлива.

Королева с сомнением помолчала после этих слов. Но, к удивлению Люка, вместо ожидаемых угроз и напоминаний, что дом Рудлог его в порошок сотрет, если он чем-то обидит жену, решилась на чуть большую степень откровенности. И голос ее был мягким:

— Марина — очень сложный человек, лорд Лукас. Пожалуйста, берегите ее. Даже в моменты, когда ее… трудно любить.

— Мне не трудно, ваше величество, — усмехнулся он на этот раз вполне искренне. — Да и вы знаете, я сам не подарок.

— Да, — с почти незаметным упреком проговорила Василина. И повторила: — Берегите ее, Лукас.

 

 

Ушли монархи, разъехались с Холма королей аристократы, и Люк с семьей на машине вернулся в Дармоншир-холл, а затем телепортом перешел в замок Вейн. Настроение было премерзким. Впрочем, таким оно было все последние дни, со свадьбы.

Марина замкнулась в себе и на все его попытки примириться отвечала равнодушием и холодностью, и не заставляли ее оттаять ни подарки, ни совместные обеды, ни цветы, ни прикосновения. Лишь один раз в ее глазах мелькнуло что-то похожее на радость — когда вчера, в воскресенье, в конюшни Вейна привезли ее жеребца, Пастуха Августа.

Марина ласково здоровалась с конем, гладила его по умной морде, не обращая внимания на Люка, затем несколько раз провела жеребца по кругу и с сожалением передала конюху, чтобы Пастуха выездили, дали размяться.

— Мне все равно не стоит сейчас ездить верхом, — объяснила она, когда Дармоншир сопровождал ее в замок. — Но… спасибо.

— Чем я могу еще порадовать тебя? — спросил он, целуя пальцы супруги. Марина дернулась, губы ее скривились.

— Ничем, Люк.

Его светлость терпеливо пробовал один способ за другим, терпел поражение, отступал и выжидал, старательно сдерживая тоску, раздражение, желание настоять на своем и заставить ее снова откликаться ему. Задача была сложнейшая — но ему ли бояться сложных задач?

Марина

Замужество — ужасно скучная вещь. Особенно когда мужа видеть не хочешь, на работу ходить запрещено из соображений безопасности (и разумных соображений), к сестрам наведываться в гости — сразу вызывать у них вопросы о том, почему счастливая новобрачная не наслаждается замужеством. Можно было бы заглянуть к Кате, но Тандаджи обязательно доложит об этом Василине, и тоже возникнут вопросы.

Мартину с прошедшим взрывом не до меня, и дергать его некрасиво. За пределы замка выходить нежелательно, так как брак тайный. Можно, конечно, выехать в полумаске, но куда здесь выйти? Мне не хотелось ни в магазины, ни на концерты, хотя Люк с похвальной настойчивостью пытался меня развлечь. Разве что съездить полюбоваться на море, в которое я чуть не улетела на «Колибри»? Чтобы осознать свою глупость до конца?

Теперь, по прошествии нескольких дней, мне было жутко жаль прекрасную машину. И себя было жалко. И Полю, и бедного ребенка, который мог умереть, еще даже в эмбрион не развившись. Как я могла обо всем забыть?

Впрочем, сейчас я бы уже не забыла — второй день ощущала беременность. Начались легкие головокружения, так что по лестницам я спускалась, крепко держась за перила. Меня преследовала сонливость, а еще я литрами пила томатный сок, и мне казалось, что я никогда ничего вкуснее не пробовала.

Единственной отрадой стали ежедневные чаепития с матушкой Люка, леди Шарлоттой. Она обладала замечательным чувством юмора и, несмотря на грусть и горечь, проявляющиеся в ее глазах, оказалась прекрасной собеседницей. Я забывала о тревогах и часто смеялась вместе с ней над рассказами о детстве Люка (и понимала, что с таким сыном у нее обязано было развиться либо чувство юмора, либо невроз), над острыми суждениями об инляндском дворе. Леди Лотта удивительным образом сочетала в себе аристократическую несгибаемость и мягкость, уступчивость, была крайне ненавязчива и добра. Сына она, очевидно, любила до безумия, но в наши отношения не лезла, «мудрых» советов не давала, за что я была ей очень благодарна.

Как-то так получилось, что я потихоньку, оговорками рассказывала ей и о маме, и о своем детстве, и даже о годах учебы и работы. Бывают такие люди, к которым проникаешься доверием сразу.

 

 

Люк уехал на похороны короля Луциуса, а я гуляла с Бобом во внутреннем дворике замка Вейн, мрачно хлюпая резиновыми сапогами отвратительно-жизнерадостного желтого цвета по лужам. Сапоги мне выдали здесь — сама бы я, конечно, такой ужас никогда не купила. Мне кажется, у простых и непростых инляндцев так мало радости из-за постоянных дождей, что они специально делают плащи и сапоги ослепляющих оттенков.

Грязный Бобби, радостно виляя грязным хвостом, тащил ко мне палку, и я, подхватив ее ноющей от утреннего втыкания иголки рукой, бросила в сторону часовни. Посмотрела на тяжелые двери, вспомнила свадьбу и вздохнула.

Наутро после чудесной брачной ночи я проснулась в помятой постели рядом с отчетливо пахнущим вчерашним алкоголем Люком, прижатая к кровати его рукой и ногой. Несколько минут разглядывала лицо напившегося мужа: черты обострились, и он выглядел еще более некрасивым, чем обычно, а я все смотрела и смотрела на него, пока губы не начали подрагивать. Сожаление и гнев снова начали грызть
меня, и я кое-как выбралась из-под Люка, полюбовалась на пятно крови на простыне — кто бы сомневался, что он все предусмотрит, — и пошла в душ.

В выделенные мне покои я переехала еще до того, как Кембритч проснулся. Сон немного приглушил вчерашние эмоции и горечь обиды, но все равно, стоило вспомнить о том, что я увидела в кабинете, как меня с головой захлестывала тяжелая злость, и слезы подступали к глазам, и голова начинала кружиться. Самое противное, что даже не застань я Люка в лучших традициях мелодрам (а я-то всегда думала, что так только в кино бывает), то рано или поздно эта сцена все равно бы случилась. Пусть после свадьбы, но я бы узнала, что эта женщина жила здесь все то время, пока он хотел и получал меня. И вряд ли моя реакция была бы иной.

А еще Мария, взявшая на себя мое ознакомление с положением дел в замке, голосом опытного разведчика вчера доложила:

— У этой Софи двое детей. Слуги болтают, что это дети хозяина, ваша светлость, и вовсе она не вдова, а давняя его любовница. Говорят, он заходит к ней справиться о здоровье каждый день.

Когда горничная ушла, я расколотила от ярости заварочный чайник. И так с самого представления слуг мне казалось, что служанки и лакеи с поварами смотрят на меня кто с жалостью, кто с жадным любопытством, и так и слышались шепотки и пересуды за спиной. Люк поставил меня в положение обманутой, достойной сочувствия, несчастненькой. А я терпеть не могла выглядеть жалкой. И меня трясло от ревности и злости. На Люка. На эту женщину, у которой хватило стыда оставаться здесь, на ее детей, на всех в замке, ставших свидетелями моего позорного положения.

Бобби ткнулся палкой мне в колено, измазав клетчатые брюки, и я, отвлекшись от тяжелых мыслей и дикого желания покурить, снова кинула ее, развернулась и пошла в замок. Пес поскакал следом.

Навстречу мне в холле попался Ирвинс. Такое ощущение, что все дворецкие в мире обладают сверхъестественным чутьем на хозяев и способностью возникать на их пути. Он тут же крикнул лакея, чтобы тот вымыл пса, сам принял на руки мой промокший дождевик — голубой в желтых цветах — и зонт.

— Моя госпожа, желаете что-нибудь? — почтительно поинтересовался старый слуга, размещая вещи на вешалке и предлагая мне туфли.

— Нет, — слишком резко пробурчала я. Но эмоции взяли верх. — Да. Проводите меня к лазарету, Ирвинс. Там ведь сейчас находится… госпожа Руфин?

Дворецкий заколебался — я чувствовала это, — но склонил голову и пошел вперед.

Зачем я пошла туда, как отвергнутая склочная жена, ищущая бабской драки? Устроить скандал? Выбросить ее из замка? Уничтожить парой высокомерных фраз, облить презрением? Или посмотреть в лицо своему страху и своей невозможной ревности?

Я толкнула дверь лазарета, что располагался на втором этаже; не дожидаясь Ирвинса, вошла внутрь. Здесь было очень чисто и тихо: молоденькая медсестра замерла, поднося ко рту чашку с чаем; почтительно встал из-за стола и поклонился пожилой врач. В стороне приветствовал меня молодой мужчина с нашивкой виталиста, но я уже увидела чуть приоткрытую дверь одной из палат, направилась к ней и распахнула створку.

И посмотрела в лицо своему гневу.

Я видела Софи Руфин мельком, когда еще глаза не были застланы туманом ненависти и обиды, и запомнила ее рыжей и очень красивой. Сейчас, приподнявшись на койке, на меня с ужасом, щурясь, смотрела изуродованная молодая женщина, похожая на старуху из-за слезающей с лица, плеч и рук кожи и красных и серых пятен после обморожения. Все это уже подживало — то есть бинты сняли, оставили только мази и виталистические процедуры. Красными оказались и глаза, губы ее вообще были похожи на какие-то клочья, волосы потускнели и напоминали паклю. Она со страхом прижимала к себе двух девочек, таких же рыжих, как она сама, и от Люка в них не было ничего. Это и неудивительно, если они были рождены не в браке, но я смотрела на них и понимала: нет, не его. Ни малейшей черточки.

Девочки начали плакать, и женщина, легко придерживая их, что-то зашептала сипло в макушку младшей. Видимо, гортань я ей тоже выморозила. При таких повреждениях удивительно, как она вообще осталась жива.

У меня закружилась голова.

Злость ушла, сменившись растерянностью и осознанием того, что я лишь чудом не убила человека. И только чтобы не сбегать отсюда, давая повод еще большим пересудам, я подошла ближе. Женщина сжалась сильнее.

— За вами хорошо ухаживают?

— Да, госпожа, — просипела она. Девочки рыдали, глядя на меня, как на злую ведьму, и это ощущалось странно и некомфортно. Вблизи картина была еще более ужасающей. Конечно, в таком состоянии ее нельзя транспортировать.

— Мне жаль, что так случилось, — еле выдавила я из себя.

Женщина опустила глаза.

— Вы в своем праве, госпожа, — прошептала она. — Простите меня. И не вините его светлость… это все я.

— Не стоит об этом говорить. — Наверное, мой тон все же был далек от доброжелательного, потому что она дернулась и опустила голову. От плача детей у меня заломило виски, и я повернулась к виталисту, стоящему у меня за спиной:

— Какие прогнозы, господин…

— Ольвер, — поклонился маг жизни. — Еще дня три, максимум неделя, и восстановление закончится. Останутся слабые рубцы, но они исчезнут за первые полгода. Также возможно онемение в пальцах и конечностях и снижение чувствительности кожи, но и это пройдет. Можно было бы ускорить процесс заживления, но тогда велика вероятность грубых рубцов. Не беспокойтесь, госпожа. Я каждый день докладываю господину герцогу о состоянии больной.

Он говорил спокойно, будто и не знал, что именно я стала причиной состояния Софи. Я кивнула, вновь повернулась к койке. И опять заставила себя говорить:

— Если вам что-то понадобится, вы можете обратиться ко мне.

— Спасибо, госпожа, — просипела она в ответ. — Вы очень добры.

Я покачала головой и вышла. Весь запал прошел, оставив после себя усталость и грусть. Нет, Люк все так же был виноват, и чувство вины не заставило меня закрыть глаза на то, как он со мной поступил. И отвращение к его прикосновениям и поцелуям никуда не пропало после того, как он трогал другую; и неважно, кто был инициатором, — в процессе он участвовал вполне активно. Но я сейчас очень завидовала Ангелине и ее выдержке. Вот она точно никогда бы не дошла до того, чтобы кого-то покалечить или убить, пусть даже нечаянно.

Хотя… о Василине я тоже так думала.

 

 

Люк появился в замке во второй половине дня, о чем и сообщил мне Ирвинс.

— Его светлость, узнав, что вы не обедали, приглашает вас присоединиться к нему, — чопорно проговорил дворецкий, заглянув в библиотеку, на которую я сделала набег, отчаявшись развлечь себя.

Я задумалась, но не стоило давать прислуге повода болтать дальше. И кивнула:

— Я буду, Ирвинс.

Старый слуга поклонился и удалился.

Я положила книгу на столик, еще раз оглядела хранилище. Оно оказалось большим, уютным и пахнущим как положено: старыми коврами, старыми книгами и старым деревом.

Там я нашла несколько сокровищ — например редчайший экземпляр «Полевой хирургии» прославленного военного хирурга Ясека Вяземского. Ее я сейчас и читала. Дряхленький, очаровательный в своей любви к книгам библиотекарь выдал мне «Хирургию» с таким трудом, что я поклялась беречь ее почище всех сокровищ герцогства. Книга действительно оказалась очень доступной и подробной. Да, за двадцать лет медицина шагнула вперед, появились новые инструменты, методики, оборудование, но принципы — принципы не поменялись.

К обеду нужно было переодеться, и в столовую я спустилась через полчаса. Слуги споро заканчивали накрывать на стол, Люк стоял у высокого окна, открыв его и вдыхая туман, и я поежилась: что за любовь к открыванию окон зимой? Но он уже увидел меня, закрыл створку, быстро подошел, поцеловал мне руку.

— Счастлив видеть, Марина.

— Я тоже, — любезно ответила я, с ровной улыбкой наблюдая, как он застегивает на моем запястье какой-то тяжеленный браслет из изумрудов. Любовь к дарению драгоценностей у Кембритча превысила все разумные пределы. Оглянулась — слуги уже вышли, — отстранилась и пошла к своему месту. Люк отодвинул мне стул, сел напротив, но я больше не смотрела на него.

Суп из говядины с фасолью оказался восхитительным, как и фаршированный картофель с нежнейшей печенью, и я, поднося ложку ко рту, поняла, насколько голодна.

Некоторое время мы ели в тишине. Слуг не было, поддерживать видимость общения оказалось не нужно. Однако, когда я отложила ложку — от вкусноты даже настроение поднялось немного, — Люк сообщил:

— Я общался с Василиной по поводу официальной церемонии. Пришлось поменять планы из-за смерти Луциуса.

— Как интересно, — вежливо откликнулась я. Он усмехнулся, и я опустила глаза. Все же Кембритч обладал воистину сногсшибательной харизмой, и было очень трудно не откликаться на его умение видеть иронию даже в напряженных ситуациях.

— Она согласна в ближайшие дни через пресс-службу заявить, что с Луциусом была достигнута договоренность о нашем с тобой браке и что в знак уважения к воле покойного монарха бракосочетание будет произведено сразу после окончания срока траура.

— Правильно. Прикроем почившим наши грешки, — пробормотала я с изрядной долей едкости. Люк не разозлился. Он вообще проявлял удивительное терпение, и для меня служило определенным развлечением проверять границы его выдержки.

— Почивший, — сказал он с тем же ехидством, — был бы очень рад. Если учесть, сколько усилий он приложил, чтобы этот брак все же состоялся.

— Бедный Кембритч, — протянула я, — принудили жениться.

— Я не против, — хрипловато сообщил он, — даже несмотря на то что семейная жизнь началась не гладко.

— Нравится терпеть боль, Кембритч? — Мое терпение кончилось раньше, и потек самый настоящий яд.

— Злая девочка, — снова усмехнулся Люк, и я едва не запустила в него картофелем. Я понимала бы его раздражение, злость, агрессию, но эти юмор и смешки делали мое поведение несерьезным и злили меня — потому что выглядели так, будто причина ничтожна, а я просто капризна и глупа. — Мне сказали, ты ходила сегодня к Софи, — продолжил он, потому что я молча полосовала несчастный картофель. — Что решила?

— Что на ее месте должен был быть ты? — предположила я хмуро. Люк дернул уголком рта.

— Если бы заслужить твое прощение было бы так просто.

Я и это проигнорировала.

— Если ты о том, буду ли я настаивать на ее удалении из замка, — нет, не буду. И я понимаю, почему ты ее оставил.

— Это радует, — хрипло проговорил Люк.

— А меня не радует, что меня обсуждают все кому не лень, — отчеканила я, слыша, как злость начинает звенеть и в голосе.

— Прости.

Я ткнула ножом картофель и бросила приборы на стол.

— Ты поставил меня в совершенно чудовищную ситуацию.

— Прости.

— Нет, не прощу, — нервно проговорила я, чувствуя, как снова вот-вот потекут слезы. — Это все дурная, глупая, ни к чему не ведущая игра. Изображать, что все нормально. Кто мне все эти люди, что я должна оправдываться перед ними и держать лицо? Почему я должна это делать, когда виноват ты? Я здесь совсем одна, заперта в этом замке, и это было бы не так жутко, если бы у меня был ты, но у меня и тебя нет!

— Я есть, Марина, — сказал он, вставая.

— Да нет, нет же! — крикнула я, опираясь ладонями на стол и тоже поднимаясь. — Я никогда не смогу этого забыть, Люк! Боги… как же я тебя ненавижу! Ненавижу!

Я, захлебываясь слезами, дернула скатерть в сторону — драгоценный фарфор полетел на пол вместе с обедом, зазвенели серебряные приборы, с жалким звяканьем треснула огромная супница — от нее по паркету покатилась волна супа. Люк в одно мгновение оказался рядом со мной, сжал, касаясь губами щеки, — а я опять впала в истерику и даже вспомнить не могла, что именно кричала в этом болезненном, горячечном состоянии.

— Кричи, плачь, — говорил он хрипло мне в губы и впивался в них поцелуями, когда я на мгновение оказывалась способной его услышать и понять, что происходит, — что угодно, Марин, что угодно…

Я пришла в себя, когда Люк уже тяжело дышал и сладко сжимал меня, прижимая к столу и целуя так, как умел только он; сознание уплывало вместе с волей и способностью мыслить. Дернулась, со злостью укусила его за губу, оттолкнула.

— Нет! — крикнула, сжимая кулаки. И уже спокойнее добавила: — Нет, Люк. Нет. Нет!

Он вытер тыльной стороной ладони кровь с губы, вздохнул возбужденно, шагнул ко мне — и я приготовилась драться, когда скрипнула дверь, и мы дружно повернулись туда. Люк грязно и разочарованно выругался, рявкнул:

— Убирайтесь!

Ирвинс, застывший в проеме, лихо удерживал на закачавшемся подносе пятью пальцами целый чайный набор. Он был бы рад, наверное, сбежать, но оцепенел от увиденного. На лице его была такая неописуемая смесь ужаса и изумления, что я фыркнула, сдерживая смех и сама поражаясь сумасшедшим сменам настроения, закрыла рот ладонью и быстро вышла мимо него из столовой.

Кажется, недавно я называла семейную жизнь скучной. Клянусь, прыгать с парашютом было менее экстремальным.

ГЛАВА 8

30 января, вечер понедельника,
Блакория, Северные горы

Данзан Оюнович Черныш хрустел сочным яблоком, хотя очень хотелось налить себе воды. Но он не рисковал. Вечером в четверг его почти до кругов в глазах сдавило обрушившимся мощным проклятием, и он ничего не смог ему противопоставить. Щиты оно прошило, словно их и не было. И теперь, пока он не разберется, как проклятье снять и можно ли его снять вообще, придется жить так… на капельницах и фруктах с овощами.

И постоянно быть настороже. Ему хватило одного глотка воды, чтобы подавиться и чуть не умереть. Ему — умереть. Не завершив дела. Не вытащив этот мир из ямы, в которой он оказался из-за бездействия богов и их наследников.

Данзан Оюнович не был сентиментален, но периодически вспоминал свой институт и лошадей, оставленные лаборатории и незавершенные опыты. Но, как настоящий ученый, умел расставлять приоритеты и подавлять ненужные сожаления.

— Итак, что мы имеем, — проговорил Черныш, расправившись с яблоком. В обустроенной, как гостиная, маленькой пещере-келье (будь проклят Алмаз и бывшие друзья из старшей когорты, день и ночь пытающиеся отследить его) находилось около пятнадцати заговорщиков, и фрукты поглощал не он один. Большую часть соратников тоже накрыло проклятьем: кто-то участвовал в похищении специалистов для изготовления взрывчатки, кто-то — в выяснении графиков правителей, кто-то — непосредственно в закладке орвекса или приведении взрывателя в действие. Сам Черныш проходил сквозь щиты, накрывающие усыпальницу на Холме королей и ипподром в Терлассе, незадолго до мероприятия, бросал стазис на охрану, чистил им память и открывал проход для тех, кто устанавливал взрывчатку. И все это время напряженно держал глушилку — то один старый коллега из старшей когорты, то другой периодически пытались засечь его. — А имеем мы двух мертвых королей и практически вычищенный род Иппоталии. Жаль, что с ней произошла осечка.

— Как и с большинством правителей, — пробормотал Оливер Брин, невольно тронув катетер на кисти. Маг-виталист тоже не мог пить и от этого, как и от напряжения последних недель, сильно осунулся и постарел, напоминая уже не зажиточного аптекаря, а работника службы похоронных услуг.

— И цели мы, по всей видимости, не достигли, — продолжил Черныш невозмутимо.

— Думаю, у нас обнадеживающие новости, — осторожно возразил Брин. Осторожно не потому, что боялся Данзана Оюновича, — были в Брине при его невзрачности и твердость духа, и уверенность в своей правоте, — а потому, что при всей погруженности в общее дело весьма трезво относился к оценке результатов. И не любил шапкозакидательских настроений.

— Помимо открытия большего, чем обычно, количества порталов? — осведомился Данзан Оюнович.

— Да. Я не стал сразу вам говорить, собирал информацию. Первое: мы все, даже я, хотя крови Черного во мне какие-то капли, ощущаем усиление голода и потребности подпитаться, как бывало, когда открывался крупный переход между мирами. Если бы мы посещали храмы как легализованные темные, возможно, и не почувствовали бы, но сейчас…

— Сейчас тягу к чужой энергии не сравнить даже с ощущениями, которые появились после ритуала с кровью Марины Рудлог, и голод не утихает, — вмешался в разговор Константин Львовский, маг, который и привел третью Рудлог к заговорщикам.

— Именно, — кивнул Брин. — Значит, грань между мирами стала тоньше. На нас по-разному это воздействует, но, например, Дугласу, как самому близкому из нас к Гёттенхольдам, пришлось уходить к монастырю, потому что контролировать себя он уже не мог. На всякий случай все темные братья пьют настойки из растений с храмовых земель.

Черныш слушал внимательно, сейчас как никогда похожий на хищную птицу — блеском темных глаз, наклоном головы. Настойки были спасением, потому что опасности подвергались свои же, не являющиеся потомками Темного жреца. Например, сам Данзан Оюнович, чья аура светила и манила, как горячий и сытный маяк.

— Возможно, нужно немного подождать, — продолжал Брин. — Грань истончается. После смерти королевы Рудлога прошло почти семь лет, когда отток ее силы стал заметен и привел к изменениям стихийного фона на Туре и ослаблению Стены вокруг Рудлога.

— У нас нет семи лет, — сухо напомнил Черныш. — Еще год-два в лучшем случае, и Тура станет планетой нежити. И если смерти Белых королей недостаточно, то можем ли мы позволить себе ждать, чтобы это понять?

Он осмотрел хмурые лица соучастников — и пожилых, и совсем молодых. Да, часть из них были фанатиками, но в основном здесь присутствовали обычные люди. И убийства для них, даже оправданные высшей целью, не являлись тем, с необходимостью чего легко было смириться.

— Не думайте, что я испытываю радость от того, что нам приходится делать, — резко проговорил Черныш. — Я близко общался с отцом Луциуса Инландера, неоднократно пересекался с ним самим и крайне его уважал. Но трудные времена требуют трудных решений.

— Мы все это понимаем, — сдержанно и сочувствующе сказал Брин. Остальные хмуро кивали. — Но есть еще кое-что, о чем вы должны знать, Данзан Оюнович. Дело в том, что после смерти Белых королей у некоторых из нас начались очень странные сны. Сны о другом мире, о поселениях крылатых людей, очень похожих на вторую ипостась потомков Черного Жреца, дар-тени. Я бы не придал этому значения, если бы не массовость и навязчивость этих снов. Там мы… в другом теле, с другими воспоминаниями, Данзан Оюнович. И я вспомнил. Вспомнил о том, что рассказывал Роман Дмитриевич Соболевский о себе и Фабиусе Смитсене.

Соболевский тоже видел подобные сны, и он утверждал, что там, в ином мире, в физическом теле неведомым образом существуют наши вторые ипостаси, связанные с нами ментально. У кого кровь посильнее или кто достаточно усилился, тот может видеть сны или даже (но тут он только предполагал), ментально путешествовать туда, в другое тело, в другой мир. А со Смитсеном случилось обратное явление. Он тоже долго видел сны о другом мире, и его дар-тени были доступны его воспоминания, а самому Смитсену — воспоминания дар-тени. К магии Фабиус никакого отношения не имел, сам происходил из Инляндии, о темных предках знал и наследовал даже родовой инвентарь, но предпочитал скрываться и сбивать периодическую тягу подпитаться семейными настойками. Но ему не повезло: он отправился с экспедицией в горы, в район разлома, и, пока его группа исследовала пещеры, в тех местах произошло одно из сильнейших землетрясений столетия с гигантским выбросом энергии. Группу завалило, а брат Фабиус впитал эту энергию и выпил членов своей группы — и полученного хватило на прорыв из Нижнего мира его дар-тени. Мы можем только предполагать, почему он не сошел с ума, — одержимые все слетают с катушек на почве бесконечного поглощения силы. Полагаю, из-за изолированности в пещере. Ему просто неоткуда было взять еще подпитки.

Фактически вышло так, что две личности слились в одну. И уже после этого началась его работа по поиску информации о возвращении вторых ипостасей на Туру. Именно он нашел пророчество старой ведьмы на поминальной плите одного из Гёттенхольдов, именно он первый предположил, что Черный Жрец заключен в ином мире. Именно он начал объединять темных. Благо ему будто потворствовала удача: его геологоразведывательная группа в первые же дни обнаружила клад с бриллиантами, которого хватило, чтобы сделать Смитсена богатейшим человеком и облегчить его поиски.

— Жаль, что удача не осталась с ним до конца, — немного иронично, но с уважением проговорил Черныш. Брин пожал плечами. В полумраке пещеры — света, увы, не хватало — его лицо казалось совсем болезненным.

— Кто знает, что есть удача? Работу брата Фабиуса продолжил Соболевский, которого он и инициировал. А сейчас продолжаем мы с вами. Но я отошел в сторону, Данзан Оюнович. Я сам, к сожалению, снов не вижу. Я слаб. Но те, кто видит и кто смог сориентироваться в новом мире, — он кивнул в сторону соратников, и те согласно закивали, — утверждают, что в поселениях дар-тени прошел слух, что император того мира собирается использовать открывающиеся порталы и идти войной на Туру. И что собралась огромная армия, в которой основной ударной силой являются гигантские полумагические насекомые. А это катастрофа, Данзан Оюнович. Вы помните этих… стрекоз.

— Мы тогда потеряли очень много братьев, — буркнул Львовский.

— Тогда чудовищ было несколько десятков, — вторил ему Брин. — А если их будут тысячи? Стоит ли дальше раскачивать наш мир? Признаюсь… я засомневался. Поэтому нам нужно общее решение.

Черныш задумался, прикрыв глаза.

— Понимаю, — наконец произнес он. — Но нужно расставить приоритеты. Любую армию можно уничтожить. Да и династии на тронах рано или поздно восстановятся. А вот мировую катастрофу с поднятием нежити, гибелью стихийной магии и изменением лика Туры мы вряд ли переживем. Поэтому, увы, вопрос уничтожения правителей остается открытым, как и возвращение Черной первостихии. К сожалению, мы упустили возможность убрать оставшихся монархов на похоронах — слишком мало времени было на подготовку и слишком сильна там защита. Но работу нужно продолжать. И чем скорее, тем лучше — нужно успеть до коронации новых правителей в Инляндии и Блакории. Все согласны?

— Да, — проговорил Константин Львовский.

— Да, — поколебавшись, ответил Брин.

Несогласных не нашлось. Да и не могло найтись — слишком далеко они зашли.

31 января, вторник,
Йеллоувинь, Королевский совет

На следующий день после похорон Луциуса Инландера монархи собрались у Хань Ши в открытом павильоне на берегу озера, среди коричнево-черной печальной поздней осени, как нельзя лучше отражающей всеобщее настроение. Силуэты почти облетевших деревьев подрагивали в туманной воде; мирно и тихо было здесь — и как же это контрастировало с тревогой, которую испытывал каждый из собравшихся.

Несмотря на то что павильон был открытым, внутри оказалось тепло. Правители (Василина и Владыка Нории были с супругами), а также главы спецслужб стран континента появлялись один за другим, выходя из наливающихся серебром Зеркал у черных дверей в павильон. Хань Ши, расположившись в удобном кресле спиной к озеру, с тонкой улыбкой приветствовал высоких гостей. Они рассаживались в кресла у небольших резных столиков, и слуги сразу предлагали им накидки из меха белоснежных горных барсов, горячий ароматный чай и сладкие цукаты. Разговор обещал быть долгим и тяжелым, и наверняка потребуется подкрепиться.

Иппоталия явилась на срочный Королевский совет последней; Василина, крепко обняв ее, с тревогой вгляделась в белое лицо царицы. В воскресенье прошли похороны членов семьи Таласиос Эфимония — как и положено было, приняло их море, — и казалось, что эти дни Талия не ела и не спала. На похоронах же Гюнтера от нее тянуло такой глубинной, выматывающей тоской, что Василине самой хотелось выть и плакать.

Седых прядей в черных волосах Иппоталии прибавилось, и не выглядела она больше сияющей, и, когда появилась, на присутствующих опять напала такая черная удушающая печаль, что все спешно заблистали щитами. А Хань Ши, болезненно поморщившись, и вовсе укутался в несколько слоев защиты, как в драгоценный шелковый халат. Трудно пришлось тем, кто не мог поставить щит; один Тандаджи и его йеллоувиньский коллега как сидели, так и продолжали сидеть с невозмутимыми лицами, остальные же явно помрачнели и постарались держаться от царицы подальше.

Скуп был этот совет на эмоции. Не хватало сухого и высокомерного тона Луциуса Инландера, хохота и грубоватых шуток Гюнтера Блакори, да и обстоятельства не располагали к улыбкам. Выслушали хозяина встречи Хань Ши, с бесстрастным лицом поведавшего о попытке отравления; Демьяна, чуть не погибшего под лавиной. Ищейки бермонтского короля и тип взрывчатки определили, и место нашли, где прятался исполнитель, но самого его отыскать и опознать не удалось.

— Странно, почему взрывчатку не заложили на площадке, с которой вы наблюдали за учениями, ваше величество, — проговорил присутствующий тут же Мариан Байдек.

Демьян кивнул, признавая справедливость вопроса:

— Скорее всего, заговорщики изучили ход учений с прошлых лет и решили действовать наверняка. Я далеко не всегда присоединяюсь к наблюдателям. Могу следить за ходом боев с верхнего этажа одного из домов или непосредственно участвовать в сражении. Если взрывать только наблюдательную площадку, то лавина бы не сошла. Так что заговорщики все точно рассчитали: лавина должна была и накрыть наблюдательный пункт, и занести долину. Мои люди работают. — Расположившийся рядом с королем начальник тайной канцелярии Бермонта кивнул. — И в данной ситуации я считаю верным обмен информацией и на уровне спецслужб. Сейчас я бы с большим интересом выслушал лорда Розенфорда и барона Ульцпрена. Полагаю, господа, у вас должно быть больше информации.

Все взгляды обратились на начальника инляндской службы безопасности и его блакорийского коллегу.

— Боюсь, ничем порадовать вас не могу, ваши величества, — проговорил лорд Розенфорд, склонив голову. — Мы знаем лишь то, что для закладки, как и в Бермонте, использовался орвекс. Игорь Иванович, — он кивнул в сторону Стрелковского, — предупреждал, что заговорщики, по всей видимости, получили орвекс, но, к сожалению, мы даже предположить не могли, каким образом его решат использовать. Устройство было с таймером. Скорее всего, его установили с расчетом на возможное опоздание начала церемонии, чтобы наверняка присутствовали их величества, но каким образом заговорщики смогли пройти сквозь щиты и сделать закладку так, чтобы их не заметила охрана… полагаем, там присутствовал сильный маг, который смог вскрыть защиту и мгновенно отправить в стазис всю охрану. Уверяю вас, что усыпальница была окружена гвардией, на здании стояли щиты не самых слабых магов из службы королевской охраны, внутри велось патрулирование. Проверка на взрывчатку была произведена с утра. То есть закладка произошла за какие-то шесть часов между проверкой и церемонией.

— Мне докладывают то же самое, — вмешалась Иппоталия. Голос ее был ровным. — Все в царской ложе было проверено, стояли защита и охранники. Контрольная проверка состоялась за два часа до начала игр. За сутки в ложу не входил никто чужой. Взрывчатка, как показывает следствие, была прикреплена под моим креслом. Если бы не генерал Адамииди…

Она не опустила глаз — не тот характер был у прекрасной Иппоталии. Но горечь ее из-за потери семьи и преданной соратницы плеснула через самую плотную защиту.

— Все верно, у наших врагов есть сильный маг. Один из сильнейших в мире, — волнуясь, проговорила Василина. — И нам об этом известно еще с момента похищения моей сестры Марины. Это фанатики. Они не успокоятся, пока не убьют нас всех ради своей цели. Или пока мы… не найдем их.

Присутствующие с удивлением посмотрели на мягкую и нежную Василину, впервые произнесшую слова о чьей-либо ликвидации. Она покраснела, но взгляд не отвела.

— Нам некуда деваться, — чуть тише, но твердо пояснила она. — Ведь, получается, покушения были организованы на всех, за исключением Владыки Нории. Мы обязаны защитить наши семьи и наши страны.

— Думаю, если бы у них была возможность, они бы и в Пески добрались, — пророкотал Нории. — Но напрямую к нам не попасть даже сильному магу, если не на кого ориентироваться, а карты координат, по которым можно перейти без ориентации на человека, еще не составлены.

— И если их цель — возвращение бога, то ее они не добились, — продолжила Василина. — Значит, покушения будут продолжаться. Я предлагаю выслушать полковника Тандаджи, коллеги. Он доложит о расследовании взрыва в Иоаннесбурге. А потом, с вашего позволения, я приглашу Александра Даниловича Свидерского, ректора Иоаннесбуржского МагУниверситета. Он расскажет удивительную историю, которая связана с происходящим.

Тидусс ожидаемо не сообщил ничего нового: закладка была на основе орвекса, взрывное устройство с таймером прикрепили под крышкой канализационного люка на дороге. Изучаются видео с камер наблюдения — устройство, судя по кадрам с уцелевших камер, закладывали ночью, но лиц заговорщиков не распознать.

А вот речь Александра Свидерского, после звонка Тандаджи появившегося в павильоне, вежливо поклонившегося присутствующим и без лишних отступлений рассказавшего о том, что поведал ему о готовящемся нашествии и огромной армии в Нижнем мире Максимилиан Тротт, вызвала неприятное удивление и оживление. Его расспрашивали, уточняли детали, пока он не повторил свой рассказ по частям несколько раз и с сожалением не пояснил, что может поделиться только той информацией, что дали ему. И что при всем уважении к присутствующим он не имеет права раскрывать источник информации, но клянется в его компетентности и благонадежности.

— Не слишком ли это… невероятно? — поинтересовался Хань Ши. — Я не хочу ставить под сомнение ваши слова, Александр Данилович, и вижу, что вы искренни, но принцип проверки данных еще никто не отменял.

— У меня нет причин не доверять тому, кто передал мне информацию, — с бесконечным терпением повторил Александр. — Он не склонен к фантазиям. Полагаю, косвенным доказательством может являться то, что из провалов к нам уже выходили огромные инсектоиды.

— Думаю, я могу подтвердить слова лорда Свидерского, — хмуро вмешался Демьян Бермонт. Все перевели взгляд на него. — Вторжение случится, коллеги. Бермонт уже готовится к войне. Знающий, шаман Тайкахе, сказал ждать нашествия огромных тварей с гор.

— Спасибо, брат, — печально склонил голову Хань Ши. — Я слышал о мудром Тайкахе. Два источника информации — это уже повод действовать. Вопрос в том, выстоим ли мы? — с тонкой улыбкой вопросил император. — С тех пор как более тридцати лет назад последний камень преткновения на континенте — Форштадт — был закреплен за Инляндией, военных конфликтов не случалось. Наши армии достаточно сильны, чтобы при нужде обеспечить порядок внутри государства, но с тех пор как начались Королевские советы и прекратились войны, армия далеко не так мощна, как хотелось бы. Пусть наши возможные враги находятся на варварском уровне развития, но если у них тысячи бронированных инсектоидов и сотни тысяч солдат, то сможем ли мы выставить больше? Выстоит ли наше вооружение против подобных монстров? Да и хватит ли этого вооружения? Василина, сколько у тебя на всю страну боевых листолетов, сотня?

Королева поколебалась.

— Да оставьте, коллеги, — мягко продолжил Хань Ши, — все мы знаем примерную численность вооружений друг друга. И в наших войсках используются те же модели, что и двадцать-тридцать лет назад. Сотня боевых листолетов — и это в самой большой стране мира, в Рудлоге. У нас, у остальных, и того нет.

— Не нужно говорить за всех, светлейший император, — проговорил Демьян суховато.

— Бермонт милитаризирован, — усмехнулся Хань Ши, — поэтому у вас, да, дела получше. Но все равно нам нужно усиливаться. Расширять производство военной техники, открывать склады с оружием. Спасибо за предупреждение, Александр Данилович. Главное теперь — успеть.

— И еще одна новость, — сказала Василина в конце совета, когда все уже было обсуждено и приняты необходимые решения. — Сообщаю вам, коллеги, что сегодня вечером мы объявим о предстоящем скором браке моей сестры Марины и инляндского герцога Лукаса Дармоншира. Да, время не самое удачное, но Луциус Инландер жаждал этого брака, и из уважения к его последним желаниям мы решили, что церемония состоится через две недели, сразу после окончания срока глубокого траура.

И пусть часть присутствующих способна была понять, что ее величество лукавит, все отнеслись к новости с подобающим пониманием и высказали одобрение и надлежащие поздравления.

26—31 января

Матвей Ситников к решениям своим подходил очень ответственно. Решил, что нужно рассказать ректору о снах Алины, — значит, обязан это сделать. Именно поэтому, доставив мать с сестренкой и родителей Светы через городской телепорт в Тафию (стихийные возмущения над Песками хоть и уменьшались постепенно, но пока еще не давали магу его уровня построить Зеркало), он сразу с неловкостью извинился перед Светой и Четери и сказал, что в ближайшее время должен вернуться обратно.

Конечно, ему хотелось осмотреть и Город-на-реке, и огромный, пахнущий травой, речным ветром и цветами дворец Четери, но это все можно было сделать потом. Он, будучи единственным мужчиной в семье, проверил, как разместили маму с сестренкой, — родные в тихой прострации бродили по роскошным покоям, рассматривали купальню и лазурные мозаичные бассейны, — остался на обед, затем обнял Светлану, пожал руку Четери и отправился обратно в Иоаннесбург.

Когда Матвей сел в автобус от городского телепорт-вокзала до университета, было около пяти вечера. Экзамен у Алины должен был уже закончиться, но она не брала трубку. Зато взял Поляна.

— Ты не видел Алину? — поинтересовался Матвей, глядя в окно автобуса на серо-белые, сверкающие предпраздничными огнями зимние сумерки, в которые быстро опускался Иоаннесбург. — Не отвечает на вызовы.

— Так у них на экзамене ерунда какая-то случилась, весь универ шумит, даром что большая часть народу на каникулах, — возбужденно откликнулся Димка. — Слухи кипят. Мне человек пять позвонили. Мол, камены решили подшутить и первый курс отправили прямо на экзамене в сон. Вроде как все уже проснулись, их развезли по домам и в общагу под наблюдение виталиста. Может, Алина досыпает?

— Камены? — с сомнением пробасил Матвей.

— Угу. — Поляна явно что-то жевал. На фоне послышался женский голос. — Ну мам, — простонал он в сторону, — это же Матвей. Не подавлюсь! — Он снова вернулся к разговору. — Кстати, профессор Тротт был на экзамене. Может, мы просто ему надоели, Матюх? Жаль, если так.

— Он бы сказал, что больше не будет заниматься, — уверенно ответил Ситников. — Он бы точно сказал. Тут что-то другое, Димыч.

Матвей еще поболтал с другом: обсудили взрывы в Рудлоге и в мире и попрощались, договорившись пересечься вечером. Ситников доехал до университета, но, прежде чем подняться к Александру Даниловичу, подошел к каменам. Те, увидев его, шутковать не стали, но лица сделали чрезмерно непринужденными, Ипполит даже насвистывать что-то пытался — правда, выходило так, будто ветер воет в узкой трубе. Университет был пуст, и эхо выводило жутковатые повторы этого «свиста».

— Здравствуйте, — вежливо поздоровался Матвей, останавливаясь у каменных хранителей. Те делали вид, что не видят его. — Здравствуйте! — прогудел он куда громче и с нажимом; эхо с радостью прокатило почти командирское приветствие по коридорам.

— И чего орать, болезный? — прогнусил Ипполит, прекращая насвистывать. — Слышим мы все, не глухие. Чегось надобно?

Матвея отповедь не смутила.

— Не расскажете, что сегодня случилось с первым курсом?

— Еще один с допросами, — буркнул Аристарх недовольно. — Скучно нам стало, понятно? Вот и решили подшутить. Ничо с ними не сделается.

— И Алину усыпили? — недоверчиво и гулко уточнил Ситников.

— Ага, усыпили, — мрачно откликнулся Аристарх и замолк, поджав губы.

— Унесли давно уж во дворец твою зазнобушку, — сварливо вмешался Ипполит. — Рыжий и унес. Вместе с рехтором нашим. Деликатный вопрос, понимаешь!

— Александра Даниловича тоже нет? — кисло спросил Матвей, получил невнятное «угу», вздохнул и направился в общежитие.

Алина так и не отвечала на звонки. Ситников набрался решимости и вечером попробовал построить к ней Зеркало, но переход рассыпался, не успев сформироваться.

— Может, ее укрыли из-за терактов? — предположил Поляна, когда они встретились ближе к ночи, решив пройтись по центру и посидеть в баре. — Поэтому и окружили защитой, и не дают общаться по телефону?

— Может быть, — согласился Матвей. Он неохотно пил чай. Пива не хотелось.

— В любом случае, не беспокойся. Ее точно в обиду не дадут, — уверенно сказал Дмитро. — Наверняка там такая охрана, что и муха не пролетит. Ты, конечно, ей друг, но она же принцесса. Если сказали все контакты прекратить, куда она денется?

— Не знаю, как объяснить, — неохотно проговорил Ситников. — Чувствую я: неладно с ней, Димыч. Внутри грызет все, ни отвлечься, ни забыть. Может… ты у Тандаджи спросишь?

— Да ты что, — испугался Поляна. — Если бы у меня даже смелости хватило, то кто мне ответит? Скажет «это не ваше дело, Поляна», и все.

А ночью Матвею приснился странный обрывочный сон, очень короткий и смутный. И были в этом сне и огромные пауки, и высокие деревья, похожие то ли на папоротник, то ли на бамбук, и странные птицы, и определенно не его, Ситникова, а девичьи грязные руки, собирающие грибы. Будто он ненароком выхватил кусочек чужих воспоминаний — такое было ощущение.

Все выходные он пытался дозвониться до Алины и мрачнел все больше. Из-за усиливающегося чувства тревоги. Из-за повторившегося короткого сна — Матвей прекрасно помнил рассказы принцессы про огромных пауков и странные леса в ее кошмарах и гадал: то ли он сходит с ума и так впечатлился ее историей, то ли сейчас он действительно из-за их связи видит то, что видит она. Получается, Алина до сих пор спит? Или как?

Ситников окончательно перестал что-либо понимать. В понедельник он снова ушел в Тафию — просить Четери о разговоре. Мастер выслушал его без насмешки, кивнул.

— У моего ученика Лаураса кровная связь проявлялась так же, даже еще сильнее. Он всегда чувствовал, когда Седрик был в опасности, ощущал направление, в котором нужно двигаться, чтобы попасть к нему, изредка видел фрагменты того, что видит сейчас его король. Ты все правильно понял, Матвей.

Они сидели на резной скамье перед плещущим фонтаном, под теплым и ласковым дождем, омывающим лазурную плитку двора, и Ситников, вздохнув, признался:

— Мне тяжело из-за этого. Сейчас я понимаю, что мое состояние противоестественно. Будто я собака на привязи. Я не ощущаю, где я, а где инстинкт.

— Я обещал, что научу тебя потом, как снять привязку, — напомнил Владыка, любуясь пестрыми пташками, которые прятались под соседней скамьей.

— Это потом, — вторил ему Матвей угрюмо, вытирая капли дождя с лица. — А сейчас мне все-таки нужно разобраться с ее исчезновением, Четери. Вдруг я нужен? Я пойду. Зайду к матери и снова обратно.

Он тяжело поднялся, пошел в сторону дворца.

— Ты все правильно решил, молодой Лаурас, — сказал Четери ему в спину. — Не сомневайся.

Ситников чуть приостановил шаг, кивнул и пошел дальше.

В ночь на вторник ему снова снились обрывки чужих видений. Люди в странной кожаной одежде и гигантские стрекозы. Бег по ночному лесу. Мужчина с черными крыльями. Эхо голоса Алины: «Профессор Тротт?» Опять очень коротко, буквально несколькими кадрами, — и все это сопровождалось острым чувством страха, тревоги, тоски.

А во вторник после обеда Матвею позвонил ректор Свидерский.

— Ситников, — проговорил Александр Данилович в трубку, — я видел записку с вашим номером телефона еще в четверг, и Наталья Максимовна заверила меня, что у вас необычайной важности вопрос. К сожалению, из-за происшествия на экзамене первого курса я не успел с вами связаться. Сейчас у меня появилось немного времени. У вас действительно что-то сверхважное?

— Да, — Матвей выдохнул. — Это связано с Алиной, Александр Данилович. И с лордом Троттом. Скажите… есть вероятность, что они сейчас где-то в лесу, и там у профессора есть черные крылья?

 

 

Через полчаса Ситникова внимательно слушал полковник Тандаджи в своем кабинете. Задавал резкие вопросы, пытался ловить на нестыковках, требовал повторить то, что семикурсник уже рассказывал, что-то отмечал у себя в блокноте и задумчиво застывал, глядя в одну точку. Матвей несколько раз озвучил, зачем искал Свидерского после Алининого кошмара на лыжной базе, рассказал о своих коротких снах-видениях, о кровной привязке — все, что он знал со слов Четери и что ощущал сам.

Здесь же, в соседнем кресле, расположился Александр Данилович, который и привел Матвея в Зеленое крыло. Раз за разом ректор коротко подтверждал:

— Он говорит правду.

Но острый блеск из глаз тидусса ушел только тогда, когда Матвей согласился на ментальное сканирование. Свидерский очень мягко просмотрел его воспоминания и снова подтвердил:

— Все так. Это действительно ему снилось.

Начальник разведуправления кивнул, потянулся к телефону.

— Ваше высочество? — проговорил он в трубку. — Полагаю, у меня важные новости о ее высочестве Алине. Да. Да, Мариан. Думаю, тебе нужно зайти.

Через несколько минут в кабинете появился принц-консорт Байдек. Поздоровался с присутствующими, попросил всех не вставать и выслушал сначала Тандаджи, потом Свидерского — и Матвею в который раз пришлось повторять все, что он уже говорил. Ситников проявлял невероятное терпение, благо принц-консорт под сомнения его слова не ставил и новый допрос не устраивал.

— Полагаю, — сказал Тандаджи, когда семикурсник закончил, — надо срочно поднять архивы пятисотлетней давности и узнать о ритуале привязки личной гвардии к наследникам дома Рудлог.

— Не помешает, — согласился Байдек. — Но в срочности нет нужды. Я слышал об этом, Майло. Во-первых, о привязке рассказывала Ангелина после того как… — Он замолчал, посмотрел на тидусса, и Тандаджи понимающе кивнул. — Во-вторых, реставрированы обнаруженные принцессами воспоминания Седрика о войне с драконами. Там то же, о чем рассказывала Ани… и о ритуале привязки тоже есть. Так что подтверждение существует.

— Спасибо. — Тандаджи что-то вычеркнул у себя в блокноте. — Итак, получается, у нас есть канал связи, по которому мы можем, по крайней мере, узнавать, в порядке ее высочество или нет. Как часто вам снятся эти сны, господин Ситников?

— Раз в два-три дня, — буркнул Матвей. — Это даже не сны… а обрывки по несколько секунд, господин полковник.

— Будете докладывать нам о содержании снов, — приказал Тандаджи. — Вам щедро заплатят за помощь, конечно.

Матвей поморщился, встал. Свидерский с усмешкой посмотрел на Тандаджи, с некоторой гордостью — на одного из своих лучших студентов.

— Господин полковник, ваше высочество, — немного неуклюже, но твердо начал Ситников. — Алина — мой друг, и мне не нужны деньги, если я могу помочь ей. Я, конечно, буду рассказывать вам. Но, как я понял, Алина сейчас спит и ее охраняют…

Это прозвучало как вопрос. Лицо Тандаджи осталось каменным, и Матвей повернулся к Байдеку. Тот поколебался, но кивнул.

— Понимаете, — так же с трудом продолжал Ситников, — я все равно места себе не нахожу. Поэтому прошу вас… включите меня в штат ее охранников. Сколько бы это ни продлилось, я возьму академический отпуск… Александр Данилович?

— Решим, Ситников, — откликнулся ректор.

— Спасибо, Александр Данилович. Возможно, если я буду рядом, я смогу о ней больше видеть. Я и так буду вам помогать, но, если возможно… я достаточно силен как боевой маг для своего возраста, не буду мешать. И могу любую клятву о неразглашении принести.

Тандаджи слушал его все с тем же невозмутимым выражением лица. Ситников замолк и в упор посмотрел на него.

— Что вы решите, господин полковник? — очень четко поинтересовался он.

Тидусс, чуть сощурившись, задумался.

— Я не возражаю, Майло, — подал голос Байдек. — Аргументы убедительные, благонадежность студента гарантирует Александр Данилович, а о возможности отслеживать состояние Алины мы даже мечтать не могли. Думаю, Василина тоже будет «за».

— Что же, — проговорил Тандаджи. — У вас есть вечер на сборы, господин Ситников. С завтрашнего дня вы сотрудник Зеленого крыла. И помните, что до возвращения ее высочества уйти от нас вам уже не удастся.

— Я и не уйду, — буркнул Ситников и с облегчением потер лоб широкой ладонью.

Ему еще пришлось встретиться с ее величеством Василиной — та приняла семикурсника с такой ласковой радостью, что он от тяжеловесного смущения стал совсем немногословным, но четко и последовательно рассказал о том, что видел. Королева тревожилась, королева вздыхала и, прощаясь, попросила докладывать даже о самых незначительных видениях.

Матвей, уставший и голодный, выйдя за ворота дворца, позвонил Поляне и предупредил, что, скорее всего, надолго пропадет по важному делу, но всего рассказать не может. Телефон аж дымился от дружеского любопытства, но настаивать Дмитро не стал, лишь пожелал удачи.

А затем Ситников снова ушел в Тафию — благо для него, как личного гостя Владыки Четерии, переход через телепорт был бесплатным, — и праздничный вечер Поворота года провел с семьей. Матери он не стал врать, просто сказал, что на некоторое время должен оставить учебу из-за секретной работы, но обязательно вернется и доучится и что ректор университета в курсе и дал свое одобрение.

Утром Матвей вернулся в Иоаннесбург. Получил в кастелянной Зеленого крыла форму (найти нужный размер оказалось очень нелегко), сдал все необходимые замеры и анализы на персональную идентификацию, подписал магдоговор — и штатный маг отправил его на монастырские земли.

ГЛАВА 9

31 января по времени Туры,
Нижний мир
Алина

Когда лорд Тротт нашел ее, Алинка поверила, что злоключения закончились. Вот сейчас профессор, который все может (как-то же он пришел сюда, за ней!), щелкнет пальцами — и они оба окажутся на Туре. И больше никаких лесов, никаких чудовищ и людей, что хотят ее убить. Как тут не расплакаться?

— Богуславская, — через ее всхлипывания пробился привычно суховатый тон Тротта, — не время рыдать. Неподалеку враги. Нужно уходить, иначе нас обоих убьют. Соберитесь. Вы способны быстро двигаться?

— Да, профессор, — дрожащим голосом ответила она, вытирая лицо жестким рукавом сорочки. После стольких дней голышом прикосновение ткани к телу ощущалось странно. Алина еще раз потерла глаза и пообещала: — Я сделаю все как скажете. Вы объясните, где мы и что со мной происходит?

— Все вопросы потом, — уже раздраженно прервал профессор. — Сначала нужно уйти в безопасное место. Ни слова, Алина, пока мы не дойдем.

Принцесса, торопясь, шагала по хлюпающему после дождя мху вслед за инляндцем, не обращая внимания на ноющие от бега мышцы. Тротт периодически останавливался, прислушивался, крутил головой, втягивал носом воздух — и мог резко уйти в сторону, по большой дуге обходя только ему ведомое препятствие, или, полуобернувшись, прижать палец ко рту — и Алинка затаивала дыхание, замирала и потом так же послушно продолжала движение. И даже когда сверху слышался гул стрекоз или раздавались далекие голоса людей и профессор, дергая принцессу за руку, заставлял прижиматься к какому-нибудь стволу, пережидая, пока чудовищные насекомые улетят, или срывался в тихий быстрый бег, она все равно ощущала уверенное спокойствие.

Как же хорошо ничего не бояться и не решать. Как хорошо, когда есть тот, кто все сделает правильно.

Они шли несколько часов, двигаясь так, что заходящее светило оставалось справа. Лорд Тротт с коротким «только несколько глотков» на ходу передавал принцессе флягу с водой или протягивал сухарь со странным, похожим на кукурузный привкусом, и Алина упоенно грызла его, давясь слюной. Впереди мелькнула полоса серого моря, профессор ускорился, напряженный, зло поглядывающий по сторонам, — но выйти к морю они не успели. Сбоку хрустнула ветка — и Тротт мгновенно повел рукой, накрывая их обоих каким-то странным щитом, похожим на мутное стекло.

И вовремя. Алинка вздрогнула и зажмурилась от страха — о щит чиркнуло несколько арбалетных стрел, и купол задрожал от ударов. Тротт очень спокойно, вполголоса, медленно, как идиотке, проговорил:

— Не двигаться, не бежать никуда. Стой на месте. Скажи «да», если поняла.

— Да, — прошептала Алинка, отчаянно кивая и снова открывая глаза.

Лорд Макс на нее не смотрел — он поворачивался вокруг своей оси, чуть согнув ноги, а в руках его уплотнялись два полупрозрачных кривых клинка. Из-за деревьев выходили люди, много вооруженных людей. Десятка полтора, не меньше. Раздался гул — на песок у берега приземлились две огромные стрекозы, которые тут же принялись перебирать передними лапами, словно умываясь. С них на землю спрыгнуло еще несколько воинов.

И вдруг началось движение. Двое нападающих раскрутили что-то над головами, бросили — и полетели в сторону щита раскрываемые сети. Профессор на глазах изумленной принцессы метнулся вперед, в сторону — сети за его спиной опадали разрезанными лохмотьями. Купол остался над Алиной. Снова засвистели стрелы. Стреляли только в Тротта, но не попадали — и он вернулся под дрожащий щит, предупреждающе взглянул на застывшую Алинку, тяжело и шумно перевел дыхание. По виску его бежала капля пота; он снова рванулся вперед, к надвигающейся на них «стрекозе» — запрыгнул сверху, пропорол серые жилистые крылья, снес голову сидящему верхом человеку, пырнул в живот другого — и стрекоза, потеряв управление, с ревом кинулась на кровь, разрывая трупы чудовищными челюстями.

Снова Тротт на мгновение под щитом, и снова короткий тяжелый вздох и мокрые виски. Крылья его подрагивали, кровь на клинках таяла дымком, люди вокруг кричали на непонятном языке, ревела стрекоза. Вторая, почуяв запах крови, дергалась вперед, но ее, похоже, удерживал оставшийся на загривке всадник. Алина, не в состоянии закрыть глаза, смотрела прямо перед собой, на кровавое пиршество. Щит дрожал от ударов стрел. Один из врагов, похоже, главный, крикнул что-то непонятное, махнул рукой — и все нападающие бросились к щиту. Стрекоза с берега поднялась в воздух.

Лорд Тротт выпрыгнул из-под щита до того, как туда добрались враги. Он двигался очень быстро, скупо, убивая и калеча, уклоняясь от ударов мечей, от стрел, от летящих сетей. Несколько человек все же достигли щита и с явными ругательствами пытались его вскрыть. От ударов тяжелых булав и шипастых дубин купол прогибался, мерцал, и Алина, сжавшись, обхватив себя руками, дрожала и молилась, чтобы защита продержалась и чтобы лорд Макс не погиб.

Сверху затрещали ветки, на щит начали падать огромные листья. Алинка подняла голову и завизжала — прямо на нее пикировала огромная стрекоза. Тротт обернулся — по его плечу чиркнули мечом, но он с шипением ударил нападающего крылом, наискосок полоснул клинком. Стрекоза налетела на щит… тот прогнулся, лопнул, и чудовище приземлилось прямо перед Алинкой. Принцесса с визгом метнулась назад — ее сразу схватил за волосы один из нападающих, жутко вонючий, сжал за шею так, что она запищала, дергая руками. А лорд Тротт под градом стрел — вокруг него засветился очень тонкий и маленький щит, — расправив крылья, прыгнул вплотную к принцессе, неуловимо ткнул клинком куда-то над ее головой. Сзади раздался хрип, на нее брызнуло горячей кровью, залило волосы, попало на лицо, губы. Алинку согнуло — ее вырвало желчью. Спазмы продолжались, и она никак не могла разогнуться и слышала только хрипы, стоны и рев стрекоз.

В конце концов не выдержали ноги — принцесса осела на землю, расширенными глазами наблюдая за тем, как лорд Тротт, загнав клинок куда-то в загривок второй стрекозе, отчего та завертелась, заверещала и начала биться в судорогах, отмахнулся от последнего из противников — тот упал на колени, держась за рассеченное лицо. Сквозь его пальцы толчками шла кровь, и он страшно, нечеловечески выл.

А Тротт подошел вплотную, оставив за спиной подергивающуюся стрекозу, и коротким ударом проткнул раненому грудь.

И лишь после этого остановился.

Алина услышала чье-то загнанное дыхание и только через несколько секунд поняла, что это она задыхается. Вокруг все было черным от крови, и ее снова замутило, перед глазами заплясали яркие пятна. А незнакомый убийца с внешностью профессора по матмоделям, сам покрытый кровью с ног до головы, внимательно посмотрел на нее зелеными ядовитыми глазами, подошел, поднял и, обхватив за талию, потащил дальше, вдоль берега.

Алина запиналась, висела на нем, как кукла с негнущимися ногами, вздрагивала. В голове не было ни единой мысли. Смотреть на инляндца было страшно — все лицо у него было покрыто бурыми крапинками.

— Не время для истерики, Богуславская, — процедил Тротт сбоку, — двигайтесь!

Когда Алинка в очередной раз запуталась в ногах и чуть не упала, он выругался, остановился, всмотрелся в ее лицо. Она ничего не соображала, ощущая, как закатываются глаза. Желудок все еще был сведен судорогой.

— Так мы никуда не уйдем, — пробормотал профессор. — Потерпите, Богуславская.

Тротт потащил ее к морю, красноватому от заходящего солнца, завел по пояс и безжалостно нажал на затылок, окуная лицом в воду. И так несколько раз, до тех пор пока она не начинала задыхаться и бить по поверхности моря ладонями. Крылья ее трепыхались под сорочкой. Инстинкт выживания перебил шок, и Алина уже хотела крикнуть «не надо!» — когда он остановился, снова посмотрел на ее лицо, обтер от воды рукой и опять очень четко проговорил:

— Легче?

Она быстро закивала, облизываясь. Вода горчила.

— Мы здесь как на ладони, Алина, — резко объяснил он. — Нужно уйти как можно дальше. Потерпите. Мы и так наследили, да и в засаду попали классически. Но есть надежда, что о нас не сообщили другим отрядам и убитых не сразу найдут.

Она снова кивнула. Говорить все еще не получалось.

Они шли до поздней ночи: лорд Макс, покрытый не только чужой, но и своей кровью — на его теле было множество мелких порезов, — остановился, только когда Алинка, уже не в состоянии терпеть, сорванным шепотом попросилась в туалет. Оглянулся — и она тоже посмотрела назад. Очень далеко по берегу моря двигались крошечные огоньки факелов.

— Это там, откуда мы ушли, — тихо сказал Тротт. — Сейчас начнется прилив, и наши следы смоет море. Мы достаточно оторвались, никто не помешает. Подождите немного, я проверю, чтобы никакой хищной живности рядом не было.

Он двинулся в темный лес, а Алинка осталась одна на берегу. Дул прохладный ветер, остужая разгоряченное тело, волосы и одежда были липкими от чужой крови, да и вся она, кажется, пропиталась этим тошнотворным запахом.

Профессор вернулся минут через десять.

— Все в порядке, — бросил он. — Идите.

Когда она вернулась из лесочка, Тротт, сидя на поваленном стволе, жадно глотал воду из фляги. Протянул ей:

— Садитесь, пейте, и будем учиться возвращаться на Туру.

Наверное, в этот момент она уже знала, что ничего не получится. Нет, объяснял он очень доступно: нужно закрыть глаза, выровнять дыхание, расслабиться, вспомнить что-то яркое из своей жизни наверху и захотеть вернуться. И она старалась, пробовала раз за разом, и честно выполняла все команды, и повторяла ритмику дыхания, и пыталась уйти в транс.

Не вышло.

В конце концов Алина просто закрыла лицо руками и бессильно склонилась вперед.

— Завтра попытаемся еще, — ровно сказал Тротт. — Сейчас поешьте. Мне нужно ополоснуться. Если хотите, можете зайти в море — здесь слишком соленая вода и крупных хищников у берегов не водится.

Он снова ткнул ей в руки флягу с водой, несколько сухарей, а сам отошел в сторону, начал раздеваться. Алина туда не смотрела, но по звукам слышала, что он вроде как пытался отстирать одежду, затем начал плескаться сам, что-то шипя сквозь зубы. Видимо, соль щипала раны.

Чистая вода и хлеб придали сил. Алинка пила медленно, хотя могла, наверное, выхлебать все. Но вряд ли у профессора есть другая фляга, а он наверняка тоже хочет пить. И жевала она автоматически — перед глазами то и дело вставала дневная кровавая расправа. Алина прекрасно понимала, что, не убей лорд Макс врагов, скорее всего, убили бы ее саму, — но как заставить себя забыть?

Снова вязко запахло кровью, подкатила тошнота. Алинка сглотнула, положила сухари и флягу на ствол и направилась к морю.

— Все в порядке? — Тротт, с обнаженным торсом, по пояс в воде, стоял и смотрел на нее: глаза принцессы уже переключились на ночное зрение, которое сделало профессора объемным и бесцветным. Крылья его бархатными пятнами касались воды.

— Да, — сипло откликнулась Алинка. — Мне просто тоже нужно помыться.

Сорочку она полоскала прямо на себе, терла, отвернувшись, тканью руки, лицо, шею. Опускалась в воду, пытаясь промыть волосы, но там оказался такой колтун, что все было бесполезно. Алина упрямо проминала его, полоскала — несмотря на то что от соленой воды щипало глаза и ранки от сухарей в уголках рта, а волосы становились только запутаннее и липли к рукам.

Профессор давно вышел из воды, оделся. В конце концов, устав сражаться за чистоту, вышла и Алинка. Кое-как отжала сорочку, села рядом с ним на ствол, выжимая волосы. Лорд Макс ел сухари, размеренно двигая челюстями и запивая водой.

Над ними по отдающим фиолетовым небесам друг за другом шли две ноздреватые луны, далеко впереди виднелось несколько красных пятен на облаках — где-то вдали извергались вулканы. Все незнакомое, чужое, только море шумело точь-в-точь как на Туре. Но пахло иначе, кислее и горше. Алина ежилась: мокрая сорочка холодила тело, ноги болели, а от волос все так же воняло кровью.

— Спасибо, что пришли за мной, — сказала она наконец. — Профессор… объясните, пожалуйста, кто мы такие? Где мы вообще?! Кто эти люди? — В ее голосе снова начали пробиваться истерические
нотки.

— Вас выбросило в другой мир после того, как вы бесконтрольно попытались подпитаться от однокурсников, — ответил инляндец таким тоном, будто они сидят на пикнике и ничего странного не происходит. — Вы что-то помните с экзамена?

— Холод… и голод, — жалобно проговорила Алина. — Потоки энергии. И как вы пытались мне помочь. Профессор… что значит «подпитаться»?

Тон стал испуганным, и Тротт недовольно покосился на нее:

— Не вздумайте снова рыдать, Богуславская.

— Извините, — сказала она, шмыгая носом. Слезы текли сами собой. — Извините. Вы только не сердитесь… пожалуйста. Я не всегда такая, правда.

Инляндец непонятно-раздраженно хмыкнул.

— Прекратите. Я вас не съем. Хватит, Алина! Не тратьте силы. Слезы здесь — непозволительная роскошь.

Она вытерла лицо рукавом мокрой сорочки и замерла. И Тротт ровно объяснил:

— Подпитаться — значит поглотить энергию других людей.

И пока она, забыв о слезах, переваривала, добавил:

— Этот мир называется Лортах, он связан с Турой системой периодических пространственных тоннелей. Вторые ипостаси людей, имеющих темную кровь на Туре, каким-то образом при созревании выкидывает сюда. Нас называют дар-тени. Я полагаю, что это связано с присутствием здесь нашего первопредка, Черного Жреца. Как он сюда попал — понятия не имею.

Он замолчал, снова отпил воды. Алинка напряженно думала.

— Вы хотите сказать, что я пью чужую энергию, как Эдик? И в моих предках, возможно, есть кто-то темный? — От удивления она даже запах крови перестала замечать.

— Совершенно точно есть, — педантично поправил профессор. — Ваш отец, Алина.

Алинка вздохнула и пригорюнилась. Плохо, когда не самые радужные догадки о самой себе подтверждаются. Например, о том, что ты внебрачная дочь. На этом фоне даже чудовищное открытие, что ты такая же, как убивший маму демон, не так потрясает. И что лорд Тротт тоже… ой!

— Вы его знаете, лорд Тротт? — с ужасом спросила она. — Моего отца? Это что… вы?

Природник усмехнулся и потряс головой. И долго, слишком долго прожевывал очередной сухарь.

— Упаси боги, — сказал он в конце концов. — Не я. Но ваш отец был моим другом. Он погиб семнадцать лет назад. Его звали Михей Севастьянов, и он был одним из мощнейших магов столетия. Вы наверняка читали о нем.

— Я читала, — подтвердила Алина и замолчала. — Вы мне расскажете про него?

— Потом, Богуславская. — Тротт тяжело поднялся, посмотрел на нее сверху вниз. — Нужно отдохнуть. Иначе, если завтра не получится уйти на Туру, потеряем преимущество во времени. Раньяры будут облетать берег, поэтому идти придется по лесу. Хотите еще пить?

Она сглотнула.

— Да. А нам останется на завтра?

— Я еще найду. — Тротт протянул флягу, и от его уверенности Алина как-то успокоилась. — Пейте. И пойдем спать.

Он выбрал убежище, похожее на то, что использовала она сама, — яму, устланную мхом, под расколовшимся пополам огромным стволом папоротника. Там, под древесными «створками», похожими на раскрытую ракушку, профессор сложил свой мешок, оружие, растянулся на мху и закрыл глаза. Алина, почти замерзшая во влажной сорочке, примостилась рядом.

— Не выходите без меня, — предупредил Тротт. — Если не сможете терпеть, будите.

— Хорошо, — смущенно буркнула принцесса и отвернулась.

Он почти сразу уснул, а она слушала звуки леса, ворочалась, пыталась под сорочкой укутаться крыльями. Ее снова мутило, снова начался озноб. В конце концов Тротт рядом что-то сонно и недовольно пробормотал-проругался на чужом языке, стащил с себя куртку и укрыл ее.

Куртка тоже была влажной, но более плотной, тяжелой и согретой чужим теплом, и Алина, повозившись еще немного и подтянув ноги к груди, тихонько прижалась спиной к боку профессора и все-таки заснула.

 

 

Утром пятая принцесса дома Рудлог проснулась от плотного аромата жареного мяса и чуть не захлебнулась слюной. Заворочалась, поджимая ноги и плотнее кутаясь в еще чуть сыроватую кожаную куртку. Половина головы болела так, будто по ней били, и горло, которое сжимал вчерашний мужик, саднило. Да и все тело ломило. И неудивительно. Удивительно, что она еще способна чувствовать, хотеть есть и переживать.

Алинка, потрогав волосы, которые намертво сбились в липкую паклю, закуталась в куртку и выползла из-под «створок» папоротника на поляну. Небо было стального светлого цвета, чуть затянутое облаками; с моря пахло свежестью.

Лорд Тротт сидел, скрестив ноги, у едва заметного и почти не дымящего костерка. Крылья его были расслабленно распущены. Над огнем запекалось несколько туш, подозрительно похожих на освежеванных крысозубов. Профессор повернул голову на шорох, увидел ее, поднялся, подошел.

— Как чувствуете себя?

— Лучше, чем вчера. — Алинка постаралась, чтобы голос прозвучал бодро, но получилось жалобно. Снова подергала себя за волосы. — Спасибо за куртку.

— Вы так крутились, что куртка — меньшая жертва, — суховато ответил Тротт. — Не дергайтесь, я только посмотрю. Поднимите подбородок.

Он осмотрел ей шею, провел рукой — кожу чуть закололо, и сразу стало легче дышать. Опустился на корточки, проверил заживающий старый порез на ноге, тоже коснулся пальцами. Защипало, порез на глазах стал затягиваться.

— Я немного восстановился, — объяснил он, поднимаясь. — Потом тоже научитесь регенерировать. Идите, умойтесь, родник там. — Тротт махнул в сторону рукой. — Поедим и снова попробуем вернуться на Туру.

Веселый родничок с кисловатой вкусной водой выбивался прямо из мхов. Алинка напилась, умылась и снова попыталась промыть волосы, но те слиплись намертво. Подумала и, стащив сорочку, горстями стала обмывать тело.

На одежде бурыми разводами виднелась кровь, и надевала обратно Алина ее с тяжелым чувством омерзения. От этой крови ее тошнило больше, чем от зажаренного крысозуба.

После принцесса аккуратно грызла тушку, стараясь не смотреть на пустые глазницы и торчащие крысиные резцы, но много есть не стала, побоялась, что станет плохо. Вместо этого попросила еще сухарей.

— Берите. — Профессор протянул ей мешок. — Если через полчаса не начнет тошнить, можно еще мяса. Чем вы вообще питались здесь?

— Грибами, — сообщила Алина, сосредоточенно вгрызаясь в сухой кусок хлеба. — Ягодами. В основном.

— Очень рисковали. — Тротт с почти насмешившей ее аккуратностью вытер руки о какую-то холстину. — Здесь много ядовитых.

— Нас же не берет яд, профессор, — невнятно объяснила она. — Это свойство нашей крови.

— Богуславская, думайте головой, пожалуйста, — тон его снова стал похож на тот, которым он отчитывал студентов, — это свойство вашей крови на Туре. Здесь другой мир, а сила крови ослабевает без поддержки божественного источника. Так что будьте осторожнее. Готовы пробовать вернуться?

— Да! — Алинка поспешно проглотила остаток сухаря. — Пожалуйста, профессор! Только… скажите, а что будет с моей второй ипостасью? Ей… мне… ну как же это сказать! Ей страшно здесь. Мы можем вернуться как единая сущность?

— Она останется здесь, — суховато проговорил Тротт. — Мой дар-тени отвезет ее в безопасное место. Относительно безопасное.

Алина вздохнула.

— А что будет, если меня… ее здесь убьют? Я тоже умру?

— Я не знаю, Богуславская, — кривя губы, ответил инляндец. — К сожалению, не знаю. По логике — да, но я не слышал о систематических внезапных смертях у темных на Туре. А здесь дар-тени погибают достаточно часто.

Тротт коротко и доступно повторил последовательность действий для возвращения на Туру. И принцесса, как и требовалось, снова и снова расслаблялась, закрывала глаза и пробовала. Очень упрямо, стараясь к концу не заплакать.

— Хватит, — проговорил профессор после очередной попытки. — Не знаю, в чем причина, Алина. Возможно, вы столько впитали энергии университета, что вас здесь зафиксировало. И вернуться обычным путем не получится.

— А есть необычный? — дрогнувшим от надежды голосом спросила принцесса.

— Я надеюсь, что есть, — почти мягко ответил инляндец. — Точнее, я предполагаю, что есть тот, кто может помочь. Доедайте мясо, Богуславская. Уже можно. И почему вы все время теребите волосы? Это нервное?

Пятая Рудлог замерла и поняла, что действительно опять раздраженно дергает себя за скатавшиеся пряди.

— Жутко воняет кровью, профессор, — неловко объяснила она. — И не промыть, и прочесать нечем. Это после вчерашнего…

Ее снова замутило.

— Этот запах… — голос стал сдавленным.

Тротт, сощурившись, посмотрел на нее. Встал, снял с пояса нож.

— Наклоните голову, — сказал он. — Все равно нужно обрезать. Иначе завшивеете.

Алинка сидела, склонив голову вперед, а лорд Макс методично обрезал склеившиеся пряди почти по самый затылок. Волосы, похожие на светлую, пропитанную грязью и кровью паклю, падали на землю, нож резал легко, и голова становилась легкой-легкой.

Наконец профессор остановился.

— Посмотрите на меня.

Алинка подняла голову — и инляндец, на мгновение задержав взгляд на ее лице, склонился очень близко и аккуратно убрал ножом оставшиеся у лица пряди, скользнул пальцами по волосам, словно проверяя, нет ли еще длинных. И тут же поднялся, собрал отстриженные пряди и пошел к костру. Оттуда запахло паленым.

Алинка ощупала голову — волосы торчали клочками, падали на лоб, не закрывая глаз. Но запаха крови она больше не чувствовала.

— Спасибо, — сказала она тихо.

— Не за что, — буркнул Тротт. — Доедайте, Богуславская. У нас впереди очень долгий путь.

Максимилиан Тротт

Пока принцесса послушно жевала мясо, Макс затушил костер, закрыл его снятым до разжигания пластом земли со мхом, присыпал ошметками папоротниковых листьев — и не определишь, что здесь что-то было. Богуславская то ли от сытости, то ли от отдыха порозовела и сейчас с любопытством олененка крутила головой, наблюдая за Троттом и рассматривая лес. Глаза ее еще были настороженными, под ними залегли тени, но лицо то и дело оживлялось, когда она на чем-то задерживала внимание. Истощена, руки тонкие, подрагивают от прошлого напряжения, губы бледные, воспаленные, а не потеряла интереса к миру.

Инляндец направился к роднику — наполнить флягу, ополоснуться самому после соленой воды и охоты на крысозубов с утра. Снял сорочку и, пока обливался, услышал мягкое шлепанье по мху. Обернулся, недоуменно поднял брови. Принцесса, сжав в руке обглоданную тушку и застенчиво прижавшись к стволу папоротника, у корней которого начинался родник, разглядывала Тротта с жадностью щенка, увидевшего косточку. Не лицо — плечи и грудь.

Крылья его непроизвольно шевельнулись, и лицо пятой Рудлог просветлело, она приложила ладонь к собственному плечу, попыталась прощупать что-то на себе. Поймала его взгляд, смущенно дернулась назад.

— Я почти почувствовал себя драконом, — суховато сказал Тротт. Она медленно заливалась краской. — Я вам потом покажу, чем отличается наше мышечное и костное строение от человеческого. Мне тоже было любопытно. Захороните эти несчастные останки под корнями, будьте добры, и подождите меня там, где я вас оставил.

Вернувшегося на поляну профессора встретил кристальной чистоты взгляд зеленых девичьих глаз. Но она все же не удержалась — пока он надевал сорочку, старательно делала вид, что глядит в другую сторону, и косилась на грудные мышцы, плечи. Удовлетворенно хмыкала и задумчиво шевелила крыльями.

Макс пристегнул к поясу короткий лук (тетиву пришлось перетягивать, прошлую попортила соленая вода), собрал выструганные стрелы. На его «пора идти» принцесса вскочила с радостной готовностью. Некоторое время даже спокойно шла следом по пахнущему зеленью и сырой землей лесу, пока он не оглянулся и не увидел, что она, чуть приотстав, быстро собирает ягоды с низенького куста.

— Богуславская, — позвал он, и подопечная, виновато глянув на него, подхватилась и подбежала ближе. — Вперед не забегать, в стороны не уходить. Идти за мной или рядом. Вы меня поняли?

— Простите, профессор, — несчастным голосом откликнулась она. — Очень тянет на кисленькое после мяса. Хотите ягод?

Тротт с раздражением посмотрел на испачканную соком ладонь с горстью ягод, и принцесса поспешно сунула их в рот.

— Как вы здесь выжили с такой беспечностью? — процедил он, пока спутница шумно жевала, запихав в рот слишком много ягод.

— Плохо. Мне было очень плохо и страшно, лорд Тротт, — дрогнувшим голосом призналась пятая Рудлог, заморгала часто и отвернулась — и у него снова возникло ощущение, что он ребенка обижает.

— Алина, — терпеливо проговорил Макс, снова начиная движение. — На самом деле не всякий взрослый человек продержался бы здесь столько, сколько вышло у вас.

Она посмотрела на него с удивлением, робко улыбнулась. Губы ее были в ягодном соке. Кислом соке.

— Вы меня похвалили, профессор?

Он остался невозмутим.

— Я отметил очевидный факт, Богуславская.

Она все еще недоверчиво улыбалась, шагая чуть позади, потом вздохнула.

— Мне просто повезло, так ведь?

— Верно, — согласился он. — Но сейчас, чтобы выжить, одного везения будет недостаточно. Послушайте меня внимательно. У вас нет обуви и в ближайшее время не предвидится, поэтому внимательно смотрите под ноги, чтобы не пораниться. Нам нельзя терять мобильность. Мы пойдем лесом — на берегу было бы проще, но нас там быстро обнаружат. В лесу много хищников. Громко не говорить, не визжать, не метаться. Смотрите по сторонам, наверх и следите за мной. Если я останавливаюсь — стойте. Если бегу — бегите. Понятно?

— Понятно, — проворчала принцесса и слизнула ягодный сок с губ, с ладони. — Я должна смотреть под ноги, на вас, по сторонам и наверх. Одновременно.

Тротт полуобернулся на ходу, и она сжалась, чуть не запнувшись.

— Я рад, что ваше душевное здравие восстановилось, — с сарказмом отметил он. И с раздражением добавил: — И прекратите меня бояться, Богуславская. Меня не надо бояться.

— Извините, — грустно сказала пятая Рудлог, подбираясь ближе и уже мирно шагая рядом. Светлые вихры на ее голове трепетали от ветерка. — Это привычка. На самом деле я почти не боюсь вас, профессор. Просто вы все время такой резкий и строгий. Будто я вас ужасно раздражаю. А иногда очень хороший. Только не язвите сейчас,
ладно?

Он хмыкнул, ибо на язык просилось-таки нечто язвительное. А студентка продолжала, аккуратно ступая по мху, обходя широкие папоротники:

— И я совсем не знаю, как к вам относиться… Вы ведь расскажете, куда мы идем?

— Если вы дадите мне продолжить, — сухо сказал Макс, и принцесса обиженно поджала губы. — Для начала нужно дойти до поселения дар-тени, в котором находится мой дом.

— А… — начала пятая Рудлог и осеклась под его взглядом.

— Потом вопросы, — жестко оборвал Тротт. — Без вас я бы дошел за две недели, но с вашей скоростью, дай боги, если дойдем за три. А то и месяц. Поселение находится на противоположной стороне залива, вдоль которого мы идем. Там отдохнем пару дней, а после направимся дальше. В горы.

— А… — снова пискнула принцесса, посмотрела на Тротта и вздохнула. — Простите, профессор.

— Естественно, мы будем каждый день пытаться вернуть вашу половинку обратно. В данный момент на Туре мы с вами находимся на монастырских землях, поэтому не пугайтесь, если проснетесь в незнакомом месте. Ваши родственники в курсе.

Принцесса тяжело вздохнула и опустила глаза. Потерла их ладонями. Но ничего не сказала и плакать не стала.

— Если вернуть вас на Туру не получится, остается два выхода. Первый — обратиться к нашему Источнику. К богу.

— К Черному Жрецу? — Макса опять прервали, широко распахнув глаза. — Вы знаете, где он?

— Знаю. — Интересно, ее любопытство когда-нибудь дает сбой? — Надеюсь, сейчас он согласится помочь. Путь к долине, где он находится, еще длиннее, чем отсюда до поселения. Я не знаю, сколько это займет у нас. Главное — остаться в живых.

Богуславская снова открыла рот, посмотрела на него и с видимым трудом закрыла. Макс прислушался: показалось, что следом кто-то идет, повернулся — и правда, из-за дерева вышла молодая маленькая косуля с детенышем. Принцесса перехватила его взгляд, тоже посмотрела вправо и совсем по-детски, широко заулыбалась — и улыбка сделала ее, крайне непривычную с этой цепляющей внимание линией рта, диковатым разрезом глаз и тонкой шеей, очень похожей на себя прежнюю.

— Второй способ, — продолжил он, отвернувшись, — куда более опасный. Мне известно, что те, кто вас ищут здесь, ждут открытия порталов, через которые они могут попасть на Туру. Полагаю, что если мы пройдем через такой портал, то вернемся в свои тела. Полностью, то есть здесь, на Лортахе, наших дар-тени не останется. Но в этом случае есть огромная опасность сойти с ума. Одна надежда, что мы находимся на храмовых землях. И существует препятствие: нам никак не пройти через то количество войск, которое собралось в ожидании открытия порталов. В любом случае я обещал вернуть вас, и я вас верну. Только не мешайте мне, Алина. От вашего здравого смысла зависит ваша жизнь.

Принцесса серьезно посмотрела на него:

— Я все понимаю, лорд Тротт. Я уже давно не маленькая.

Он снова хмыкнул.

— У вас были вопросы.

— Да. — Она воодушевилась, забежала чуть вперед, заглядывая ему в глаза. — А много таких поселений? И самих дар-тени? И что, все сюда попадают, как я? А как же они находят поселения?

Хорошие вопросы.

— Поселений несколько десятков, они расположены полукругом вдоль горного плато, к которому мы идем. С другой стороны от него море. А таких, как мы, полагаю, двадцать-тридцать тысяч. Обычно птенцы дар-тени с пуховыми крыльями, как у вас, появляются очень близко от поселений, а там регулярно ходят патрули и находят всех новичков. У городищ сильнее чувствуется связь с Источником, и они относительно защищены: отправленные к нам военные отряды империи блуждают в лесах, по пальцам можно пересчитать разы, когда до наших поселений доходили враги. Хотя, конечно, при полномасштабном наступлении вряд ли эта защита нас спасет. Думаю, дар-тени выпадают именно под сферой влияния Источника. Изначально мы беспомощны, как младенцы, единицы из нас помнят что-то о жизни на Туре. Честно говоря, я не знаю, почему вы оказались так далеко от поселения. То ли силы покидают бога, то ли сыграла роль ваша красная кровь. Также непонятно, почему вы, девушка, вообще оказались здесь. До сих пор появлялись только мужчины.

— А как же вы… — она снова покраснела, — как же вы… — и шепотом закончила: — Размножаетесь?

— Никак, Богуславская. От местных женщин мы не можем иметь детей. Хотя физиологически они идентичны жительницам Туры.

Она открыла рот, посмотрела на него, покраснела еще больше и захлопнула его, засопев.

Некоторое время что-то бормотала себе под нос, и Макс с интересом ждал, к каким выводам она пришла. Но спросила совсем
о другом.

— Я вот чего не понимаю, лорд Тротт… Этот мир ведь материален?

— Определенно материален, Алина. Что вас смущает?

Она замялась.

— Я не понимаю, как я могу существовать в двух материальных телах одновременно. На Туре всегда одна ипостась материальна, остальные заключены в энергетической оболочке. Если Четери оборачивается в дракона, его человеческая ипостась переходит в линии ауры. Получается, наш дар-тени — это часть ауры, вторая ипостась, так? Как же она может здесь быть материальной, когда я на Туре тоже материальна? Даже если сюда утягивает вторые ипостаси…

— Я думал над этим, — спокойно ответил Тротт. — Полагаю, все дело в том, что только для нас существенно деление на материю и энергию. А для высших сил это суть разные состояния одного набора волн. Поэтому ничего не мешает оторванным от нас линиям ауры с достаточным энергетическим наполнением в присутствии бога-Источника становиться материальными.

— А почему этот бог-Источник не возвращается на Туру?

— Я не знаю, Богуславская.

— Может, ему что-то мешает, — с жалостью пробормотала она. — Ему, наверное, тоже очень плохо далеко от дома.

Она шмыгнула носом и поспешно взглянула на Макса, словно проверяя, не будет ли он насмехаться. Но он уже не слушал ее — поднял голову, почуяв то, что ждал с самого утра, взял принцессу за измазанную ягодами ладонь и дернул под раскидистую шапку папоротника. Богуславская взволнованно ойкнула.

— Тише, — жестко, почти неслышно прошептал Тротт и на всякий случай закрыл ей рот рукой.

Гул, привлекший его внимание, усилился, над кронами мелькнули два неспешно летящих раньяра. Еще несколько летели вдоль берега и дальше над лесом.

Ищут. Значит, на их поиски от ближайшей твердыни скоро пойдут и охонги, а скрыться от них так просто не получится. С медленным ходом принцессы им никак не успеть к поселению до того, как навстречу придут всадники на инсектоидах. Значит… пока есть время подготовиться, а затем придется уповать на счастливый случай и собственные силы.

— А зачем они ищут именно меня? — ожидаемо спросила Богуславская, когда стрекозы улетели и она снова шагала рядом, посерьезневшая и опечаленная. Солнце поднималось выше, нагревая воздух, но их спасал ветерок, дующий с моря. — Откуда они знают, что я здесь? Да и… кто они такие, профессор?

Тротт отпил воды из фляги — предстояло очень много говорить. Протянул спутнице.

— Мне придется начать с истории этого мира, — сказал он. — Наберитесь терпения, Алина. Все вопросы потом.

— Хорошо, — пробурчала она, затыкая фляжку пробкой. — Никаких вопросов.

Макс постарался рассказать обо всем максимально сжато и емко, не забывая отслеживать периметр — основной опасностью было пропустить нападение паука, а если заметить его заранее, справиться будет куда легче. Закончил с краткой историей вторжения новых богов на Лортах, — принцесса на удивление долго молчала, не перебивая и кивая. Они шли и шли, а Тротт рассказывал о том, что материком правит император, тха-нор-арх, а империя поделена на земли, которыми управляют военные аристократы: кнесы или тха-норы, — что уровень развития местных жителей сопоставим с туринским около тысячи лет назад, что здесь принято рабство и жизнь человеческая ничего не стоит. Поведал о своем пребывании в Лакшии и ожидаемом открытии проходов на Туру для армии императора, о поднятых туринских предсказаниях о конце света и местных мифах про благословенную землю, куда можно будет сбежать с тонущего материка. О том, что старая жрица приказала найти беловолосую крылатую девушку и принести ее в жертву, чтобы она не смогла закрыть врата в другой мир.

— Но я понятия не имею ни о каких вратах, а уж тем более о том, как их закрывать, — недоуменно проговорила принцесса, зябко потирая рукой плечо.

— Тем, кто вас ищет, это неважно, — хмуро сказал Макс. — Императору подчиняются безоговорочно, и, если он приказал вас найти, они здесь все перевернут, но найдут. Нам нужно постараться уйти от них и успеть под защиту Источника.

Принцесса все больше бледнела, а на последних словах и вовсе передернула плечами. И посмотрела на него с жалостью.

— Теперь я понимаю, почему у вас такой плохой характер, — тихо проговорила она. — Жить здесь, даже наполовину, — я бы точно сошла с ума. Наверное, то, что другие дар-тени не помнят о жизни на Туре, — это благословение.

 

 

Макс один раз останавливался на привал, днем, в самую жару — когда заметил, что спутница стала отставать и запинаться. Благо в этой влажной местности за день всегда можно было наткнуться на несколько ручейков или речек. Алина, когда он объявил о привале, подавленно сказала «спасибо», да и вообще после того объема информации, которую получила от него с утра, выглядела испуганной и периодически кусала губы. Но не плакала, и на том спасибо. Речная вода освежила ее — и когда она вернулась в тенек умытая, с мокрыми волосами, то даже повеселела немного. И сухарем хрустела вполне задорно.

— Сейчас бы еще мяса, — мечтательно пробормотала она.

— Костер только вечером, — объяснил Тротт. — Днем нас выдаст дым, а ночью дыма видно не будет, огонь спрячем под навесом.

Макс проверил сумку: сухарей оставалось немного, максимум на неделю. Они, конечно, и так не пропадут: помимо мяса есть еще съедобные растения, вкусные клубни, которые можно запечь, — но клубнями не набьешь мешок, а на их поиск все равно будет тратиться время. В который раз он пожалел, что не обыскал убитых наемников — там наверняка были и припасы, и нужное оружие, — но на тот момент первоочередной задачей было увести Богуславскую подальше. Да и не было у него, раненного, сил, если честно.

 

 

Вторую остановку он сделал в глубоких сумерках, когда принцесса уже шумно дышала и пошатывалась от усталости. Но не жаловалась, да и вообще была очень молчалива — за оставшиеся полдня они дай боги пятью фразами перебросились. Макса это вполне устраивало. Успеют еще наговориться, а у него с непривычки горло болело.

Алина сползла на землю спиной к стволу, обхватила колени руками и опустила голову. Тротт быстро обошел окрестности — хищников не было видно, — умылся в ручье, выпотрошил подстреленную косулю, разложил костер, а она все сидела и сидела так. Затем встала и медленно побрела к ручью. Стянула сорочку — он мельком сквозь деревья увидел светлую спину, темные крылья, касающиеся ягодиц, длинные тонкие ноги и отвернулся, а Алина долго плескалась и выстирывала одежду. А он с досадой думал, что нужно было взять еще одну рубашку на смену. Не предлагать же ей свою, провонявшую потом. И ему без нижней одежды никак, разве что полуголым идти. И, конечно, нужна ей обувь, потому что скоро мхи станут реже, пойдут холмы, а там будут и камни, и колючие растения. И много чего нужно.

Принцесса так же молча вернулась — во влажной сорочке, села у костра на ствол, безразлично глядя на поджаривающееся мясо. Макс достал нож.

— Я вам сделаю прорезь на спине, — сказал он, — чтобы крылья были наружу, по жаре будет легче. Повернитесь.

Богуславская взглянула с благодарностью и повернулась — и он вырезал на сорочке в районе лопаток прямоугольник, помог вытянуть крылья — управлялась она с ними еще неуверенно, пришлось разрезать сзади воротник и потом связать его узлом. Пух был длинный, очень мягкий и забавно щекотал кожу. Макс уже и забыл, как ощупывал свои крылья, когда только осознал себя здесь. Точнее, Охтор ощупывал.

— Мясо скоро будет готово, — сказал он, обжигая на костре тонкую палочку. Разложил на коленях отрезанную от сорочки мокрую ткань, коснулся горячего кончика палки языком. — Смотрите, Алина. Вот это, — он нарисовал вытянутую дугу, — залив Мирсоль. Мы находимся примерно здесь. — Макс ткнул точку в начале дуги, снова сунул палочку в костер. — Впереди ориентиры — два холма, расположенные параллельно морю, на них сломанные ветром папоротники. Это примерно треть пути. — Смоченный слюной, импровизированный карандаш нарисовал холмы. — Дальше пойдет не такая легкая местность. И начнутся владения местного тха-нора. Здесь, — он ткнул палочкой далеко от залива, — находится его твердыня. Крепость Аллипа. Вдоль твердыни идет тракт, который тянется до самой столицы. А если от крепости пройти по прямой к горам, — в конце дуги залива появилась широкая полоса горного плато, — то вы выйдете на берег залива, к нашему поселению.

— Зачем вы мне это рассказываете, профессор? — безжизненным голосом осведомилась Алина.

— Потому что со мной может случиться что угодно, — резко объяснил он. — А вы должны выжить. Если я погибну, найдете в поселении его главу, Нерху. Я рассказывал ему о долине, где нашел бога. Он отведет вас в горы, к нему.

Принцесса сжалась еще больше. И мясо ела монотонно, словно не замечая, и выпила-то всего пару глотков воды, и спать легла, отвернувшись, молча. Макс, ополоснувшись, поставил вокруг слабенький щит, только чтобы проснуться, если будет нападение, покосился на сжавшуюся Богуславскую и лег рядом.

Заснул он мгновенно. И опять проснулся через короткое время. Лес был полон ночных звуков, но не это заставило его открыть глаза. Девушка рядом беззвучно рыдала, глотая слезы и дрожа всем телом, — а он-то удивлялся, что она такая молчаливая. Макс некоторое время послушал сдавленные всхлипы и судорожные сглатывания, снова снял куртку и накрыл спутницу. Погладил по плечу. Принцесса замерла.

— Не надо заранее оплакивать себя, — проговорил он ровно. — Мы еще живы, Алина.

— Мне страшно, — прошептала она дрожащим голосом.

— Я знаю. Это нормально.

— Я хочу домой, профессор.

— Постараюсь вас вернуть, Алина. Не плачьте.

Она повернулась лицом к нему, почти вплотную, схватила за руку. Ночное зрение сделало ее черты более резкими, темные провалы глаз лихорадочно блестели.

— Вы ведь не умрете, лорд Тротт?

— Постараюсь, — сказал он успокаивающе. — Спите, Алина. Завтра будет не легче.

— Вы всегда говорите правду, не так ли? — горько пробормотала она.

— Я вру чаще, чем вы думаете, — усмехнулся Макс. Пальцы ее сжимали его ладонь до боли.

— Никогда не думала, что такое может случиться, — шептала принцесса, — я не знаю, кто я, зачем я здесь, почему именно со мной это случилось? Я даже не знаю, как я выгляжу!!! Только понимаю, что внешность вернулась к моей изначальной, — но что можно разглядеть
в воде?

— Вы очень похожи на свою мать, — вполголоса проговорил Тротт. — Только разрез глаз в отца и цвет волос темнее. И линия губ отличается.

— Мама была красивая, — вздохнула принцесса, чуть расслабившись.

— Да, — согласился Макс суховато.

— Вы встречались с ней?

— Да.

— Получается, у меня нет ни мамы, ни отца, лорд Тротт.

— Мне жаль, Алина.

Она вздохнула. Но больше не всхлипывала.

— На самом деле ведь вам все равно, лорд Тротт. И я вам никто. Зачем вы вообще пришли за мной?

Он снова усмехнулся — последнее прозвучало почти агрессивно.

— Потому что я единственный, кто может это сделать, Богуславская.

Голос ее становился тише, невнятнее. И рука расслаблялась, и не сжималась она так больше.

— Вы хорошо деретесь… лорд Макс…

— Большой опыт, Алина.

— Научите меня… я хочу уметь защищать себя…

— Этому учатся годами.

— Все равно… все равно…

Она ровно задышала, прижавшись к нему коленками, так и не выпустив руку. Тротт некоторое время смотрел на ее спокойное лицо, затем потянулся поправить куртку — и остановил себя, покачал головой, поджимая губы. Закрыл глаза. Одно понятно: нужно довести ее до Источника. Знать бы, что там впереди и что сейчас происходит на
Туре.

ГЛАВА 10

1 февраля, среда,
начало сезона Белого Целителя,
Поворот года

В Бермонте весна календарная наступала на два-три месяца раньше, чем весна реальная, но это не мешало жителям радоваться увеличившемуся световому дню и праздновать Поворот года к лету. Несмотря на то что на северных территориях все еще продолжалась полярная ночь, народ жег высокие костры, пил горячее ягодное вино и угощал им огненных духов, плеская его в пламя, — пусть напьются сладким медом и вином, наберутся сил, чтобы подняться в небеса и уговорить солнце не задерживаться.

Важно выступали в замках и селениях линдов — баронств Бермонта — женщины берманов, гордясь округлившимися животами. Много детей зачиналось в Михайлов день, первое полнолуние августа, много и осенью, так что весна для потомков Хозяина лесов была временем плодовитым, материнским.

Зима в этом году уродилась мягкая, морозы и не лютовали-то совсем, и все знали, кого за это благодарить — солнечную королеву, подарившую мужу любовь и жизнь, а стране — тепло. И снова звучали молитвы всем богам и Триединому вернуть ее, не оставлять короля без жены, а Бермонт — без королевы и наследников.

Его величество Демьян, несмотря на подготовку к войне, с утра принял участие в торжествах. Подданным пока негоже знать, что одно испытание, скорее всего, скоро сменится другим. К тому же все, кому нужно, уже были в курсе, и к дуге Медвежьих гор, закрывающей Бермонт и от Йеллоувиня, и от Рудлога, постепенно стягивались войска. Конечно, прикрыть больше двух тысяч километров пиков невозможно, но одно дело — перебрасывать в случае атаки войска из ближайших районов, а другое — собирать по всей стране.

Но пока в столице было радостно и солнечно. Еще не закончились объявленные дни траура по погибшим правителям соседних стран, но жизнь течет своим чередом, и народ выходил на улицы праздновать. Демьян с матушкой и придворными после тщательной проверки службой безопасности посетили службу в Храме Всех Богов — и жена его, медведица, спокойно стояла под правой его рукой, слушая слова молитвы. Потом Бермонт провел праздничный завтрак с главами линдов, в том числе с сыновьями опальных линдморов, ныне пребывающих в медвежьем обличье, выслушал просьбы и милостиво разрешил короткие встречи с заложницами и детьми. Заодно объявил о предстоящих свадьбах: гвардейцы к брачному наказу его величества отнеслись со всем рвением, и чуть ли не треть заложниц выходила замуж. Матушка, леди Редьяла, строго следила, чтобы все было добровольно.

Линдморы его решение выслушали спокойно.

— Сестры наши и дети отданы тебе, — сказал один из них, — ты вправе решать их судьбу. Мы же, если позволишь, просим возможности не оставлять их без поддержки рода на свадьбе и дать им полагающееся приданое.

— Присутствовать родным на свадьбах позволю, — сухо согласился его величество, — как и встретиться невестам с матерями для наставления, но приданым девиц обеспечит мой дом. Раз я отец им теперь.

Оспорить слова короля не посмел никто.

Полина дремала в лесочке: утомившись от обилия людей и запахов вне замка, она с удовольствием сбежала в свой зеленый двор. Теперь Поля оборачивалась ежедневно и могла почти час пробыть в человеческом обличье, а вот просыпалась всего на несколько минут — но с каждым разом время бодрствования увеличивалось, и Демьян знал, что раньше полудня оборота ждать не стоит. Вернется с празднования — скорее всего, найдет ее спящей уже в человеческом облике. А там как повезет. Проснется или нет. Услышит его или нет.

 

 

На центральной площади Ренсинфорса перед замком нарастал гул и звуки музыки. Люди собирались на праздник и ждали короля. Демьян вышел из ворот в окружении старейшин и линдморов, под приветственные крики народа прошел к сцене и поздравил страну с Поворотом года. И никому, кроме магов и службы безопасности, не было известно, какие щиты укрывали его величество, как тщательно проверялось все вокруг. Затем король поджег на центральной площади широкий соломенный круг, выложенный вокруг плетеного, украшенного игрушками и лентами Дома сезонов и символизирующий годовой ход солнца, легко перепрыгнул через стену огня — чтобы снять для супруги и матери пару украшений на счастье и удачу — и вернулся обратно. Вслед за ним начали прыгать и другие мужчины — как берманы, так и люди, — и толпа шумела, ахала, аплодировала смельчакам. Где-то в стороне под звуки волынок и дудок уже начинались танцы: пусть официальные гуляния были отменены, люди принесли инструменты с собой. На площади пахло горячим ягодным вином, свежими ржаными сладкими лепешками и запеченным мясом, а его величество все поглядывал на солнце и на часы в стене здания городской администрации, и наконец поднял руку, прощаясь с народом, и направился к замку.

Полина

Королева Бермонта проснулась на зеленой травке, как всегда, от ощущения щекотки в левой руке. Сейчас собраться с мыслями оказалось проще, и Поля, преодолевая головокружение и щурясь от яркого солнца, приподнялась и с усилием села. И заулыбалась, обхватив колени руками и подставив лицо солнечным лучам.

Скоро придет Демьян. А пока нужно постараться подольше не заснуть.

Она просыпалась четыре раза, и в первый, в часовне, даже не поняла, что это не сон — но осознание того, что Демьян жив, накрыло ее таким невыносимым счастьем, что Поля задохнулась и снова улетела куда-то в темноту.

Второй раз она очнулась в их спальне, рядом с Демьяном, и уже осознанно потянулась за ощущением его рук, и запаха, и голоса, обхватила шею мужа руками и замерла, вжавшись в него, — только бы не истаял, не ушел, остался.

Он не уходил: почти робко целовал ее волосы и что-то говорил. Она не слышала и не понимала, сознание ее мерцало, но Полина упрямо сжимала зубы и держалась за Демьяна, не желая его отпускать.

Слова его наконец обретали смысл, звучание, пробивались сквозь сонную, болезненную пелену и головокружение.

— Я с тобой, Полюш, — говорил он глухо ей в макушку. — Всегда буду, только вернись. Посмотри на меня. Я жив, и ты жива.

«Откуда вернуться?» — захотелось спросить ей, но от мысленного усилия она снова почувствовала, как улетает куда-то, будто теряя сознание. Вцепилась в мужа изо всех сил, но руки ее ослабли, и она заснула.

— Что со мной произошло? — прошептала Полина на третий раз, щурясь от яркого солнца. Очнулась она во внутреннем дворе замка, все так же вцепившись в Бермонта. Спину кололо травой, и пробивались в сознание птичьи трели и запах зелени, и голова уже не так кружилась. И руки Демьяна были крепкими, и сам он совершенно точно был рядом. — Я помню только ритуал… Дракона, сестер. Я болела? Я думала, что умираю.

Демьян приподнял ее, усадил к себе на колени, и Полина, слабенькая, снова прижалась к его груди.

— Ты отдала мне всю свою виту, Поля, — глухо объяснил он, — поэтому твоя человеческая сущность ушла в кому. Слава богам, что ты пробовала мою кровь и обрела берманскую ипостась. Иначе ушла бы насовсем. А так все это время ты была медведицей.

Полина помолчала, слабо улыбаясь. В голове становилось все яснее, и ощущение безудержного, ослепительного счастья не уходило.

— Я ничего не помню с момента ритуала. Много времени прошло? — Она провела носом по груди мужа и чуть ли не заурчала.

— Больше полутора месяцев, Полюш. Только недавно Тайкахе удалось провести обряд, чтобы призвать твою душу. Теперь медведицы в тебе с каждым днем будет все меньше, а человека — все больше.

— И хорошо, — пробормотала она. — Жить вообще хорошо. Особенно с тобой, Демьян. Я бы не смогла, если бы не получилось.

— Поля, Поля, — глухо заговорил он, — как я ошибся, Поля… Как я виноват перед тобой…

Она отрицательно мотнула головой.

— Не надо, Демьян. Я все забыла, все. Это был не ты.

— Послушай меня, — попросил он с трудом. — Не жалей меня, Полюш, потому что я очень виноват и не стою жалости. Болезнь не оправдание. Достаточно было прислушаться к предупреждению Тайкахе, а я… Сделал тебе больно, почти убил, хотя обязан был защищать. Не знаю, что впереди, долго ли еще тебе возвращаться к полноценной человеческой жизни. Но если все получится, клянусь, что буду тебе лучшим мужем, клянусь, что скорее убью себя сам, чем трону тебя. Если бы я мог все изменить… если бы я мог быть менее самоуверенным… Но все уже произошло, и я понимаю, что моя боль — смешная малость по сравнению с твоей. Боги… если бы я узнал, что кто-то так поступил со своей женщиной, я бы его сам разодрал… а ты спасла меня, Поль. Спасла и имеешь право не терпеть меня. Я… пойму, если ты не сможешь жить со мной как с мужем, и не перестану восхищаться тобой и любить, жена моя.

Полина с усилием оторвала голову от его теплого, вкусно пахнущего плеча и с очень взрослым удивлением посмотрела на мужа.

— Я так тебя люблю, но я никогда не думала, что ты такой болван, Демьян Бермонт, — с сердцем сказала она и снова прижалась к его плечу, засыпая.

 

 

Сейчас Полина сидела на траве, и снова вспоминала этот разговор, и недовольно качала головой. Она столько пережила, перенесла, чтобы вернуть Демьяна, — и страх его потерять и ежедневное отчаяние совсем отодвинули на дальний план случившееся в часовне. Рассудок милосерден: сейчас и боль, и ужас, и бессилие казались ей кошмарным сном, и пусть холодок пробегал по спине, когда Пол об этом думала, и внутри все сжималось, но… они вдвоем справились со смертью. Справятся и с прошлым.

Раздались знакомые шаги, послышался запах чего-то вкусного, мясного, и на плечи Полины опустилась тонкая ткань. Королева с усилием открыла глаза, сжала плед на груди, сощурилась, улыбаясь. Муж сидел перед ней на корточках; рядом, на земле, стоял поднос с дымящейся едой — и картофель тут, и мясо, и овощи, и ягодный морс. Он сунул руку в карман.

— С Поворотом года, Поля, — сказал ее Демьян, протягивая крошечную деревянную игрушку — медведицу с вырезанным на боку солнышком. — С новой весной.

Они ели, как дикари, руками, скрестив ноги, сидя около подноса и вытирая пальцы о драгоценные кружевные салфетки, и Демьян рассказывал обо всем, что произошло, пока она была в коме. О свадьбе Ангелины и дракона Нории — Полина чуть не подавилась, но подумала и рассудительно проговорила:

— Тогда-то мне было не до других людей, а сейчас я понимаю, что у Ани было сильное чувство. Просто не думала, что она сможет… сможет принять его.

Рассказал он и о помолвке и скором браке Марины.

— Алинку-то еще замуж не выдали? — смеялась Полина, догрызая кроличью лапку.

— Я не слышал ничего, — со сдержанной улыбкой отвечал Демьян, наблюдая за женой, — но ты сможешь сама с ними поговорить. Хочешь сейчас позвонить?

Поля задумалась.

— Сейчас я хочу побыть с тобой, — сказала она тихо и немного виновато. — Позвоню завтра, ладно? Я обязательно проснусь. Ради них проснусь. А сейчас осталось совсем немножко, правда? Я уже чувствую, как начинает кружиться голова. Иди ко мне, Демьян. Расскажи мне еще что-нибудь.

Берман перебрался к ней за спину, обнял, и Полина откинулась ему на грудь, закрывая глаза.

— Что рассказать?

— Что-нибудь. — Голос ее становился слабее. И сон накатывал, пока тихо, мягко, незаметно, и голос Демьяна потихоньку отдалялся, затихал…

— …Я ведь думал, что признал тебя своей в ту ночь, когда ты пришла за Лунным глазом, Полин.

Даже сквозь дрему она почувствовала смущение и заворчала. Демьян сжал ее крепче.

— …Тогда я чуть с ума не сошел. Понимаешь, ведь в нас так много звериного, а в нашем роду тем более… близость к Великому Беру. И нас с детства учат, жестко учат сдерживать себя, свои инстинкты, иначе бы мы не смогли жить вместе с людьми. Традиции, правила, жесткая иерархия — это все призвано ограничить животное начало, чтобы оставаться человеком. А тогда… я никогда столько эмоций не испытывал. И адреналин, и возбуждение, и азарт охоты, и запах твой, и вкус твоей крови, и то, что и ты мне ухитрилась пустить кровь, и совсем не слабой оказалась… а потом я понял, что это ты, и совсем потерял голову. Мне бы ловить тебя, а я даже шевельнуться не мог.

Полина заворочалась, устраиваясь поудобнее, мазнула губами по его груди.

— Я слушаю, — почти неслышно и сонно прошептала она. — Я еще здесь.

— Лишь потом, когда я тебя нашел и убедился, что ты станешь моей женой, успокоился.

— А если бы не согласилась? — то ли подумала, то ли спросила вслух она. Марево сна уже укачивало ее на своих руках, и в объятьях Демьяна было жарко и уютно.

— Я бы тебя уговорил, Поль. Знаешь, какие-то вещи понимаешь со временем. Я вспомнил потом, как изумляла ты меня во время нашего с отцом и матерью визита в Рудлог. Я был так воспитан, что твое игнорирование правил приличия и живость ввергали меня в изумление. Ты была такой смешной. Такой громкой и навязчивой.

Полина недовольно, но без сердитости засопела.

— Сначала я от тебя прятался, а потом понял, что ты заставляешь и меня улыбаться и получать удовольствие от твоей требовательности и детского обожания. Я ведь был уже взрослым, девятнадцать лет, а ты из меня веревки вила. Помнишь, ты спросила меня: любил ли я тебя с детства? Тогда я сказал, что нет. Я считал, что все случилось именно в ту ночь, когда ты пришла за подвеской. А сейчас я думаю, что всегда тебя любил. Просто… ты же была совсем маленькой. И я совсем не воспринимал тебя как женщину. Даже не думал в эту сторону. Планировалось, что я женюсь на Василине, и мы вполне могли бы прожить жизнь в уважении и нежности друг к другу.

«Хорошо, что ты меня дождался».

Руки его держали крепко, и она совсем обмякла на его горячем теле, уходя в сладкую негу. И только краешком сознания еще слышала:

— Но… как же хорошо, что я тебя дождался. Что-то в этом есть свыше, Полли. Я десять раз мог жениться, но откладывал решение о браке, словно чего-то подспудно ждал. Да и, если честно, другие женщины никогда не зажигали мою кровь так, как ты… моя Поля. Даже в полнолуние. Даже в Михайлов день. Ты спишь уже?

Она хотела сказать, что нет, но голос Демьяна почти затих, и глаза открыть она не могла.

— Спи, Поля. Хорошо, что у нас есть хотя бы эти минуты… спи…

Ангелина

Ранним утром в Пески со стороны океана пришел игривый ветер, и все — и люди, и драконы — чувствовали его свежее, радостное дыхание, смешанное с тонким волнующим ароматом эльвиэля — страстоцвета, который всегда расцветал в первый день весны на песчаных приморских холмах. И Ангелина Рудлог, вставшая затемно и занятая делами, тоже вдыхала его: напоенный запахами свежести ветер отвлекал, звал на воздух, шелестя бумагами и обтекая магические светильники. И не помогали сосредоточиться ни кофе, ни обещание себе, что еще немного просмотрит информацию о возможных сотрудниках для министерств — и пойдет в парк.

До того как заняться делами, Владычица привычно заглянула в покои к Каролине, посидела немного на краешке ее постели, прислушиваясь к теплому материнскому умиротворению внутри. Сейчас Ани бывала так занята, что могла целыми днями не видеть сестру, но ей все равно было спокойнее, что младшенькая тут. К тому же за Каролинкой присматривал отец. За неполную неделю пребывания в Истаиле сестра загорела, посвежела и стала спокойнее. Конечно, пришлось в срочном порядке организовывать ей обучение на дому и приглашать из Рудлога достойных учителей, да и Кариша скучала по подругам в школе и старшим сестрам. Но у нее была своя отдушина, свой мир, в который она уходила с головой. Рисование. Дар, похожий на манию.

И сейчас на изящном столике около ее кровати лежали несколько набросков, неразличимых в сумраке, и на постели виднелись лист бумаги на планшете, карандаши. Ани взяла его в руки, присмотрелась: рисунок был не закончен, будто художницу сморило на половине и дорисовывала она уже сквозь сон. Василина, маленькая, крошечная, но узнаваемая и кормящая с руки кого-то огромного и пламенного. Кого именно — понять было невозможно.

Ангелина взяла другой набросок и застыла, слабо улыбаясь и переживая острое, щемящее тепло в груди. На белом листе бумаги, очень трудно различимая в темноте, но точно она, Ани, сидит, скрестив ноги на траве, с отросшими распущенными волосами, с восточным легким покрывалом на волосах — кроме этого покрывала, защищающего от солнца, и нет ничего на ней. А в руках — толстенький ребенок, сосущий ее грудь, налитую, крупную, совсем не такую, как сейчас.

Ангелина Рудлог была настоящей дочерью своей матери, и детей ждала со всей огромной любовью, что хранилась в ее душе, и прекрасно знала, что никто ей не помешает и рожать, и управляться с Песками. И сейчас, с нежностью погладив малыша на рисунке, напомнила себе обязательно включить в ближайшие планы давно назревшее обращение к Хань Ши по поводу дара сестры, аккуратно убрала планшет и карандаши на столик, потрогала затылок Каролины — не вспотела ли, не жарко ли? — и направилась в свой кабинет. Во дворце уже пахло едой с кухни, но было так рано, что есть не хотелось. А работать было нужно.

За окнами кабинета послышался тонкий мелодичный свист, в сумраке мелькнула стайка светящихся белым анодари. Определенно сегодня необычный день. Стихийные духи тоже это ощущали. Хотя кому еще радоваться наступлению сезона Белого Целителя, как не туманным и крылатым совушкам-котятам, анодари?

Ани глотнула кофе и заставила себя опустить глаза к бумагам. Дороги. Прежде всего нужно решить вопрос с дорогами. Дороги и электричество.

Она уже провела переговоры с несколькими крупными банковскими сетями — чтобы разместить драконье золото, — нашла команду финансистов, которые в течение недели должны были прибыть в Истаил и для начала подсчитать, сколько сокровищ во всех драконьих городах, чтобы потом вместе начинать строить государственный бюджет и планировать первоочередные траты. Договорилась о покупке пяти грузовых и нескольких транспортных листолетов: пока строятся дороги, магический транспорт выручит, и сейчас, когда нет полосы блуждания, легко можно переправить их в Пески, обогнув горы по морю. Уже назначены были встречи с главами газодобывающих и нефтяных компаний Туры. Список дел и планирование занимали теперь несколько тетрадей и каждый день пополнялись, раздувались до такой степени, что кто другой давно впал бы в отчаяние.

Но Ани только поджимала губы и постепенно, шаг за шагом, где-то сомневаясь, где-то преодолевая отсутствие опыта и неуверенность, решала вопрос за вопросом. Методично, последовательно. Как делала все и всегда.

Снизу, из-под тяжелого, пахнущего старым деревом стола раздалось тявканье, и по ноге мазнуло прохладным, с обожанием лизнуло по лодыжке.

— На место, — не поднимая глаз, приказала Ангелина. Раздалось подавленное шлепанье, сопение, а Владычица притянула ближе подвешенный в воздухе шар магического светильника и открыла очередную тетрадь со списком необходимого. Нужно еще заказать восемь временных телепортов для открывшихся городов, помимо Тафии и Истаила, нанять для их обслуживания инженеров и магов… пусть это очень дорого, но иначе привлечь персонал из Рудлога и других стран будет невозможно. Скоро, скоро сюда прибудут помощники, в министерствах закипит работа — пока все службы расположат во дворце, благо места хватит всем, — и им с Нории станет полегче.

Сбоку снова раздалось сопение; Ани повернула голову. Ее тер-сели сходил с ума: катался по полу, словно кошка, дрыгал лапами, поскуливал, прыгая за трепещущими занавесками у окон. Снова тявкнул, и в ответ на его игривый зов в импровизированный кабинет Владычицы из предрассветных сумерек впорхнула стайка весело посвистывающих анодари, завертелась вокруг водяного пса — тот и вовсе взбесился. Ани, окруженная маленькими стихийными духами, придержала бумаги и строго проговорила:

— На выход!

Тер-сели, обиженно гавкнув, просочился сквозь пол — и через несколько секунд снаружи послышалось его тявканье. Туда же понеслись анодари.

Скрипнула дверь. Ани оглянулась и поняла, что поработать с утра теперь не получится. Владыка Нории прошел в кабинет, сделал неуловимое движение кистью — и светильники засияли ярче, — склонился к жене, с удовольствием коснулся губами ее волос. И отошел к окну, вгляделся в полумрак.

— Позавтракаешь со мной? — спросил он. Глаза его были красными, выглядел он уставшим, но с удовольствием втягивал носом воздух, и Ани с удивлением увидела, как хищно заострилось лицо мужа. По телу ее пробежала дрожь. — Сегодня долгожданный день. Наш народ так ждал его, Ани-эна. Я торопился, боялся не успеть до восхода солнца. Хочу, чтобы ты увидела полет, шари. И услышала. Те, кто в браке, проводят этот день со своими парами, и я хочу провести его с тобой.

Всего две недели прошло с их свадьбы, две недели, до отказа наполненные событиями, а они оба уже тяжело работали и даже краешек огромной горы нужных дел еще не сдвинули. Нории посещал ожившие города Песков, куда тоже начинали подтягиваться кочевники из бывшей пустыни, срочно ставил в управление кого-то из драконов — пока не начнут появляться новые Владыки. В каждом из белых городов нужно было помогать налаживать жизнь. Накануне после Королевского совета он улетел в Ставию, затем навестил прибрежную Лонкару, которая была столицей при его отце, и только сейчас вернулся. Нории плотно занимался налаживанием жизни в Песках, оставив Ани внешние связи, и часто случалось теперь так, что и за поздним ужином (когда они оба были в Истаиле) продолжалось обсуждение дел и планов.

Оно прекращалось только в спальне. Дверь открывали Владыка и Владычица, а заходили туда мужчина и женщина, и не было места на прохладных простынях широкого семейного ложа чему-либо, кроме них двоих.

Завтрак накрыли в укромном месте на берегу одного из прудов, выставили далеко по кругу охрану — чтобы никто не нарушил отдых молодоженов. Нории вел Ангелину по парку, посматривая на восток: солнце уже зажгло розовым и желтым паутину облаков у горизонта, окутало купол дворца перламутровым сиянием и вот-вот должно было появиться во всей своей славе.

На шелковом покрывале, постеленном прямо на свежую траву, были выставлены серебряные черненые подносы, а на них дымился чайник с чаем, стояли блюда со свежими сладостями, лежали горками сладко пахнущие медом ягоды и фрукты.

— Мне нужно освежиться, — Нории подхватил с блюда кусочек дыни и с наслаждением проглотил его, — потом я присоединюсь к тебе, Ани. Не хочешь со мной?

— Позже. — Горьковатый вкус кофе во рту захотелось смыть чаем, да и сладкие лепешки манили запахом печеных тертых орехов.

Владыка оставил ее наслаждаться завтраком, а сам скинул одежду и пошел в пруд. Ангелина, чувствуя сквозь легкое платье прохладный шелк покрывала, расслабленно ела, пила любимый чай и наблюдала, как в рассветной дымке, среди яркой зелени пышных деревьев рассекает стальную воду ее мужчина. И почти пропустила момент, когда на ветви упали первые солнечные лучи.

Нории, выходящий на берег, остановился — солнце высветило его всего, засияли тонкие узоры на теле, — и поднял голову, зажмурившись. И в этот момент раздался первый вибрирующий драконий крик, пробирающий до нутра, сбивший дыхание, — и в небеса над дворцом вертикально взмыла первая драконица, кружась вокруг своей оси, как огромная, сияющая нежно-розовым бабочка. Она поднялась так высоко, что глаза уже не могли рассмотреть — просто сверкающая точка в небесах, — и потом тихо, по широкой спирали, не двигая крыльями, начала спускаться к земле, выпевая нежную, курлыкающую, почти мурлыкающую песню, — даже Ангелине захотелось улыбаться, и дыхание участилось, и губы пересохли.

За первой драконицей торжественно и с победными криками поднимались другие, и вскоре почти два десятка кружились над Истаилом, похожие на волшебных птиц, на легкие опадающие перышки. И они пели, пели… боги, как они пели! Казалось, от этой полной жизни песни деревья на глазах становятся зеленее, и трава пробивается юными свеже-салатовыми ростками, и распускаются новые цветы, и ветер становится все нежнее. Ангелина затаила дыхание — ей самой хотелось раскинуть руки и взлететь, присоединиться к медленному танцу дракониц.

И тут над парком прокатился агрессивный трубный рев, и вверх, тяжело взмахивая крыльями, поднялся кто-то из драконов. Он не танцевал — он стрелой рванулся к одной из дракониц, к другой — выпуская когти, планируя сверху, — но его сбил второй, и в небесах началась настоящая драка.

То и дело в небеса взмывали драконы, и драконицы, дразня их, изворачивались из пастей и огромных лап, пронзительными криками подбадривали бойцов и стремительно улетали куда-то на север, как только начинал определяться победитель. Сверху летели настоящие пух и перья, а Ангелина все никак не могла вздохнуть полной
грудью.

Драконы, окрашенные кровью, источали вибрирующую ярость и неслись за улетающими самками, и до ужаса возбуждающе и страстно хотелось понять, что же происходит потом, наедине.

— Охота еще долго продлится, — раздался рядом с ней рокочущий голос Нории. Он протягивал жене руку, но смотрел багровыми глазами в небеса и улыбался, и седая прядь в его волосах казалась серебряной. — Присоединятся к ней драконы и драконицы из других городов, и будет еще немало боев.

— Ты бы хотел быть с ними? — спросила Ани, принимая его руку и поднимаясь.

— Я уже там, где хочу быть, шари. — Нории притянул ее к своему мокрому телу, зарылся пальцами в волосы и жадно, голодно поцеловал.

Он любил ее там, на красно-зеленом шелке, среди серебряных блюд, под далекий рев драконов и манящее курлыканье дракониц, и воистину ненасытен был в это утро. Слизывал с ее спины раздавленные ягоды, кормил сладостями, вжимал тяжелым телом в разогревшуюся землю, омывал в теплых водах пруда. Нежный, напоенный страстью и весенним чистым ароматом ветер легко гладил их тела, когда они отдыхали рядом, глядя в слепящие лазурью небеса.

Внутри Ангелины вскипала, набирала мощь эйфория такой силы, что в какой-то момент она вдруг увидела прохладную голубоватую ауру Нории и потянулась к ней, раскрываясь навстречу и жадно впитывая в себя. Засмеялась, поднимаясь вверх тонким жаром — над прудом, над зелеными кронами деревьев, — раскинула руки-крылья, глядя на задравшего голову, улыбающегося, ставшего очень маленьким Нории… и понеслась прочь, увидев в зеркале воды огромное отражение белой драконицы с красным гребнем. Свое отражение.

Пока привыкала к телу, лететь было страшно — слишком широк был размах собственных крыльев и слишком маленькими казались по сравнению с ней дома и улицы Истаила. А вдруг упадет, вдруг разобьется? Но прошло совсем немного времени, форма начала подчинять себе сознание — и Ани потянуло выше, дальше, в головокружительные яркие небеса, и она поднялась к сияющему солнцу — и нырнула вниз, и понеслась дальше, уворачиваясь от нагнавшего ее мощного белого дракона. Но он не хватал — играл, налетая, слегка прикусывая загривок и тут же отставая, или подныривал под нее и скользил животом к животу, будто обнимая крыльями и напоследок щекоча хвостом, или пикировал сверху и чуть царапал когтями передних лап бока. Ей смешны и волнительны были эти игры. И рядом с ним она опять чувствовала себя маленькой — размах крыльев Нории был больше метра на
четыре.

«Шари, шари, — рокотал его голос у нее в сознании, а она слышала одновременно позади грозный рев и смеялась-курлыкала в ответ, кувыркаясь в теплом, напоенном солнцем воздухе. — Лети быстрей, шари, чтобы слаще было догонять тебя».

Свистел напоенный ароматом страстоцвета ветер, мелькали внизу пышные тропические леса и голубые озера, темно-синей змеей вилась могучая река Неру, то попадая в поле зрения, то уходя вправо, а Ангелина все ускорялась и уверенней, смелее чувствовала себя, окончательно привыкнув к огромному телу. И сама уже встречала Нории укусами и хлесткими ударами хвоста, поворачивалась в воздухе лапами вверх и дразняще отталкивала его, возбужденного, яростно-настойчивого, набирала скорость, пытаясь улететь подальше.

Игра, переходящая в борьбу, и полет разгорячили ее, и вымел сладкий ветер из головы все мысли. Не слышно было уже в голове рокочущего шепота Нории — зато Владыка гулко ревел рядом с ней, налетал сверху, напарываясь на острый гребень на спине, и чувствовала она запах его и своей крови, и это тоже волновало, добавляло
страсти.

Дракон начал загонять ее — пикировал, широко расставив крылья, то слева, то справа, жестко толкал к земле, утомлял, заставляя выворачиваться, и она раздраженно, агрессивно рычала сама, облизываясь от запаха крови и изгибая шею, чтобы на лету лизнуть его раненую грудь, щелкая пастью у его тонкой шеи. Да, ты сильнее, да, ты быстрее, и мощь твоя волнует меня, но не тронь, пока не позволю!

Под брюхом пронеслись тонкая речка, водопад, красные скалы, окружающие небольшое озеро и поднимающиеся заросшими лесом отлогими террасами. Живот и поджатые лапы защекотали верхушки деревьев, в бока снова впились когти, в загривок — зубы, и тяжелый дракон с усилием начал прижимать ее к земле. Ани вывернулась — и покатились они, ломая деревья, рыча и кусая друг друга, и долго боролись, пока Нории не победил ее, не прижал брюхом к земле, пахнущей весной и древесиной, не обвил шею шеей и не опустился
сверху.

Дико было все происходящее, но никто из них не чувствовал смущения или ужаса. Ни во время страстного окончания полета, ни после, когда огромный дракон урчал и ворковал, как большой грузовик, отираясь мордой и шеей о разнеженную, подогнувшую лапы супругу, и ласково касался языком чувствительных мест за длинными ушами и под челюстью и там, где были видны укусы и царапины. Ани вытянула шею на земле и почти дремала. Сам Нории своих ранений словно не ощущал, хотя грудь была исполосована ее гребнем.

Она почти уснула, когда Владыка чувствительно толкнул ее носом в бок, под лапу: «Нужно обернуться, шари. Ты слишком долго в чужом облике. Это истощит тебя».

Она неохотно пошевелилась, приподнялась: муж был прав. И через мгновение стояла на неуверенных ногах, слабо улыбаясь. Покачнулась после оборота, Нории придержал ее мордой, и Ангелина прижалась к нему, гладя огромную голову.

С возвращением в человеческий облик пришло и смущение. И Владыка, ощутив это, тоже перекинулся, обхватил ее большими руками.

— Не надо, Ани, — проговорил он мягко — и Ангелина подняла лицо, взглянула ему в глаза. — Ты сделала мне подарок, о котором я не смел просить, и силы твоей ауры хватило на долгий оборот и полет. Не стыдись. Ничто и никогда не может быть постыдным из происходящего между мужем и женой по взаимному согласию. Неужели ты жалеешь?

Она вспомнила и упоительный полет, и игру, перешедшую в борьбу и любовь, и уверенно покачала головой.

— Не жалею.

— Хорошо, — пророкотал он, с наслаждением прижимая жену к себе. — Мне было очень хорошо, моя Ани. Пойдем к озеру, Мать-Вода освежит и даст силы. И полетим домой.

 

 

Да… домой. Дома ждали Каролинка и Святослав Федорович. Дома копились дела. Был огромный дворец, и город, с надеждой смотрящий в сторону Владыки и Владычицы, и целая страна вокруг. Были нани-шар — Ани так и не смогла заставить себя переселить их и периодически навещала девушек, к своему удивлению, отдыхая среди их щебета и боязливого любопытства. Ожидали встреч дельцы, банкиры и торговцы. Все это множеством нитей привязывало Ангелину к новому дому. К Пескам.

Когда они с Нории напились ледяной воды из скального озера, Ани села на теплый камень, огляделась. Далеко-далеко в озеро падала белая нитка водопада, берега поднимались покатыми гранитными боками, и едва слышно шелестели пышные кроны деревьев, обрамляющих чашу с почти прозрачной от лучей солнца водой, из которой тянуло холодом. Было очень тихо. Пахло разогретым камнем и землей.

— Побудем здесь еще немного, — сказала она мужу почти шепотом. — Сегодня можно.

 

 

Они купались и грелись на камнях, разговаривая о вещах, не относящихся к государственным делам.

— Если бы мы раньше понимали, что нам доступны такие масштабные обороты, — с легкой горечью говорила Ани. Она лежала на животе, подложив руки под щеку, и теплый гранит разогревал ее немного ноющее тело, и тихий плеск воды вводил в дрему. — Можно было бы перебраться через границу к той же Талии, не опасаясь, что задержат. Да и защищаться хорошо, когда можешь стать огромной.

Нории, сидевший рядом, опираясь руками о землю и подняв лицо к солнцу, покачал головой.

— Твое пламя стабилизировалось в браке, Ани-эна, поэтому ты и можешь принять устойчивую крупную форму. Это доступно и твоей сестре, Василине, потому что ее аура из-за коронации уже превысила твою. А вот третья сестра никогда не сможет достичь даже половины твоего размера, четвертая — и четверть не осилит…

— Зато она может оборачиваться медведицей, — улыбнулась Ани. Из дворца Демьяна регулярно слали весточки о состоянии Поли, и то, что она регулярно оборачивается и просыпается, почти убрало из сердца старшей Рудлог горечь вины от того, что не уберегла, не предотвратила.

— Это другое, — пророкотал дракон. — Полиморфия и оборотничество в основе имеют разные источники. Полиморфия свойственна только сильным детям Красного. Твоя аура — многоликий огонь, который может принять любую форму, уплотнившись из энергии в материю. Равно как наша аура разворачивается в дракона. Ты словно мягкая глина, можешь вылепить из себя что угодно. Но глина, из которой вылепили фигурку дракона, остается по сути своей глиной, как и ты остаешься пламенем. Ты при этом не становишься драконицей, носительницей крови Белого и Синей. Твоя кровь не меняется. Ты не можешь долго оставаться в чужой форме, не теряя человеческий разум, а мы способны годами и десятилетиями жить в драконьем облике. Как и берманы в медвежьем. И оставаться разумными. А вот твоя сестра… в ее ауре явно видны земные побеги силы Зеленого Пахаря. Она сейчас — и огонь, и земля, может и зачать, и выносить, и родить в медвежьем обличье. Ты же по форме можешь быть и драконицей, и верблюдицей, и ящерицей, — он усмехнулся, и Ангелина с нарочитой строгостью взглянула на него, — а по сути — всегда только
огонь.

Ани слушала внимательно. Она любила, когда Нории начинал рассказывать что-то неведомое ей, — любила и жалела, что слишком многих знаний лишена ее семья.

— А если я тоже выпью твоей крови, моя изменится? — спросила она после недолгого раздумья.

— Твоя сестра пила кровь Демьяна Бермонта? — заинтересовался Нории. Ани кивнула. — А я-то думал, как это могло случиться. Да, сильная кровь правящего монарха и ее собственная как усилитель вполне могли дать такой результат. У твоей сестры Марины с ее мужем так уже не получилось бы, как и у Василины. А что касается тебя — не знаю, шари. Ты сильнее сестры, и как сработает моя кровь, даже не могу предположить. Может, влияние моей крови будет просто выжжено. Но если ты захочешь, я напою тебя.

— Я подумаю, — проговорила Ани приглушенно, с удовольствием растягиваясь на теплом камне. — Я бы хотела, чтобы наши дети могли летать, Нории. И почувствовать… что такое брачный полет. Это великолепно.

— Кто знает, шари. — Дракон лег рядом с ней на живот, скользнул рукой по спине супруги, задержал ладонь на ягодицах, улыбнулся. Голос его звучал гулко, расслабленно. — Дочь Красного, ставшая женой первого дракона, смогла дать нашему племени устойчивость и родила мужу четырнадцать крылатых детей. А они были так сильны, что, даже когда брали в жены дочерей человеческих, их дети рождались драконами. Это потом, через несколько поколений, наша кровь ослабла и мы могли иметь крылатых детей только от соплеменниц. Да, наши предки были не в пример мощнее, но и ты сильна, моя Ани.

Они провели на озере несколько часов, пока голод и клонящееся к раннему февральскому закату солнце не погнали их домой. Ани, прижимаясь к горячему телу дракона и вдыхая запах цветущего эльвиэля, думала о том, что этот мужчина рядом, несмотря на его силу, не ограничил ее свободу, а наоборот, дал волю. Ведь внутренние запреты — не показывай эмоций, веди себя достойно, не думай о себе — не менее тяжелы, чем внешние ограничения.

И да, завтра опять придется погружаться в дела, забывая об отдыхе. Но сегодня — сегодня можно побыть свободной.

ГЛАВА 11

1 февраля, среда, Тафия

Над Городом-на-реке с утра тоже играли драконы и драконицы, и даже когда улетели те, кто жил в Тафии, то и дело над дворцом раздавались рев или курлыканье, и мимо проносились представители крылатого племени, обезумевшие от брачной погони.

Светлана проснулась с утра от этого рева и очень испугалась, но Чет сквозь сон пробормотал: «Спи, женщина, это молодняк разыгрался» — и невозмутимо засопел дальше.

Легко сказать «спи», когда снаружи так интересно! Она чувствовала волнующий аромат какого-то цветка, который лился в их покои, и слушала крики драконов, а муж ее так спокойно спал, будто ничего необычного не происходило.

В конце концов любопытство победило, и Светлана, накинув широкое платье — шел пятый месяц беременности, и живот уже был заметен, — тихо вышла из покоев, поднялась на второй этаж и направилась на террасу.

Два дня назад их навещали Энтери с Тасей, с которой они успели стать хорошими приятельницами. Тася была простой и очень доброй и в прошлые посещения с улыбкой рассказывала, что после того как Владыка Нории отпустил Ангелину Рудлог — задолго до их свадьбы, — к ней пришла делегация нани-шар и попросила продолжить уроки по чтению и письму.

— Я же сама только школу закончила, — просто призналась Тася, — какая из меня учительница? Но так просили, что решила попробовать. Теперь вот занимаемся, читаем вместе, когда я не помогаю Энтери с лечением. Врачей в Истаиле нет, люди обращаются к драконам, а я могу и травы смешать, и запись вести. Конечно, мы не столько читаем, сколько я рассказываю им о своем городке и о наших обычаях.

Света, сев с гостьей на скамью во дворике, вспомнила этот разговор и спросила:

— А живут эти нани-шар по-прежнему во дворце?

— Те, кому никак не возвратиться домой, — кивнула Тася. — Нам это странно, но они совсем безобидны, как дети, и боготворят жену Нории. И боятся ее. Хотя я не понимаю, чего бояться. Мы с Энтери иногда ужинаем с ними. Да, Ангелина не тепла, немного строгая, на учительницу похожа. Но совсем не злая.

Света представила, что бывшие женщины Чета оставались бы рядом, и помотала головой. Нет, она бы с ума сошла.

— Тут другой менталитет, — пояснила Таисия, — я часто хожу в центр, болтаю с соседями. Люди очень добродушные, разговорчивые, гостеприимные. Похожи на мой народ, тараноби, но у нас к девушкам отношение куда строже. Здесь никому не кажется ужасным, что у Владыки есть Владычица и есть гарем. Но в Истаиле все знают, что Нории ни на кого не смотрит, кроме жены. Ее считают великой колдуньей и гордятся, что дракон смог покорить ее. И еще говорят, что ей не по статусу ревновать к простым женщинам, и она очень милостива, что не заколдовала нани-шар, а взяла над ними покровительство, и они теперь завидные невесты.

Да, менталитет у жителей Песков и правда был иным. И у драконов — иным. Света поделилась с Тасей своими страхами по поводу брачного полета.

— Я не боюсь за Энтери, — с улыбкой сказала Тася, — но, чтобы ему не было тяжело, мы уйдем на это время к моему отцу, в Теранови. А потом вернемся. Но, даже если бы не уходили, надо верить своему мужу.

Сейчас Света с опаской наблюдала за битвой двух драконов над рекой. Бой происходил далеко, драконы казались не больше голубей, но рычание и поощряющие крики кружащей вокруг драконицы доносились и сюда.

Раздались шаги, к Светлане подошел бодрый Четери, склонился, потерся щекой о щеку, обнял. Света подняла голову: глаза у него были багровыми, но в остальном он казался совершенно спокойным. Посмотрел в сторону реки, усмехнулся.

— Хороший сегодня день.

Она напряглась, и Чет захохотал, сжимая ее крепче.

— Света, — пояснил он, растягивая слова, — я старый ленивый дракон. Женатый старый ленивый дракон. У меня столько было уже полетов, что ничего нового я там не узнаю.

— Но ты хотел бы, — пробурчала она с горькой неловкостью. — У тебя глаза красные. А я не могу тебе этого дать.

— Инстинкт. — Четери пожал плечами. — Когда видишь еду, выделяется слюна, а в брачный полет драконов тело реагирует возбуждением. Но я — это больше чем голод, инстинкт или зов крови, Света. Меня этому научил Мастер Фери: он испытывал нашу волю, и еще тогда меня переломало, и я стал хозяином своего тела. Меня волнует запах эльвиэля и крик дракониц, мне приятно наблюдать за битвами, — он кивнул в сторону реки, откуда снова донесся грозный рев, — но этот день пройдет, а ты останешься со мной.

Один из драконов рухнул в воды Неру, второй, сделав победный круг над вынырнувшим соперником, вытянулся стрелой и понесся за едва различимой драконицей.

— А потом они… не держат друг на друга зла? — осторожно поинтересовалась Светлана, наблюдая, как поднимается из воды проигравший дракон, а за ним туманной россыпью опускаются в реку капли с крыльев и тела.

— Ты думаешь, он успокоится? — хохотнул Чет. — Нет, полетит отбивать себе другую самку. В полете разум затуманивается, и со столькими дерешься, что и не помнишь-то часть. Тем более, — голос его стал глухим, — нас осталось чуть больше трехсот, и немногим больше трети — женщины. Всем все равно не достанется, поэтому и бои такие ожесточенные. Побеждает мощнейший, это залог сильного потомства. Но потом, с заходом солнца, полет закончится, тогда и начнет возвращаться разум.

Светлана умиротворенно молчала. Солнце поднималось выше. Скоро проснутся родители и мама Матвея с его сестренкой, и будет большой семейный завтрак, и дела потом целый день…

— А запах правда чудесный, — призналась она, полной грудью вдыхая нежный цветочный аромат. Внизу живота, под теплыми руками Четери, вдруг затрепетало, задрожало, будто крошечная бабочка внутри забила крыльями, и Света недоверчиво прислушалась и улыбнулась.

Во двор выскользнул ученик Чета — в смешных широких штанах, с голым торсом, — поклонился солнцу и принялся медленно разминаться. Дракон одобрительно хмыкнул, наблюдая за ним сверху.

По двору ходили слуги, и молодые девушки-служанки бросали на императорского внука любопытствующие взгляды, останавливались, наблюдая, посмеивались и шептались. Вей Ши пытался казаться невозмутимым, но щеки его краснели.

— Сколько ему лет? — полюбопытствовала Света.

— Двадцать два. Совсем юный, — откликнулся Чет. — А дури закостенелой многовато. Тут, конечно, старая Красная кровь дает о себе знать. Но поддастся ковке — будет толк. Не обижает он тебя, Светлана?

— Нет. Избегает, — призналась Света. — И смотрит в сторону, если приходится говорить со мной.

— Много дури, — повторил Чет задумчиво. — Придется учить.

 

 

Светлана убежала к родителям, а Мастер все стоял на террасе, вдыхая нежный запах эльвиэля и глядя на реку.

Ему, пережившему столько битв и сражений, было тревожно. В воздухе, напоенном любовью, витал и знакомый каждому старому солдату запах близкой войны. Чет знал от Нории о возможных предстоящих сражениях, знал он и о смертях Белых королей и о том, куда ушел его рыжий ученик, но, даже если бы не было сказано ему ни слова, воин-дракон все равно ощутил бы этот вкус. Перед великими потрясениями изменяются токи стихий, и тоньше становится грань между нынешним и грядущим, и чуткие души способны видеть больше, ощущать больше.

Мир вибрировал, мир слабел, и Чет, подставляя лицо сладковатому ветру, слушал и окружающее, и себя, чувствуя и тяжесть клинков в руках, и запах крови, видел смутные образы будущих сражений и предвкушал их, улыбаясь и печалясь. Затем тряхнул длинными волосами и помотал головой.

Всему свое время. Будет война — займется войной. А пока, как бы ни отвлекал запах цветов и всеобщего безумия, нужно заниматься делами мирными.

— Но для начала — поесть, — с хищным предвкушением решил Чет, когда его внимание привлекла замерцавшая арка телепорта во дворе. Мастер с любопытством поднял брови: прямое сообщение без предварительной настройки было налажено только с Истаилом, но Нории сегодня точно не до посещений.

Из мерцающего полотна показались двое — очень молоденькая девушка со слабым пламенем Рудлогов и однорукий мужчина, — которые тут же с интересом начали осматриваться, пока за их спинами гасла гладь перехода. Четери, конечно, их узнал и, втайне радуясь, что появился еще повод отложить скучнейшие городские дела, спрыгнул со второго этажа и пошел к гостям мимо почтительно склонившего голову Вей Ши.

— Владыка, — Святослав Федорович протянул руку, и Чет пожал ее, — приношу свои извинения за нежданный визит. Мы не хотели беспокоить вас, просто решили погулять по городу. Дочка заскучала в Истаиле.

Чет перевел взгляд на самую младшую Рудлог, которая, несмотря на возраст, со всей очевидностью пыталась всеми вокруг управлять. Темные волосы ее были собраны в хвост, ростом она уже почти догнала отца, и, по всей видимости, пыталась казаться взрослой. Много золотых украшений — наверняка порылась в сокровищнице Нории и шкатулках старшей сестры, — сильно подведенные глаза на детском, чуть круглом лице, яркое платье.

— Доброе утро, — звонко поздоровалась принцесса Каролина и помахала какой-то большой плоской деревяшкой, к которой было прикреплено много чего: и бумага, и карандаши, и еще что-то, не опознанное драконом. — Ани с Нории куда-то пропали, — довольно обиженно сообщила она, и Четери со смешком представил, куда они могли пропасть. — Я хочу у вас порисовать. В Истаиле только дворец красивый, остальные здания довольно однообразны. А Нории рассказывал, что Тафия — старейший город Песков и здесь много разных исторических строений. И река есть. И вас хотела нарисовать… если получится. Можно? — немного смущенно спросила она в конце.

Четери изумленно помотал головой: а он-то думал, что самая непосредственная в этой семье Алина.

Над их головами с курлыканьем пронеслась драконица, заревел нагоняющий ее дракон; младшая Рудлог развернулась и, широко распахнув глаза, наблюдала, как они удаляются. Сейчас она напоминала ребенка в лавке сладостей.

— Я с утра все пропустила, — завороженно и немного обиженно произнесла она, — из Истаила все уже улетели.

— Каролина, — мягко проговорил Святослав Федорович, — Владыка Четери не может тебе позировать. У него нет времени, как и у Василины или Ангелины.

— Так мне не нужно, чтобы он стоял, — горячо возразила Каролина, — я так могу, тихонечко в сторонке посидеть и понаблюдать. Я же Нории нарисовала, он не позировал! Но если нельзя… — Она остановила взгляд на продолжающем разминку Вей Ши, который сейчас тренировался с длинным боевым шестом, да так, что воздух гудел и лепестки цветов с кустов падали на землю. — Ой, какая натура!

Святослав Федорович с легким извинением посмотрел на Чета, и дракон пришел ему на помощь.

— Будьте моими гостями, — сказал он с улыбкой, — вы можете приходить сюда в любое время. Я прикажу, чтобы покои всегда были готовы для вас. Я действительно занят, но сейчас собираюсь завтракать, присоединяйтесь ко мне.

— Я во дворце наелась так, что мне плохо, — сообщила Каролина и тут же под строгим взглядом отца заморгала и выпалила: — Ой, простите, я хотела сказать, что очень благодарна за приглашение, но мы уже завтракали и предпочли бы прогуляться!

— Хорошо. — Четери тоже оглянулся на йеллоувиньца. — В городе безопасно, но вам нужен проводник. Я дам вам в сопровождение своего ученика. Если же вечером у вас будут еще силы, то вы можете посмотреть на нашу тренировку. Вей Ши, подойди! — окликнул он.

Молодой ученик, положив шест на плечо, приблизился, склонил голову. Он тяжело дышал, тело было покрыто потом, и Каролина, закусив губу, невольно потянулась за карандашом.

— Мастер?

— Покажи моим гостям город, — приказал Четери, — что попросят — делай. Сегодня ты у них в услужении.

Ученик оглядел гостей с ног до головы, отвел глаза в сторону и буркнул:

— Позвольте одеться, Мастер?

— Иди, — легко согласился Чет, внимательно глядя на него. — Ты хочешь еще что-то сказать мне, Вей Ши?

— Нет, Мастер, — тихо и яростно проговорил ученик и поклонился еще раз. — Я все сделаю по вашей воле.

И под удивленными взглядами Каролины и Святослава Федоровича он развернулся и направился к дворцу. Четери усмехнулся, глядя ему вслед. Гости уже начали разглядывать внутренний двор, фонтан, а воин-дракон все следил за учеником. И увидел то, что и ожидал, — как, почти скрывшись из виду, молодой гордец изо всех сил рубанул шестом по дереву, сломав оружие.

 

 

Каролина с отцом долго гуляли по горячим зеленым улицам Тафии. Поднимались на холмы и спускались с них, рассматривали большие купеческие дома и драконьи дворцы, уступавшие дворцу Четери размером, но не великолепием, храмы, в которых шли службы, сторожевые башни — Каролина почти на ходу делала наброски, фотографировала и стремительно двигалась дальше. Взобрались и к старому пустому университету — младшая Рудлог издалека увидела его, возвышающийся на одном из холмов, и попросила у проводника отвести их туда. Вей Ши молча направился к зданию.

Святослав Федорович деликатно попытался выяснить у молодого йеллоувиньца, из какой он провинции.

— Чонь, — буркнул юноша.

— Моя бабушка была из соседней, Юноти, — улыбнулся бывший принц-консорт. — Я навещал земли рода почти двадцать лет назад. Как прекрасны там пруды, окруженные серебристыми ивами!

Проводник разговор не поддержал, чуть уйдя вперед, и Святослав Федорович не стал настаивать.

— Папа, — тихо спросила Каролина, — а почему его фамилия Ши, как у императора?

— Его еще и зовут как младшего наследника, — улыбнулся отец, — которого я видел один раз, мальчиком восьми лет. В этом нет ничего удивительного, дочка, в Йеллоувине сотни тысяч Ши, последнего бедняка могут именовать как правителя. Люди издавна брали себе имена императорского рода, верили, что это приносит счастье. Этот юноша, — он внимательно осмотрел отдалившегося Вея, — не похож на простолюдина. Смотри, как изящны движения, как пряма спина. Он горд, но одет бедно и прислуживает Владыке — предположу, что он сын кого-то из разорившихся йеллоувиньских аристократов. Порода Желтых сразу видна. О, смотри, какая мозаика, дочка!..

Людей в Тафии было еще немного, но рынок уже теплился, и на обратном пути Святослав Федорович купил воды и сладких лепешек. Предложил проводнику, но тот повел головой и отвернулся.

А вот Каролинка не отказалась. Они ели на ходу, и отец терпеливо отвечал на вопросы по поводу той или иной архитектурной особенности, рассказывал о перекликающихся со старыми зданиями в Рудлоге элементах, с удовольствием рассматривал строения и сам зарисовывал зеленые сады на крышах.

— Какая же тут должна быть система дренажа, чтобы не сырели дома, — удивлялся он, — хотелось бы посмотреть!

Он все же зашел в один из пустых домов, очень осторожно прошел наверх. Каролина осталась снаружи с Вей Ши и бодро дожевывала лепешку, разглядывая следующую красоту — горбатый массивный мостик, расположенный неподалеку, над одним из тонких каналов, ведущих к реке Неру. Солнце палило ярко, было жарко, и принцесса с наслаждением выпила еще воды, откусила лепешку и случайно поймала косой голодный взгляд проводника.

— Ты хочешь есть? — спросила она сочувственно и протянула ему лепешку, глиняную баклажку с водой. — Может, ты позавтракать из-за нас не успел? Бери, я наелась.

— Не хочу, — буркнул йеллоувинец, отворачиваясь.

— Как же не хочешь, если мы так долго ходим? — удивилась Каролинка. — Бери, не стесняйся, они совсем не дорого стоят.

Она, обойдя проводника, попыталась всунуть ему в руку лепешку, но тот раздраженно дернул ладонью, и угощение упало на брусчатку, в дорожную пыль.

— Не надо ко мне прикасаться, — процедил Вей Ши.

— Ты такой застенчивый, — посетовала Каролина, с грустью глядя на истекающую медом лепешку. — И неуклюжий.

Проводник сжал зубы.

— Ты из Йеллоувиня, да? А как попал сюда?

Проводник молчал.

— У нас нет слуг из Йеллоувиня, — продолжала болтать Каролина, поглядывая на ворота дома, в который ушел Святослав Федорович, — а жаль, я бы практиковалась в языке. У меня все сестры знают йеллоувиньский, а я говорю очень плохо. Хочешь, я попрошу Четери отдать тебя мне?

Молодой Ши становился все бледнее, а губы и вовсе сжались в тонкую линию. Каролина вздохнула — солнце палило все жарче, — посмотрела в сторону реки.

— Ненавижу ждать, — сказала она недовольно и чуточку капризно. — Ужасно, когда нечем заняться. Пойду отца позову, — она уже сделала несколько шагов к воротам и вдруг обрадованно развернулась. — Ой, забыла! А давай я тебя пофотографирую? Ты так гармонично сложен, я смогу тебя потом нарисовать. Можешь снять рубашку? Она такая застиранная… под ней не видно ничего. Мне кажется, у тебя идеальные пропорции плеч! Так очерчены мышцы!

И она защелкала фотоаппаратом, запечатлевая, как Вей Ши с выражением крайнего изумления на лице поворачивается к ней, выдыхает, в четыре шага оказывается рядом…

Фотоаппарат полетел на землю, хрустнул под каблуком ботинка, а Каролинка, всплеснув руками, упала на колени, потрясла запястьем, которое только что грубо вывернули, — но не это ее волновало.

— Зачем? — всхлипнула она, собирая раздавленный фотоаппарат и прижимая его к груди. — Ты что, дурак?! — Губы ее дрожали, как и голос — но он был грозным, тонким. — Ты знаешь, сколько тут всего? Тут мои рисунки, и куча референсов, и Ангелина, и папа… зачем?

Проводник стоял с таким яростным лицом, будто она только что нецензурно обозвала его матушку, и глубоко выдыхал, постепенно успокаиваясь.

— Ты наглая девчонка. Я тебе не обезьяна, чтобы меня фотографировать, — наконец сказал он презрительно. — Нас вообще запрещено фотографировать.

— Нас — это кого? — фыркнула Каролина, поднимаясь и утирая глаза, отчего на лице сразу появились грязные разводы от туши и пыли. Второй рукой она так же прижимала фотоаппарат к груди. — Его величество императора? — Она заморгала — грязь попала в глаза. — Тоже мне, нашелся, важный какой. А попросить нельзя было, я бы удалила, зачем сразу ломать? — Принцесса снова посмотрела на осколки, на покрасневшее запястье, скривила губы и окончательно разревелась. — Ты злой и грубый! Я все расскажу папе и Четери! Тебя накажут! Выгонят! А если сестре расскажу, она тебя вообще убьет!

— Тому, кто защищает честь рода, нечего бояться наказаний, — процедил Вей Ши. — Никому не позволено нас унижать.

— Уходи! — Принцесса сердито шмыгнула носом и топнула ногой. — Иди подметай двор или чем ты там занимаешься. Тоже мне, защитил честь рода перед двенадцатилетней девочкой. Дурак!

 

 

Когда Святослав Федорович вышел из дома с ворохом зарисовок, Каролина, зажав планшет между ног, вытирала платьем глаза. Проводника нигде не было. Бывший принц-консорт, выслушав прижавшуюся к его груди дочку, которая от внимания и сочувствия начала еще сильнее всхлипывать, закаменел, погладил ее рукой по спине.

— Пойдем обратно, Каролина, — сказал он. — Я… пообщаюсь с этим молодым человеком. Никто не смеет трогать мою девочку.

— Он сильный, а у тебя нет руки, — жалобно и испуганно проговорила младшая Рудлог. — И вообще он слуга. Ну его, пап! Он, наверное, ненормальный!

Святослав Федорович улыбнулся.

— Каролина, защищать своих нужно вне зависимости от собственной силы. Давай я полью тебе из фляги воды, умойся, и пойдем.

 

 

Во дворе дворца Четери йеллоувиньца предсказуемо не оказалось. Зато был сам Владыка с женой: они обедали прямо среди цветущих деревьев, и Четери встал навстречу гостям, по всей видимости, собираясь пригласить их за стол. Собирался что-то сказать — но остановил взгляд на лице младшей Рудлог, на опухших глазах и губах, заметил покрасневшее запястье и посуровел. А когда выслушал Святослава и Каролинку, тяжело помолчал несколько секунд. Света за его спиной смотрела с тревогой, но не на гостей — на
мужа.

— Почтенный Святослав, принцесса, — сказал Четери, — примите мои извинения за нарушение законов гостеприимства. Я обещал вам защиту и безопасность. Так как это мой ученик, тяжесть его проступка — на мне.

— Я бы хотел пообщаться с этим Вей Ши, — попросил Святослав. Чет покачал головой.

— Не нужно. Мой ученик, мне его и наказывать, а вам не по статусу на него руку поднимать.

— Пап, — взмолилась Каролина, с испугом дергая отца за ладонь, — пусть Четери сам, пусть!

Бывший принц-консорт посмотрел на дочь, на Чета. Культя его дернулась, и он опустил голову.

— Хорошо. Я не виню вас, Четери.

— И мы еще придем, — взволнованно добавила Каролина. Подумала и добавила вежливо: — С вашего разрешения, Владыка!

Гости ушли, отказавшись присоединиться к трапезе, и Чет, спокойно доев запеченное мясо, сыто потянулся, потрепал жену по коленке и встал.

— Четери, — жалобно попросила Светлана, — не убивай его.

— Не убью, — спокойно пообещал Мастер. — Моя задача — чтобы он жил умным, а не умер дураком.

Вей Ши сидел в своей аскетичной каморке на узкой кровати, обхватив голову руками. Увидел входящего учителя, вскочил, вздернул подбородок вверх. Мастер наматывал на локоть длинный кнут, и лицо его было печальным.

— Снимай рубашку, становись спиной, молодой Ши, — сказал он с сожалением. — Услышишь звук — прыгай. Увернешься — твое счастье.

— Будешь пороть меня, как раба в старые времена? — вспыхнул внук императора, сжимая кулаки. — Лучше убей, Мастер! Лучше убей!

— Рабов привязывали, — поведал Чет, — а я даю тебе возможность и в наказании учиться. Ты не себя испачкал — мое слово испачкал, щенок, моих гостей оскорбил. Ты, взрослый, обидел ребенка, ты, мужчина, тронул женщину. Но ты можешь это искупить. Лучше я сейчас тебя накажу, чем жизнь — потом. Прыгай!

— Не буду, — прорычал Вей Ши. — Ни прыгать, как трус, ни прислуживать безродным. Если бы кто увидел эти фотографии и меня в одежде бедняка, грязного, то позор бы пал на семью Ши! Разве есть разница, кто тебя позорит? Хочешь наказывать — наказывай, а я своей вины не вижу!

— Твой выбор, — кивнул Четери — и кнут зашипел, завыл, как звенящая змея в атаке, и за дверьми каморки несколько минут слышны были свисты и сдавленные, глухие стоны. — В Тафии у реки есть храм Триединого, — говорил воин-дракон, сматывая окровавленный кнут. Вей Ши остался на ногах, но опирался на стену у окна, уткнувшись в нее лбом и тяжело дыша; рубашка была разодрана, плечи его дрожали. — Туда уже пришли монахи, туда приходят бедные за помощью. Пойдешь к ним, там залечат твои раны. Боли сейчас у тебя больше, чем вреда. Останешься помогать, пока не поймешь, что можешь вернуться. Помогать, ни от какой работы не отказываться, всех слушать и слышать и жить только на то, что заработаешь на пожертвования. Когда вернешься, скажешь мне два слова. Если не те — пойдешь обратно.
Понял?

Внук императора великого Йеллоувиня, наследник престола, молчал.

— Второй вариант. Я залечиваю твои раны, и ты остаешься здесь. Переезжаешь в лучшие покои, и я всем сообщаю, кто ты. Будешь жить, как привык. Но учить я тебя больше не буду.

Спина Ши напряглась.

— Ты… обещал… деду, — с трудом проговорил он.

— Я скажу, что не справился, — беззлобно усмехнулся Четери. — Мои гордость и честь это не заденет.

Молчание, прерываемое тяжелым дыханием.

— В храм, — тихо сказал Вей Ши.

— Иди, — с одобрением ответил Мастер клинков. — И возвращайся, когда поумнеешь. Только надень плотную куртку. Чтобы не испугать мою Светлану.

 

 

Когда Каролина с отцом вернулись в Истаил, Ани с Нории еще не было. И младшая Рудлог, все еще переживая испуг и обиду, с жадностью набросилась на накрытый обед.

Святослав Федорович пытался открыть раздавленный фотоаппарат и проверить, цел ли накопитель. За окном начался дождь, и свежий воздух бодрил и радовал.

— Цел, — сообщил Святослав Федорович, доставая прозрачную короткую трубку. — А фотоаппарат новый купим, дочка. Как рука?

— Не болит почти, — c облегчением проговорила Каролина, дожевала кусок рыбы и просительно добавила: — Па-ап… а Ангелине обязательно рассказывать, да?

Она смыла косметику и выглядела совсем маленькой. И голос ее звучал по-детски.

— Нужно, Каролина. — Отец вытер руку о салфетку и тоже приступил к обеду. — Тебе необходима охрана. Я, к сожалению, не в состоянии тебя защитить. В произошедшем есть и моя вина: я слишком увлекся и оставил тебя одну.

— Папочка, ты самый лучший, — заверила его младшая Рудлог горячо и торопливо и чуть не подавилась рыбой, закашлялась. Святослав подал ей воды. — И ни в чем не виноват!

— Мне нужно было предупредить тебя, что у людей из других стран и сословий другой менталитет, дочка, и то, что мы воспринимаем спокойно, для них может быть оскорбительным. Например, те, кто не видел вспышек фотокамеры, вполне могут испугаться или посчитать это колдовством или нападением. Хотя этот Вей Ши из Йеллоувиня… что-то не припомню там запрета на съемку людей, может, он из секты какой или особенности конкретного рода? Как бы то ни было, дочка, нужно быть осторожнее с чужаками.

— Теперь-то я буду, — грустно пообещала Каролина. — Просто я боюсь, что Ангелина меня больше не отпустит в Тафию. А там куда красивее, правда?

Святослав Федорович рассеянно кивнул.

— Отпустит, не переживай. Просто приставит охрану. И мне будет спокойнее. У тебя сейчас занятия?

— Да, — голос младшей Рудлог был уныл. — А сегодня, между прочим, праздник!

— Праздник отметим вечером. А я пока схожу в Рудлог, куплю тебе новый фотоаппарат, пообщаюсь с Василиной. И навещу Валентину с детьми. Давно у них не были. Со мной нельзя, — предупредил он просьбу дочери.

Каролина тяжело вздохнула и кивнула.

— А может, их к нам пригласить, пап? Погостить?

— Я думал об этом, — улыбнулся Святослав Федорович. — Поговорю с Валей. Ешь, Каролина.

Младшая Рудлог некоторое время послушно и тихо ела, не нарушая этикет болтовней с набитым ртом. Но все же не выдержала:

— Жалко, что мы не можем сейчас все вместе на праздник собраться, правда? — Каролина положила в рот еще кусок рыбы. Прожевала. — Все в разных уголках мира. Это грустно, пап.

— Это жизнь, милая, — тихо сказал Святослав. — Кто-то уезжает далеко, кто-то уходит. Это жизнь.

ГЛАВА 12

1 февраля, вечер среды,
Север Рудлога, поместье Байдек
Василина

Увы, королеве Василине в этот вечер было не до праздника. Как, собственно, всем оставшимся в живых правителям, за исключением разве что императора Йеллоувиня — гармонизирующая сила его крови была велика, хотя и в его стране начались проблемы. Избежал тревог полностью только Владыка Нории: над его страной еще не успокоилась стихийная послесвадебная буря, и воздух был настолько напоен потоками Жизни, что влияние смерти двух королей не ощущалось.

А вот из других стран после обеда стали поступать тревожные сообщения. Резко ослабел стихийный фон, и Рудлог, несмотря на то что сила Василины росла и недавно был напоен алтарь красной кровью, начало потряхивать по окраинам. Легонько, но этого достаточно было, чтобы испугать людей, помнящих еще осенние жуткие землетрясения. По всему континенту усилились ветра и морозы, и люди Бермонта, только с утра радовавшиеся теплу и солнцу, попрятались по домам. Инляндию накрыло ураганом, который, зацепив краем Маль-Серену, налетел с моря и ушел в Рудлог сильно ослабевший, но все же опасный. В Блакории местами вдруг на глазах изумленных людей полопалась мерзлая земля, открыв вязкие теплые топи, подогреваемые близкими горячими подземными водами, и по всей стране потек туман с явным болотистым запахом. Царица Иппоталия, которая с утра ушла в храм поминать родных — шел шестой день после их смерти, день памяти, — с удивлением и страхом поняла, что море больше не подчиняется ей так, как раньше, и куда больше сил нужно, чтобы обуздать его. И все равно по всему побережью континентов Рика и Манезия разыгрались опасные шторма, остановившие судоходство и выбросившие на берега тысячи тонн изломанного льда — такой силы они
были.

Василина к вечеру начала гореть, ей стало жарко, и казалось, что она ощущает каждый толчок земли в разных уголках Рудлога, которые отдавались в голове вязкой волной боли.

Ближе к полудню они с Марианом ушли на Север, в имение Байдек, к детям. Сейчас муж в холле общался с Тандаджи и Стрелковским по телефону, а королева, не в силах выносить поднимающуюся температуру и задыхаясь, оставила мальчишек и Мартинку на верного Симона и няню и вышла из-за стола в заснеженный темный двор. Она прикладывала руки к сугробам — те таяли, со стоном прислонялась лбом к стылой коре яблонь — бедные деревья начинали потрескивать и высыхать. На плечи ее словно опускалась вся тяжесть небесных сфер, и Василина, не понимая, что происходит, металась по двору, пока снег не начал таять в диаметре трех, а после и пяти метров от нее.

Байдек, закончивший разговор, вернулся в столовую, увидел во дворе зарево, тревожный взгляд Симона и, переменившись в лице, бросился туда. И застал момент, когда супруга, подернутая красноватым огненным маревом, застонала, опускаясь на землю с закрытыми глазами и растягиваясь на ней. От королевы во все стороны рванула круговая волна силы, почти ошпарившая Мариана и сотрясшая почву.

В имении зазвенели стекла, зашумели, стряхивая снег, яблони, и все затихло — только краем слуха можно было уловить отдаляющийся гул земли.

Байдек перевел дыхание, потер саднящее лицо и быстро приблизился к жене. В воздухе сильно пахло озоном и каленым железом. Василина, одетая в легкое платье, сжавшись комочком и сотрясаясь от дрожи, так и лежала, закрыв глаза, на сухой, свободной от снега земле. Мариан с тяжелым сердцем взял холодную жену на руки, прижал к себе и понес домой.

Опять странные свойства крови его супруги, опять груз, который он не может разделить с ней. И как понять, как узнать, что он видел, что произошло и зачем?

Позже выяснилось, что сейсмографы зафиксировали уникальное круговое землетрясение с эпицентром в имении Байдек. Уникальное, потому что слабое, но до самых границ страны не потерявшее силы. Круговая волна содрогающейся земли дошла до окраин Рудлога, заставив замолчать вулканы, начавшие извергаться в горах, и, постепенно слабея, распространилась по континенту.

После этого толчки в провинциях прекратились. Надолго ли — не знал никто.

Пока Василина приходила в себя в спальне, жадно глотая горячий ягодный чай, принц-консорт навестил детей, которые укладывались спать. Мальчишки дисциплинированно, как всегда в присутствии отца, улеглись в кровати. Мартинка капризничала, требуя маму, и Мариан взял ее на руки и отнес в их уютную спальню, под бок к жене, сам присел рядом. Там, где они с Василиной всегда ощущали защищенность от всего мира, дочка и уснула, прижавшись к материнскому боку. И только потом они смогли поговорить.

— Думала, умру от жара, — тихо, почти шепотом жаловалась королева, вздыхая и гладя Мартинку по спине. Потянулась к тумбочке, приглушила свет ночника. — Я еще утром себя не очень чувствовала, лихорадило немного, но думала, от нервов.

Мариан кивнул: он тоже так решил. С утра пришлось вместе с Василиной проехаться по больницам — традиция милосердия в первый день весны, — и его самого от ожидания нападения скручивало почти до оборота.

— И потянуло на улицу, — продолжала Василина. — А там будто звали куда-то, будто нужно было куда-то бежать, Мариан!

Мартинка зашевелилась, и королева зашептала: «Тш-ш, тш-ш-ш-ш», наглаживая дочку и покачиваясь рядом с ней. Малышка затихла, и Василина продолжила совсем неслышно:

— Я в одну сторону, в другую — все не то. В голове мутиться начало, тело не слушалось, на плечах тяжесть, и тут словно голос в голове шепнул: «На землю». Я и легла, не соображала уже ничего. Только коснулась — чувствую, что из-под земли ко мне кто-то потянулся, огромный, потянулся и огонь мой впитал. И сразу холодно стало… Знаешь, я ведь после коронации и до того, как алтарь напоила, что-то подобное ощущала, просто я тогда в таком состоянии была, что внимания не обратила. Но вот когда из меня кровь сосали… очень похожее было ощущение.

— Мне это не нравится, — хмуро и тихо проговорил Байдек. Снова налил в кружку горячего взвара из кувшина, подал жене, взял и себе. — Нужно опять проконсультироваться с Алмазом Григорьевичем, я попытаюсь с ним связаться завтра. Если он не сможет объяснить происходящее, то будем поднимать архивы, Василек. Мне нужно знать, как уберечь тебя, да и понимать, опасно это или просто рядовое для вас явление.

— У мамы я такого не помню, — жалобно сказала Василина. — Мне страшно, Мариан. Ты рядом, дети рядом, а внутри будто дрожит что-то. Будто я ощущаю что-то неладное и понять этого не могу.

— Я разберусь, — пообещал ей муж. — Обязательно, Василина.

Королева глотнула еще напитка. Лицо ее розовело; она взглянула на спящую дочку, улыбнулась с тонкой нежностью.

— О чем говорил Тандаджи?

— Кроме землетрясений? Нежить снова поднимается, — после паузы неохотно сообщил Мариан. — И массово. Мы уже привыкли к стабильному уровню, два-три захоронения в неделю, а сегодня больше полутора десятков по стране. Хотя большинство кладбищ ранее санировали, по всей стране вскрываются старые, старше ста лет. Армейские части все подняты по тревоге, брошены на зачистки. В нескольких областях введен режим чрезвычайного положения. И, — он помолчал, глядя, как тревожнее становится взгляд супруги, — по словам Стрелковского, у всех, кроме Песков, такая же ситуация. Хуже всего в Инляндии и Блакории. Лучше — в Йеллоувине, там в основном происшествия на окраинах. Но если учитывать, что у желтых никогда ранее не было нежити… Армии пока хватает, хотя генералитет собирается запросить у тебя разрешение набирать добровольцев в помощь.

— Можно было бы и сегодня, — нервно проговорила Василина. Посмотрела на хмурого мужа и покачала головой. — Еще что-то, Мариан?

Байдек тяжело кивнул.

— МагКоллегия утверждает, что стихийный фон над Турой продолжает ослабевать. Увеличилось количество проходов в иной мир — правда, они открываются ненадолго, и чудовища оттуда не лезут. Все армейские предупреждены о возможной войне, переведены в режим готовности, и переходы отслеживаются по возможности, но мы не знаем, где произойдет прорыв, если он произойдет. И это большая проблема. Но не единственная. Начались перебои с телепортами. Информация пока секретная, но уже есть жертвы, не массовые. В Инляндии два человека зашли в стационарный телепорт и не вышли там, куда направлялись. Их распылило. Так же и в Блакории. У нас несколько телепортов на телепорт-вокзалах перестали работать — мощности не хватает на переносы. Даже у сильных магов, строящих Зеркала, сократился радиус устойчивого действия. И, по прогнозам магученых из коллегии, проблема будет нарастать. Но это все тебе доложат завтра на совещании, Василина. А сейчас давай попробуем поспать. Боюсь, предстоит тяжелый день.

Инляндия, Дармоншир
Марина

О моем предстоящем замужестве с «хорошим другом дома Рудлог» пресс-служба объявила вчера, накануне Поворота года, так что «из уважения к желанию почившего короля Инландера» через декаду, ровно на следующий день после окончания траура, мне предстояло снова изображать счастливую невесту. Благо «в связи с печальными событиями церемония будет закрытой и очень скромной», и я надеялась отделаться парочкой постановочных фотографий в платье со шлейфом не длиннее четырех метров.

Сразу после объявления мне позвонил Мартин, и я была так счастлива, что чуть не прослезилась.

— Смотрю, у тебя в жизни предстоят статусные изменения, твое высочество, — почти с привычной для меня легкостью проговорил он, и я, присев в кресло рядом с кофейным столиком, некоторое время улыбалась, прежде чем ответить.

— Изменениям уже почти неделя, Мартин. Можешь смело называть меня «твоя светлость» и искать в замке Вейн герцогства Дармоншир. Александр Данилович тебе ничего не рассказал?

— Вот как, — протянул он иронично-озадаченно. — Нет, Данилыч молчит как камень. И в чем причина? Потеряла голову от безумной любви?

Я засмеялась.

— Голову я давно потеряла, но даже это не смогло бы выпихнуть меня замуж, Март.

— Вот и я так думаю, — со смешливым облегчением откликнулся он.

— Если туманно и обтекаемо, то причина — в государственной необходимости, — официально заявила я.

— Хороший повод, — фыркнул блакориец, — попробую уговорить Вики под этим соусом.

— Лучше сделай ей ребенка. — В мой голос все-таки пробилось уныние.

Мартин помолчал.

— Вот как, — повторил он уже напряженно. — Ты в порядке, Марина?

— Да. — Я загрустила и погладила лакированную поверхность столика. — Нет. Но я справлюсь, Март. Не бери в голову. Ты только… не забывай обо мне, ладно? Я буду счастлива видеть тебя в любое время. Можно даже с Вики.

— Откуда эта непроходимая тоска? — Наконец тон его стал привычно-нежным. — Конечно, я загляну к тебе в Вейн, госпожа герцогиня. Хотя бы ради того, чтобы подразнить твоего мужа. Но не сейчас, увы. Я все еще придворный маг блакорийского престола, а Вики — инляндского. Нас таскают на допросы и вместе, и по отдельности. Хотя, конечно, я бы себя сам давно уволил с треском.

— А кого на твое место? — недоуменно поинтересовалась я. — Лучше тебя-то нет, Март.

Он вздохнул, и я ощутила, как он переживает произошедшее. Но развивать тему не стал.

— Увидимся, Марина. И не забывай о моей сигнальной нити. Если вдруг срочно потребуется помощь — не стесняйся использовать связь.

— Я помню, — соврала я как можно убедительнее, закусила губу и покосилась на запястье: я давно забыла о ней и только сейчас, присмотревшись, увидела серебристую тонкую вязь сигналки. — Счастливо, Мартин. Обнимаю тебя крепко-крепко!

 

 

Я звонила и Эльсену — некрасиво и неправильно было оставлять человека, которым я так восхищалась, в неведении. Он прервал мои извинения недовольным:

— Марина, у меня всего две минуты. Мне уже все объяснили. Вас с четверга отправили в отпуск с последующим увольнением. Государственные дела. Я и не ожидал, что вы задержитесь надолго. Но мне жаль, жаль. У вас превосходные руки, чутье и самодисциплина. Лучшей сестры у меня не было.

— Простите, — снова с неловкостью проговорила я. — Вы мне очень много дали, Сергей Витальевич. Я бы очень хотела работать с вами и дальше. Вы для меня…

Он снова прервал меня, но тон его смягчился:

— У каждого свой путь, Марина Михайловна. Пусть ваш будет легким. Две минуты кончились, мне пора на осмотр, извините.

— Да, конечно, — пробормотала я, но в трубке уже шли гудки. Типичный Эльсен. Ничего важнее пациентов и его дела.

«А какое теперь дело у тебя?»

Мне стало так тоскливо, что я снова немного поплакала. Совсем чуть-чуть. Пока что моим делом было изображать участника пьесы под названием «Счастливая герцогская семья».

 

 

Вчера, едва я закончила говорить с Мартином, в двери постучала горничная и сообщила, что его светлость просит меня зайти к нему в кабинет.

Спускалась я с неприятным чувством. Кабинет не вызывал приступов любви к миру, а повод для общения и вовсе казался покрытым мраком. Но там, помимо мужа, оказался прямой как палка Ирвинс.

Прислуга замка Вейн отрядила дворецкого парламентером. Старый дворецкий величественно попросил наши светлости исполнить свой хозяйский долг и лично с утра Поворота года раздать прислуге весенники — круглые традиционные пирожки с разными начинками. Сладкая означала, что предстоит хороший год, кислая — грустный, острая — волнительный и так далее.

— Его светлость Кристофер Дармоншир каждый год так делал. Так положено, — сообщил Ирвинс многозначительно и замолчал, не утруждая себя дальнейшими объяснениями. Люк с сомнением и кривой улыбкой посмотрел на меня.

— Печь их самостоятельно я не обязана, надеюсь? — поинтересовалась я немного нервно.

— Нет, госпожа, — почти снисходительно объяснил Ирвинс. — Повара все испекут. Вам нужно будет только раздать.

Этим мы и занимались с утра до завтрака. К концу церемонии от «благодарю, милорд» и «спасибо, миледи» у меня звенело в ушах. Но слуги сияли и взирали с благоговением. Видимо, для них это было действительно важно.

Я приказала Ирвинсу отослать пирожков детям Софи. Я все еще чувствовала вину за то, что чуть не убила ее. Мне казалось, я внушаю девочкам такой же ужас, какой внушал мне темный колдун, убивший маму.

За последовавшим праздничным завтраком Люк как хозяин дома и глава семьи одарил весенниками и нас: меня, леди Шарлотту, Бернарда и Маргарету. И на лице Кембритча было еще больше недоумения и недоверия оттого, что он занимается этими глупостями, чем у меня, когда я взяла пирожок и откусила кусочек.

Мне попался кисло-сладкий с яблочно-клюквенной начинкой, корицей и капелькой перца. Ничего удивительного. Хотя нет, с моей удачей он вполне мог быть еще и пересоленным.

 

 

В замке происходили изменения. Как-то незаметно появились пожилой врач-гинеколог и акушерка, полная и деловитая инляндка.

Утром Поворота года, еще до раздачи весенников, когда я только проснулась и пережила боль от втыкания иглы в руку, я выглянула из окна и увидела, как перед входом в замок разгружают реанимационное оборудование. Не узнать его я не могла и некоторое время с недоумением любовалась на разгрузку.

— Похоже, Люк предполагает, что я попытаюсь умереть во время родов, — с ехидством сказала я после обеда леди Шарлотте. — Наивный, думает легко от меня отделаться.

Когда у меня не кружилась голова и не хотелось томатного сока, я могла шутить.

Мы со свекровью уединились, чтобы попить чаю и обсудить предстоящую церемонию. Младшая сестра Люка, хоть и оставалась на праздничные дни в замке, к нам не присоединилась. И сам Кембритч, извинившись, на середине обеда оставил нас одних. Ему звонил глава дармонширской полиции: в герцогстве, как я поняла, поднялись несколько кладбищ, и Люку обязаны были об этом докладывать, как обо всех крупных чрезвычайных происшествиях.

— Мужчин пугают роды, — снисходительно откликнулась леди Лотта, аккуратно доливая в топленое молоко янтарного чая. — Как нечто, что они не могут контролировать. Вот он и повышает уровень контроля в той степени, что ему доступна. Думаю, к концу твоего срока тут врачей будет больше, чем слуг. А оборудования — не меньше, чем в любом перинатальном центре.

— Как вы изящно обозначили паранойю, — пробормотала я, не желая признаваться, что меня предстоящее тоже пугает, и она понимающе улыбнулась.

С улицы неожиданно послышались хохот, крики, и мы поднялись, с затаенным любопытством подошли к окну. Чайная комната находилась на третьем этаже, и все было видно.

Там, чуть в стороне от дороги, по которой я мчалась на «Колибри», между замком и огромным парком стояло шестиугольное плетеное Дерево сезонов, небольшое, в полтора человеческих роста, украшенное игрушками и разноцветными лентами. Мы украшали его вчера после встречи с Ирвинсом (дворецкий, почувствовав нашу слабость касательно пирожков, решил извлечь максимум пользы), церемонно прикрепив парочку лент и уступив право дальше развлекаться слугам. А ныне рядом с украшенным Деревом на выпавшем с утра снежке, под солнечным небом, боролись герцог Дармоншир и будущий граф Мелисент-Кембритч (надеюсь, я правильно поняла порядок наследования). А если попросту, то Люк и Берни. Полуголые, веселые. Одежда их валялась рядом. К моему удовольствию, Бернард периодически возил старшего брата в снегу. Впрочем, это никого не останавливало.

Я разглядывала мужа и кривилась от горечи. Тело у него было превосходным. Я любила его тело и слишком хорошо помнила. Как и то, почему я больше не могу к нему прикоснуться.

Метрах в пяти от них скорбным изваянием застыл Ирвинс — тепло одетый, с подносом в руках. На подносе исходил парком кувшин с чем-то горячим (или горячительным), стояло несколько стаканов и открытых бутылок вина.

Берни в очередной раз обхватил Люка за пояс, завалил его на землю, но тот как-то хитро подставил подножку, и они вдвоем покатились по снегу. Леди Лотта наблюдала за этим с едва заметной улыбкой терпеливейшей из матерей, мне же хотелось одновременно злиться и хихикать. Злиться — потому что как смеет он развлекаться, когда кругом виноват? И когда мне так плохо?

С нездоровым упорством ковыряя рану, которая и так не думала заживать, я в понедельник, после нашей стычки в столовой, замазав кремом саднящие губы, нашла в своих вещах и впервые прочитала досье Люка. Закончила чтение глубокой ночью — закончила и сожгла папку, трясущимися от злости и ревности руками выдирая листы и кидая их в камин.

«Вступил в интимную связь с женой подозреваемого, чтобы добыть информацию, и блестяще раскрыл дело», «предложил покровительство» какой-то оперной певичке, дабы уничтожить компромат на одного из министров, хранящийся у нее, «сошелся с дочерью Валенского» и раскрыл заговор против короны… Десятки дел, и почти в каждом — какая-нибудь женщина, с которой он спал. И это только по работе. А сколько их у него было помимо службы в Управлении? Сотни?

Я понимала, сколько пользы он принес стране, и, будь это кто-то другой, я бы точно зачитывалась сухим казенным описанием этих подвигов взахлеб, будто приключенческим романом. Но это был он, мой Люк. Мой!

«Это я, — говорил он мне, — я такой и есть, Марина».

Да, только раньше я легко закрывала на это глаза и заранее прощала ему его прошлое. И сейчас прекрасно понимала, что взялась за досье, дабы укрепиться в своем решении. Иногда накатывали минуты слабости, и мне хотелось прийти к нему, прижаться и забыть обо всем.

Только так нельзя. Нельзя. Мне все еще было очень больно и плохо, и я понимала: пока не выболит, не зарубцуется — нельзя. Иначе злость и презрение к себе и к нему будут прорываться, и я просто не смогу спокойно жить рядом дальше. Вот если зарубцуется…

С улицы опять раздались крики — теперь братья носились по снегу друг за другом, как пара молодых, одуревших от запаха весны охотничьих псов.

— Берни его обожает, — заметив мой удивленный взгляд, проговорила леди Лотта. — Они никогда не общались плотно, но с тех пор как Люк вернулся в Инляндию, очень сблизились.

— Его трудно не обожать, — согласилась я, стараясь, чтобы не дрожал голос. К чести леди Шарлотты, она сдержалась и не стала ничего спрашивать и на этот раз.

Почти неделя со свадьбы принесла мне немало открытий. Я узнала, что Люк может быть пугающим и подавляющим, увидела, что он способен легко дурачиться, как сейчас. Наблюдала за его бережным, почти трепетным и немного смущенным отношением к матери и ироничным — к брату и сестре и даже немного ревновала. Ловила тоскующие, жадные взгляды в свою сторону и передергивала плечами от противоречивых чувств.

Всего несколько дней, а Люк, которого я знала, любила и ненавидела, вдруг оказался куда больше и глубже, чем я себе представляла. Что же будет через год? Или через десять лет?

«Если у вас будет этот год или десять лет».

Стала портиться погода: солнце быстро затянуло серой хмарью, посыпался снег. Сначала легкий, прозрачный — но за какие-то минуты принялась заворачиваться метель. Извозив напоследок друг друга в сугробах, Люк и Берни поднялись и пошли к застывшему, засыпанному снежком Ирвинсу. Взяли по бутылке вина, начали пить — дворецкий ловко наливал в стаканы дымящийся напиток, и они чередовали его с алкоголем. Затем, обнявшись и о чем-то оживленно беседуя, направились к входу в замок; бедолага Ирвинс как-то умудрился поднять их одежду и шел следом, нагруженный выше головы, но при этом ухитряясь оставаться величественным.

Навстречу братьям вышел начальник местной безопасности Жак Леймин в сопровождении капитана Осокина, руководителя отряда моей личной гвардии. Отряд из двадцати человек прибыл сегодня с утра. Василина в телефонном разговоре сообщила, что выделяет мне гвардейцев из рудложского полка. Конечно, не столько, сколько Поле и Ангелине — они имели право на «королевскую сотню», — но все равно неплохо.

— Будем надеяться, что Алина с Каролиной погодят с замужеством, — заметила я с легкой язвинкой, не став спорить. — Иначе в Рудлоге закончатся гвардейцы.

Безопасник и начальник моей гвардии, поздоровавшись с Люком, двинулись вокруг замка: Леймин что-то объяснял капитану под усиливающейся метелью. Скоро видимость стала совсем плохой, и мы с леди Шарлоттой отошли от окна и вернулись к обсуждению официальной церемонии.

Позже, уже из своих покоев, я позвонила Кате, чтобы поздравить ее с праздником, и во время общения прислушивалась к набирающему обороты снежному урагану за окном. Деревья в парке гудели и клонились к земле, и смотреть на улицу было жутковато.

— У нас тоже метет, — говорила Катя в трубку. — Сидим дома, празднуем.

— Свидерский у тебя? — поинтересовалась я, все-таки подходя к окну. Мне послышался стук, будто где-то с грохотом захлопнулись ставни.

— Нет. — Я чувствовала, что Катя улыбается. — Он вчера вечером приходил. Принес нам с девочками подарки. Саша очень занят сейчас. Иногда не может зайти и звонит.

Я нахмурилась, всмотрелась: метель за окном явно наливалась серебристым сиянием. Потерла глаза: показалось или нет?

— Ну а тебя можно поздравить? — продолжила подруга. — Жаль, что я не смогу присутствовать.

Серебристые потоки бурана вдруг сплелись в четкую картину, и я увидела его. Огромного белого змея, в секущей тишине зависшего напротив моего окна, — крылья его размеренно взмывались, хвост извивался где-то над парком, перьевой воротник стелился по ветру, а ярко-голубые зрачки в упор смотрели на меня.

— Можно, — рассеянно подтвердила я, наблюдая, как Люк приближается, текуче трется щекой и всем телом о мое окно и уносится куда-то ввысь. — Я тебе потом все расскажу, Кать…

Подруга что-то говорила, я отвечала, и болтали мы довольно долго, но, видят боги, я ничего потом не могла вспомнить из нашего разговора.

За ужином Люка не было. На улице уже стемнело, ураган, снеся Дерево сезонов, наломав веток в парке и засыпав все сугробами, ушел в сторону Рудлога, и встала над замком звездная чистая ночь. Я принимала ванну, ощущая себя вполне комфортно и понимая, что уже привыкла к новому дому, затем закуталась в полотенце и вышла в спальню. И увидела там Люка.

Он стоял, глотая вино из бутылки. Оглядел меня, усмехнулся. Глаза его блестели. Он снова был пьян и одет небрежно: коричневые брюки, бежевая футболка поло.

— Я принес тебе подарок, — сказал муж, поставив бутылку на толстый ковер. Я молчала и не двигалась. Не хотела провоцировать.

Кембритч достал из кармана что-то массивное, подошел, и я опустила глаза. Опять драгоценности. Колье из черных опалов, в три ряда расположившихся под ключицами. Горячие пальцы, долго застегивающие украшение на моей шее. Алкогольное дыхание и легкое касание лбом моего плеча. Волосы его щекотали кожу.

Я отступила, и Люк остался на месте. С видимым усилием.

— Спасибо, — очень вежливо проговорила я. — Твоя страсть к камням явно прогрессирует.

— К камням на тебе, Марина, — поправил он хрипло. Сощурился, осматривая меня с головы до ног.

— Может, это какие-то ваши змеиные инстинктивные ритуалы? — нервно предположила я. Переступила босыми ногами по ковру, пошевелила пальцами с накрашенными черным ногтями — и он зацепился взглядом за это шевеление, сглотнул и поднял на меня взгляд, полный такой жадной мольбы, что я мгновенно вспыхнула и вспомнила… вспомнила, и как он целовал мои ноги, и как бесстыдно вылизывал эти самые пальцы… о боги…

— Люк, нет! — Я выставила вперед руку до того, как сознание мое уступило, хотя чувствовала, как слабеют коленки. — Нет!

Он, шатнувшийся ко мне, все-таки остановился.

— Почему? — спросил шипяще, болезненно, и от шепчущего тона его внутри меня привычно и сладко дергалось. — Ты хочешь… я же свихнусь скоро, Марина… Маринка…

— Хочет мое тело, — постаралась я объяснить, хотя голос мой дрожал от злости и слабости. — Но не душа и не разум. Не могу без доверия, Люк. Не могу… Ты пока не убедил меня в том, что я снова могу тебе доверять. Зато убедил в том, — я с отвращением дернула колье на шее, чувствуя, как впиваются камни в кожу, — что у меня всегда будет достаточно побрякушек. Уходи… пожалуйста… пожалуйста…

Я просила, я почти умоляла его оставить мне самоуважение — и Люк обжег меня горящим тоскливым взглядом и все-таки ушел, так быстро, словно боялся передумать.

Принесенную им бутылку я выбросила. Но перед этим не удержалась — лизнула горлышко и на мгновение зажмурилась. Было очень вкусно.

Засыпая в огромной кровати, я думала, чем заняться до конца недели. Надо бы все-таки навестить сестер, да и можно доехать до столицы герцогства — Виндерса, пройтись по магазинам. Встретиться с портнихой… срочно сшить платье на свадьбу… Мысли наслаивались одна на другую, на губах чувствовался сладкий вкус вина, и я, замотавшись в одеяло и запланировав свою жизнь чуть ли не на месяц вперед, заснула удивительно легко впервые за прошлую неделю.

Жаль, что планам моим не суждено было сбыться.

Ночь на 2 февраля
Люк Дармоншир

Лорд Дармоншир проснулся слишком рано, с предсказуемо больной головой и мерзкими ощущениями в теле. По коже будто холодными слабенькими разрядами стреляло, в душе было неспокойно. За окнами стояла ночь, и его светлость, повертевшись и с наслаждением выхлебав стакан с шипучей таблеткой, а за ним полграфина воды, со стоном натянул на голову подушку и попытался снова уснуть. Но сон не шел: Люк маялся, крутился, пытаясь найти удобное положение, — и не находил. В конце концов решил перекурить, успокоиться и опять уйти в сон.

Ветер из распахнутого окна выстудил спальню, унес к сияющим иглам звезд первый дымок, начал играть с волосами, зазывая еще полетать, повеселиться вместе.

— Нет, хватит, — пробормотал Люк тяжело, привычно пропуская тонкие струи ветра между пальцами и балуясь с ними, как кот с пряжей.

Хватит того, что он после каждого полета как безумный идет к Марине, хотя прекрасно понимает, что нельзя пока на нее давить. Пока она не готова воспринимать его. Нужно, чтобы она успокоилась, чтобы иссякла ее злость. Любое давление, наоборот, укрепляет ее оборону.

Поэтому нужно дальше обволакивать ее ненавязчивым вниманием и комфортом, отступать при недовольстве — при этом провоцируя выплески, если она на грани, — и ни в коем случае не надоедать сюрпризами и попытками примирения. Пусть привыкнет, что этот дом и он, Люк, для нее навсегда.

Не пойдут сейчас ни попытки изумить, ни романтические жесты, ни ежедневные извинения. Позже — возможно, но не сейчас. С такой, как Марина, это будет выглядеть жалко, театрально и навязчиво и только вызовет отторжение и пренебрежение к нему.

Его светлость поморщился, вспоминая вчерашнее фиаско. Легко было составить план, легко понять, как правильно поступать, чтобы исправить свою ошибку. Легко должно было исполнить задуманное — но он давно понял, что с Мариной его хладнокровие дает сбой. С ней он срывается и ведет себя с непривычным идиотизмом.

Вот и вчера… нельзя было настаивать на близости. Все, момент в день свадьбы упущен, наберись терпения.

— Терпения. — Люк невесело хмыкнул, затушил окурок и, подумав, потянулся за новой сигаретой.

Чутье, столько раз выручавшее его, шептало: подожди, не ломай ее, не заставляй. Да, Марину тянет к тебе, и она дрогнет, если надавишь, но потом будет несчастна, начнет презирать себя. А тебя возненавидит еще больше. Имел глупость напортачить — умей подождать. Иначе потеряешь ее навсегда.

Но что делать, если чуть усиливается ветер — и тебя тянет полетать? А после в мозгу что-то переклинивает, и как ни заглушай ты это выпивкой, делами, усилиями воли, но в конце концов идешь к жене и несешь ей драгоценности, потому что до трясучки хочется увидеть камни на ней, хочется прикоснуться, поцеловать, сделать своей. Права Марина, это какие-то усиливающиеся инстинкты: он всегда дарил камни любовницам, но только сейчас это стало манией. И эта потребность пугает, и злит, и наполняет тоской и счастьем, несмотря ни на что. И даже пьяные и злые мысли избавиться от зависимости с помощью других женщин, вернуть себе разум и свободу проскальзывают без следа, оставляя разве что раздражение и кривую усмешку.

Люк был уже большим мальчиком и успел понять — пусть и дошло с нескольких попыток, с трудом и ломкой, — что суррогат никогда не заменит оригинал. И это не зависимость. Это, черт ее дери, любовь.

Лорд Лукас все курил и курил, подставляя тело ветру и невидящим взглядом уставившись в окно. Может, ближе к сезону Желтого запустить неподалеку стройку ипподрома и основать конный кубок герцогини Дармоншир? Марине понравится.

Проекты один масштабнее другого лезли в голову, и он постепенно успокаивался, не обращая больше внимания на тревожный холодок, разливающийся по коже.

Он сейчас ляжет спать, отметив для себя, что до обеда нужно забрать результаты генетического анализа. Не то чтобы в данный момент Люка это очень интересовало. Но закрыть вопрос было бы неплохо.

А около восьми утра его светлость разбудит телефонный звонок. И жизнь в очередной раз резко изменится.

Часть вторая

ГЛАВА 1

Ночь с 1 на 2 февраля,
Инляндия, Лаунвайт

Над стылым полем у южной окраины Лаунвайта сияли звезды. Было очень зябко и мирно. Даже ветер, что днем выл ураганом, сейчас небрежно и легко касался оледеневших высоких травинок — и небольшой, размером с перепелиное яйцо, сферы из темного металла, вокруг которой была кратером взрыта земля, будто она ударилась о поверхность с космической скоростью. Вдалеке виднелась двойная цепочка фонарей у шоссе, слышались гул грузовиков и шуршание редких ранних машин. Огоньки шоссе тоненьким ручейком вливались в огромное сияющее озеро ночной неспящей столицы с ее витринами, дорогими магазинами, круглосуточными ресторанами и игорными заведениями. И добропорядочными гражданами, большая часть которых сейчас спала.

Стебельки травы задрожали, затрепетали, но не ветер теперь был этому виной. Воздух вокруг сферы подернулся голубоватым сиянием, потек горизонтальными лазурными пластами — и начал раздуваться переливающимся полупрозрачным пузырем. Вскоре он уже вырос до невероятных размеров — больше футбольного поля — и основание его скрылось под землей.

 

 

Боги-захватчики Лортаха накопили огромный опыт за время покорения чужих миров. Поняли они и принцип связи планет. Иногда миры в разных концах Вселенной в какой-то момент занимают такое положение относительно друг друга, что начинают резонировать, и на них открываются пространственные порталы. Бывало, что десятки планет одной группы связывались одновременно. Осознали нынешние правители тонущего континента, что переходы открываются там, где нестабильнее всего энергетический фон планеты, — в горах, в местах разломов, различных геовозмущений. А еще — над месторождениями редких металлов, если они есть на обеих планетах. В таком случае над самым богатым месторождением на исходной планете открывался вход и над самым богатым на второй — выход. Подобное тянется к подобному.

Эновер был редчайшим устойчивым металлом во Вселенной, и даже небольшого его количества оказалось достаточно, чтобы обеспечить открытие стабильного перехода между двумя схожими по размеру сферами из него.

 

 

Машины на шоссе начали притормаживать: перламутровый шар был хорошо виден издалека. Увидели его и полицейские на патрульном листолете, подлетели ближе. Шар, прекратив расти, дрогнул и раскрылся, как цветок, смотрящий в небо. Лепестки его уходили в землю, и там, где должна была быть сердцевина, почва вдруг беззвучно ухнула в огромный провал, в котором начала закручиваться серая
дымка.

Полицейский листолет приземлился метрах в пятидесяти от дыры в земле, из него вышли двое патрульных и, светя мощными фонариками, направились к «цветку». Подошли, насколько могли, посветили в середину провала — свет пропадал в крутящейся светлеющей и редеющей дымке, куда продолжала сыпаться земля; изнутри доносились сипы и какое-то взрыкивание, будто глубоко под землей ворочалось огромное животное.

— Чудеса, — восторженно проговорил молодой полицейский, Кри Фрустер. Он только-только выпустился из училища, и его круглое лицо сияло от любопытства.

— Тут уже не наша работа, — ворчливо осадила его старшая в их паре, капитан Труди Веллер — невысокая, полноватая, с начавшими седеть волосами. Ей оставалось два года до пенсии, а там уже ждали мечты о путешествиях, и внуки, и загородный коттедж, в котором можно спокойно встречать старость. — Надо вызывать магов. Отойди, не касайся свечения!

Напарник спешно отступил от продолжающего немного расширяться призрачно-голубоватого «цветка».

— Центр, центр, прием, говорит патруль триста двадцать два-а. Зафиксирована магическая аномалия, квадрат восемьдесят три-эф. Передаем изображение. Нужно подкрепление, чтобы отгонять зевак и репортеров. И сообщите в наш МагОтдел и в столичный МагКонтроль.

— Восемьдесят три-эф?

— Да, повторяю, квадрат восемьдесят три-эф. Плохо слышно, Джейн? Ждем подкрепления.

— Нормально слышно, Труди. Сейчас на другом конце Лаунвайта наблюдаем такую же дрянь, поэтому переспросила. Ждите.

Подкрепление прибыло быстро, из-за масштаба явления усиленное солдатами. Вокруг провала установили двойное оцепление; любопытных, пытающихся проехать прямо по полю и узнать, что происходит, непреклонно разворачивали обратно.

Наконец появились и маги, и офицер Труди Веллер уселась обратно в листолет, завела его и немного расслабилась. Ей, конечно, случалось за время работы сталкиваться с магическими происшествиями, и они всегда вызывали у нее беспокойство, как у человека, не обладающего магическим даром. Посмотрела на часы: семь утра. Зевнула. Закончилась ее смена. Нужно будет купить молоко… корм кошке… у Родди в булочной как раз испекут сладкие булочки с корицей…

— Капитан, смотрите! — тонким, срывающимся голосом крикнул сидящий рядом напарник. Офицер подняла глаза и обомлела. Из провала в свете прожекторов потоком вылетали огромные силуэты, похожие на стрекоз. На спинах их определенно сидели люди. Стрекоз были сотни, и они поднимались в темные небеса, кружась в строгом порядке. А за ними из серой дымки медленно, неспешно выходили гигантские, похожие на муравьев насекомые, окруженные более мелкими собратьями размером с лошадь. На тех и других тоже сидели странно одетые люди. У листолета была открыта дверь, и капитан Веллер слышала, как пришельцы погоняют свой «транспорт» резкими голосами на чужом языке.

Офицер закрыла дверь, осторожно положила руку на гашетку. Орудия у листолета были слабенькие, парные.

— Взлетаем, Кри, — сказала она, и листолет зашуршал, поднимаясь.

Дорогу первому из гигантских муравьев заступил боевой маг, сверкающий щитами, поднял руку. За спиной его встал отряд из пяти соратников. Труди показалось даже, что она узнает стихийника — хотя трудно было разглядеть, но, кажется, это был Бенни Грасс, с которым они пришли на службу в один год.

Чудовище остановилось, затихло и войско за ним. Бен что-то крикнул, усилив голос, но из закрытой кабины ничего не было слышно. Зато было видно, как склонившийся со спины «муравья» человек махнул рукой, и войско тяжело двинулось вперед.

Бена с его щитом просто отшвырнули, кого-то из магов послабее вместе с защитой пропороли огромной лапой-лезвием. Раздались крики, выстрелы, полились вспышки магических всполохов. Маги держались, но молодых солдатиков из оцепления и полицейских, среди которых были знакомые Труди ребята, истребили за несколько минут.

Офицер Труди Веллер, сжав зубы, взлетела выше, выцеливая мужика на первом «муравье», и нажала на гашетку. Он главный — может, убив его, получится задержать этих чудовищ? Пули прошили командира пришельцев, тот дернулся, откинулся назад, покатился с высоты на землю. Вспыхнул рядом магический взрыв Тарана, несколько мелких «муравьев» полыхали, крутясь, суча ногами и подминая своих наездников, — а офицер Веллер все поливала непрошеных гостей из пулеметов, пока на листолет лоб в лоб не спикировала «стрекоза», сбив его на землю и там с остервенением разорвав на части и сам небольшой аппарат, и тела погибших напарников.

Небольшой отряд полицейских, солдат и магов, вставший на пути появившегося из ниоткуда войска, стал его первой жертвой. Инсектоиды вошли в город и покатились волной к центру, убивая все живое на своем пути, а из провала все выходили и выходили новые сотни, организованно располагающиеся по полю и широкой дугой начинающие движение по столице.

Лаунвайт, неподготовленный, сонный, атакованный с двух сторон, пал за несколько часов. Еще кипели бои у военных частей — сопротивлявшихся подавляли жестоко, кроваво, — полыхали вспышками заклинания у МагУниверситета, держался дворец, закрытый щитами, но город уже был захвачен, и защитники агонизировали. Шли на помощь войска из других областей, но им навстречу, в сторону крупнейших городов королевства выдвигались армии из полчищ насекомых.

 

 

Виктория Лыськова, разбуженная под утро, быстро шагала по коридорам Глоринтийского дворца, укрепляя щиты, накладывая ловушки и охранные заклинания. Март, поначалу появившийся вместе с ней и обошедший почти весь дворец снаружи, закапывая амулеты, которые усиливали защиту и должны были продержаться несколько месяцев, отправился в Блакорию, куда его срочно вызвали. Сжал волшебнице руку, проговорил серьезно:

— Прошу, не ввязывайся в бои, — и ушел.

Во дворце царили паника и суматоха, за щитами вотчины Инландеров шло сражение, слышны были выстрелы, удары боевых заклинаний. Помощники Виктории по распоряжению лорда Розенфорда эвакуировали придворных, хотя она и объясняла, что здесь, во дворце, сейчас самое безопасное место. Телепорты барахлили, но пока работали, то есть отправляли людей в место назначения в целом виде. В генеральный штаб, открывшийся тут же, неподалеку от королевского кабинета, непрерывно поступали сведения о боях, и информация была удручающая.

— Леди Виктория, — окликнул ее выглянувший из дверей штаба Розенфорд, когда она дорисовывала, окуная палец в стакан с водой, вязь дополнительной защиты на кабинете короля. — Пожалуйста, присоединитесь к нам.

В зале, полном военных, министров и прочих чинов, было очень душно, несмотря на открытые окна. Душно и накурено. На экране за спиной министра обороны, лорда Отергейла, виднелась карта Лаунвайта, почти вся закрашенная красным цветом.

— «Стрекоз» у них больше тысячи, — докладывал министр обороны, — насекомых разных размеров больше десятка тысяч. Точно оценить численность армии пока невозможно. Во-первых, они уже распределились по городу, во-вторых, из порталов продолжают появляться все новые отряды. Мирное население не трогают, хотя случайные жертвы есть. С захваченными военными в частях расправляются с варварской жестокостью. Из тридцати восьми частей в Лаунвайте захвачена уже двадцать одна. Чудовищные потери, господа! Сейчас они оцениваются в десять-пятнадцать тысяч военнослужащих, но, скорее всего, их как минимум вдвое больше.

Насекомые бронированные, пулей не возьмешь, удар гранатомета при удачном попадании убивает «стрекозу», но оставляет в живых «муравья». Оружие у людей простейшее: арбалеты, луки, мечи. Основная убойная сила — насекомые. Нам бы удалось справиться с сотней, даже с тысячей насекомых, но их гораздо больше, и они берут числом и массой, как саранча.

Мое мнение — нужно отступать, укрепляться на периферии. Сейчас Лаунвайт мы не отстоим. Подняты боевые листолеты, попытаемся под их прикрытием вывести блокированных в частях военных. Но аппаратов очень мало. В Лаунвайте было всего двенадцать, и четыре выведены вчера в область, чтобы перебросить отряды зачистки к кладбищам. И, кстати, проблему с нежитью никто не отменял, господа. Кладбища продолжают восставать. Часть сухопутных войск связана зачисткой захоронений, и это тоже огромная проблема.

Вики терпеливо слушала, стоя у двери, — понимала, что не просто так ее сюда позвали.

— Леди Виктория. — Министр обороны наконец-то увидел волшебницу. — Я понимаю, что у вас в приоритете сейчас задача по сохранению дворца, но хотел бы просить вас принять участие в спасении военных с блокированных частей. Мы не просим идти в бой, это задача летчиков и боевых магов, которые полетят с вами. Но у нас на территории есть четыре готовых к вылету листолета, каждый из них может унести до сотни человек. Нужны ваши щиты, чтобы уберечь листолеты от атаки «стрекоз». По имеющемуся опыту, собственная защита аппаратов долго не выдерживает. Мы обязаны вывезти хоть кого-то, потому что и так лишились уже половины личного состава столичных
войск.

Виктория поколебалась, вспомнила просьбу Мартина…

— Конечно, я помогу, — сказала она. — Насколько хватит сил. Но, генерал, позвольте вопрос? Почему не попытаться закрыть порталы? Они нестабильны, вам должны были передавать сводки о наблюдениях за ними и экспериментах по их закрытию. Любое сильное стихийное или энергетическое возмущение — и портал схлопывается.

— Это первое, что мы попытались сделать, — ровно ответил министр обороны. — Отправили по два листолета к порталам, обстреляли их самыми мощными ракетами. Никакого эффекта, леди Виктория. Они на удивление стабильны. Только растратили запас… и потеряли четыре боевых листолета. Их защита не выдержала массы накинувшихся на них стрекоз.

— Я могу попробовать сделать это вручную, генерал, — предложила она.

Министр обороны потер виски. Его широкое, невыразительное лицо с белесыми бровями и водянистыми глазами стало совсем угрюмым.

— У вас есть час, леди Виктория. Попытайтесь. Помните, что этот час оплачен жизнями тех, кого мы могли бы за это время эвакуировать. Если не выйдет, на обратном пути приступайте к спасательной операции.

 

 

Листолет, вылетевший во главе небольшой эскадрильи, набрал максимальную высоту. Вики, удерживая вокруг четырех аппаратов огромный щит, смотрела в иллюминатор вниз, на пытающихся пробить защиту дворца сотни тха-охонгов, на дымы там, где шли бои, на чужаков — они сгоняли ко дворцу людей и выставляли их живым щитом перед гвардейцами, стреляющими из-за ограды. Столица погрузилась в хаос. В небесах было черно от насекомых, мороси и смога. Ударить бы сверху по нападающим — но точечные заклинания унесут десять, от силы пятьдесят тха-охонгов, а мощные сотрут с лица земли не только врагов, но и половину квартала.

Листолет дернуло, и Вики, бросив взгляд вперед, за стекло кабины пилота, пошевелила пальцами, добавляя в плетение еще одну сегментарную решетку. На щит, отстоящий от флагмана на двадцать метров, роем кидались стрекозы, но защита пока была им не по зубам.

«Раньяры», — вспомнила Виктория название, прозвучавшее из уст Макса.

Пилоты били по ним из тяжелых пулеметов, то и дело с орудий по бокам срывались ракеты, полыхали клубами огня в мешанине из насекомых. Те вспыхивали, падали на дома коптящими свечками, но на их место прилетали новые, а каждый аппарат нес всего восемь ракет.

Они добрались до портала на юге Лаунвайта через пятнадцать минут. Листолеты, зависшие над огромным мерцающим провалом, отбивались от раньяров, а из провала появлялись все новые отряды насекомых. Виктория посмотрела на впечатавшийся в землю гигантский «цветок» перехода и с тяжелым чувством поняла, что не получится. Не хватит сил.

Тот переход, который с таким усилием закрывал Александр, сильнейший из них, был меньше раз в семь.

Но она, конечно, попыталась. Несколько раз. До боли в жилах, до красных пятен в глазах — и «стянуть» переход по кругу удалось максимум на треть, когда наступил предел и провал рванул обратно, увеличившись в размерах.

Что-то держало его стабильным. Понять бы что.

— Не получается, — пояснила Виктория напряженно ожидающим результата магам и пилотам и вытерла пот со лба, с подбородка. Поколебавшись, тронула сигналку Алекса, но он не отзывался. Сжала один из амулетов-накопителей, подкачивая истощенные источники. — Займемся эвакуацией.

Следующие несколько часов стали для Вики тяжелейшим испытанием. Им удалось вывезти около полутора тысяч человек из тех частей, которые еще сопротивлялись. Не только солдат и офицеров, но и испуганных поварих, учетчиц, диспетчеров. Небольшая цифра по сравнению с теми, кто помощи не дождался. Боевым магам и стрелкам приходилось вступать в бои, оттесняя нападающих, чтобы дать возможность военным подойти к листолетам, и не обошлось без потерь. Из двадцати магов, вылетевших с Викторией, осталось двенадцать.

Она старательно гнала от себя мысли о том, что сейчас происходит с Мартом. Сигналка на запястье оставалась неподвижной, значит, угрозы его жизни нет. Это самое главное. И он тоже точно знал, что с ней все в порядке. А отвлекать в такой ситуации нельзя.

Довелось ей увидеть сверху и захваченную часть, час назад приславшую отчаянный запрос о помощи. Сейчас передатчики молчали, оживая только для переговоров с центром. Листолеты были забиты эвакуированными, но пилот предложил попробовать взять еще.

— Вы ведь поможете удержать аппараты в воздухе, если что? — спросил он так, будто она была богиней, и Вики не смогла сказать «нет», хотя руки дрожали от усталости.

Но они опоздали. И увидели растерзанных солдат. Командира части с отрубленной головой — его опознал один из пилотов. Казненных офицеров на фонарных столбах и черных деревьях, превращенных в виселицы, и деловито располагающихся в части чужаков. Охонгов и тха-охонгов, согнанных в гаражи, как в стойла, и их кровавое пиршество — к гаражам стаскивали трупы инляндских военных.

Заполненный листолет тихо летел над гаражами, игнорируя нападающих стрекоз, эвакуированные смотрели на участь тех, кому повезло меньше, чем им, и второй пилот не выдержал, выругался, нажал на гашетку и с остервенением стал поливать пришельцев пулями. Те прятались в зданиях, а он все стрелял и стрелял, пока не кончились патроны.

Вики молчала и запоминала. Они снова пролетали над виселицами. К горлу подкатила тошнота: в личном составе части были не только мужчины. Несколько иномирян сейчас обшаривали трупы. В живых из инляндских военных не осталось никого.

— Прикажи отлететь метров на сто, — попросила Виктория сипло.

И, когда вся эскадрилья удалилась на безопасное расстояние, Вики, сжав очередной амулет-накопитель, с чудовищным усталым хладнокровием обрушила на занятые казармы широкий огненный столб, выжегший дотла все на земле и над землей. От стрекоз остались лишь хлопья пепла, опадающие на землю.

Когда они возвращались обратно во дворец, она еле удерживала щиты и ругала себя за трату сил. Но сумела дотянуть защиту до купола дворца — а там уже, опустившись под укрепленное Мартином плетение, смогла расслабиться.

Но ненадолго.

Оказалось, с середины дня начали выходить из строя телепорты, и в какой-то момент помощники Виктории не смогли стабилизировать их. Благо, эвакуация придворных почти закончилась.

— Нам придется оставить дворец, — сухо сообщил министр обороны, когда она, выжатая досуха, появилась в гудящем штабе с бутылкой молока. — Иначе нас блокируют здесь, и мы потеряем оперативную связь с внешним миром. Сейчас заряжают амулеты листолетов. Решено уйти в Кавеншир, на границу с Рудлогом. Туда враги доберутся еще не скоро, а мы сможем передислоцировать войска и организовать оборону.

— А запросить помощь у Рудлога? — поинтересовалась Виктория.

Министр обороны покачал головой.

— Напали не только на нас и Блакорию, леди Виктория. В Рибенштадте идут бои, но там ситуация немного удачнее. У них портал открылся на три часа позже, поэтому соседи смогли подготовиться. Рудлог не поможет. В Иоаннесбуржской области тоже открылся портал.

Вики кивнула, отпила еще молока.

— Я помогу вам вывести людей, лорд Отергейл, — сказала она. — И я готова помогать при необходимости. Но моя основная задача — сохранить Глоринтийский дворец и не дать короне Инландеров попасть в руки врагов, поэтому я вернусь сюда. Мне нужно еще заблокировать часовню, где хранится корона. Коронацию сейчас мы не сможем провести, но это нужно будет сделать при первой возможности, как только отобьем коронационный амфитеатр.

— Я понимаю, леди Виктория, — буркнул министр. — И согласен с вами. Как бы ни был нам в данный момент нужен инициированный король, но пытаться сейчас проводить церемонию — это самоубийство. Тем более теперь есть большие сомнения, что коронация состоится.

И в ответ на ее настороженный взгляд пояснил:

— В Блакории, пока нападающих удерживали на окраине, срочно собрали уцелевших аристократов. Его Священство провел коронационную службу, как полагается, в ритуальном амфитеатре. Корона Блакори не двинулась с места, леди Лыськова. То ли нет больше сильной крови в блакорийском высшем свете, то ли… боги оставили нас.

Блакория

Барон фон Съедентент тоже был плотно занят, и его помощники удивленно наблюдали, как веселый и немного безалаберный придворный маг превращается в собранного и рыкающего боевика. Впрочем, сейчас всем было не до смеха.

Мартин, запечатав после неудавшейся коронации семейную часовню Блакори со ждущей на алтаре своего часа короной, прошел по дворцу: его щиты и так были крепки, но запитать их на усиливающие амулеты было не лишним. Как и добавить плетений в купол под гулкую канонаду с восточной стороны Рибенштадта.

В центр враги еще не дошли — растущий перламутровый «пузырь» в заснеженном восточном пригороде Рибенштадта был замечен вовремя, чтобы срочно вывезти из поселка всех жителей, оцепить его, подогнать артиллерийские орудия, пусть их было немного, танки и самоходки и проинструктировать боевых магов. И объявить срочную эвакуацию столицы.

Жители четырехмиллионного города бежали, создавая многокилометровые пробки на западе столицы, покидая дома под громкие сигналы тревоги и призывы эвакуироваться. Впрочем, не все оказались сознательными — несмотря на военные сводки из Лаунвайта, часть народа привычно понадеялась на «авось пронесет», и спасательным службам пришлось обходить оставленные квартиры, выносить тех, кто не смог уйти сам, и предупреждать, уговаривать тех, кто не захотел.

В опустевших кварталах можно было работать огнем по площадям, не боясь зацепить мирное население — именно это стало препятствием для успешного сопротивления в Лаунвайте. Да и сам Рибенштадт был построен иначе, чем широкий, продуваемый всеми ветрами Лаунвайт. Если столица Инляндии имела четкое геометрическое строение, прямые улицы, большие просторы между домами, то в Рибенштадте с непривычки легко было заблудиться. Даже в спальных районах застройка была очень плотной, запутанной, а уж в центре, где машина едва-едва могла проехать меж домами (не говоря уже об огромных тха-охонгах), можно было бы отбиваться бесконечно. Узкие улочки, укрепленные имения-крепости, доставшиеся новой аристократии от уничтожившей друг друга старой, — таков был центр столицы Блакории.

Мартина вызвали во дворец, как только стало известно о появлении «пузыря»-перехода. Барон не стал медлить — тут же по координатам перенесся в пригород и попытался закрыть распускающийся «цветок». И ему удалось, несмотря на то что резерв пришлось вычерпать на четверть. Удалось… но стоило перевести дыхание и облегченно выругаться, как на том же месте появился новый.

— Бесполезно, — после третьей попытки сказал он находящемуся рядом генералу Штейнхольту, с напряжением ожидающему результата. — Готовьтесь к обороне. Я присоединюсь к вам позже.

Генерал без слов кивнул, глядя на вновь раздувающийся переход, и пошагал в сторону временного командного пункта, где ожидали командиры магических и стандартных подразделений.

По периметру опустевшего городка под налетевшей легкой метелью выстроили несколько линий обороны. И, когда из перехода появились первые отряды армии инсектоидов, на них обрушили шквальный огонь. Портал окружили стенами вертикальных щитов, закрыв выходящих, как в аквариуме, и внутри творилось настоящее огневое светопреставление. На какие-то минуты волны насекомых с людьми на спинах перестали появляться из «цветка», и защитники успели возликовать — когда из провала снова хлынул поток охонгов и стрекоз. Только без людей. Они все появлялись и появлялись, бесконтрольной массой мечась внутри щитов, натыкаясь на них. Слишком много было ударов, и внутренние слои обороны начали падать. Сотни стрекоз, которых не успевали сбивать, поднимались в небеса над щитами, кидались на блакорийцев, дурели от запаха крови и атаковали все ожесточеннее.

Защитников медленно стали отдавливать в сторону столицы. Все-таки слишком мало было вооружения, слишком небольшой была армия страны, несколько десятков лет не знающей конфликтов. Заканчивались боеприпасы — их не успевали подвозить, и драгоценные орудия транспортировали подальше, только чтобы не потерять. Как только снизилась огневая поддержка, из портала опять пошел поток гигантских тха-охонгов, продавивших щиты и снесших полосу пулеметчиков. Заканчивались силы и у боевых магов, и им тоже пришлось отступать перед организованной атакой управляемых инсектоидов.

Да, защитники выиграли время для эвакуации города и предотвратили огромные потери, позволили вывести основные войска за пределы столицы, чтобы подготовиться к контратаке. Но Рибенштадт медленно, пядь за пядью, сдавался, огрызаясь короткими боями в узких улочках, вспышками, ловушками, минными растяжками и ударами с крыш домов.

Мартин фон Съедентент, закончив укреплять дворец, направился на второе место работы — в МагУниверситет. У входа стояло украшенное заснеженное Дерево сезонов, разноцветные ленты трепетали на ветру, и постукивали друг о друга глиняные шарики в гирляндах. Было непривычно безлюдно. Студентов уже вывезли в южные летние корпуса, располагавшиеся неподалеку от Форштадта, преподаватели один за другим присоединялись к армии. А ректор прошелся по приземистому, пахнущему старым камнем зданию, укрепил и его щиты, добавил сигналок и ловушек: любой, кто попытается проникнуть под купол, получит сначала слабый предупреждающий разряд, а потом — смертельный.

Все первостепенные задачи были выполнены, и Мартин, посмотрев на запястье с молчащей сигнальной нитью Виктории, повернулся на восток, где продолжала грохотать слабеющая канонада. Хотя сначала нужно бы укрепить свой дом… там же слуги. Но взгляд его неожиданно упал на едва видимые в снежной дымке шпили, украшенные стальными воронами, и, прежде чем заглянуть домой, Мартин по какому-то наитию направился к старому дворцу династии Гёттенхольд, превращенному в музей.

Там было очень тихо. Барон фон Съедентент, запустив несколько Светлячков, прошел в древнюю часовню Черного Жреца, слушая почти зловещее эхо своих шагов в высоких темных залах дворца-замка со стрельчатыми узкими окнами. Поклонился древнему распахнувшему крылья богу, который высокомерно взирал на него с пьедестала, сжимая кривые каменные клинки, и окутал прочной защитой запыленный венец Черных королей, что мирно лежал под стеклом. Сияние Светлячков заставляло изумруды венца мерцать, да и тени вокруг, в безмолвии, плыли зловещие, угрожающие, и статуя словно двигалась.

— Ты уж там помоги нашему Максу, — чувствуя себя идиотом, попросил барон. — Если ты действительно там. И можешь слышать меня.

Он осмотрелся и увидел у стены крошечные пузырьки с ароматическими маслами. Опрокинул их в плошку у изножия изваяния — из всех набралось всего несколько капель. Статуя, конечно, не откликнулась, и Мартин, снова поклонившись, направился к выходу из часовни. Но у входа обернулся.

— И возвращайся, Великий, — тихо сказал он. — Видишь, что творится.

Блакориец, выйдя из дворца, выставил купол и вокруг него, запитал его на оставшиеся амулеты и только потом заглянул домой. Дома он пробыл недолго: проинструктировал слуг, чтобы они уходили с остальными жителями, поставил защиту, выпил молока — и, прихватив парочку упаковок, ушел на линию фронта, продвигающуюся уже по спальным кварталам.

Там сражались солдаты, там бились маги, многие из которых были его выпускниками. С другой стороны города продолжалась эвакуация, и стояла задача задержать захватчиков. Инсектоидная армия, массой наступая по всей линии обороны, ухитрилась зайти за фланги с севера и юга и в ближайшие часы могла попытаться замкнуть блакорийцев в котел, а этого нельзя было допустить. Нужно было обеспечить отход войск вслед за жителями и попытаться обойтись без тяжелых потерь.

Мартин присоединился к отряду боевых магов на одном из флангов в спальном квартале, и с его помощью удалось остановить пришельцев, пытающихся замкнуть кольцо. В это же время войска по приказу генерала Штейнхольта совершили маневр — по центру линии фронта резко отошли назад, вглубь столицы, распределившись по оставленным укрепленным домам и улочкам и образовав провал в обороне, куда и хлынули нападающие, теперь и сами оказавшись в полуокружении.

Оставленные в захваченных спальных районах группы саперов минировали улицы, а снайперы, расположившиеся в опустевших высотках, расстреливали воинов на спинах тха-охонгов и раньяров, пока хватало боеприпасов. Снайперы лежали на позициях, понимая, что они фактически смертники. Их находили и убивали или тащили окровавленные тела в челюстях для устрашения еще живых стрелков.

В центре бои продолжались почти трое суток. Погиб генерал Штейнхольт, разорванный раньяром, погибли и несколько сопровождавших его офицеров, потери продолжали нарастать, а из провала все выходили и выходили новые волны инсектоидов.

Мартин фон Съедентент, не спавший трое суток, вместе с поредевшим отрядом боевых магов оказался на переднем краю обороны, обеспечивая отход последних военных и прикрывая работу саперов. Как только был дан сигнал, что все военные уведены за возведенные линии укрепрайонов, а гражданских в городе не осталось, он открыл Зеркало и вывел свой отряд в безопасную зону. И вместо того чтобы свалиться спать, позвонил Вике.

Они разговаривали долго, тяжело, разделенные сотнями километров и каждый своим долгом, — но никогда еще не были так близки друг другу.

Мартин выспался и пришел к Виктории в тихий дворец Инландеров, и там они попросили оставшегося при часовне священника поженить их. Весь обряд они крепко держались за руки, слушая скрипучий голос служителя и ощущая тягостную пустоту огромного замка. Виктория оставила по периметру дворца множество сигналок на случай нападения и ушла в Блакорию с Мартином, потому что отступившие инляндские войска под командованием министра обороны лорда Отергейла к тому времени были почти полностью разбиты, и централизованное сопротивление в Инляндии прекратилось.

Столица Блакории, Рибенштадт, опустела за четверо суток, превратившись в занесенный снегом город с пятнами крови и следами огня повсюду, заиндевевшими останками инсектоидов и людей, покореженной техникой на улицах, изрешеченными и обрушившимися от ударов артиллерии домами и очагами отчаянного подпольного сопротивления в запутанных улочках центра. Вторая белая столица, пусть продержавшись куда дольше первой, тоже уступила. Но по сравнению с Инляндией можно было считать, что блакорийской небольшой армии повезло. Она выиграла время и достаточно проредила ряды врагов, чтобы тем понадобилось задержаться в Рибенштадте для восстановления численности, прежде чем идти на другие области страны.

Маль-Серена

Царице Иппоталии, которой с утра, как и другим правителям, исправно докладывали о вторжении, начавшемся в Инляндии и несколькими часами позже — в Блакории, срочно сообщили, что и Маль-Серену не обошло стороной появление портала.

Призрачный шар был предсказуемо обнаружен на окраине столицы, там, где за шоссе, уходящим на север страны, шла полоса прибрежных отелей и магазинчиков с кафе, а метрах в четырехстах начиналось море.

И здесь провели эвакуацию, оперативно переселив отдыхающих и вывезя персонал гостиниц. Но царица, одетая в фиолетовый траурный хитон и обрившая в знак скорби прекрасные волосы, не стала приказывать вводить войска. Она осталась одна неподалеку от растущего портала среди опустевших курортных коттеджей и терпеливо, спокойно ждала, когда «цветок» созреет и раскроется. Зрел он долго, а Талия гуляла по кромке моря, слушая его ровный рокот и умиротворяющее шипение набегающих волн, и изредка поглядывала в сторону шара. Над ней в затянутом облаками небе парили чайки, обеспокоенно и пронзительно покрикивая.

И когда в образовавшийся провал рухнула земля, утягивая за собой несколько коттеджей, царица не стала ждать. Она вошла в воду по пояс и призвала море.

Гигантская серо-пенная волна перехлестнула через расставившую руки царицу, нависла над провалом и рухнула в него, сбивая рванувшихся наружу раньяров обратно в провал, заполняя межмировой переход сотнями тысяч тонн воды. На поля Лортаха, где собралась готовая к атаке третья армия, хлынуло иномирянское соленое море, уничтожая людей и инсектоидов.

Сфера из эновера была вымыта в мир, откуда ее принесли. А вода все текла и текла, пока переход не разорвало от слишком большого ее количества, зависшего в бесконечном пространстве между Турой и Лортахом глыбами соленого льда, расстояние между каждой из которых составляло несколько световых лет.

Царица, ослабевшая и потускневшая, осела в возвращающееся на место море. Оно унесло песок и осколки разрушенных домов. Там, где был провал-переход в другой мир, сейчас плескалось неглубокое соленое озеро.

Иппоталия перевела дыхание, умылась ледяной водой. Подняла руку, показывая наблюдающим за ней издалека сотрудникам службы безопасности, что с ней все в порядке, и, сбросив хитон, пошатываясь, ушла в океан. Ей нужно было восстановить силы, потому что потратила она почти все.

Вечером Талия вернулась во дворец, все еще уставшая, но уже способная нормально перемещаться и разговаривать. Посидела немного с внучками и внуками, питаясь их любовью и укрепляя дух, — ибо даже самым сильным людям после потрясений и утрат нужна опора, а в чем искать опору дочери Богини любви, как не в самой любви?

Затем Иппоталия посетила военное совещание — там ждали только ее, — где прошло обсуждение возможной помощи соседним Инляндии и Блакории. И подготовки к отражению нападения пришельцев со стороны этих стран, если они будут захвачены полностью.

У Маль-Серены была самая маленькая армия на континенте, и военные совмещали обязанности с полицейскими. Танков и самоходок не имелось вовсе, зато было несколько транспортных листолетов и кораблей. Пусть морской путь сейчас опасен, но навигацию можно было уже открывать. Толстого ледяного покрова у берегов Инляндии никогда не бывало, и мешала, скорее, ледяная крошка, которую приносило с севера. А у берегов острова Иппоталии самые стойкие и вовсе купались всю зиму. Море там не замерзало вообще.

И пусть серениты не могли полноценно помочь соседям военным путем, зато щедрая островитянская земля способна была принять часть беженцев и защитить их.

Рудлог

Королеву Василину после вчерашнего знобило, несмотря на то что во дворце, куда они с утра вернулись из поместья Байдек, было очень тепло. Она, стараясь не привлекать к себе внимание собравшихся военных, министров и безопасников, покосилась на мужа. Тот, сделав знак министру обороны, чтобы не останавливался, невозмутимо поднялся, подошел к шкафу и вынул оттуда теплый кардиган. Присутствующие деликатно уставились в стол, а принц-консорт, мягко накинув одежду на плечи супруги, выразительно глянул на секретаря. Та тоже поняла его без слов.

Через пять минут все собравшиеся были обеспечены горячим чаем. Они уже выслушали оперативную сводку из Лаунвайта и Рибенштадта от Стрелковского, собранную его агентами, посмотрели доступные кадры нападения. И сейчас продолжали слушать доклад генерала Лосева, министра обороны.

— Все войсковые подразделения, что не задействованы в зачистке кладбищ, подняты по боевой тревоге, — сообщал подтянутый седовласый Лосев, на узком лице которого выделялись пышные седые усы. — Мобилизуем технику, проверяем готовность. Даже если нападения не произойдет, лишним не станет.

Василина еще раз взглянула на экраны, где беззвучно шла запись с мест событий: цепочки огромных тха-охонгов, уличные бои, бегущие люди…

— Мы не можем помочь им, Геннадий Иванович? — спросила она. Лицо ее было бледным, и озноб не утихал, хотя от чая и теплой одежды стало полегче.

— Сейчас это было бы опрометчиво, ваше величество, — без обиняков проговорил министр. — Мы не должны ослаблять свои позиции. Не дай боги подобные провалы откроются у нас, и, если войска будут отведены, мы не то что отбиться — задержать наступление не сможем. Наши нынешние возможности крайне малы для противостояния такой массе противника, ваше величество. Но мы надеемся, что у нас будет время. Сейчас окраины Иоаннесбурга облетают листолеты с камерами, они видят в магическом спектре, их недавно запатентовали и начали производить. Если зафиксируют типичное возмущение стихийных потоков, мы сможем подготовиться. Но, конечно, будем реалистами: для наращивания мощностей до нужного уровня и проведения мобилизации нужно несколько недель, несмотря на то что оборонный комплекс уже загружен на сто процентов. Переживем мы эти несколько недель — значит, будет надежда уничтожить врагов. Нет… — Он выразительно помолчал. На экранах огромный тха-охонг беззвучно пробивал передними лапами-лезвиями крышу небольшого дома, где засели
военные.

Василина сжала зубы и подавила желание закрыть лицо руками.

— В любом случае нам потребуются оружие и боеприпасы, — продолжал Лосев, — потому что вражеские армии, захватив Инляндию, могут захотеть пойти к нам. Мы сейчас укрепляем западные границы, подтягиваем к ним часть техники и личного состава из прилегающих областей. И я подготовил проект приказа о мобилизации населения, моя госпожа. Мы никогда раньше ее не проводили, поэтому необходимо ваше согласие и разрешение на выделение нужного бюджета.

Ее величество без лишних слов протянула руку за бумагами, просмотрела их — присутствующие эти несколько минут использовали для похода по своим надобностям, ибо совещание шло уже давно, — и подписала. Ее почти трясло, и она вдруг поняла: это тревога. Точно что-то случится. Что-то, похожее на вчерашние землетрясения.

Слава богам, дрожь земли почти прекратилась, откликаясь слабенькими афтершоками и попыхиваниями вулканов. И Василине до сих пор не верилось, что именно она смогла это остановить.

Единственным добрым событием за сегодняшний чудовищный день был звонок Полины после полудня. Поля, будто совсем не поменявшаяся после долгого отсутствия своей души на Туре, тараторила, задавая сотню вопросов. Только голос ее был слабее, чем обычно. А Василина, стараясь не всхлипывать и вытирая текущие по щекам от счастья слезы, сумбурно попыталась рассказать обо всем: и о свадьбах Ани и Марины, и о том, что Каролина сейчас с отцом у Ангелины в Песках. И о том, что Алинка оказалась темной и сейчас спит.

— Вот это да, — озадаченно проговорила Поля. — Значит… ее отец из темных?

— Да. — Василина поколебалась и решилась: — Полюш, знаешь, твой отец тоже…

— Мне рассказал Демьян, — вздохнула Полина. — Точнее, я сама вспомнила и спросила у него. Так забавно, Вась, я урывками вспоминаю, как была медведицей. И смешно, и страшно. И Игоря Ивановича вспомнила.

— Не расстроилась?

Поля помолчала, и Василина словно увидела, как она пожимает худыми острыми плечами.

— Он хороший человек, и я всегда к нему что-то особенное ощущала. А отца я все равно люблю. Нет, удивилась, конечно, попереживала, но все уже прошло, Вась.

— Я очень хочу прийти сейчас к тебе, — с горечью проговорила королева. — Но не могу, Полин. В мире творится что-то страшное. У вас все в порядке?

— Демьян сейчас со мной, значит все хорошо, — уверенно заявила Полина. — Я все понимаю, Васюш. Мы увидимся еще. Обязательно.

 

 

После того как перерыв в совещании закончился, пришел черед отчета Тандаджи о зачистке кладбищ.

— Ситуация выравнивается, — говорил он, — вчера был всплеск, но после ночного землетрясения число восстающих захоронений снизилось, и есть надежда, что в день мы будем иметь не больше двух-трех происшествий, как и до Поворота года. Плохо, что начинаются проблемы с телепортами: мобильность войск очень снижается, и нежить успевает выйти за пределы захоронений. Поэтому жертв больше, чем могло бы быть. Но сейчас в срочном порядке собираются еще четыре листолета, мы и далее надеемся пополнять парк летательных аппаратов…

В кабинет, пока говорил Тандаджи, заглянул один из агентов Стрелковского, неслышно проскользил к начальнику, положил перед ним стопку заполненных бумаг, накопитель с записью, что-то зашептал на ухо. Василина слушала тидусса, краем глаза поглядывая на Игоря Ивановича. Лицо его становилось все серьезнее, и он кивком поблагодарил помощника, указал на накопитель и на экран.

— Ваше величество, — произнес Стрелковский настойчиво, — полковник. Прошу простить за то, что прерываю, но новости срочные.

Тандаджи спокойно склонил голову и сел на место, а Стрелковский продолжал:

— Во-первых, только что стало известно, что сопротивление в Лаунвайте прекращено. Город сдан захватчикам.

И в напряженном молчании он продолжил:

— Во-вторых, в окрестностях Терлассы около часа назад появлялся переход.

— Появлялся? — удивилась Василина.

— Именно, — кивнул Игорь Иванович. — Кадры сняты издалека, запись плохая, но это нужно увидеть.

Три последующие минуты собравшиеся тихо наблюдали, как гигантская волна заливает открывшийся портал. Снято было, очевидно, не с самой высокой крыши столицы, но и сияние «цветка», и поднявшееся над городом море было видно очень хорошо. Запись по просьбе королевы прокрутили несколько раз, пока она не рассмотрела все в деталях.

Дверь снова скрипнула, на этот раз вошедший направился к Тандаджи. Картина с шепотом на ухо, бумагами и накопителем повторилась в точности.

— Значит, порталы можно закрыть, — подвела итог королева, снова ежась и потирая под столом холодные руки. — И, возможно, будь живы Луциус и Гюнтер, они бы не допустили прорыва у себя.

— Этого мы уже не узнаем, — ровно проговорил Байдек. — Майло, у тебя, по всей видимости, тоже есть что сказать?

— Да, ваше высочество. — Лицо тидусса, и так обычно равнодушное, превратилось в каменную маску, только губы двигались. — Поступила информация от ректора МагУниверситета Александра Свидерского. На него завязана группа наблюдения за порталами. На севере Иоаннесбурга обнаружено характерное стихийное возмущение. Судя по всему, в ближайшее время нам стоит ожидать открытия портала.

 

 

После того как совещание оперативно закончилось — время разговоров прошло, наступило время действовать, — и на север Иоаннесбурга устремились войска, начали подвозить артиллерию и боеприпасы, королева Василина в состоянии невозможного нервного напряжения вернулась в свои покои.

Ей было так страшно, что она кусала кулаки, когда Мариан не видел, и заставляла себя не плакать. Но все же, стоило мужу уйти готовить гвардию к обороне дворца, расплакалась, не выдержала.

Холод пробирал ее до костей, и казалось, что под ногами подрагивает земля. Горничная по ее приказу разожгла старый камин, который топился так редко, что и не вспомнить, и королева уселась почти вплотную, вздыхая и переживая все, что узнала.

Ну почему Талия может, а она — нет? Что толку от того, что она коронована и инициирована, что может управляться с огнем, если понятия не имеет, как справиться с этой напастью?

У Василины периодически начинала кружиться голова, и казалось ей, что сидит она на каком-то узком островке над бездной, а снизу на нее выжидающе и настойчиво смотрит кто-то огромный. И куда-то зовет.

— Я схожу с ума, — прошептала королева, впадая в то же нервное беспокойство, что и вчера перед выходом в заснеженный сад поместья Байдек. Ладони и ступни ее начали гореть, а тело оставалось таким же ледяным. — Боги… — голос стал совсем жалобным, — отец, помоги мне, пожалуйста, подскажи, что делать?

Не было отклика, разве что огонь наконец-то согрел ее на мгновение. Но снова стало зябко. Не мог помочь и любимый Мариан, потому что не знал как. И никого знающего рядом не было. Вряд ли помог бы и Алмаз Григорьевич, даже если бы был здесь, — все же он простой классический маг и о возможностях крови Красных знает только то, что ему доступно.

К тому моменту, как вернулся Мариан, королеву трясло от нервов, и она металась по спальне, то и дело прижимая к щекам розовые ладони. Принц-консорт застыл — взгляд ее был мутным, почти безумным, — привлек жену к себе, сжал крепко.

— Мариан, — зашептала она беспокойно ему в плечо, — меня тянет туда, наружу…

Руки ее были обжигающими.

— Я сейчас с ума сойду. Меня тянет туда… на север. Проход открылся, да?

— Вот-вот откроется, — сказал он ровно. Так ровно, чтобы Василина не поняла, в какой он панике.

— Мне нужно туда. — Она умоляюще посмотрела на него. — Отвези меня туда, муж мой.

Шепот ее был лихорадочным, отрывистым.

— Василина, нет, — голос его дрогнул, и руки дрогнули тоже. — Нельзя.

Королева прерывисто вздохнула.

— Прошу тебя, — проговорила она едва слышно и заскулила тонко ему в грудь, как будто ей было очень больно. — Иначе я… сама улечу, Мариан. Так надо, понимаешь? Надо.

Северянин сжал ее еще крепче и опомнился только тогда, когда Василина усиленно, болезненно выдохнула воздух сквозь зубы.

— Хорошо, — сказал он тяжело. — Там сейчас Свидерский. Он нас встретит.

Королевский листолет в окружении целой эскадрильи охраны прибыл на место через двадцать минут. В провал осыпалась земля, и пульсировали контуры «цветка»-перехода на заснеженной почве в излучине реки Адигель. Василина, сойдя с трапа, увидела Александра Свидерского — тот с усилием пытался закручивать в воздухе что-то, похожее на невидимый вентиль, и края «цветка», подрагивая в такт его движениям, сокращались. Но стоило им сомкнуться, как «лепестки» раскрывались обратно, захватывая еще большую площадь.

Вокруг было выстроено несколько линий обороны — с орудиями, готовыми к бою, зависшими боевыми листолетами, отрядами солдат и боевых магов. Со стороны ближайших районов Иоаннесбурга доносились сигналы тревоги.

Вокруг королевы, ступившей на землю, тонкими проталинами испарялся снег, а она в сопровождении мужа быстро, чуть неуверенно шагала к краю провала.

Александр Свидерский при приближении Василины поклонился. Лицо его блестело от пота.

— Прошу прощения, ваше величество, — проговорил он, опуская на них сверкающие щиты, — но вам не стоит находиться здесь. Судя по всему, нападение начнется с минуты на минуту.

— Я все понимаю, Александр Данилович, — с трудом выдохнула Василина. — Сама не знаю, зачем я здесь.

Она пошла вдоль провала, периодически присаживаясь и слушая руками землю. Ей все казалось, что изнутри кто-то откликается дрожью, ворчанием и потоками тепла.

— Не понимаю, — шептала она, быстро обходя провал и не замечая уже никого: ни Мариана, почти вплотную следующего за ней, ни Свидерского, напряженно всматривающегося в серую дымку и то и дело укрепляющего вокруг королевской четы щиты. — Не понимаю. Что мне сделать? Что мне сделать?! — Последнее она выкрикнула в небеса звонко, зло, раздраженно. — Ну что?!

Будто в ответ на ее крик серая дымка дрогнула — и в небо в нескольких метрах от Василины взмыли первые огромные стрекозы. Королева отшатнулась с визгом, Мариан выругался, оттесняя жену от провала, Свидерский, мгновенно оказавшийся рядом, взмахнул светящейся цепью, перерубая первую рванувшую к ним «стрекозу». Его тело покрылось доспехом. Раздались залпы листолетов — они стреляли высоко, осторожно, чтобы не задеть ее величество. Байдек, не обращая внимания на мольбы жены, тащил ее к листолету, но она вывернулась и со слезами крикнула:

— Подожди же! Подожди! Нельзя!

И понеслась туда, откуда видны были первые силуэты тха-охонгов. Маленькая, белокурая, с разливающимся вокруг огненным маревом, она рухнула на колени перед нависающим чудовищем, впечатала руки в землю и закричала, подняв лицо к голубому своду небес.

От ее рук вперед, под ноги взмывшего в воздух Свидерского, который продолжал орудовать цепью, прикрывая королеву, и дальше, в сторону провала, побежали трещины. Заворчала, заревела земля. Засветились красным и оранжевым овраги, опоясывающие провал по кругу, — и фонтанами выплеснулась из них вверх лава, вязко, медленно падая в переход.

Землю терзало, землю било волнами, люди падали с ног, валились орудия — а провал-переход по воле маленькой королевы заполнялся огненной кровью земли. Сфера из эновера, пережив несколько минут, расплавилась, остатки ее ушли глубоко под землю, в лавовый колодец — и там вещество растянуло глубинными течениями магмы до неактивного состояния. Тех чудовищ, что успели появиться, испепелило, а с несколькими десятками раньяров справились листолеты и боевые маги во главе со Свидерским.

Лавовое озеро, появившееся в излучине реки Адигель, пыхало таким жаром, что еще несколько суток никто не мог к нему подойти. Александр Данилович вынес королеву с раскаленного берега и передал бледному, обесцветившемуся принцу-консорту. Василина словно стала вдвое меньше и никак не приходила в себя.

Ее величество пробудет без сознания еще неделю, отдав почти все силы на закрытие портала. За это время в Рудлоге откроются еще два перехода — на Севере и на Юге. И в стране тоже начнется война.

ГЛАВА 2

3 февраля, Рудлог

Закончились празднования Поворота года, прерванные войной, закончились каникулы в МагУниверситете, и студенты вышли на занятия в новом семестре.

Все были взбудоражены новостями: учащиеся из Инляндии и Блакории вернулись не все, и их судьба пока была неизвестна; то тут, то там обсуждали вчерашнее закрытие огромного портала в иной мир королевой Рудлога и строили предположения о том, жива ли она. По телевидению утверждали, что ее величество просто отдыхает, израсходовав много сил, но народная молва уже катила панические волны по стране. Говорили о войне, о мобилизации, об огромных насекомых, о вскрывающихся кладбищах — кое-кому из студентов пришлось пережить за дни каникул и нашествие нежити на родные городки.

Первая пара была отменена, вместо этого студентов собрали в зале, и за кафедру встал ректор университета Александр Данилович Свидерский. Учащиеся замерли: ректор и до этого пользовался огромным уважением, а уж после слухов о его вчерашних подвигах и чуть ли не спасении самой королевы и принца-консорта зал и вовсе дышал благоговением.

— Доброе утро, — голос Свидерского, как всегда, слышен был в самых дальних уголках огромного зала, — уважаемые студенты. Я собрал вас здесь, чтобы сообщить несколько важных новостей. Для начала хотелось бы отметить студентку шестого курса Людмилу Осинскую и сказать, что в этом семестре ей заранее зачтен экзамен по боевой
магии.

Раздались аплодисменты. Почти все знали из утренних газет, что Осинская, выбравшая специализацией виталистику, на праздники уехала к родителям на северный хутор. Ночью к ним пришла нежить, и учащаяся не иначе как с перепугу ухитрилась уничтожить полтора десятка ототонов, после чего доблестно упала в обморок.

— Далее, — продолжил Александр Данилович. — Во избежание сплетен сообщаю, что ее величество действительно жива и здорова, просто потратила силы, и ей нужно время на восстановление. Это же заявление в моем исполнении вы сегодня сможете посмотреть в новостях. Нам всем очень повезло, что королева сумела закрыть переход, иначе мы сегодня с вами так мирно не разговаривали бы. Но!

Он сделал паузу, еще раз обдумывая то, что хотел сказать.

— Как мы знаем, в рудложской армии всего четыре-пять тысяч боевых магов. С нашими расстояниями и количеством городов к каждой части прикреплены в лучшем случае пять-десять магов. Сейчас в стране идет мобилизация, и, так как все выпускники военнообязанные, те, кто в состоянии помогать армии, будут привлечены к несению службы.

— Но ведь переход закрыт, — прозвучал чей-то неуверенный голос из середины зала.

— Никто не гарантирует, что не откроются новые. Завтра, послезавтра, через неделю, — объяснил Александр. Студенты начали тревожно переглядываться. — В Инляндии, как мы знаем, их открылось два; так как принцип появления порталов неизвестен, необходимо готовиться к худшему. Поэтому сообщаю вам, что я и несколько преподавателей университета оставляем свои должности и уходим в действующую армию. Вместо меня будет работать нынешний проректор Виталий Андреевич Фаусов…

В зале загудели — учащиеся спешили обсудить новость.

— И последнее. — Командирский голос Свидерского легко перекрыл шум. — Вы не попадаете под мобилизацию, но студенты шестого и седьмого курсов вполне подготовлены пусть не для участия в боевых действиях, но хотя бы для работы в тылу, в зачистке кладбищ, в военных и гражданских госпиталях. Сегодня генеральный штаб армии Рудлога разослал по магическим учебным заведениям страны приказ не препятствовать студентам, если они примут решение оставить учебу на время военных действий.

В зале опять зашумели.

— Вы хотите, чтобы мы записались добровольцами? — крикнул кто-то из семикурсников.

Свидерский посмотрел в сторону спрашивающего, побарабанил пальцами по кафедре.

— Я не имею права подталкивать вас к этому решению или отговаривать. Вы взрослые люди, способны оценить риски и определиться сами. Никто не упрекнет вас, если вы останетесь учиться. Если же уйдете, место в университете за вами сохранится. Решать вам.

 

 

Александр потратил пару часов на передачу дел, попрощался с Неуживчивой — у секретаря подозрительно блестели глаза, — прошелся по университету, проверяя стихийный фон и общаясь с каменами. Остановился у двух на первом этаже. Те наблюдали за спешащими на занятия студентами, но были на редкость молчаливы: не отпускали шуточек, не журили прогульщиков.

— Уходишь, Данилыч? — проскрипел Ипполит, жалостливо крутя носом. — Ты уж побереги себя. Мы на что каменные, а еле кокон вокруг здания держим. Рушится все, стихии так и скачут, земля дрожит. Еще немного — и станем просто каменюками, как когда-то.

— Ты еще расплачься, старикашка, — недовольно рявкнул Аристарх. — Что надо-то, Александрушко?

— Если нападут, сможете щит укрепить? — поинтересовался Свидерский.

Аристарх фыркнул.

— Не боись. Оболтусов местных в обиду не дадим. Это Полик себе уже надгробный камень выдумывает, тонкая натура-с. Хватит нам энергии. Удержим, пока ты супостатов бьешь. Ты иди, иди. Принцессочка-то не проснулась еще?

— Нет, — с сожалением проговорил Александр.

— Эх-х-х, — со слезой застонал Ипполит, — уморили птенчика, уморили!

Аристарх раздраженно закатил глаза.

— Ты вот что, Данилыч, проснется — привет ей передавай. Скажи, скучаем. А теперь иди, иди, боги тебе в помощь.

 

 

Свидерский зашел и во дворец — Тандаджи просил еще раз посмотреть состояние ее величества, хотя на месте были и Зигфрид, и виталисты лазарета, и штатные маги Зеленого крыла. Королева мирно спала, вита ее потихоньку росла, аура набирала мощь — Александру даже показалось, что она стала больше, чем до закрытия перехода. Впрочем, это было неудивительно. Резерв что у классических, что у родовых магов мог скачкообразно вырасти после перенапряжения. А мог и выгореть, если не повезло.

Он долгое время провел в министерстве обороны: общался с министром, с генералами штаба, с Байдеком, который в отсутствие супруги курировал все решения. Алекс получил звание подполковника и командира мобильных отрядов боевых магов, место в части под Иоаннесбургом и свободу действий для тренировок подчиненных.

Под вечер, уставший и голодный, он направился в монастырь Триединого на побережье, где жила Катя и где находились спящие Тротт и принцесса Алина-Иоанна. Заглянул сначала к ним, считал жизненные показатели не прикасаясь. Попросил у командира гвардейцев возможности пообщаться с Ситниковым и направился к дому, где разместили гвардейцев.

Семикурсник, одетый в майку и спортивные штаны цвета хаки, сидел на койке, едва помещаясь под вторым ярусом, и, к удовольствию экс-ректора, читал «Боевые заклинания массового поражения». Увидел учителя, аккуратно заложил страницу, убрал книгу и пробасил:

— Добрый вечер, Александр Данилович.

— Добрый, Ситников, — откликнулся Свидерский, опускаясь на стул. Огляделся: в комнате, помимо Матвея, жили еще четыре человека, и было здесь по-военному чисто и аскетично. — Не скучаешь?

— Некогда, Александр Данилович. — Ситников пожал плечами. — Я только с дежурства пришел.

— Видишь что-нибудь? — поинтересовался ректор.

— Немного, — буркнул студент. — Но больше, чем раньше. Отчеты пишу каждый день, Александр Данилович.

— Отчеты я видел, — кивнул Свидерский. Матвей стал за эти дни серьезнее, будто резко повзрослел. — Ты мне по своим ощущениям скажи: важное что-то есть? Есть надежда, что скоро вернутся?

Матвей тяжело вздохнул.

— Там как-то усилием воли нужно сюда подниматься из того тела, Александр Данилович. А как я понял, у Алины не получается. И они идут за помощью. Идти долго еще. Мне трудно понимать, только обрывки вижу. Гонятся за ними, ищут. Еще, кажется, лорд Тротт Алину к богу ведет. Может, — он с надеждой посмотрел на Алекса, — есть возможность как-то им помочь? Открываются же порталы сюда? Может, пройти к ним и попробовать их найти?

Александр с одобрением посмотрел на Матвея, но покачал головой.

— Я думал об этом. Но, Матвей, там огромный мир. Как наша Тура. Как мы их найдем? Тем более без стихийной магии ни я, ни ты не бойцы. Идея захватывающая, но нужно всегда действовать адекватно своим силам и ситуации. Мы с тобой нужны здесь. А там есть Тротт. Он должен справиться.

Скрипнула дверь. В комнатку вошли двое гвардейцев, поздоровались, начали снимать верхнюю одежду. Алекс встал, поднялся и Ситников.

— Мой личный номер, — сказал Александр, быстро выводя цифры в маленьком блокноте и вырывая листок. — Я не всегда смогу смотреть отчеты, Матвей. Если вдруг тебе покажется, что внизу происходит что-то очень важное, звони. Обязательно звони.

 

 

В Катин дом он постучался, когда было около десяти вечера; подтаявший за день снег уже схватило поблескивающей в свете редких фонарей ледяной корочкой. Было морозно и очень тихо, в монастырском поселении светились редкие окошки в домиках, и сиял теплым огнем храм в центре.

Алекс мог бы и Зеркало открыть, но он так устал за день, что прислонился плечом к стене у двери и, глядя на звезды, ждал, пока ему откроют, и наслаждался зимним безмолвием. После вчерашних оглушительных событий местная благодать казалась почти неестественной.

Скрипнула дверь — Катерина, в темном теплом платье, с белой вязаной шалью на плечах, выглянула наружу, и Алекс не отказал себе в удовольствии притянуть ее к себе, обнять, коснуться холоднющими губами теплой кожи на щеке.

— Как ты меня все время чуешь? — пробормотал он. — Совсем тихо же стучусь.

Катя пожала плечами, посмотрела темными глазами куда-то даже не в глаза ему — в душу. Как есть ведьма.

— Дети спят, — шепотом проговорила она. — Заходи в дом. Голодный опять?

— Да, — так же прошептал он, не двигаясь с места.

— В дом, Саша, — строго сказала она и высвободилась, поправила шаль, выдыхая пар. Улыбнулась и быстро поцеловала его в губы.

Ужин был обжигающе-вкусным; женщина напротив, наливающая чай и отрезающая кусок собственноручно приготовленного пирога, — тонкой, отчаянно красивой, очень домашней и родной. Хотя они ни разу не были вместе с того момента, как пережили похищение. Целовались, держались за руки, даже спали рядом — но тронуть ее Алекс так и не решался.

— Я сегодня гадала, — сообщила Катерина. — Надолго уходишь, Саш?

— Видимо, да, — задумчиво произнес он. — У тебя здесь получается?

Катя улыбнулась, настороженно-рассеянно оглядела маленькую кухню с цветастыми занавесками, за которыми стояла морозная ночь.

— Да. Только нет голода потом. Отец Виталий говорит, это потому что Триединый — прародитель всех Великих Стихий, и Черный — тоже его часть. Поэтому и сомнарисы себя тут так хорошо чувствуют. Просто во внешнем мире для нас нет поддержки Жреца, поэтому мы вредим другим своими ритуалами и можем сами сорваться, вот и запрещено черное колдовство. Хотя по сути нет плохой или хорошей родовой магии. Все можно использовать во благо или во вред.

Она беззвучно помешала чай, аккуратно отложила ложечку, зябко поправила шаль.

— Опасность тебе грозит, Саша. Потери. Смерть за спиной. Не хочу тебя отпускать. Ты стал мне якорем в мире. Как жить, не зная, что с тобой?

Он поманил ее пальцем, и, когда Катя подошла, притянул к себе на колени, потерся носом о плечо, поцеловал запястье.

— Вот. — Вокруг ее руки обвилась тройная золотистая нить. Такая же появилась у него на запястье. — Если не смогу позвонить, всегда по ней будешь знать, в порядке ли я. Если ранен буду — стянется немного болезненно, запульсирует и отпустит. Если в реальной опасности — запульсирует часто, почти до вибрации. Если погибну, — он поморщился, потому что Катя вцепилась в его руку до боли, — будет ощущение ледяного браслета.

— Не призывай смерть, — горестно прошептала герцогиня, — она и так близко.

Алекс допивал чай, Катя сидела у него на коленях, прижавшись виском к плечу и медленно, ласково скользила губами по шее, вверх-вниз, вверх-вниз, согревая горячим дыханием. И он гладил ее по спине, чувствуя, как его нежно касается шершавая и бархатистая темная аура, заставляя сердце биться быстрее, а тело — наливаться силой, прогоняя усталость.

Катя зашевелилась на его коленях, встала. Вздохнула, словно перед прыжком в пропасть, и даже зажмурилась на мгновение.

— Пойдем, — сказала она — шаль ее скользнула с плеч на стул. — Пойдем, Саш, я хочу тебя.

 

 

Ночь была темна, щедра, жарка и отчаянно полна жизнью. Стонами женщины, запахом ее, касаниями тонких пальцев и полных губ. Влажной спиной, выгнувшейся, вздрагивающей под его движениями, налитой грудью в ладонях. Темными взглядами через плечо. Сбившимися от дикого желания простынями, горячей кожей под языком, вкусом покорности и чуждости, сладко приправленных опасностью.

Собственным шепотом — почему-то Александру никак не хватало слов, чтобы выразить все, что он чувствует, и он раз за разом шептал одно и то же, многократно повторенное: «Какая ты, Кать… Катя…» И почти с благоговением смотрел, когда она склонялась сверху, оседлав его, чтобы поцеловать, и хватал ее за бедра, не в силах выдерживать мучительно медленный ритм, и послушно всасывал в себя соски, когда она требовательно выгибалась навстречу. И раз за разом в конце ощущал шершавую, почти болезненную ласку темной ауры — от этого удовольствие становилось почти невыносимым.

Алекс заснул, не в силах встать и сходить в душ. Но он не зря был боевым магом: даже сквозь сон ощущал, как Катерина лижет его лоб — раз, другой, третий, — что-то долго и настойчиво шепчет, ласково гладя его по волосам. Пахло кровью — пальцем она водила ему по лбу, рисуя то ли круг, то ли шестиугольник. Снова звучал шепот, и опять чувствовал он прикосновение языка.

— Колдуешь? — еле сумев раскрыть рот, пробормотал Александр, притягивая ее к себе.

— Да, Саш, — неслышно выдохнула она. — Спи.

— Я вернусь, и выйдешь за меня, Кать. — Язык ворочался неохотно, все тело было тяжелым, как плита.

— Только вернись, — попросила она и тихо подула ему в лицо, на лоб, как ребенку. Поцеловала — и он, успокоенный этой нежностью, окончательно ушел в глубокий сон.

5 февраля, Рудлог, Север

Алмаз Григорьевич Старов еще раз спешно осмотрел законсервированную обсерваторию, добавил сил в застывшую паутину плетений, выключил свет — погрузились во тьму и огромный телескоп, и несколько ярусов исследовательского центра, и столы его коллег и помощников — и, не оборачиваясь, торопливо направился к выходу.

Он работал до последнего, но вчера растущая со дня смерти двух Белых королей неустойчивость плетений достигла критического уровня, и сложнейшая паутина магических настроек начала разрушаться. Единственное, что он мог сделать, — это прекратить работу и заморозить их, усилив по максимуму. Вдруг случится чудо, стихийные потоки нормализуются, и никакого конца света и конца стихийной магии не будет?

У выхода из обсерватории старого мага ждал Александр Свидерский, десять минут назад открывший дверь в его кабинет, где Алмаз Григорьевич дописывал в журнале последние отчеты о своих наблюдениях.

— В двадцати километрах от Лесовины в течение получаса откроется портал, — сказал он ровно. — Пора, Алмаз Григорьевич.

Старов молча кивнул, продолжая выводить аккуратные строки.

«…Судя по рассчитанному графику, Творец движется по огромной восходящей спирали относительно уже посеянных миров. Таким образом, развивающиеся семена долгое время остаются вне поля его зрения и в следующий раз попадают под его взгляд через несколько миллиардов лет, самостоятельно пройдя этапы выживания и укрепления или разрушения. Первичный отсев. К сожалению, нет фактов, позволяющих предположить, что с ними должно происходить дальше, потому что Сеятель только ступил на второй виток. Наш мир еще очень молод и, судя по всему, должен пройти свою точку разрушения или укрепления».

Он захлопнул журнал, бережно надел на ручку колпачок, посидел пару секунд и сунул журнал в сейф. И пошел выключать свет.

— Что с остальными? — спросил Старов ворчливо, закрывая тяжелую дверь обсерватории на ключ.

Александр зажмурился, проморгался — после темноты обсерватории сияющий на солнце снег и белоснежные вершины гор вокруг резали глаза.

— Мартин и Виктория воюют в Блакории, Алмаз Григорьевич. Я видел их. Они поженились.

— И шестидесяти лет не прошло, — пробрюзжал Дед, направляясь вниз по склону. Алекс улыбнулся.

— Март передает вам привет и клянется привезти после войны в подарок целую коллекцию муравьиных челюстей.

— Болтун, — с той же ворчливой нежностью буркнул Алмаз. Оглянулся на обсерваторию. Александр сделал вид, что не заметил.

— Макс все еще спит. Мы подключили их с принцессой к системам жизнеобеспечения. Вы никогда не подозревали его, Алмаз Григорьевич?

— Мало ли что я подозреваю. — Под ногами старика паром исчезал снег, поднимаясь в сияющее горное небо тонкими облачками. — Мне знать надо. Как про Севастьянова. А то я подозревать всякое могу. Например, откуда на тебе черный заговор на удачу.

— А, вот что это такое. — Алекс потер середину лба, усмехнулся, двинул рукой, открывая Зеркало. — Это от моей будущей жены, Алмаз Григорьевич.

— Ну-ну, — скептически буркнул семикратно разведенный старый маг. — У вас в компании всегда так: куда один, туда и остальные. Осталось Тротта обженить.

— Это вряд ли, — хмыкнул Свидерский, выходя вместе с учителем в заснеженном хвойном лесу. Прямо перед ними, окруженный гудящей военной техникой, полицейскими листолетами, закрытый тонкими щитами, мерцал «цветок» перехода размером с футбольное поле, и в середине его уже начал проваливаться изрисованный звериными следами снег.

— Жаль, что мы так и не нашли Черныша, — резко проговорил ректор МагУниверситета, оглядывая поле работы. — Я бы показал ему, что сейчас начнет здесь твориться.

— Я пару раз пробивал его, но переместиться не успел. — Дед ловко, будто занимался тидусской техникой до-тани, согнулся, потрогал сияющий контур одного из «лепестков», почти подметая снег бородой. — А сейчас не до него, Саша. Дряни он натворить успел; если еще полезут к кому из правителей — там тоже не дети малые, должны дать отлуп. Да и коллеги его не перестают искать. А у нас с тобой другое дело есть.

— Я начну, — сказал Алекс, разминая пальцы и вдыхая зимний свежий воздух. Гул военных машин и звуки голосов солдат стали тише, отдалились — Свидерский умел сосредотачиваться. — Надеюсь, вдвоем у нас получится, Алмаз Григорьевич.

«Цветок», сияющий среди сосен и елей, под воздействием двух мощных магов начал быстро сокращаться. Суровые северяне прекратили разговоры, молча расходясь по позициям, но в глазах их светилась надежда. Вот переход схлопнулся почти в точку… Алекс покосился на учителя — тот хмурился, ощущая то же самое, что и он сам: нарастающую отдачу, будто от достигшей предела сжатия пружины. И тут давление под его ладонями, закручивающими стихийные потоки вокруг перехода, на секунду исчезло, пропал и переход — и сразу рванул в разные стороны новый «цветок», наливаясь силой с невероятной скоростью. В центре образовался провал, посыпалась в бездонную дыру земля, увлекая за собой снег и деревья.

— Об этом я и говорил. — Александр отряхнул вспотевшие ладони, бросил взгляд на задумчивого Алмаза Григорьевича. — Можно до предела сил его закрывать. Он каждый следующий раз открывается еще быстрее. Но мы можем выиграть для них, — он кивнул в сторону военных, — время. К сожалению, ее величество Василина пока спит и помочь нам не может.

Через два часа из провала, в котором клубилась серая дымка, под красноватыми облаками раннего зимнего заката с гулом взлетели первые раньяры со всадниками на спинах. Стая в несколько сот особей забилась об огромный купол изнутри, но им он был не по зубам. Как и тха-охонгам, размеренно выходящим из перехода и ожесточенно пытающимся пробить щит.

— Пли! — раздалась приглушенная команда справа от Алекса, и рванула артиллерия, прошивая щит снаружи — они специально сделали его проницаемым для снарядов. Некоторое время внутри творилось огненное безумие: сгорали, разрывались на части инсектоиды и их всадники, рвались обратно в переход. От рева насекомых и панических криков людей внутри все сжималось, но Свидерский крепко удерживал щит, чтобы не рухнул, дал еще времени. Может, удастся напугать, и в этот портал больше не полезут?

Стало тихо. Под щитом стоял дым, осыпалась в провал взрытая земля. Военные спешно перезаряжали орудия, Алмаз добавлял плетений в купол.

Село солнце. Мороз начал усиливаться, и Александр нарастил тепловой кокон вокруг тела. Из перехода, освещенного прожекторами, никто не появлялся.

Так прошел час, другой. Потянулся третий. И тут из провала шагнул первый тха-охонг. Александр даже не сообразил сначала, что с ним не так, — помотал головой, услышал, как с ужасом матерятся солдаты.

К передним лапам появляющихся из провалов тха-охонгов были привязаны женщины, молодые и пожилые. Большинство с рыжими волосами, в туринской одежде — видимо, все из Инляндии. Обезумевшие от ужаса. Плачущие. Кто-то был в обмороке, кто-то кричал молитвы или «Спасите!!!».

— По сравнению с этим, — жестко проговорил Алмаз Григорьевич, потряхивая кистями рук, — наша нежить — образец гуманизма. Здесь есть еще боевые маги, Саша?

— Ждут моей команды, — сказал Свидерский, накручивая на руку призванную цепь. По его телу вверх поднимались доспехи. Блеснул нагрудник, Алекс повернул голову, жестом позвал к себе ожидающего информации адъютанта местного полковника.

— Войска лучше отвести назад на километр-полтора. Нам оставить полторы-две сотни человек, способных быстро реагировать и проводить эвакуацию. Нужно будет после работы магов отвязывать и уводить гражданских. Уничтожать насекомых пока задача магов; ваша — освободить людей и избежать жертв!

Адъютант кивнул, помчался к полевому штабу. Из провала тем временем гнали людей. Детей и подростков, связанных веревками. Прижимали вплотную к щиту, а сзади над ними, белыми от страха, щелкали челюстями охонги.

— Сейчас демонстрация начнется, — вполголоса проговорил Александр. За его спиной выстроилось несколько отрядов северян, потрескивали щитами маги. — Я уже понял их образ мыслей. Будут резать заложников, пока не снимем щит.

— А мы снимем. — Алмаз Григорьевич щелкнул пальцами, всадники на тха-охонгах агрессивно-торжествующе взвыли… и тут на них упал стазис.

— Вперед! — рявкнул Алекс отрядам за спиной.

Из провала уже двигались следующие фигуры — и Свидерский, переместившись туда, где раньше стоял щит, рубанул цепью по холке одного из тха-охонгов, разрубая его до половины, прыгнул дальше, отмечая краем глаза, как далеко справа ловко двигается Алмаз Григорьевич, как россыпью пошли в бой маги.

Нужно было уничтожать застывших насекомых и одновременно, дождавшись появления новых, рубить их, пока не успевают отреагировать. Солдаты с помогающими им виталистами выводили детей — те бежали в сторону ожидающих их грузовиков-вездеходов. Отвязывали женщин от лап накрытых стазисом инсектоидов. В какой-то момент Свидерский перестал отслеживать действия военных, сосредоточившись на прикрытии отряда магов и уничтожении новых иномирских гостей.

Бойня чудовищ и спасение заложников продолжалась минут двадцать, пока наконец на той стороне не сообразили: происходит что-то неладное, — и в воздух не поднялась стая стрекоз.

И вот теперь стало жарко по-настоящему. Раньяры атаковали солдат, занимающихся эвакуацией, разрывая и их, и спасаемых. Заговорили орудия нескольких боевых листолетов, поднявшихся из-за деревьев, заработали гранатометы. Алмаз Григорьевич, закрывая группу солдат, полыхал вверх огнем. Пылающие, раненые стрекозы с ревом падали вниз, в провал и на снег, рвали всех, кто оказывался рядом. Трещали ломаемые деревья, сильно пахло хвойной щепой, муравьиной кислотой и дымом.

Не всех появляющихся тха-охонгов с привязанными заложниками удавалось теперь остановить вовремя. Приходилось отступать, чтобы дать себе простор для маневра, чтобы выиграть время и спасти еще хотя бы нескольких женщин.

Заполненные первые вездеходы загудели, увозя спасенных. Александр несколькими ударами цепи сбил пару рванувших за грузовиками раньяров, обернулся, переводя дыхание, заорал от ярости — поднявшийся перед ним тха-охонг пробил лапой одного из солдат, вгрызся ему в живот. По обеим краям от жуткой морды на передних лапах было привязано по женщине; одна рыдала, беззвучно открывая рот, голова другой безвольно болталась, и Александр, сбив цепью всадника, столбом огня испепелил чудовище, не задев пленниц, и затем отбивал атаки раньяров и прикрывал солдат, которые отвязывали их и тащили к вездеходам.

Наконец перестали выходить насекомые с привязанными людьми, но уже появившихся было слишком много, и щит смысла ставить теперь не было.

Зато был смысл немного отступить и перегруппироваться. И дать свободу действий артиллерии.

Солдаты и маги отступали, унося раненых, Александр и Алмаз Григорьевич прикрывали их, выигрывая время, а из провала периодически появлялись новые десятки инсектоидов.

 

 

До Лесовины врагам дойти так и не дали — они намертво застряли на подходах, выбрасывая из провала на убой все новые и новые отряды, несколько следующих дней захватывая окружающие хутора и деревни. Истощенные маги становились в бой по очереди, пытаясь урвать хотя бы несколько часов сна; северяне ожесточенно бились, совершая партизанские вылазки и ставя на насекомых ловушки.

Здесь, на Севере Рудлога, война приняла затяжной характер. Захватить столицу наскоком не удалось, и теперь все зависело от того, сколько у каждого из противников ресурсов и сумеет ли количество нападающих преодолеть качество защиты.

6 февраля, Блакория, Северные горы

— Итак, к королеве Рудлога пока не подобраться, — резюмировал Оливер Брин, привычно перебирая пальцами на груди десятки амулетов, подчиняющих стихийных духов. Его маленькая армия была здорово прорежена после нападения магов на убежище темных в санатории Вармбассер, но он постепенно изготавливал еще. Это позволяло отвлечься и от тягостного сидения под горами, и от постоянной жажды, когда хотелось залпом выпить ведро воды и умереть, и от нервного ожидания — когда же проходы, открывшиеся в Инляндии, Блакории и Рудлоге, станут достаточно мощными для пропуска обратно их
бога.

О том, что они ошиблись и Жрец не придет, уничтожь хоть всех аристократов Туры во главе с королевскими семьями, думать не хотелось.

— Не подобраться, — подтвердил давний соратник Константин Львовский. — Я перепробовал массу подходов к сотрудникам лазарета — они все связаны магдоговором. Попробовал надавить на одного из старых должников-аристократов, чтобы он лег в Королевский лазарет. Тогда мы смогли бы его навестить — и ее величество заодно. Но ему позвонили из Зеленого крыла и настойчиво предложили лечение в другом лечебном учреждении. Всех больных, кроме королевы, перевели в соседние заведения. По словам одной из врачей, с которой я пытался наладить контакт, приказы отданы принцем-консортом. Он настоящий параноик в том, что касается защиты жены.

— И он прав, к нашему несчастью, — саркастически вступил в беседу Черныш. Встал с кресла, заложив руки за спину, прошелся туда-сюда по пещере, превращенной в гостиную. Обошел стол с фруктами и виноградом, окинул взглядом сидящих за ним изможденных людей. Все были измучены невозможностью пить, а работа по распутыванию проклятия стопорилась: слишком много мощи было в него влито. Приходилось постоянно заставлять себя двигаться, потому что территория, где они могли размяться, была ограничена.

— Вы не можете пробить щиты лазарета? — поинтересовался Брин.

— Это на территории дворца, — буркнул Черныш, — там их ставил известный барон фон Съедентент.

На лицах полутора десятков человек, сидящих в «гостиной», появилось понимание. Остальные, не засветившиеся во взрывах или перед секретными службами, оставались в столицах, работали на общее дело.

— Теоретически пробить могу, — продолжал старый магученый, пощипывая подбородок, — но практически мне нужно находиться рядом и потратить на взлом немалое количество времени. За которое меня обязательно засекут и постараются ликвидировать. Нужно ждать, пока королева придет в себя, и снова ловить на выезде. А пока нужно продолжать попытки убрать Бермонта или серенитку. У них нет наследников, в отличие от того же Хань Ши, у которого их пятнадцать штук помимо прямой линии. И, даже если после смерти сделают срочную коронацию, новый монарх будет слабее ушедшего, и какое-то время ему придется входить в силу. Можно надеяться, что этого времени хватит для усиления порталов.

Черныш потер виски — периодически к нему кто-то ломился, прессовал поиском, и это было не только болезненно, но и невыносимо, как писк сигнализации во время серьезного опыта. Но последние пару дней давить стали гораздо реже.

— В наших рядах волнения, — подал голос молодой Дуглас Макроут, тот самый, чьей кровью открывали первый переход в вулканической долине. Его зеленые глаза казались тусклыми из-за недостаточного освещения, тонкие аристократические черты — резкими. — И я понимаю тех, кто смотрит на Блакорию и Инляндию, на тварей, которые пришли на Туру и по нашей вине сейчас режут людей. Наши люди сомневаются, правы ли мы. И я от их лица задаю вопрос. — Он запнулся под взглядами старших товарищей, но продолжил: — Можем ли мы позволить себе дальше убивать тех немногих, кто способен закрыть переходы? Пока это удалось только царице Иппоталии и королеве Василине. Полагаю, остальные монархи тоже каким-то образом способны это сделать. Но даже сильнейшие маги — нет. У меня на Севере Рудлога служит одногруппник, он своими глазами видел вчера, как Свидерский и Старов пытались вместе закрыть переход. И у них не вышло. А из нас всех только вы, Данзан Оюнович, способны с ними сравниться.

— Старый дуралей вылез-таки из своей обсерватории? — хмыкнул Черныш. — Я думал, он умнее. У него такая важная работа… — Он посмотрел на присутствующих, поджал губы. Все равно не поймут. Но теперь ясно, почему давление на него ослабло.

— С инсектоидами можно справиться, — напомнил Брин, снова теребя амулеты. — С концом света без возвращения Жреца — нет.

— Пока что идет война, а Жреца не наблюдается, — горячо возразил Макроут. — Причем идет в нескольких сотнях километров от нас!

Черныш еще раз потер виски. Он знал этот тип юных идеалистов. Макроуту двадцать один год. Несколько лет столкновения с реальной жизнью — и им на смену приходят самые отъявленные циники. Хотя не всегда: вон Алмаз до старости остался правильным.

— У половины из нас родня в Блакории, — продолжал Дуглас, и часть из присутствующих закивали, — у вас самого, Данзан Оюнович, институт и сотрудники в Дармоншире. А в Инляндии ситуация самая тяжелая!

— Я рассчитываю, что у директора института хватит ума эвакуироваться, — недовольно ответил Черныш. — Я понимаю ваше беспокойство, Дуглас, поверьте, но вы же сами осознаете, что мы в патовой ситуации. Мы не можем позволить, чтобы проходы закрывались.

— Мы на финишной прямой, — поддержал Черныша Брин. — Столько лет к этому шли! Ты же чувствуешь, Дуглас! Усиление темной стихии с каждым днем — пусть слабое, но эхо нашего бога! Даже я чувствую, хотя очень слаб.

— Вы считаете, что я по силе крови смогу принять корону Гёттенхольдов по возвращении нашего божественного покровителя. — Макроут поворачивался то к одному из соратников, то к другому, искательно заглядывал им в глаза. — Но как вы думаете… даже если Ворон вернется… одобрит ли он то, что мы действовали в одном и бездействовали в другом? И какой из меня король, если сейчас людей своей будущей страны я оставляю без помощи?

Черныш покачал головой и взял со стола яблоко. Молодой пылкий дурак. Как будто ему кто-то позволит править без чуткого руководства.

— Есть понятие приоритета, господин Макроут. Мы не можем распыляться. Сотни людей по всему континенту работают на достижение нашей цели. Посмотрите на это с другой стороны: чем скорее мы уберем кого-то из монархов, тем быстрее вернется бог, нормализуется стихийный фон Туры и проходы закроются сами собой. Считайте, мы действуем именно ради завершения войны. А также завершения массовых поднятий нежити и истончения магии.

— Но мы все равно ничего не делаем здесь, Данзан Оюнович, — упрямо проговорил Дуглас. — Разве вам самому не хочется немного отвлечься?

— Это не просто жуки, Дуглас, — сдержанно вмешался Львовский. — И убивать их так же непросто, как стрекоз, а что было в вулканической долине, мы все прекрасно помним. Я о тха-охонгах впервые услышал от Соболевского. Мы тогда выкрали из исследовательского института в Бермонте гортанную трубку такого чудовища, чтобы подарить королеве. Это полумагические создания. У них есть способность к небольшой телепортации в период гона в сторону призывающей самки, например, или к вызывающему на бой самцу. Соболевский тогда на это и рассчитывал: временные порталы открывались часто в местах разломов, кто-то из семьи рано или поздно подул бы в рог, оставалось только дождаться, пока совпадет открытие портала и использование трубки. К сожалению, рог зазвучал во время праздника, когда там было полно магов и королей, так что с тха-охонгом справились. Один на один же такого победить очень сложно.

— Друг говорит, они опасаются огня, — Макроут зажег над ладонью небольшой шар, — и прекрасно горят, если заряд силен. Я слаб как маг, но поджечь пару небольших инсектоидов смогу. Вы же, Данзан Оюнович, способны выжигать их сотнями. У Оливера, — он мотнул головой в сторону Брина, — духи в подчинении. Их не возьмет яд насекомых, их нельзя убить иначе как магически. Пока мы ждем… мы же можем попробовать ударить по врагу с фланга?

— Меня ищут, господин Макроут, — напомнил Черныш. — Я не могу находиться вне защиты гор больше десяти минут.

— Вам, — сказал молодой человек жарко, — достаточно будет и пяти.

Данзан Оюнович снова пощипал подбородок, куснул яблоко и с неохотой понял, что юный идеалист прав. Если подходить рационально, то вылазки с уничтожением отрядов инсектоидов оправданы. Во-первых, отвлекут горячие головы от моральных терзаний, во-вторых, чем позже иномиряне придут к горам, тем лучше для них всех. А в-третьих, не пора ли ему, как и Алмазу, немного вспомнить молодость?

Присутствующие оживились. Даже у сдержанного Брина, который стал после проклятия похож на нежить, заблестели глаза. Все-таки они действительно очень устали от постоянного напряжения и сидения взаперти.

 

 

Этим же вечером на крупный отряд тха-охонгов, только что вышедший из портала и направляющийся на помощь основной армии к восточным границам Блакории, было совершено нападение неизвестными магами. Иномиряне даже понять ничего не успели — почти пятьдесят тха-охонгов и полторы сотни простых охонгов с наездниками были уничтожены за какие-то минуты, а когда к ним на помощь полетели раньяры и медленно, тяжело начало подтягиваться массовое подкрепление, нападающих и след простыл. Такие «пощипывания» стали происходить почти каждый день. Жертвы по сравнению с численностью армии были незначительными, но очень раздражали генерала Манк-теша. Он и так нес серьезные небоевые потери из-за холода и болезней солдат и страстно желал выслужиться перед императором Итхир-Касом.

 

 

На следующий день Данзан Оюнович Черныш утром вышел из узкой пещеры на утоптанный снежок горного склона, полюбовался на восходящее солнце и уже направлялся обратно, когда через его защиту и глушилку вновь начал пробиваться кто-то настойчивый. Он подумал и чуть ослабил щит, тем не менее вооружившись пятком мощных оборонных заклинаний.

В розовато-золотистом свете восходящего солнца соткалась призрачная фигура длиннобородого пожилого мага, одетого в слегка потрепанный костюм с бабочкой.

— Данзан, — прошелестела дальняя проекция, — неужто ты прекратил бегать от меня, поганец?

— Ты за словами-то следи, Алмазушко, — невозмутимо ответил Черныш, — а то развею. Ты так настойчиво меня домогаешься вместе с остальными, что я решил уступить своему любопытству. Говори.

Старов хмыкнул, скрестил ноги, зависнув в воздухе у края щита. Сквозь его фигуру просвечивало солнце.

— Не надоело, как кроту, прятаться? — Он внимательно оглядывал вход в гору.

— Надоело, — согласился Черныш. — Но я никогда не боялся неудобств. Давай ближе к делу, Алмаз, все равно не найдешь ведь.

— Найду, — проскрипела иллюзия. Седая борода шла кольцами, фигура подрагивала. — Рано или поздно найду, Данзан. И мало тебе не покажется. Поэтому прошу как разумного человека: прекратите охоту на монархов. Нам нужны те, кто может закрывать переходы.

— А нам ни в коем случае нельзя, чтобы переходы были закрыты, — с ледяной насмешкой сказал Черныш. — Тупик, Алмаз.

Старов пошевелил пальцами, поджал губы.

— Ты не видел, что творят иномиряне, Черныш. По сравнению с ними бешеный берман — ласковый ягненок. Если ваш выход — убивать тех, кто может справиться с ними, то чем вы лучше? Я предлагаю тебе: сдайтесь властям. Сейчас каждый маг на счету, вас направят в армию, вы сможете искупить свои преступления. Нам бы пригодилась твоя мощь, Данзан. Мне бы пригодилась. Наши один за другим оставляют свои проекты и подключаются к войне, а ты так и будешь отсиживаться? Да и, смотрю… проклятие на тебе, дружок. Помрешь так. Ты в них никогда не был силен. А я могу тебе помочь…

— Слишком много пафоса, — поморщился Черныш, щурясь от щекочущего солнца. Что-то его настораживало, хотя общались они мирно, и фигура старого друга то расплывалась, то снова становилась плотной. — Иди своим путем, Алмазушко. И не мешай мне делать для мира то, на что по мягкости своей неспособен ты.

— Я так и думал, — сварливо высказался Старов. — Прощай, Данзан.

Черныш наконец-то сообразил, что не так, рванулся обратно к пещере — вокруг загудело, завибрировала земля. Алмаз невозмутимо помахал ему рукой, не сдерживая ухмылку, и Данзан Оюнович, развернувшись под защитой каменного свода, от всего сердца послал старого друга по нескольким некорректным адресам.

Дальнюю проекцию Старова накрыло лавиной, в пещеру ворвалась снежная взвесь, и Черныш, отряхиваясь, пошел вглубь горы. Получается, все время разговора Алмаз опутывал окружающее слабыми, насколько было возможно для дальней проекции на таком расстоянии, нитями, не трогая самого Черныша — иначе бы он сразу заметил. А так это ощущалось щекоткой. И, конечно, старый друг понимал, что лавина не причинит Данзану Оюновичу вреда. Но зато эта метка на снежном покрове вкупе с положением солнца вполне способна при должном упорстве помочь обнаружить их убежище. Оставалось надеяться, что у Алмаза не хватит на это времени.

ГЛАВА 3

8—9 февраля, Иоаннесбург

– Ваше высочество, господа министры. За последнюю неделю в Рудлог перешло почти сто пятьдесят тысяч беженцев из Инляндии и Блакории, — говорил Тандаджи, — нужно быстрее решать вопрос с их размещением, иначе начнется гуманитарная катастрофа. Дело осложняется тем, что из-за вторжения под Лесовиной и Мальвой появились беженцы из числа местного населения. Часть из них едет к родным, но большинству неоткуда ждать помощи, кроме как от государства.

— И это не предел, — добавил Игорь Иванович Стрелковский. — Судя по данным моих агентов из Инляндии и Блакории, нам нужно ждать не меньше миллиона беженцев. Часть из них транзитом идет в Йеллоувинь, Бермонт и даже в Пески — из Инляндии по побережью Рудлога и по старой дороге вдоль моря у Милокардер.

— Хочу указать, — снова заговорил Тандаджи, — что в Пески бегут не только из Инляндии: после открытия портала в Мальве позавчера началось массовое перемещение в сторону гор и жителей городов юга Рудлога, тех, что отрезаны армией иномирян от центра. Люди напуганы, ваше высочество.

Принц-консорт Байдек, в отсутствие жены вынужденный по регламенту согласовывать все решения правительства, повернулся к премьер-министру Минкену.

— Ярослав Михайлович, что скажете?

— Министерству чрезвычайных ситуаций отданы все указания, ваше высочество, — ответил премьер, так же не досыпающий с момента начала войны, как и все они. — Работа идет, организуются палаточные городки, ищем помещения, налаживаем питание. Но число беженцев катастрофически увеличивается с каждым днем, нам не хватает ресурсов, дело осложняется тем, что сейчас зима. Все военные, которые раньше помогали МЧС, задействованы на войне и на зачистке кладбищ. Ситуация, думаю, выправится, но пока очень тяжело. Предлагаю заслушать доклад министра по чрезвычайным ситуациям…

Байдек кивнул, министр зашуршал бумагами — и в этот момент раздался телефонный звонок. Принц-консорт бросил взгляд на экран, поспешно нажал на кнопку:

— Да?

Окружающие видели, как резко просветлело его лицо.

— Ее величество проснулась, — объяснил он, поднимаясь. — Прошу меня извинить, я должен уйти. Доклад я просмотрю позже.

Вслед за Байдеком вышел и Тандаджи, нагнал его — принц-консорт шел, едва не срываясь на бег.

— Два слова, — проговорил тидусс, поравнявшись с северянином. — В Мальве ситуация критическая, Мариан. Уже понятно, что там не получилось так же успешно блокировать нападающих, как на Севере. Сейчас враги разделились на два направления. Одна часть идет в сторону Иоаннесбурга. А вторая — к Инляндии. Они подойдут со стороны побережья к Дармонширу, полагаю. А там…

— А там монастырь, где находится Алина, — хмуро проговорил Байдек.

— Именно, Мариан. Пока они не трогают монастыри и храмы Триединого, но не хотелось бы рисковать. Минимум две недели у нас есть, быстрее до побережья они даже галопом не дойдут. Но нужно что-то решать.

— Хорошо. Зайду к тебе вечером, обсудим. — Принц-консорт опять ускорил шаг, свернул к выходу из дворца, а Тандаджи возвратился на совещание.

 

 

Королева Василина, очнувшись в той же палате, в которой она находилась после коронации, долго приходила в себя, вспоминая все, что случилось. Тело затекло, и она ворочалась, вздыхая от боли и сжимая пересохшие губы. Игла капельницы ощущалась неприятно, очень хотелось посетить удобства и пить. И, главное, увидеть Мариана и детей.

Через минуту после пробуждения в палату зашла медсестра, захлопотала вокруг королевы: сняла капельницу, растерла руки и ноги, помогла пройти в уборную и переодеться. Когда Василина вернулась, ее уже ждали врачи и виталисты.

Мариан появился к концу осмотра, после которого был вынесен вердикт: ее величество совершенно здорова, но ей требуется покой и никакого перенапряжения. Появился одновременно с горячим обедом, цепко окинул ее взглядом, улыбнулся в ответ на слабую улыбку и сам расслабился, терпеливо сел ждать, пока их оставят одних.

— Я проспала все на свете, — пробормотала Василина ему в плечо, когда палату наконец покинули посторонние и муж переместился к ней на койку, крепко прижал к себе. — Неделю спать, подумать только.

— Сон — не самое удивительное, что с тобой случилось. — Байдек нашел в себе силы отпустить ее, пересел на стул за столиком, где стоял обед. — Поешь, Василек, и Зигфрид перенесет тебя в наши покои. Дети скучают.

— Они здесь? — обрадовалась Василина, зачерпывая густой ячменный суп.

— Да. — Северянин поколебался. — Решил перенести их сюда.

Королева замерла с ложкой во рту.

— Что-то случилось?

— Ешь, милая, — настойчиво проговорил Байдек. — Сначала обед. Потом все расскажу. Твое здоровье сейчас важнее всех проблем.

Василина послушно съела все до последней крошки и, держась за крепкую руку мужа, перешла в Зеркало, открытое прямо в детскую. Обняла мальчишек и Мартинку — дочка с боевым криком «ня» доползла до мамы и вцепилась в нее. Посмотрела на невозмутимого мужа, наблюдающего в окно, как выгуливают щенят, подаренных Кембритчем, и с грустью поняла: никуда ей не хочется выходить отсюда, не хочется слушать о проблемах, пусть их решит кто-то другой, только не она! А ей нужно только вот так сидеть с детьми, и говорить с ними об их детских радостях и горестях, и читать им сказки, и не думать больше ни о чем.

Мариану то и дело звонили, до Василины доносились приглушенные отрывки разговоров, и с каждым звонком она понимала, что не получится отсидеться. Что происходит нечто ужасное. С трудом оторвалась от детей, поцеловав каждого, вздохнула и направилась в свои покои.

Там, пока она мылась и расчесывала запутавшиеся за время сна кудри, муж рассказал обо всем, что творится в Рудлоге. Василина смотрела в зеркало, рвала расческой волосы и почти чувствовала, как начинает болеть спина — от страха, от тяжести того, через что предстоит пройти.

— Детей я забрал сразу после открытия портала на Севере. Симон обещал проследить, чтобы домочадцы тоже перебрались сюда, если будет хоть малейшая угроза нападения. Я настаивал, чтобы все перешли сразу, но они отказались. И матушка с тетей тоже.

Василина так дернула волосы, что на глазах появились слезы, и Мариан подошел, отобрал расческу, стал разбирать ей волосы по прядям.

— Ты справишься, — сказал он понимающе и погладил ее по плечам. — Я с тобой, Василина. Не знаю как, но ты же смогла закрыть портал.

— В том-то и дело, что я и сама не знаю как. — Молодая королева умоляюще посмотрела на мужа. Голос ее был слабым. — Что тогда с землетрясениями, что с порталом — меня как наваждение вело какое-то. Зов. Это не слова, а будто тянет кто-то, подталкивает, подсказывает, что делать. Но ты думаешь, я сейчас способна сделать дыру в земле и вызвать лаву? Я понятия не имею, как это получилось! Я чувствовала потребность подойти к этой дыре, понимаешь, как будто телом ее ощущала, а сейчас я ничего не чувствую!

Руки, крепкие, надежные, гладили по плечам, и Василина закрыла глаза, прижалась мокрым затылком к животу мужа. Как всегда, он придавал ей уверенности. И спокойствия.

— В любом случае сейчас вокруг порталов такие бои, что туда не пройти, Васюш, — сказал Мариан, прекрасно понимая ее состояние и прижимая крепче. — Нам придется пробивать тебе проход, и я точно не пущу тебя, пока не буду уверен, что это безопасно. А если ты опять что-то почувствуешь… прошу, только скажи мне. Я не буду больше тебя останавливать. В твоих родовых материях я бессилен, но хотя бы могу хоть немного защитить тебя, жена моя.

Василина улыбнулась — тревога понемногу отпускала, — снова взялась за расческу.

— Я хочу поговорить с Иппоталией, Мариан. Она наверняка сможет подсказать что-то.

— Сам хотел тебе это предложить, — согласился он.

 

 

Море из высоких окон дворца Иппоталии отливало грозовым синим и медленно катило высокие валы на берег, ветер порывами гнул зеленые деревья к земле. Василина, еще слабая после продолжительного сна, сидела на широкой террасе рядом с царицей, похожей сейчас со своей бритой головой и фиолетовыми одеждами на духа мести, а не на себя прежнюю — нежную, чарующую, улыбающуюся. Мариан находился рядом.

Неподалеку играли внуки и внучки Талии. Василина, по предложению царицы, взяла и своих детей, и взгляд правительницы Маль-Серены то и дело становился мягче и теплее, когда она смотрела на наследников двух государств, дружно пытающихся поделить одну всем нужную лошадку.

— Твоя аура стала куда больше, королева, — заметила Иппоталия, — но силы пока не трать, пусть восстановятся, а то надорвешься. Тебе бы огнем подпитаться.

— Я боюсь. И не знаю как, — призналась Василина просто. Она читала записи предков и знала, что никто из них не опасался огня. Кто-то из далеких воинственных Рудлогов считал необходимым подпитываться на погребальных кострах поверженных врагов из тех, что бились яростно и умирали с честью, кто-то любил гулять рядом с вулканами, кто-то привечал огненных духов во дворце. Но она понятия не имела, как вызвать духа, да и предки делали это давно. Сейчас она способна не обжечься от огня в камине или вот как у провала — пройти по раскаленной земле, но все это выяснялось случайно. И пробовать Василина боялась. Мало ли, насколько разбавлена ее кровь? Она даже не старшая дочь.

— Тебе просто нужно сделать один шаг, — ласково посоветовала царица. — Я не покажу тебе, Василина, как обращаться с огнем, но я скажу про себя: когда я в воде, я становлюсь водой и познаю ее суть. Самое трудное — возвращаться обратно. Тебе просто нужно попробовать, а дальше кровь сделает свое дело. Но ты ведь не за этим пришла?

Иппоталия выслушала рассказ о странном наваждении, заставляющем молодую королеву делать что-то, чего она не понимала. Вздохнула.

— Бедные девочки, — повторила она сказанное когда-то. — Ничего вы не знаете. То, о чем ты говоришь, королева, очень похоже на голос стихийного духа, что держит с твоей помощью землю Рудлога.

Василина наморщила лоб, пытаясь вспомнить: что-то подобное она уже слышала.

— В каждой стране, где правят потомки Великих Стихий, — продолжала царица, — есть помощник нам, и, отдавая ему свою кровь на алтарях, мы даем ему силы. А он дает нам. И питает Стену, и сдерживает стихии. Огромный дух, что сутью своей растянут под всей страной. Старый дух, мощный.

Раздался вопль — старшая внучка отобрала у Василя лошадку и торжествующе подняла ее над головой. Наследник огненной крови мужественно боролся со слезами и желанием стукнуть девочку. Две правительницы улыбнулись.

— Алтарь — это место подпитки стихийного духа нашей земли, — объясняла Иппоталия. — У меня — подводный. У тебя — горный. У Хань Ши, полагаю, тот самый Колодец. У драконов — Терновник. Про Бермонт и Инляндию не знаю, Василина, — медведи хорошо хранят секреты, а уж от Белых чего-то добиться… Гюнтер, — от царицы плеснуло болью и горечью, — как-то обмолвился, что знает: старый алтарь Гёттенхольдов где-то в пещере в горах. А про Белый алтарь Инляндии он не говорил даже мне. Хотя я знаю, что они оба с Луциусом им пользовались.

Голос царицы становился тише, она смотрела на внуков, и губы ее бледнели. Василина с неловкостью коснулась руки Иппоталии, погладила. Валы на море поднимались все выше, и все чернее становилась вода.

И тут Василина вспомнила: точно, Ани упоминала об этом в письме после своей свадьбы и потом, когда они встретились, передавала ей слова Нории об алтарях и связанных с ними стихийных духах. Но ведь…

— Я не знала, что они могут вот так обращаться к нам, — призналась королева.

— Могут, если есть острая необходимость. — Морская царица с усилием повернулась к ней, приходя в себя. — Мне шепчет, когда от огненного материка Туна идут гигантские волны и требуется унять их. Нужно просто услышать.

— И как научиться слышать? Как понять и заставить помогать? — с отчаянием спросила королева. — Если только с его помощью я могу закрыть переходы? Может, пойти снова к алтарю? Дать еще крови?

Талия покачала головой, обняла подбежавшую младшую внучку — ту самую, что привела к ней Василина по обнажившемуся дну моря.

— Послушай меня: старые духи капризны и неподвластны управлению, дорогая. Они непостижимы: слишком могущественны и при этом зависимы от нашей крови; древни, как первопредки, но развитием не разумнее маленьких детей. Думаю, сначала тебе нужно набраться сил. Пусть аура твоя запылает во всю мощь. Подчини огонь, королева. Не бойся его. Ты же не боишься своего отражения? А станешь сильнее — и снова начнешь чувствовать и свою землю, и голос стихийного духа. Мне жаль, что я не могу помочь тебе закрыть провалы, — там недостаточно воды, чтобы переход захлебнулся. Это остается твоей задачей, Василина. Но осторожнее. — Талия посмотрела на бушующее море. — Когда ты переступишь эту черту и земля начнет чувствовать тебя, будь уверена, что ты достаточно владеешь собой, чтобы не вызвать вспышкой эмоций извержение вулкана или землетрясение.

Маленькая Нита что-то лепетала, дергая бабушку за край хитона, и Иппоталия задумчиво посмотрела на нее.

— А ведь тебе не у меня нужно спрашивать совета, — сказала она. — Я в сложных ситуациях обращаюсь к Великой Матери, и если она может помочь, то помогает. А если не может — это бывает чаще, — все равно всегда откликается, говорит, что решение за мной, и хотя бы дает свое благословение.

Василина смутилась.

— Мне праотец не откликается, — очень тихо сказала она, опустив глаза. — Не отвечает на молитвы и просьбы.

Внучка царицы стала настойчивей, полезла Иппоталии на руки; та строго сказала на серенитском: «Нужно подождать, пока я договорю», — но малышка не слушала, цепляясь за Талию и что-то настойчиво вереща. Затихла, только устроившись у нее на коленях, прижавшись к бабушкиной груди и рассматривая Василину блестящими серыми глазами.

— Что же, — с удивлением и сочувствием проговорила царица и погладила внучку по голове. — Если родители не откликаются, детям только и остается, что не просить, а требовать внимания.

 

 

Василина, вернувшись во дворец, аккуратно уложила прикорнувшую на руках Мартинку в кровать, тихо вышла из детской спальни в коридор. Мариан как раз закрывал дверь игровой — он сдал мальчишек под присмотр няне.

Впереди были вечернее военное совещание, встреча с премьером Минкеном, обсуждение заявления пресс-службы: нужно было сообщить народу, что ее величество проснулась, и при этом как-то объяснить, почему она не способна закрыть оставшиеся порталы. Да и оповестить сестер, что Василина пришла в себя, нужно было обязательно. Но королева, шагая рядом с Марианом в их покои, думала не об этом. Она, растревоженная словами Талии, размышляла о записях Седрика — тех самых, что нашли младшие сестры в шахматном столике. В них говорилось, что в тот самый зал, где принял он наказание за бесчестие от Красного праотца, в трудные моменты приходили Рудлоги, чтобы провести обряд, взять на себя обет и попросить о помощи. Что обеты эти снимали плату за помощь с бога и клали ее на плечи просящего. И что, даже если бог по какой-то причине не вмешивался, там, в огненном святилище, где лежит нетленное тело первопредка Иоанна, воздух и так пропитан благословением, а ответы легко приходят на ум. И что обязательно нужно приходить поклониться праотцу, показать сыновье смирение и почтение.

Сама она только раз ощутила касание божественной силы — на коронации. После Василина исправно, как полагается королеве и главе огненного дома, посещала по праздникам Храм Всех Богов, отстаивала службы, молилась, но никогда не чувствовала такого согревающего, блаженного отклика, как когда корона опустилась на ее голову. Скорее даже она ощущала, что от статуи Красного в Храме веет холодом. Тепло шло только от изваяния Матери-Богини, но так было всегда, с самого детства. Мать-Вода любит женщин, и каждая может получить ее благословение.

Заходила Василина недавно и в семейный храм — но и там она чувствовала себя неуютно, будто праотец был недоволен ее присутствием. А если совсем честно, то ей хотелось вжать голову в плечи и убежать, потому что становилось страшно.

А в прошлой жизни, до переворота… Ани говорила, что на малой коронации в семейном храме тело ее вспыхивало белым пламенем, было очень щекотно и тепло, и она чувствовала, что божественный прародитель рода доволен, и слышала его слова: «Благословляю» и «Сильна, дочь моя, сильна», похожие на гул мощного пламени. От нее тогда так фонило силой, что у сестер волосы наэлектризовывались и разряды пробегали по телу, а еще в первый же день после малой коронации у нее в руках за обедом расплавилась серебряная вилка. И мама рассмеялась и сказала, что в свое время она после такого же обряда расколола мраморную ванну, просто опустившись в воду. Вода ушла паром, а ванна от жара треснула.

И от мамы Василина, бывало, ощущала отголоски такой же силы — после посещения Храма Всех Богов и почему-то после очередных родов. Но королева Ирина никогда не говорила, что общалась с первопредком.

Однако говорил же он с Ани! И с Полиной в усыпальнице своего воплощения, и с Игорем Ивановичем! А вдруг с ней тоже поговорит? Она столького не знает и не умеет, но самое главное — возможно, праотец подскажет, как взаимодействовать с алтарным духом?

— Обвал коридора к усыпальнице очень серьезный? — спросила она у Мариана, когда, скинув платье, в котором была у Иппоталии, направилась к гардеробной — взять строгий брючный костюм к совещанию. Немного закружилась голова, и Василина оперлась ладонями о столик с зеркалом, тяжело вздохнула, стараясь делать это неслышно, чтобы Мариан не понял и не уложил ее в кровать.

— Там осела земля, все очень рыхло. Даже расчищать опасно, — тут же отозвался муж. Зашел в гардеробную, нахмурился, глядя на Василину, — она сама в зеркале видела, что очень бледная. Он уже переоделся в военную форму и застегивал пуговицы на кителе.

— Необходимо расчистить, Мариан, — попросила королева. — На самом деле нужно было сразу этим заняться, но я побоялась тревожить бога… а сейчас мне придется туда спуститься…

Она тревожно посмотрела на мужа, но Байдек не стал отговаривать или запрещать. Он слышал их разговор с царицей. Кивнул
хмуро.

— Я понимаю. Я распоряжусь, Василек. Но когда расчистят, я пойду с тобой.

Василина слабо улыбнулась. Она и не сомневалась. И хорошо — потому что у нее даже при мысли о походе в усыпальницу ладони от страха становились влажными. Это для Поли приключение, а для нее — преодоление себя.

Василина накинула на себя блузку, вытащила из-под воротника светлые локоны. Мариан встал позади, поцеловал ее в шею, посмотрел в зеркало — блузка была распахнута, ткань едва прикрывала грудь в кружеве белья, тонкую талию.

— Плохо себя чувствуешь?

Василина не стала врать.

— Да.

— Я могу сам сходить. Отдохни.

— Нет, — тяжело сказала она. — Я хочу понимать, что сейчас происходит.

Мариан задумался: видно было, как ему тяжело выбирать между здоровьем жены и необходимостью присутствия королевы на совещании.

— Я позвоню Зигфриду, — сказал он наконец. — Пусть даст тебе что-нибудь укрепляющее. У него точно должно быть.

Несколько дней назад, Пески
Ангелина

Трудно жить, когда разрываешься пополам. Когда ты уже принадлежишь другой стране, другому народу, и именно он уповает на тебя, но боль за Рудлог, который навсегда останется твоей родной землей, не отпускает ни на мгновение.

И помочь-то с имеющимися ресурсами никак. Нет у тебя ни оружия, ни солдат, да и людей не хватает. Даже дорог, чтобы быстро добраться до Рудлога, нет — только старые, по которым тянется в Пески пока еще тонкий ручеек беженцев. Не просить же Нории отправлять драконов на бои с инсектоидами — самих драконов осталось совсем немного, и именно твой род виноват почти в полном их исчезновении. Не имеешь права ты просить. Даже при том, что неохотно, со скрипом, но тебя начали признавать и склонять головы уже из уважения не к твоему супругу — к тебе самой.

Для драконов война с Рудлогом закончилась чуть больше полугода назад, и те, кто спаслись из горы, все еще оплакивали своих родных и детей. Не могла Ангелина требовать от них вступить в новую войну.

Слава богам, что проходы в другой мир не открывались в Песках. Потому что противопоставить армии захватчиков нечего. Но нужно было думать, как быть, если проход все-таки откроется.

— Не волнуйся об этом, Ани-эна. Я не чувствую возмущений стихийных потоков помимо тех, что бушуют еще с нашей свадьбы, шари, — сказал Нории, когда стало известно, что в Рудлоге после закрытого у Иоаннесбурга перехода открылся еще один, на Севере.

Работы было много и становилось еще больше, но иногда они откладывали бумаги или встречи и просто приходили друг к другу — как Нории в этот раз, — чтобы обсудить текущие дела и побыть рядом.

— Пока мы надежно защищены от любых переходов брачным выбросом силы, — говорил он, — тут просто не найти точки устойчивости. И сила эта не скоро развеется. Если же что-то начнется, я почувствую, поверь. И найду возможность закрыть переход до того, как появится армия нападающих.

— А в Рудлоге не можешь? — поинтересовалась Ангелина.

Владыка Владык покачал головой:

— На своей земле я могу вызвать подземные воды или повернуть реку, Ани. В Рудлоге земля принадлежит огню, она не откликнется мне так, поэтому нужно, чтобы рядом с порталом был большой водоем. Но земля в Рудлоге должна откликнуться твоей сестре. Василина способна справиться, шари. Она становится сильнее, я вижу это.

— Только она пока спит. — Ани отложила список вопросов, которые нужно было обсудить с йеллоувиньскими промышленниками, поднялась, подошла к мужу — он привычно остановился у окна, глядя в сад. — Я знаю, что не имею права просить тебя, — сказала она, вставая рядом и вдыхая свежий запах травы и цветущего эльвиэля. — И я не буду, Нории. Мы не можем рисковать тобой. Твое дело — поить Пески и держать эту страну.

— Нашу страну, Ангелина, — пророкотал он, всматриваясь в нее. Ани не отвела взгляд.

— Да, — твердо проговорила она. — Но я не могу не тревожиться за Рудлог, муж мой.

— Я понимаю. — Дракон взял ее за руку, погладил брачный браслет. — Если Василина не сможет закрыть проход, она способна поделиться со мной силой, шари. И тогда я попробую, обещаю тебе.

Ангелина опустила голову, крепче сжала пальцы мужа. И ничего не сказала.

Все-таки она по-прежнему оставалась дочерью своей страны. Но в Песках теперь было и ее сердце, и ее будущее, и она всеми силами пыталась прорасти здесь.

Неужели такова ее судьба — всегда разрываться между двумя странами, между двумя своими семьями?

 

 

Через несколько дней после этого разговора из дворца Рудлогов от Мариана пришел посыльный с известием, что Василина проснулась. И утром следующего дня Ани навестила сестру.

— Ты только что разминулась с Мариной, — с улыбкой сказала королева, обнимая ее. Горничная споро разливала чай по чашкам, в гостиной пахло родным и простым рудложским хлебом с маслом и вареньем. Иногда Ани очень скучала по привычным продуктам, по родному языку — в Песках она старалась говорить на языке Песков. И даже собиралась пригласить себе повара из Рудлога, но за горой более важных дел все время забывала это сделать.

— Марина обещала прийти в Истаил, — сообщила Ангелина, опускаясь в кресло. — Увидимся. Как ты, Василина?

Королева потерла бледные щеки и вздохнула.

— Тебе ответить как есть или как я должна?

— Как есть, — как можно мягче проговорила Ани.

Правительница Рудлога намазала солнечно-желтым маслом сладко пахнущую булочку, откусила кусок — и Ангелина взяла себе тоже. Пахло невыносимо вкусно.

— Я растеряна. — Василина печально пожала плечами. — Я ничего не понимаю в войне, Ани, я едва удерживаюсь, чтобы не рыдать над сводками, и чуть в обморок не падаю от фотографий и съемок с места боев. Но я должна это видеть и понимать. Мне жалко всех, кто находится там, мне снятся эти чудовища, и я просыпаюсь, умирая от страха. Все вокруг смотрят на меня и ждут, что я пойду и закрою переходы, как сделала это под Иоаннесбургом, а у меня нет сил и нет понимания, как это сделать. И самое главное, даже если бы я понимала — мне не пройти сейчас ни к одному из переходов. Там тысячи этих огромных стрекоз и муравьев, Ани. Даже если меня прикроет Александр Свидерский или Алмаз Григорьевич — мы вчера почти ночью обсуждали это с ними, — даже если меня снова осенит, как вызвать лаву из недр, их щиты не выдержат выплеска энергии при открытии вулкана. И нас сожрут.

— Нории тоже говорит, что ты способна закрыть провалы. — Ангелина смотрела на потерянную, поникшую сестру и понимала, что она была бы в такой же растерянности. Только никто бы об этом не узнал.

— И Иппоталия так говорит. — Василина ожесточенно вгрызлась в булочку. Прожевала. — Да я и сама знаю, что могу. Вопрос только — как?

Она пересказала разговор с морской царицей, помолчала немного, сделала глоток чая и с горечью проговорила:

— Ты бы точно нашла выход, Ани.

— Я знаю не больше тебя, Василина, — спокойно ответила Владычица. — А сейчас ты точно и более сильная, и более знающая, чем я. Я могу только дать совет, милая. Есть вещи, которые можем сделать только мы. И как ни хочется спрятаться за чьей-то спиной, отложить, понадеяться, что кто-то другой решит проблему, — мы знаем, когда все зависит только от нас. Ты всегда искала опору, Васюш. Но сейчас не получится укрыться. Думай, поднимай архивы, хроники, записи наших предков, ищи способы научиться управлять своими способностями. Скоро Королевский совет — поговори лично с каждым из монархов. Используй все возможности. Ты права и в желании спуститься в усыпальницу и навестить алтарь — пробуй все, что придет тебе в голову.

— Ты думаешь, я слишком зависима? — тихо спросила Василина.

— Да, Васюш, — без уверток проговорила Ани. — Но ты такова, ты не можешь стать другой. Просто сейчас тебе нужно выйти из зоны комфорта. Справишься — и снова сможешь спрятаться за спину Мариана. — Владычица улыбнулась, глядя на расстроившуюся венценосную сестру. — В этом нет ничего плохого, Вась, — наоборот, очень хорошо, когда есть на кого опереться. У тебя преимущество передо мной: я только-только начинаю это понимать. И еще. — Она вспомнила и безумный полет на Четери, и пульсирующую в такт затихающего сердца землю Песков, и свой мысленный крик о помощи. — Мне откликнулся наш божественный прародитель, Василина. После малой коронации это случилось один раз… когда я была в отчаянии и молила о помощи. Поэтому он точно слышит нас. И я уверена, что ты сможешь дозваться его, милая. Кто же, если не ты?

 

 

Они поговорили еще немного. Ани сообщила, что Нории постарается помочь закрыть переход, если у Василины самой не получится.

— Спасибо, — королева улыбнулась, понимая, кому она этим обязана. — Все равно нужно для начала обезопасить окрестности, иначе мы просто не сможем туда подойти. Но я рада, что появился запасной вариант, Ангелина.

Старшая Рудлог заглянула к племянникам, обняла малышку Мартину, успела поздороваться с зашедшим в детскую Марианом, но не стала задерживаться и вскоре ушла в Истаил.

Мариан почти на бегу — его ждал министр обороны — сообщил жене, что разбор завала к усыпальнице Иоанна пока не начался. Специалисты оценивают сложность работ, и, по их мнению, земля там слишком неустойчива, поэтому придется либо укреплять проход бетоном, как в метро, либо пытаться пробить новый. И что это в любом случае займет слишком много времени. Королева, проводив сестру, тоже направилась на совещание — и снова пришлось ей просматривать страшные кадры военных действий из Мальвы: чудовищ-насекомых, убитых людей, пожираемых ими, осиротевших детей. Это все произвело такое тягостное впечатление и так усилило чувство вины за собственное бессилие, что Василина попросила секретаря отложить встречи, назначенные после обеда, накинула шубку, взяла ароматических масел для жертвы и в сопровождении охраны направилась в сторону кладбища, к семейному храму.

На улице было пасмурно и очень холодно, крупный снежок падал на лицо, оседал на светлых кудрях ее величества, а она шагала по расчищенным дорожкам торопливо, боясь передумать. Страшно было не ощущать рядом Мариана, страшно, что и сейчас ей не откликнутся, не помогут, и тогда сомнение, что она пустая, неправильная королева, занявшая чужое место, перерастет в уверенность.

Справа вставало семейное кладбище, вдалеке, за усыпальницами, поднимались крутыми склонами старые курганы Рудлогов, и Василина замедлила шаг, удивленно пригляделась: показалось ей, что под хмурым зимним небом разливается от них красноватое сияние. Или это были отблески большого города?

Подул теплый ветерок, принеся с собой дождевые брызги и запах цветущего шиповника. Из-за черных деревьев показались золотой купол и красные стены Соколиного храма: окошки на разной высоте, охраняющие вход лепные каменные соколы, пятно зеленой травы вокруг огромной наковальни, искореженной ударом чудовищной силы. Зеленую полянку окружали высокие обледеневшие сугробы. Охранники остановились на границе снега и травы, зашептали молитвы, и Василина, кивком разрешив не следовать за собой, коснулась черного металла наковальни, что была высотой ей по грудь. Пальцы закололо, согрело, и королева, немного осмелев, сняла шубку, оставшись в тонкой блузке и брюках, и направилась к тяжелым дверям.

Внутри было тихо, сильно пахло каленым металлом, имбирем и шиповником, растущими у статуи Красного Воина. Горели плоские свечи — значит, служитель тоже был здесь. И точно: он появился из подсобки, приложил руки к груди в знак приветствия.

— Могу я помочь вам, ваше величество?

— Я сама… спасибо. — Василина открыла бутылочку с гвоздичным маслом, и в храме сразу запахло резко, почти агрессивно. Служитель тихо скользнул обратно за дверь. — Приветствую тебя, отец, — чувствуя, как ее одолевает робость, прошептала королева и вылила масло в чашу у ног статуи из красноватого металла. Скрестивший ноги Вечный Воин смотрел на нее равнодушно, положив тяжелую руку на молот, — и Василине казалось, что сейчас сорвет он оружие с колен и замахнется в гневе, чтобы дочь не смела мямлить и трястись как заяц. — Я пришла к тебе просить о помощи.

Имбирное масло из второго флакона потекло в чашу.

— Сейчас война, — пробормотала королева, опускаясь на колени, — ты и сам это, впрочем, знаешь.

Каменный пол был теплым.

— Я знаю, что у меня благодаря твоей крови есть сила остановить иномирян, но я не знаю, как ею пользоваться. Научи, пожалуйста,
научи!

Она коснулась ног статуи, склонила голову, проводя по горячему металлу пальцами, — и вздрогнула, уколовшись шипом шиповника. Выступила кровь, испачкав изваяние. Затрепетали свечи.

— Знаю и то, что ты не можешь просто так помочь, — немного увереннее продолжила королева, хотя даже от такого отклика она трепетала посильнее огня свечей. — Я готова принести и исполнить обет… любой, мой господин, какой нужен тебе. Только помоги и подскажи, что делать.

В храме похолодало, и Василина съежилась. Сейчас как никогда захотелось, чтобы Мариан был рядом.

— Я что-то сказала не так? — спросила она с отчаянием. В храме становилось холоднее, королева задрожала: ощущение давящего неодобрения усилилось так, что плечи заболели. Она подняла голову, заморгала: в храме одна за другой гасли свечи, статуя погружалась во мрак, и даже дневной свет за окнами, казалось, померк. Ее точно не хотели здесь видеть. И Василина, перебарывая желание сбежать, тяжело выдохнула. — Ну что же мне делать? — прошептала она, холодея от собственной дерзости. — Куда мне еще пойти, если даже ты не хочешь мне помочь?

Свечи продолжали гаснуть, и королева, чувствуя себя маленькой и жалкой, потерла ладонями глаза, поднялась и направилась к выходу. Открыла дверь — металл ручки показался обжигающе холодным, — заморгала от резанувшего глаза дневного света. В голове чуть посветлело.

Ей все равно нужно получить ответы. И никто не может это сделать, кроме нее. Можно, конечно, сбежать отсюда и успокоить себя тем, что сделала все возможное, снять с себя ответственность. Но там, во дворце, ее дети, и, если она не справится, враги рано или поздно придут и за ними. Там Мариан, который всегда прикроет ее и отдаст жизнь, чтобы жила она, — а ей всего-то нужно получить немного знаний. Вокруг страна, скованная войной, и далеко на Севере и на Юге умирают за нее солдаты, а чудовища из другого мира убивают женщин и детей…

— Я не хотела этой короны, — Василина уткнулась лбом в мерзлую дверь, — я не хотела этой ответственности. И не хочу. Но я принимаю ее, отец мой.

Она захлопнула дверь и, повернувшись, шагнула в темноту. Статуя Красного Воина едва заметно светилась — то ли от света из окон, то ли сама по себе.

— Мне нужны ответы, — сквозь зубы, дрожащим голосом говорила Василина, обходя храм. — Дай мне их, прошу.

Огонь откликнулся на движение пальцев неожиданно легко — и королева склонилась, зажгла первую из потухших свечей. Свечи стояли на полу и в чашах, заполненных песком, — и одна за другой они загорались от крошечного огонька, полыхающего над сложенными щепотью пальцами ее величества.

— Как мне закрыть переходы? — Еще загоревшаяся свеча. — Как услышать и приручить стихийного духа алтаря? — Еще одна. — Где мне взять знания, утерянные моей семьей? Как угодить тебе? Ответь!

Статуя молчала. Страх и отчаянная решимость внутри вдруг уступили место горькой обиде, а та, едва вскипев злыми слезами, вдруг вылилась в оглушающую ярость.

— Ответь же! — крикнула королева, вытирая ладонью глаза. Лазурные зрачки Красного Воина мерцали, и она сжала кулаки. — Отец! Ты же слышишь меня! Потом можешь наказать за непочтительность, но сейчас дай ответы!

Молчание. Василина, сжав ладонь на очередной зажегшейся свече, застонала от отчаяния и бросилась прочь из храма. Но к дворцу она не пошла. Под изумленными взглядами охраны ее величество сняла сапоги, носки и голыми ногами встала в заледеневший сугроб. Поморщилась от холода и опустилась на колени напротив дверей в храм.

— Уходите, — приказала она, — и не смейте меня трогать.

Отвернулась и тихо забормотала слова молитв, посвященных Красному Воину.

 

 

Охранники, отойдя из зоны видимости ее величества, разделились. Один остался наблюдать — тихо, чтобы не мешать, — второй побежал к принцу-консорту.

Мариан Байдек тут же поспешил к храму: не нужны ему были милости бога, и супругу он обязан был увести оттуда. К чертям такие жертвы и обеты, справятся они и без них.

Он уже шагал к королеве через травяную поляну, когда Василина, бледная от холода, посмотрела на него странно посветлевшими глазами и одними губами произнесла: «Пожалуйста, нет».

Мариан остановился: душу словно рвали пополам, но супруга смотрела с таким отчаянием, с такой мольбой, что он не смог увести ее, как нужно было. Вместо этого развернулся и ушел обратно во дворец. Проверил детей, отдал указания няне, сообщил Тандаджи, что некоторое время ее величество будет отсутствовать, и вернулся к храму. Снял ботинки и опустился рядом с женой в снег. И взял ее за руку. Хоть так помочь, согреть, поддержать.

Тандаджи, выслушав от охранников о действиях королевы и принца-консорта, с каменным лицом достал из второго ящика стола папироску и закурил. Сотрудники Зеленого крыла принюхивались и спешно делали вид, что ничего не чувствуют и характерный запашок дурман-травы им показался.

А вот Игорь Иванович Стрелковский к коллеге заглянул, посмотрел на расслабленную тидусскую улыбку, способную вызвать оторопь и у разъяренного льва, и открыл окна.

— Рыбки замерзнут, — укоризненно сказал Тандаджи. Покосился за окно — день уходил в вечер, и вставал там настоящий трескучий мороз — и потянулся за второй папироской.

— Не увлекайся, — предупредил Игорь, — еще работать.

— Мне это не помешает, знаешь же, — с благодушной улыбкой сообщил тидусс. — Сделай лучше кофе, Игорь Иванович. Или, может, нам тоже пойти в сугробе постоять? Дел-то других никаких нет.

— Мы с тобой простые смертные, — серьезно отозвался Стрелковский, включая чайник. — Так что нам остаются земные дела, Майло. А ее величеству оставь божественные. Не просто ведь так она померзнуть решила. Что-то отдаешь, что-то получаешь. Такова суть обетов. Обеты силу богам дают, руки им развязывают.

— А ты за свое молчание что-то получил? — поинтересовался Тандаджи, сверкая белоснежными зубами. Смуглое лицо его при этом оставалось каменным, и тем более жуткой казалась широкая улыбка.

Игорь задумался. Долго думал: уже и чайник закипел, и кофе растворился в чашках, и даже по глотку они сделать успели.

— Я ничего не просил, — сказал Стрелковский в конце концов. — Но получил обратно свою душу. Не сразу. Ради нее пришлось приносить жертвы и Люджине. Но я снова живой, Майло. А теперь, — он допил кофе, поморщился от горечи и встал, — нужно работать.

Тидусс кивнул и затушил папиросу в пепельнице.

 

 

Василина простояла на коленях возле храма всю ночь, упрямо шепча молитвы. Ушел священник, жестом благословив ее, менялись вокруг охранники, на Иоаннесбург опускались тьма и мороз, а королева все просила, требовала помощи. Но ответом ей было все то же молчание, только окна святилища мерцали от свечей внутри. Мариан молчал, сжимая ее руку, и она до паники боялась, что он умрет от холода, — и усиленно отдавала ему тепло, чувствуя, как саму ее мороз пробирает до самого сердца.

Что они вынесли в эту ночь, сколько раз каждый из них доходил до отчаяния не за себя — за другого, желая подняться и увести супруга прочь от верной смерти, — никому, кроме них двоих, неизвестно. Но они оставались на месте.

Под утро взвыла метель, засыпав их ледяной крошкой и пытаясь прогнать порывами ветра. Байдек дрожал крупной дрожью, сжимая ладонь до боли, но королева уже почти ничего не чувствовала: она замерзала, и ее клонило в сон, и казалось, что вокруг тепло-тепло.

«Зачем мучаешь девочку?» — слышала она укоризненный, журчащий водой голос — и кто-то ласковый смотрел на нее, улыбался сочувственно.

«А?! Какова?! — громыхало в ответ почти с гордостью, и Василина сердито поджимала губы. — Еще немного, еще…»

Что «еще» — она не поняла: сознание ее покинуло, и королева повалилась на снег.

 

 

Мариан, выросший на Севере и к холоду привычный, продержался немногим дольше, чем супруга. Мороз давно требовал перейти во вторую ипостась, но он сдерживался, потому что Василине было куда труднее. Он тоже молился, но, если честно, мало почтительного было в его словах к Вечному Воину. Одни вопросы. Как может воин и мужчина допустить, чтобы женщина упрашивала его о помощи? Байдек слышал шепот супруги, слышал и ее вопросы — и понимал, зачем она это делает. И тоже спрашивал. Как можно не откликаться своему ребенку? Зачем нужны подобные испытания?

Дрожь в конце концов перешла в судороги, а когда Василина, скользнув по его плечу замерзшей щекой, упала, Мариан взревел и все-таки обернулся в медведя. Подхватил супругу за блузку, потащил к храму, рыча и огрызаясь от страха за нее. Кое-как открыл дверь, затянул Василину внутрь, в тепло. Полизал ледяные ноги, ворча в сторону невозмутимой статуи Красного. Потрусил на улицу, схватил шубку жены с наковальни — его ощутимо ударило током от святыни, и он снова рыкнул раздраженно. И, кое-как укрыв замерзшую супругу, начал вылизывать ей шею, лицо, тыкать мордой, тереть меховыми лапами ноги и руки, ворча, поскуливая и выжидательно поглядывая на изваяние Воина.

Василина задрожала, поджимая ноги к груди и хватаясь за шкуру медведя, — и Мариан лег рядом, накрывая ее лапами, обхватывая так, чтобы не раздавить. Она застонала, согреваясь, но не проснулась. Уткнулась в него и задышала сначала часто, затем ровнее и ровнее, пока не ушла в нормальный спокойный сон.

Королева проснулась от красных всполохов под веками. Сильно болели мышцы ног и спины, будто затекли, и она потянулась со стоном, потерлась лицом о мех, привычно вжалась в мужа — сколько раз она засыпала с ним так, когда он был в медвежьем обличье.

Очень хотелось спать, но красные всполохи стали чаще, да и Мариан напрягся, зарычал едва слышно, подминая ее под себя. И Василина, неохотно разлепив глаза, выглянула из-под огромной лапы и ахнула.

Под куполом шестиугольного храма плясали десятки огненных бабочек, а от огоньков свечей отрывались и поднимались ввысь еще и еще. Выглядело это как пламенный снегопад наоборот.

— Искрянки, — прошептала она, — помнишь, Полина о них рассказывала? Маленькие огненные духи. Они для меня неопасны, Мариан.

Байдек недовольно мотнул носом, но от супруги отполз, поднялся на лапы, скаля зубы. В этой ипостаси огонь его пугал.

Одна из «бабочек» опустилась на плечо ее величества, вторая — на протянутую ладонь, осыпая ее искрами. Искрянки едва заметно потрескивали, как дрова в печи. К потолку поднялись еще с десяток крылатых малюток — и вдруг они все сорвались с места, облетели стайкой статую Воина и вылетели в распахнувшуюся дверь. И зависли там, в утренних сумерках, освещая красным мерцанием сугробы и явно чего-то выжидая.

— Надо идти за ними? — недоуменно спросила Василина, оглядываясь на изваяние божественного праотца. Статуя молчала, и королева поднялась, зашагала к выходу. Вперед метнулся Мариан, зарычал на нее, останавливая у порога, и, пока она пыталась сообразить, чего он хочет, дотрусил до сугроба и вернулся с ее заледеневшими сапогами. Надеть их оказалось очень трудно.

Затем Василина рядом с мужем бежала за стайкой огненных духов — те, задевая ветки деревьев, которые загорались и тут же тухли, неслись к зданию. Двери дворца тоже открылись сами собой — и бабочки, пугая придворных и гвардейцев, полетели по первому этажу и остановились перед дверью в подвал, по которому спускались в подземный ход Стрелковский с Полиной.

Уже было понятно, куда они летят, — и королева пробежала за ними по подвалу, нажала на рычаг, опускающий пандус в подземелье, потопталась перед вертикальной «шахматной доской», вспоминая, какие панели использовала Поля…

Искрянки нетерпеливо разделились, показывая нужные панели, и Василина нажала на них, обрадованно хлопнула в ладони, когда проход открылся, — и опять остановилась, потому что Мариан зарычал и пошел вперед.

Около засыпанного хода к подземной усыпальнице Иоанна суетились инженеры, стояли какие-то механизмы. Люди застыли, увидев летящих духов и бегущего за ними медведя, ринулись прочь. Василина, тяжело переводя дыхание, остановилась у завала — чтобы увидеть, как искрянки одна за другой проходят сквозь осыпавшуюся землю, оставляя за собой небольшие оплавленные норки. Через пару минут все духи пропали.

— И это все? — расстроенно спросила королева. — Это знак, да? Что я все-таки должна пойти вниз?

Подошел Мариан, сочувственно потерся о ее плечо огромной башкой, и она вздохнула, обняла его.

— Пойдем наверх. Что делать. Придется ждать, пока разберут завалы.

Он чуть присел — и королева, поколебавшись, на глазах застывших работников забралась на него верхом. И закрыла глаза.

— Во всяком случае, он ответил, — пробормотала она шепотом. — Хотя бы так. И, кажется, я поняла, чего он от меня хочет, Мариан.

Муж недовольно фыркнул, потрусив по подземному ходу обратно.

— Смелости, — сказала Василина ему в шерсть. — Я ведь такая трусиха, Мариан. Наверное, ему стыдно за меня.

Медведь обернулся, как-то ухитрившись достать языком до ее щеки. И взгляд его красноречивее любых слов говорил, что он думает о боге, требующем от мягкой и нежной Василины смелости.

ГЛАВА 4

В небесных чертогах, как и в драконьих землях, уже неделю с начала сезона Белого Целителя витал запах страстоцвета-эльвиэля. Но не любовь царила здесь — тревога. Сладкий запах смешивался с нежным и чуть печальным ароматом ландышей, и пусть омывали тонкие сферы хрустальные новорожденные ветра, и пусть мир пел об обновлении — не до игр с ветрами было сейчас богам. Будучи частью планеты, воплощением ее первозданных стихий, болезненную дрожь своего мира ощущали они непрерывно.

Богиня-Вода, пришедшая вслед за сезоном к Белому мужу, обласканная им и одаренная драгоценными подношениями, тоже денно и нощно всматривалась туда, где один за другим открывались переходы в мир, в который ушел Корвин. Да и все боги смотрели вниз, и аромат ландышей звучал гаммой их общей тревоги.

Черный брат не появлялся, хотя дети его, действующие наугад, перебрали все возможности, отчаянно веруя, что хоть что-то поможет, и исполнили все условия снятия запрета на его возвращение. Рубин королей, активированный отданной кровью сильной Красной и Черного, стал ключом, открывшим право прохода для изгнанного и укрепившим связь между двумя мирами. Силы владык земных ослабли после убийства двух Белых правителей и семьи морской царицы, и два мира, тысячелетия связанные вместе ушедшим богом и его оставленным сердцем, синхронизировались настолько, что время в них потекло почти одинаково. Ослабли держащие Туру, а проходы укрепились, и продолжали укрепляться, и должны были уже пропустить обратно изгнанника. Но пока пропускали только чудовищ и армии другого мира.

Готовились дети Черного и к следующим убийствам. И боги, несмотря на начавшуюся войну, не мешали им и готовы были пожертвовать своими детьми. Уйдет еще кто-то из правителей, мощнее станут переходы и смогут тогда пропустить бога Смерти обратно.

Никто из Великих Стихий из-за изначального запрета Красного не мог отправиться в иной мир, чтобы помочь брату вернуться, но все с открытием устойчивых переходов чувствовали его отдаленные эманации, да и сердце в ледяном кубе пульсировало живее, радостнее, будто чувствовало владельца.

Понимали они, что с укреплением переходов, как только те смогут выдержать нужную мощь, придут на Туру и чужие боги — те, чьи жадные взгляды стихии Туры ощущали уже давно, чьи тени собирали здесь информацию и чьи армии сейчас распространялись по континенту. Понимали, помня видения пророков и магов и читая в мыслях дар-тени, таких как рыжий инляндский маг, — но бездействовали. Потому что там, в другом мире, называемом Лортах, шли к ушедшему богу двое его детей, чьи половинки сейчас спали на Туре — и боги видели их сновидения, и это давало Стихиям, помнящим все сделанные за эти тысячи лет предсказания, надежду. Надежду, что, даже если дело не в узости переходов, а в бессилии Черного, эти двое кровью своей и дерзостью смогут дать брату сил на рывок — а здесь примет его родная Тура, напоит силой, возродит, и снова будет един цикл сезонов и Стихий, и справятся они вместе со всеми потрясениями.

Главное, чтобы дошли эти двое быстрее, чем на планете появятся чужие боги. Потому что без Черного противостоять им будет очень сложно. И как же быть, когда падение еще одного королевского трона, возможно, пропустит обратно брата — но при этом обязательно даст дорогу и чужакам? Как быть?

Ждать. Надеяться. Смотреть, как война кровавая, безудержная косит простых людей и закаляет их же. И иметь силы не вмешиваться. Пусть людям противостоят люди. А дело богов — противостоять богам.

Вмешаешься сейчас — и в час, когда нужно будет делать то, что никто кроме бога не осилит, окажешься давним правилом Триединого отца заперт в слабом человеческом теле. Поэтому сейчас все решают люди. Именно они меняют историю. И если можно им помочь — то только в крайнем случае, очень осторожно, едва ощутимо: даже не помогать, а направлять смутными знаками и надеяться, что их уловят. И держать слабеющие нити планеты.

9 февраля по времени Туры,
Нижний мир

Твердыня Орвиса, которую выбрал для своего пребывания на время войны император Итхир-Кас, располагалась неподалеку от равнины, где перемещались и уходили в другой мир его огромные армии. Утром и вечером каждого дня императору докладывали о течении войны. С захвата первой столицы иного мира, Лаунвайта, прошла неделя, и Итхир-Кас был пока доволен, хотя несколько голов уже полетело. Чья-то — за недостаточную расторопность, а кто-то просто попался под горячую руку после известий, что в хлынувшей из одного перехода соленой воде погибло несколько тысяч людей и множество охонгов, а второй переход и вовсе заполыхал огнем и схлопнулся.

Но тха-нор-арх не правил бы так долго, если бы не понимал, что только страхом людей не удержишь. Поэтому и награждал он щедро: тиодхара Ренх-сата, генерала, взявшего первую столицу иного мира и сейчас активно захватывающего окружающие земли, он вызвал к себе, обласкал и дал ему не только титул правителя всей захваченной земли, но и право брать себе треть богатств и рабов. Еще треть — императору, а остальное генерал мог сам делить между своими людьми. Второго генерала, покорившего холодный город Рибенштадт, император наградил чуть меньше, однако ровно настолько, чтобы пробудить в нем жажду соперничества, но не оставить обиды на самого Итхир-Каса. А для остальных награды первых двоих стали приманкой, заставляющей сражаться еще яростней с поднимающим голову противником в надежде получить столь же щедрую милость тха-нор-арха.

Сейчас, когда на небо Лортаха поднялись две луны, император, окруженный военными советниками, расслабленно слушал доклад тха-нора Арвехши о течении дел. Он мог бы, конечно, и сам посмотреть у него в голове, но ему нравился приятный голос молодого аристократа, как и его почтительное отношение. Этот его тоже боялся, но восхищался больше.

— Великий тха-нор-арх, — говорил связной, — к радости моей могу сообщить тебе, что войска наши почти везде продолжают наступление.

На «почти» голос его дрогнул, эхом пробежал по каменному залу, но император благосклонно кивнул: глупо было бы ожидать, что им не будут сопротивляться, и уж не тха-нор Арвехши этому виной.

— В стране, называемой Инландия, захвачены еще два города, защитники их истреблены, для острастки населения повешены на площадях. Взяты в помощь нашей армии местные жители, что работают за страх или за награду. Войска наши продвигаются в четыре стороны, и генерал Ренх-сат уверяет, что, если боги не оставят с благословением, сможет во славу твою дойти до границ страны за три-четыре декады.

— Скажешь ему, что я доволен, — прикрыв разноцветные глаза, медленно сказал тха-нор-арх. — Передай, чтобы не усердствовал в изничтожении солдат врага. Среди них могут оказаться полезные, а у врагов много оружия, которым мы могли бы воспользоваться, но не умеем. Пусть подкупом или пытками заставит служить нам и учить управлять их оружием. А если дойдет до границ страны за четыре декады, отдам в жены ему внучку свою, Анлин-Кас. Заслужит.

В зале пробежали завистливые и восхищенные шепотки. Этак Ренх-сат и на престол после смерти Итхир-Каса претендовать сможет!

— В стране, называемой Блакория, на одном из направлений развернуто ожесточенное сопротивление. Там много тех, кого местные называют магами, они вызывают чудесное оружие, часто невидимое, ставят защиту, палят наши войска огнем и режут летучими ножами. Но нас больше, противники медленно отступают, во славу твою, император, и не переводится пища у тха-охонгов. Страна очень холодная, среди наших людей много погибших от лихорадки и мороза, великий. Но генерал Манк-теш клянется, что это не станет препятствием для победы.

Тха-нор-арх долго молчал, и присутствующие замерли: велит ли казнить генерала, станет ли он неугоден?

— И им я доволен, — неспешно ответил император. — Ему труднее, поэтому, пока не открылись проходы с тремя оставшимися сферами, отправляю еще одну армию ему в помощь. Скажи, что я велю увеличить питание солдатам и плату наемникам, пусть берут выше дань с местных жителей. Если они там приспособлены жить, то у них должна быть теплая одежда — забирайте для солдат. Говори дальше, молодой Арвехши.

— В стране, называемой Рудлог, в той части, что ближе к морю, дела идут успешнее, великий. Хотя проход открылся всего три дня назад, уже захвачены два города — самый крупный называется Мальва — и несколько деревень. Наши войска разделены на две части: одна, меньшая, пойдет в сторону моря, чтобы потом соединиться с частью армии генерала Ренх-сата, когда тот дойдет до границ Ин-ландии и возьмет землю под названием Дар-мон-шир. Вторая, более многочисленная, идет на столицу, но до нее очень далеко. Рудлог — самая большая страна, идти до столицы несколько декад. Сопротивление пока слабое, но, по словам лазутчиков, впереди выстраиваются войска противника.

Император кивнул, ничего не сказав.

— А вот в той части Рудлога, что так же холодна, как и Блакория, и расположена ближе к покрытым снегами горам, рядом с городом Лесовина, армия пока не продвинулась вперед, мой император. Проход открылся четыре дня назад, но среди солдат ходят слухи о полубогах, которые сражаются на стороне противника. Генерал Виса-асх говорит, что это необыкновенно мощные маги. Но наши люди суеверны, великий, и уже есть случаи дезертирства. Мы смогли закрепиться вокруг врат, захватив несколько деревень, но продвинуться в сторону Лесовины нам не дают и наших солдат уничтожают.

Император нахмурился. По залу пробежал холодок, тха-нор остался стоять, склонившись.

— Распускающим слухи — плетей, дезертиров казнить безжалостно. Отправлю туда еще одну армию, — проговорил Итхир-Кас. — Пусть Виса-асх держится, сколько может, я не гневаюсь на него. Скажи ему, я посоветуюсь с богами. Если будет их воля, дадут нам еще помощников, прикажут — приду сам ему на помощь. Можешь идти, Арвехши. Ты хорошо служишь мне.

Молодой тха-нор трижды поклонился и ушел — ему предстояло еще лететь обратно на раньяре, чтобы передать приказы, а утром вернуться со следующими новостями. На смену ему перед императором ступил могучий Венши — тха-нор твердыни Аллипа, сын Ранши, убитого проклятым крылатым колдуном. Он наследовал твердыню после смерти отца, и именно он получил приказ возглавить поиски беловолосой жертвы для богов — пока безуспешные.

— Порадуешь ли ты меня, тха Венши? — небрежно спросил старик император, выпрямляясь в кресле. Вся его расслабленность слетела в один миг, и розовый зрачок сверлил склонившегося кнеса до боли в висках.

— Нет, великий, — мрачно проговорил тха-нор. — Девка не найдена, хоть раньяры с воздуха и наемники по земле просматривают леса в обе стороны от места, где были обнаружены убитыми наши люди. Видели мы следы в крови на берегу, женские и мужские, — значит, верно мы думаем, и появился у нее помощник. Навстречу наемникам из Аллипы давно отправлены мои люди на охонгах. Если кто-то живой есть в тех лесах, они его почуют. Но пока порадовать тебя не могу. Велишь казнить — с радостью приму смерть, ибо тяжело мне печалить тебя.

Тха-нор-арх слушал его, высокомерно и гневно морща лоб. Глаза его полыхнули, но он с усилием остановил себя.

— У тебя есть еще время, — сказал он, — пока не открыты все переходы. Поторопись. Найди ее и приведи мне. Алтарь в храме ждет этой жертвы. Нельзя допустить, чтобы врата были закрыты.

Алина

— Богуславская! Я сказал бить локтем в солнечное сплетение, а не между моей рукой и боком! Поднимайтесь. Еще раз.

— Я… так устала, лорд Тротт.

— И что мне прикажете делать? Пожалеть вас? По голове погладить?

Алина потрясла головой, вздохнула и поднялась, потирая исцарапанные ладони. Она успела тысячу раз пожалеть о просьбе научить ее защищаться. И о своей ночной истерике — потому что на следующее утро от Тротта веяло холодком, и ей снова начало казаться, что она его дико раздражает.

— Вы правы, — сказал он, когда они закончили завтракать сухарями и вчерашним холодным мясом. — Нужно повысить ваши шансы на выживание, Богуславская. С сегодняшнего дня двигаемся быстрее, а вечерами будем заниматься.

— Спасибо, — сказала она тогда со всем жаром. И с тех пор вечерами глотала слезы и мечтала, чтобы профессор нечаянно свернул ей шею и больше не мучил.

Тем же вечером, когда она на ногах не держалась от дневного перехода и хотела только есть и спать, профессор отправил ее набрать воды к ручью, а сам быстро, словно и не устал совсем, развел костер, распотрошил пару подстреленных зайцев, подвесил запекаться. Алинка стояла по щиколотки в воде, понимая, что не в состоянии двигаться. Ноющие ноги пощипывало холодком, и принцесса периодически наклонялась, пила и умывала лицо. И продолжала бессильно стоять.

— Мясо будет запекаться около получаса, — раздался за ее спиной голос Тротта. Она нехотя обернулась — профессор снял куртку, сорочку, наклонился над водой, попил и начал обмываться: лицо, плечи, полил пригоршнями на затылок. Потер бороду, поднялся. Лицо его осунулось, вокруг глаз виднелись тени, и она осознала, что и ему переход дается нелегко. — Набрали флягу?

— Да. — Алина медленно потрясла полным сосудом.

— Выходите. Будем заниматься.

— А может, завтра, лорд Тротт? — жалобно попросила она, уже шлепая навстречу по воде, и инляндец неодобрительно поджал губы.

— Сегодня, Богуславская. Сегодня. Чем раньше начнете, тем быстрее окрепнете и натренируете навык. Хотя вы все равно не сможете противостоять взрослому мужчине, тем более наемнику. Ваша задача — вырваться и выиграть время, чтобы убежать.

Тротт почти слово в слово повторял слова сержанта Ларионова, который занимался с ней во дворце. Только профессор был не добрым грубоватым сержантом, относящимся к ней как к дочери. Голубушкой и воробышком ее не называл и беречь не собирался. Сначала Тротт без стеснения показал на себе болевые места и даже похвалил за знание анатомии. Затем объяснил, как нужно ставить руки-ноги при ударе, чтобы не навредить себе, не сломать запястье или ступню. А потом начал учить.

Алина ненавидела его каждый вечер — потому что синяки после занятий оставались самые настоящие, и захваты у него были жесткие, и швырял он ее больно, серьезно. Нет, не бил чрезмерно и специально, но и не жалел. И она уже готова была идти круглые сутки, только бы избежать вечернего «Богуславская, заниматься».

— Вас, как стеклянную, обнимать никто не будет, — объяснял инляндец, кривясь, когда она баюкала вывернутую в первый раз руку и смотрела на него полными слез глазами. — Вы же помните, как они хватают — чтобы сразу придушить и подавить сопротивление. Мне нужно, чтобы вы умели реагировать в реальной ситуации, Алина. Поднимайтесь.

«Поднимайтесь».

«Еще раз. Бейте. Не надо меня жалеть, я же вас не жалею».

«Это еще не больно. Больно будет, когда вам ноги сломают, чтобы вы не сбежали. Поднимайтесь».

Иногда она готова была разрыдаться и умолять больше не трогать ее. Вот как сейчас: исцарапанные ладони саднило, коленки щипало, а ребра, сдавленные только что ее спасителем-мучителем, ныли так, что она свободно вздохнуть не могла.

— Вы помните, что я вам говорил? — осведомился Тротт раздраженно, когда Алина наконец встала. — У вас есть преимущество — крылья. Это полноценная конечность, мышечно развитая, удар ее не слабее, чем удар кулака. Если ударите рукой, затем крылом, вы противника дезориентируете. Почему вы их не используете?

Алина устало пошевелила этими самыми крыльями. Спутник щурился, стоя напротив нее в сумерках, — он снял обувь, сорочку, но даже не запыхался, в отличие от нее самой. На теле его играли отблески от костра. На полянке вкусно пахло запекающимся мясом.

— Мне еще трудно управлять ими, лорд Тротт. — Принцесса едва удержалась, чтобы не облизнуться. Но слюну сглотнула и покосилась в сторону костра.

— Хотя бы пробуйте, Алина. — Иногда тон его смягчался, и тогда ей хотелось улыбаться. Но от улыбок он снова суровел, это пятая Рудлог уже заметила. — Давайте еще раз. Пока вы не наберетесь уверенности, я вам в руки оружия не дам, а нож все-таки повышает шансы на выживание. Помните последовательность?

— Помню, — буркнула она, пытаясь не зажмуриться, когда профессор снова бросился к ней, вцепился жесткими пальцами в плечо, обхватил второй рукой за ноющие ребра, прижимая к себе спиной и фиксируя.

Раз — поджать ноги, повиснув на руках противника всем весом. Заставить его склониться, чуть ослабить захват, чтобы перехватить ее поудобнее.

Два — коснуться ногами земли и ударить локтем назад, в солнечное сплетение, не забыв чуть поджать крыло.

Три — если попала, ударить по лицу крылом и бежать… бежать!

Принцессу перехватили за локоть, развернули — и снова она полетела лицом вниз, на мох и ветки, застонала от вывернутой назад руки, от упирающегося в поясницу колена. Кажется, что-то хрустнуло в позвоночнике… и ее вдруг отпустили. И аккуратно, горячими пальцами поправили задравшуюся сорочку, скользнув по бедру.

— Хватит, — сказал Тротт. Алинка, заливаясь краской, села, попыталась подняться — и профессор протянул ладонь, помог встать. Нахмурившись, помял ей плечо, локоть. От него резко пахло потом, но принцессе это не казалось противным. Увы, она и сама не цветами благоухала.

— Где болит?

— Везде, — пробормотала она, дуясь. Пошевелилась, ойкнула: спину прострелила боль, и Алина согнулась в левую сторону, хватая ртом воздух. Несчастными глазами посмотрела на Тротта и чуть не забыла о боли — так изумило ее выражение его лица: были там и жалость, и сожаление, и вина. Однако он моргнул — и снова поджал губы.

— Не дергайтесь, Алина. Будет немного больнее.

Инляндец зашел сзади, прощупал спину — и, когда коснулся сведенной мышцы, принцесса дернулась. Взял одной рукой за плечо, другую положил на бок — и так выкрутил ей спину, что Алинка забила крыльями и взвизгнула. Но боль ушла, оставив ее, опустившую голову, вытирать слезы и вздыхать. И не жаловаться. Она уже уяснила, что жаловаться бесполезно.

— Я понимаю, что слишком суров с вами, — тихо проговорил Тротт из-за ее спины. Пальцы его легко коснулись пострадавших ребер — там закололо, и снова появилась возможность дышать во всю грудь. — Но это необходимо. Идите ополоснитесь, Алина, и я залечу ваши царапины. На это сил у меня здесь хватает.

Такие минуты после занятий наполняли ее настоящим блаженством. Чаще всего после них удавалось помыться, выстирать сорочку — всего раз или два в конце дневного перехода они не находили к привалу ручья или речушки. А потом можно было усесться на мох или на поваленный ствол, укрывшись поверх мокрой одежды курткой Тротта, и наблюдать, как профессор сосредоточенно и по-медицински бесстрастно касается ее, Алининых, ладоней и колен, излечивая. И жевать мясо, запивая водой, и поглядывать в темноту, в сторону ручья, куда лорд Макс уходил ополаскиваться: все-таки ночное зрение — крайне полезное свойство. Профессор мылся не меньше принцессы. Она давно заметила, что он очень чистоплотен.

От усталости кружилась голова, над головой меж листьев огромных папоротников пробивался свет двух лун, вдалеке шумело море, и было на диво мирно и уютно. Только тоска по дому накатывала иногда — тяжелая, давящая. А вдруг не получится вернуться? А вдруг она все-таки умрет тут? Или ее поймают и принесут в жертву, и никто не сможет ее спасти?

Вот и сейчас накатили бессилие и страх, до боли в сердце, до холодеющих рук и учащенного панического дыхания. Алина выдохнула, постаралась отвлечься. От ручья как раз возвращался Тротт — в одних мокрых серых штанах, держа в руках свою сорочку. Повесил ее на ствол папоротника, встряхнул крыльями — во все стороны полетели брызги, — потряс головой, недовольно пощупал бороду. Он выглядел очень уставшим. Сел у костра, поддев себе ножом кусок мяса с дотлевающих углей, достал сухарь…

Они обычно молчали вечерами — слишком выматывались оба. И сейчас Алина решила молчать. Все-таки она немного стеснялась. Но, видимо, так тяжело вздыхала, и усиленно таращилась на красноватые угольки костра, над которыми мрак казался еще темнее, и упорно шевелила их палочкой, отчего дотлевающее дерево изредка выстреливало пламенем, что даже такому бесчувственному человеку, как лорд Макс, стало понятно: ей не по себе.

Собственно, для этого она и вздыхала.

— Да говорите уже, Богуславская, — не выдержал он минут через десять, когда она, совсем пригорюнившись, чуть ли не слезы роняла в костер. — Пантомиму я оценил.

— Я вам надоела, да? — грустно сказала Алина. — Все время жалуюсь и плачу.

— Нет, — сухо ответил Тротт. — Вы ведете себя как нормальная неподготовленная женщина, попавшая в экстремальную ситуацию. Ваше состояние абсолютно естественно, и вы скоро адаптируетесь. Что у вас стряслось на этот раз?

— Скучаю по родным, — призналась она и вздохнула. — Мне нужно отвлечься, лорд Тротт.

— Еще позаниматься? — спросил профессор с отчетливой ехидцей. Принцесса в ужасе замотала головой и увидела, как его губы дергаются в улыбке. — Тогда ложитесь спать.

— Опять буду ночью плакать, — пригрозила она.

— Я уже понял, что мало вас нагружаю, — пробормотал Тротт едко, откусывая кусок мяса. — К чему вы клоните, Алина?

— Покажите мне крылья, — застенчиво попросила она, с жадностью рассматривая эти самые крылья. — Вы обещали, помните? Я не могу никак понять, как они сзади крепятся, а пощупать свои у меня рук не хватает. Скоро умру от любопытства. Или руки себе вывихну, пытаясь понять строение мышечной основы.

Он некоторое время молча жевал, глядя в костер. Потом покачал головой и посмотрел на нее почти с обреченностью.

— Богуславская, — сказал Тротт, — теперь я понимаю, как вы сдали магмодели. Против вашей настырности у меня никогда не было ни единого шанса.

— Вы опять меня хвалите, профессор, — наставительно произнесла Алина, отчего-то широко улыбаясь. — Смотрите, это войдет у вас в привычку.

— Хвалю? — буркнул Тротт, поднимаясь. — Ну, пусть хвалю. Подойдите.

Пятая Рудлог деловито сбросила куртку, поспешно встала — вдруг передумает? — почти бегом приблизилась к спутнику. Тот отхлебнул воды из фляги, подвесил ее на ремень, встал боком.

— Смотрите сюда. Вот здесь. — Он взял Алинкину руку, коснулся своей прохладной груди, пошевелил ближайшим крылом — и под пальцами задвигалась пластина мышц. — Здесь второй слой, чувствуете? У человека большая грудная мышца одна, идет к плечу. У нас, — он проскользил ее пальцами вверх и за спину, — их две. Вторая спускается по спине к верхнему отделу крыла.

Алина еще раз вдавила пальцы ему в грудь, покивала. Коснулась себя.

— Второе отличие — это связка с широчайшей мышцей. — Инляндец поднял руку, показал пальцами на плоский вал, собравшийся над ребрами. — Такого у людей вы не увидите. Она подходит к крылу с внешней стороны. Попробуйте.

Принцесса положила одну ладонь ему под крыло над лопаткой, вторую — под руку. Крыло пошло по кругу, под руками с усилием двигались, сокращались мышцы.

— Третье — усиленные мышцы живота. Нужны, чтобы компенсировать вес крыльев.

Алинкины пальцы сами легли на живот, прощупали.

— Ну, у вас они и так плотные, а я никогда не трогала… тут я не пойму, — пробормотала она, разглядывая мерцающий в отблесках от угольков сухощавый торс. Даже склонилась ближе, пальцем потыкала.

Тротт глухо хмыкнул, снял ее ладонь с живота, повернулся спиной.

— Вдоль позвоночника и по ребрам еще идут дополнительные мышцы. Посмотрите, пощупайте крыло. Это та же конечность, то есть строение идентично птичьему.

Алина послушно трогала спину, прощупывала жилы вдоль позвоночника, немного краснея. Все-таки не настолько она наивна, но любопытство сильнее. Да и чего стесняться? Это ведь Тротт! Зато уж точно тоска прошла.

— Такое легкое и короткое, — сказала она, изучив крылья на удивление терпеливого инляндца вдоль и поперек, — удивительно. Разве мы можем с их помощью летать?

— Не можем. — Тротт покосился на нее через плечо. — Но летаем. Вы успокоили свое любопытство, Богуславская?

— Да. — Алина отступила и вдруг сладко, долго зевнула. — Спасибо, профессор. А вы можете взлететь сейчас?

— Завтра, Богуславская, завтра, — с усмешкой проговорил он. — Мои еще не отросли достаточно, но на пару секунд подняться в воздух я смогу. И правда пора тренировать.

— А что с вашими крыльями случилось? — не удержавшись, поинтересовалась принцесса.

— Это слишком страшная сказка для такой маленькой девочки, как вы, — буркнул Тротт.

— Я не маленькая! — упрямо и тихо возразила Алина, глядя ему в глаза. Профессор отвел взгляд и опять усмехнулся:

— Ложитесь спать. Завтра пойдем еще быстрее. Раз уж у вас остаются силы к вечеру.

Принцесса не обиделась — она тихо заползла в подготовленное убежище, укуталась курткой и там лежала в дремоте, слушая, как ходит кругом профессор, закрывая костер, пряча остатки мяса от ночных зверей, как моет у ручья руки — и наконец ложится рядом спать.

— Мерзкий-Тротт, — прошептала она себе под нос и чуть не рассмеялась.

— Вы когда-нибудь заснете, Богуславская? — раздался совсем не сонный ледяной голос профессора.

— Извините, лорд Тротт. — Алина старательно зажмурилась — и через пару секунд уже крепко спала.

Максимилиан Тротт

Принцесса с утра ухитрилась несколько часов вытерпеть и не просить показать, как он летает. Вероятно, этому способствовал испуг от прогудевших над головами двух раньяров, один из которых чуть позже вернулся, сделал круг над папоротниками и направился куда-то к морю. Тротт как раз проверял снаряжение, когда услышал знакомый низкий звук — и метнулся к Богуславской, лениво шлепающей от ручья. Но та за последние дни научилась опознавать гулкое жужжание стрекоз, рефлекторно выискивать ближайшее убежище и нырять туда. Вот и сейчас она скрючилась под плоской корягой, покрытой наплывами мха, и хлопала оттуда расширенными от страха глазами, прислушиваясь к кружащему инсектоиду.

— Они что, нас заметили? — прошептала Алина, когда гул затих, а Макс отошел от папоротника, в который вжимался, и приблизился к ней. Вылезла из-под коряги, отряхнула коленки от грязи.

Тротт посмотрел туда, куда полетел раньяр, и покачал головой.

— Если бы заметили, мы бы уже об этом знали. Там крохотная рыбацкая деревушка, Алина, поэтому я специально повел вас по дуге от моря, чтобы не наткнуться случайно на местного жителя. Такие поселения, на пять-десять семей, разбросаны по всему берегу. Я думал зайти в одно из них, найти вам одежду и обувь и разжиться припасами, но местные слишком боятся тха-норов и наемников и обязательно расскажут им о чужаке.

— Я потерплю, — быстро сказала принцесса. — Потерплю, профессор.

— Придется. — Макс еще раз осмотрел полянку — не осталось ли следов — и двинулся вперед, чувствуя, как приятно ноют мышцы.

Он каждое утро просыпался раньше спутницы, умывался и упорно повторял уроки Четери, вызывая призрачные Дезеиды, которые с каждым разом становились все плотнее. Повторял потому, что нужно было вырабатывать навык и в теле Охтора, и потому, что здесь левая рука была так же слаба, как наверху. Минимум час, а то и два, пока стальное небо не наливалось солнечным светом. В завершение — отжимания и на обеих руках, и на левой, а затем приходила пора ополаскивать разгоряченное тело и будить сладко спящую принцессу.

Спала она так крепко, будто дома в перинах находилась, а не на покрытой влажным мхом земле. И куртка его незаметно как-то перекочевала к ней в качестве одеяла — и теперь днем он чувствовал знакомый тонкий запах на своей одежде. Хотя что там почуешь на продубленной за несколько лет от пота, соленой воды и местного климата
коже?

— Дня через два мы выйдем к холмам, о которых я вам говорил, — сообщил Макс через пару часов движения. — Треть пути будет позади. Мы идем медленнее, чем я рассчитывал, но я надеюсь, что вы достаточно окрепнете и скоро сможете поддерживать достаточный темп. Там на поверхность выходят гранитные массивы, на которых растет лес. Он почти весь переломан ветрами, на скалах мало зелени, все просматривается, поэтому идти придется ночью и очень быстро, чтобы нас не обнаружили. И тихо, Алина. С одной стороны в скальные плиты врезается море, с другой — болотистая равнина, которая дальше упирается в тракт между твердынями. Но до тракта от скал километров тридцать по прямой, а по болоту я вас не поведу. Пойдем по скалам. Плохо то, что это идеальное место для засады.

— Думаете, нас будут ждать? — жалобно спросила принцесса. Губы ее опять были измазаны соком, но она уже наловчилась подхватывать ягоды с кустов, не отставая, или щипать кисленький дикий местный аналог щавеля. Макс не останавливал ее — на мясе и сухарях далеко не уйдешь, витамины нужны.

— Если бы я пытался поймать беглецов, я бы оставил отряд ждать именно там, — спокойно ответил Тротт. — Но это не первая возможная засада, от которой я уходил, Алина.

Спутница хмуро кивнула и затихла, периодически склоняясь над ягодными кустиками. Макса это вполне устраивало. Испугать нужно, но не сильно, чтобы не сорвалась в панику. Не говорить же, что ему и самому не по себе. Есть шанс прорваться, но только если туда не успеют прийти охонги. Если же ездовые богомолы дошли до скал, то их и ночью не обманешь.

Он бы один, конечно, ушел. Поплыл бы ночью по морю, как в Лакшии, и успел бы обойти скалы. Но Богуславская точно не в состоянии проплыть всю ночь, а отдохнуть там негде — плиты нависают над водой, — и если не продвинешься за ночь достаточно, то утром на воде тебя точно заметят.

Молчала принцесса, впрочем, недолго.

— Жаль, что ни я, ни вы не можем пока летать, — вздохнула она и тут же заинтересованно уставилась на его крылья. Перевела просящий взгляд на Тротта. — Профессор, а вы…

Макс без лишних слов, чтобы поскорее отделаться, несколько раз на ходу махнул крыльями, забил сильнее, чувствуя, как они крепнут, а воздух под ними становится плотным, словно вода под руками пловца, и взлетел — невысоко, на несколько метров вперед. Мышцы спины и крыльев сразу заныли, будто он с непривычки решил подтянуться на брусьях. Опустился, обернулся. Богуславская смотрела на него с таким незамутненным восхищением в глазах, что ему стало не по себе. Так он сам смотрел на редчайший экземпляр йодистого синего янтаря возрастом более миллиона лет, который благодаря структуре и месту образования стал мощным накопителем стихийной энергии. Резерв этого камушка размером с кулак был не меньше, чем у самого Макса.

— А еще можете? — попросила принцесса, подбегая к нему. Фанатичный блеск в зеленых глазах разгорелся сильнее.

— Нет, — буркнул Тротт. Алина обиженно моргнула, но неожиданно не стала спорить — покладисто кивнула и пошла рядом, разворачивая свои крылья и пытаясь махнуть ими.

— Когда, интересно, у меня появятся перья? — Крыло дернулось, мазнуло Макса по плечу. — Пух — это, конечно, забавно, но я похожа на длинношерстную эмиратскую овцу.

Он покосился на ее крылья, усмехнулся: длинный рыжевато-черный пух и правда походил на тонкую шерсть южных овец.

— Через несколько месяцев, Богуславская. Потом сможете летать.

Принцесса все еще неловко махала крыльями, потом успокоилась, сложила их за спиной.

— Я надеюсь, что мы выберемся раньше, лорд Тротт.

— Я тоже, Алина. Но это будет трудно.

Они шли дальше: мхи пружинили под ногами, пахло сырой землей и грибами, вовсю палило солнце, жужжали мелкие насекомые, сопела Богуславская — к середине дня, до первого привала, она начинала выбиваться из сил, но старательно ускоряла шаг, чтобы не отставать.

Упрямства ей, конечно, было не занимать, и она иногда так напоминала Тротту Михея, что у него комок в горле вставал. И он поражался, как не замечал этого раньше. Даже когда у нее была другая внешность — разве можно перепутать эту бульдожью настойчивость, манеру от обиды или злости глядеть исподлобья, чуть раскачиваясь, или прикусывать в моменты сосредоточенности нижнюю губу, или сопеть от раздумий или эмоций? Очень похожая на мать принцесса иногда так поворачивалась или склоняла голову, что от игры теней вдруг становилась почти копией друга — в чертах, мимике, даже в некоторой неуклюжести движений.

Как крутит узлы жизнь, как оглушающе логичны течения судьбы. Когда-то Михей стал причиной его, Макса, инициации. А сейчас, скорее всего, именно из-за Тротта инициирована дочь друга, из-за его воздействия сорвалась и попала сюда. И не только из-за чувства вины он обязан вывести ее — но и потому, что за много лет впервые появилась возможность отдать долг Михею, которого он не смог спасти. Которого убил.

Выведет его дочь — может, груз на совести станет менее удушающим?

Вообще, она хорошо приспосабливалась. Хныкала куда меньше, чем Макс мог предположить, почти не жаловалась, не лезла из любопытства в норы и не скрывалась из виду, вечерами помогала, чем могла: таскала ветки для костра, просила научить ее разжигать огонь, носила воду, следила, как он разделывает добычу. Глотала слезы, но старалась учиться защищаться, терпела боль, не срывалась в истерику. Еще бы двигалась быстрее, но он и так много требует.

 

 

А еще через полчаса Тротт, сорвавшись, орал на принцессу, красную от страха и слез, ругая себя за то, что перехвалил, расслабился, перестал плотно контролировать ее.

— Я говорил вам не отходить от меня, Богуславская! Вы не на прогулке в парке вашего дворца!

— Простите, лорд Тротт, — жалко всхлипывала Алина, размазывая слезы по лицу. Плечи ее тряслись.

— Ей-богу, мне хочется вас выпороть, — рявкнул он, отворачиваясь от греха подальше и ощущая, как колотится от адреналина сердце. Потому что действительно хотелось схватить и встряхнуть хорошенько.

— Это непедагогично, — грустно сказала подопечная ему в спину, и Тротт в раздражении пнул мох и пошел вперед, кривясь от боли в раненом боку. В куртке зияла прореха, рану под крылом пекло. И нужно было бы остановиться и подлечить себя, но Макс сейчас был слишком раздражен. За спиной раздались тихие быстрые шаги — Богуславская пробежала мимо разделанного, все еще подергивающего лапами гигантского паука и пошла следом. Душераздирающие всхлипывания в двух шагах позади слышались долго, но Тротт не реагировал и не оборачивался, чтобы не сказать еще что-нибудь нелестное. Слишком он был зол и на нее, и на себя в первую очередь. Но он и подумать не мог, что все тщательно вдалбливаемое эти восемь дней будет пропущено мимо ушей.

Увы, потребности организма у путников никто не отменял. Принцесса иногда, страшно краснея, просилась в кустики, и Тротт тщательно эти самые кусты проверял и не отходил далеко. И сам Макс периодически останавливался, уходил за папоротник — спутница тоже отходила на десяток шагов вперед и терпеливо ждала. Он привык к тому, что система отработана, и, когда сегодня, застегивая ремень, услышал тонкий придушенный визг и отчаянное «Лорд Тротт!», даже не отреагировал сразу.

А выскочив из-за дерева, увидел, как шагах в пятидесяти ему навстречу несется принцесса, а за ее спиной, метрах в двух, перебирая тонкими ногами и посвистывая, — местный гигантский паук, лорх. Тротт рванул к Богуславской, на ходу доставая клинки, успел вклиниться между арахноидом и Алиной, толкнуть ее в сторону, спасая от удара огромных челюстей, — и подставиться под них самому, благо реакция спасла. Но лорх его все равно задел, получил клинком в глаз, отскочил, сводя и разводя жуткие челюсти и тонко свистя от боли.

Вкус и запах крови заставили паука рискнуть снова: он присел и прыгнул вперед, чтобы раздавить жалящего противника массой и потом уже сожрать. Кричала Богуславская, а Макс, чувствуя, как режет в спине, перекатился вперед, за спину приземлившемуся пауку, и развернулся, подрезая ему задние ноги. Паук закрутился на месте, зашипел, припадая на передние, — и Тротт, выбив противнику еще один глаз, прыгнул завизжавшему арахноиду на гладкую спину и двумя ударами клинков отсек ему башку.

 

 

На привал Макс остановился, когда наткнулся на очередной ручей. Дурь и злость из головы выветрились, и адреналин перестал гнать вперед организм. Принцесса, молчаливая и виноватая, прятала красные глаза и вздыхала. Сбегала ему за водой, потопталась рядом — он, усевшись на ствол, снял куртку и пропитанную внизу кровью сорочку и прощупывал рану. Взял у спутницы флягу, налил на холстину, попытался промыть. Получалось с трудом.

— Можно я? — тоненько спросила Богуславская и шмыгнула носом. Тротт угрюмо протянул ей ткань и флягу, и принцесса зашла ему за спину, отвела крыло, полила рану водой, приложила ткань. Макс сжал зубы, выругался.

— Тут кожа порезана лохмотьями, — дрожащим голосом проговорила она, — крови немного, но содрано с две ладони. И опухло сильно. Очень больно, лорд Тротт?

— Промывайте, Богуславская, — буркнул он, опять сжимая зубы. — Чем чище сделаете, тем лучше я смогу заживить.

Она промывала, снова бегала к ручью, снова лила воду. Всхлипывала и всячески показывала свое раскаяние.

— Зачем вы вообще пошли вперед? — раздраженно спросил он через несколько минут.

— Птицу увидела и захотела для нас поймать к ужину, — виновато призналась принцесса из-за его спины. — Простите, пожалуйста. Я с вами не так боюсь и делаю глупости. Я больше ни на шаг от вас не отойду, правда. Я так испугалась!

Она всхлипнула и замолчала, упорно и тихо промокая кровь тканью; дыхание ее касалось его кожи, пока он сосредоточенно пытался зарастить рану. Алина вдруг погладила его по плечу, уткнулась в него мокрым лбом и пробормотала потерянно:

— Лучше бы вы меня правда выпороли, я бы не чувствовала себя такой дурой. Спасибо, что опять спасли меня, профессор.

— В следующий раз так и сделаю, — процедил Макс и встал. Боги с ней, с раной, зарастил сколько смог. — А сейчас, будьте добры, перестаньте плакать. Отдайте мне флягу и идите умойтесь. Дорогу никто не отменял. И не думайте, что это спасет вас от вечерних занятий.

Принцесса с недоверчивой радостью всмотрелась в него и улыбнулась сквозь слезы.

— Я и не думала, — заверила она горячо и почти вприпрыжку убежала к ручью.

ГЛАВА 5

9 февраля, четверг, Инляндия
Люк Дармоншир

– Над фортами уже видели стрекоз, ваша светлость. Единичные особи с всадниками. Углубились в земли герцогства километра на три, в зону досягаемости оружия не спускались. Ученые, видно. Я, конечно, приказал припугнуть тварей из пулеметов и гранатометов, но чисто для острастки, светить все вооружение не хочется. Разведчики ведь.

Полковник Фрост, комендант первого из фортов, которые недавно посещал Люк, замолчал. К докладам приступили командиры других крепостей. Его светлость слушал их, делая пометки.

Всего двадцать фортов по границе Дармоншира и Инляндии, два последних заходят на границу с Рудлогом. Сторожевые башни, закрытые крепостными стенами, ощетинившимися в сторону Инляндии зубцами и каменными поворотами, за которыми легко могут спрятаться целые отряды, и соединенные между собой толстенной, в четыре-пять метров, и высокой, метров семь, стеной. Рвы перед стенами — последние десятилетия они служили средством трудового воспитания солдат от безделья, а ныне спешно углублялись изъятыми по всему герцогству экскаваторами. Лес за рвами, сейчас превращенный в засеки — деревья рубились и укладывались друг на друга, крест-накрест в сторону врага. И минные растяжки дальше, чтобы замедлить прохождение инсектоидов.

Только как это поможет от стрекоз? И, самое главное, как четыре тысячи солдат — по двести на форт — смогут остановить те двадцать — двадцать пять тысяч нападающих, которые медленно, захватывая по пути графства и города, движутся в сторону Дармоншира? Ладно людей — вооружены они топорами, арбалетами и мечами, хотя за прошедшие дни, по разведданным, уже имели место единичные случаи использования ими туринского оружия. Быстро учатся, сволочи. И командование у них, судя по всему, цепкое и своего не упускает.

Но главное оружие — несколько сотен бронированных тха-охонгов. Почти три тысячи мелких богомолов-охонгов, заменяющих врагам конницу. Только лошадь можно убить одним выстрелом, а инсектоиды пулю и не заметят. А еще стрекозы. И все они способны уничтожить имеющиеся у него, Люка, четыре тысячи солдат за несколько минут.

Лорд Лукас слушал ответственного за углубление рвов и в очередной раз пересчитывал имеющиеся ресурсы. Словно на него могло снизойти озарение, где взять хотя бы двести артиллерийских орудий, когда у него в наличии двадцать. Или сотню листолетов, когда у него три боевых. Или танковый батальон.

Танков у него не было вообще. Не нужны герцогству были танки.

Слава богам, старый герцог, Кристофер Дармоншир, раз за разом отказывал предлагающим устроить в фортах музеи, отели, открыть ресторанчики и базы отдыха. И пусть укрепления висели на бюджете герцогства тяжелым грузом, дед ими гордился и урезать финансирование не собирался. Спасибо тебе, дед. Хотя бы за иллюзию, что мы можем сопротивляться.

— Есть уточненные данные, когда нам ждать гостей? — поинтересовался Люк, когда докладчик закончил.

— При благоприятном раскладе — в начале — середине марта, ваша светлость, — мрачно сказал Жак Леймин. — У нас от месяца до полутора. Но это только благодаря тому, что они встречают сопротивление. Если же города будут сдаваться без борьбы, то у нас максимум две недели. И второй вариант вполне вероятен — армия, как вам известно, разбита, инляндские войска разобщены, вспыхивают отдельными очагами сопротивления.

Люк поморщился. Это ему было известно. И времени на подготовку в обоих случаях катастрофически мало.

Утром второго февраля, когда его разбудил звонок от Леймина, сообщившего о нападении на Лаунвайт, он сначала поверить не мог, что нечто подобное вообще могло произойти, хотя безопасник утверждал, что информацию передали по всей Инляндии из министерства обороны. Затем герцог догадался включить телевизор.

Панические репортажи оставшихся на передовой журналистов, прервавшиеся около полудня — именно тогда была захвачена телебашня. Заснятые сияющие провалы в другой мир. Редкие картины коротких боев. Чудовищные виды сотен гигантских стрекоз и тха-охонгов — снимали их с крыш, издалека, и они казались небольшими, но Люк прекрасно помнил, как единственная такая тварь размером с грузовик разнесла бальный зал во дворце Рудлогов и чуть не разрезала его самого пополам.

Ему хватило нескольких минут, чтобы прийти в себя. И первым делом его светлость озаботился эвакуацией из столицы слуг, работающих в Дармоншир-холле и в доме матери. Вместе с семьями, конечно. Маг выбился из сил, телепорт периодически барахлил, но за три часа удалось перевести всех. Теперь этаж слуг был заполнен полностью, а замок Вейн пополнился почти двумя сотнями мужчин, женщин и детей. И всех нужно было кормить, размещать и приспосабливать к делу.

Связь с военным штабом Глоринтийского дворца продолжалась до вечера второго февраля, пока не пришло сообщение, что правительство и министерство обороны эвакуируются на восток, к границе с Рудлогом, вместе с остатками армии, чтобы иметь возможность организовать сопротивление. Увы, они были разбиты, и с тех пор каждое герцогство и графство в Инляндии должно было рассчитывать только на себя.

Люк недолго колебался, прежде чем принять решение увидеть все самому. Он долетел до Лаунвайта на третий день и клубами ветра кружил над городом, подсчитывая силы противника, оценивая положение дел.

Столица была пропитана смрадом муравьиной кислоты, дыма и крови. Дармоншир-холл захватили иномиряне, во дворе у гаража топтались охонги. Двери были взломаны. Захвачены оказались и другие аристократические дома.

По улицам то и дело проходили патрули из двух-трех всадников на мелких «богомолах», укутанные в какую-то дикую смесь туринской и иноземной одежды. Простых людей практически не наблюдалось — только иногда кто-то, опустив голову, быстро семенил по занесенному снежной грязью тротуару мимо стоящих машин, часть из которых была словно погрызена и смята.

Дворец Инландеров сверкал белесым куполом щита, множество людей ютились на территории монастырей и храмов Триединого — похоже, там они были защищены от захватчиков. Но не от голода и тесноты.

Видел Люк и колонны рыдающих женщин и детей, которых гнали к окраине, и замерзшие тела на виселицах в разрушенных военных частях, и собственное опустевшее училище с трупами преподавателей и учеников.

Видел и рои «стрекоз» — они пролетали так близко, что он едва удерживался от искушения ударить по ним вихрем или грозой. Но это оказалась бы напрасная трата сил, а ему предстояло еще возвращаться в герцогство.

Лаунвайту уже было не помочь. Но оставалась надежда удержать Дармоншир.

 

 

— Полковник Фрост, что с мобилизацией? — поинтересовался Люк, когда стало понятно, что подготовка минных полей и засек идет в нужном темпе.

— Поднимаем людей, ваша светлость, — прогудел полковник. — Но много ли вытянем из двухсот тысяч населения? Через недельку у нас будет еще тысяч десять необученных воробьев, через месяц — до тридцати. Да только что с ними делать, кроме как мясом в окопы класть? У нас нет такого количества оружия. И не успеем мы его произвести. Разве что гранаты давать в руки и на убой кидать.

Люк кивнул. Два оружейных заводика, находящихся на территории Дармоншира, один из которых и вовсе лет десять не работал, пыхтели в три смены, производя взрывчатку, гранаты, ручные гранатометы. Но для них нужны были ресурсы. Помимо этого по герцогству, по приказу Люка, собирали охотничьи ружья и припасы, конфисковались склады оружейных магазинов. Впрочем, владельцы, напуганные приближающейся войной, охотно делились нажитым. Фермеры — кто сам, кто под давлением — отдавали остатки урожая, ибо призывников и армию надо было кормить. Продуктами делились крайне неохотно: до нового урожая еще полгода минимум, а кто знает, насколько затянется война? Но в то же время мобилизация затронула каждое поселение, и люди знали, что запасы нужны не для какого-то призрачного солдата, а для Джонни или Уилла, что с детства на соседской улице росли.

— К нам начали просачиваться разбитые отряды, — продолжал Фрост, — по пять-десять человек. Даже боевые маги попадаются.

— Брать на довольствие, — приказал Люк, делая себе пометку.

— Так уже, ваша светлость, — сообщил полковник, — только это капля в море. Хотя со временем их больше будет, конечно. Оружия нам надо.

— Оружия, — проворчал Люк, раздражаясь и повышая голос, — где я возьму вам оружия? В Рудлоге? Я попытаюсь, но сами знаете, что сейчас в Мальве творится. И как бы нам к марту не пришлось на два фронта воевать. Или вы думаете, мы сможем отбить в инляндских городах пару захваченных складов? Нет сейчас у меня для вас оружия, полковник. Пока придется справляться тем, что есть, если не хотим, чтобы нас к дверям замка, как графа в Уолшире, прибили.

— Царица Иппоталия может помочь, — вполголоса предложил Леймин. — Стрелкового оружия у нее должно быть достаточно. И боеприпасами сможет снабжать. Поговорили бы вы с ней, ваша светлость.

— Сейчас каждый за себя, — мрачно произнес Люк. — Кто отдаст оружие, если неизвестно, не появится ли рядом портал? Но я поговорю с ней, сам об этом думал. До завтра, господа. Завтра в это же время жду вас.

Выходя из кабинета последним, он посмотрел на часы. Половина первого. Успеет на обед.

Семейные обеды сейчас проходили тяжело. Люка потряхивало от бессилия, от известий об очередном разрушенном городе, варварски уничтоженных военных и аристократах, о положении в захваченном Лаунвайте, грабежах, насилии и показательных расправах. Ему бы гораздо легче было, если бы можно было отправить семью в безопасное место и решать проблемы самому. Но пока получалось, что Вейн — одно из самых безопасных мест.

Бернарда Люк держал при себе. С младшим братцем они впервые крупно поругались в день нападения на Лаунвайт. Берни рвался вернуться обратно, в свое училище, и Люк, отчаявшись донести, что нет уже ни училища, ни товарищей брата, и это не делает его трусом, а желание вернуться делает глупцом, — категорически запретил правом старшего в доме Дармоншир уходить из Вейна. Получил от Бернарда по морде, зашипел, введя Кембритча-младшего в ступор, и приказал Леймину запереть брата в камере в подвале. Чтобы не смог сбежать, остыл и подумал.

Ругательства спускаемого по лестнице замка Вейн Берни, скрученного четырьмя крепкими охранниками, были отчаянно-беспомощными. И Люк прекрасно его понимал. Будь ему двадцать три и запри его кто-то так — он бы возненавидел запирающего. Просто ему самому всегда удавалось вывернуться.

Берни игнорировал Люка три дня, пока он не пришел с фотографиями, сделанными людьми Леймина, с риском для жизни занимающимися в Лаунвайте разведкой, и не показал, что осталось от училища младшего Кембритча.

— Я должен был быть там, — упрямо проговорил братец. — Ты сделал меня трусом, Люк.

— Я сделал тебя живым и полезным, идиот, — процедил Дармоншир, чувствуя себя дедом, думающим, как вдолбить в тупую голову старшего внука немного ума. — Понесся бы туда — и героически сложил бы голову, а ты нужен мне здесь. У меня всего четыре тысячи человек, Берни, и не хватает офицеров. Тебе осталось полгода до выпуска. Я отправлю тебя в любой из фортов, если пообещаешь не пытаться вернуться в Лаунвайт. Надеюсь, ума у тебя на это хватит. А геройствовать можешь и здесь.

Бернард уехал в форт почти сразу и в замке с тех пор появлялся всего раз. Ничего, повзрослеет — поймет. Главное, что жив и что мать, обняв Люка на мгновение, прошептала «спасибо».

С женщинами было сложнее, особенно с Мариной. Их противостояние за последние дни перешло в застывшую фазу: у него не осталось времени для завоевания расположения супруги, она же по-прежнему держала оборону. Без агрессивности, почти с равнодушием. Люк был измотан попытками выжать из своей маленькой армии тот максимум, который был возможен, постоянными разъездами по фортам и встречами с военными, мэрами городов, разведчиками, главами соседних регионов, запрашивающих о помощи — которую он не мог дать! — и собственной некомпетентностью, потому что все его военное образование закончилось почти двадцать лет назад. И ему, лишенному возможности напиться или перезагрузиться с помощью адреналинового пике, съедаемому бессонницей и нервным напряжением, все чаще приходилось ночами останавливать себя, чтобы не пойти к Марине и не попросить — или не потребовать от нее того, что муж вправе требовать от жены. Летать он тоже старался как можно меньше именно по этой причине.

Иногда Люк, очнувшись от лихорадочной дремы, обнаруживал себя в сокровищнице, в темноте, бездумно пропускающим сквозь пальцы камни и украшения, или на высочайшей из открытых башен замка Вейн — в одних пижамных штанах он прижимался спиной к мерзлому камню башенного портика, опустив ноги в пустоту. В руках тлела сигарета, шептал ветер, уговаривая соскользнуть вниз, — а там, снизу, крошечными огоньками светили фонари, вырисовывая очертания тонкой дороги к замку. Далеко на горизонте разливалось сияние городов Маль-Серены, справа Инляндия погружалась в войну и мрак — а Дармоншир смотрел на это невидящим взглядом, не чувствуя ни холода, ни страха. Люк сходил с ума и прекрасно это осознавал. И поэтому хотя бы днем, когда он был властен над собой, приходилось брать себя под жесткий контроль.

Единственными передышками были редкие семейные обеды или ужины. Марина сидела напротив, в маленькой столовой, присутствовали здесь и мать с Маргаретой. Леди Шарлотта изо всех сил старалась сделать обеды теплыми, и ей благодаря ее удивительным чувствам такта и юмора это удавалось. О войне, по негласному соглашению, за столом не говорили. Но Люк и так почти не принимал участия в беседе. Он наслаждался покоем.

Да, пусть Марина была обижена и замкнута, пусть редко поднимала на него глаза, но рядом с ней становилось легче дышать, словно с груди спадал тугой железный обруч, и голова светлела, и силы появлялись.

 

 

После того как стало известно, что королева Василина чудом ухитрилась закрыть один из порталов и сейчас спит, Марина сама пришла с утра к нему в покои. Бледная, уставшая, похудевшая — одни огромные глаза и резкие черты лица.

— Я хочу навестить Василину, — проговорила она прямо, когда его светлость, допивающий кофе, спешно поднялся ей навстречу, поцеловал руку. — Но штатный маг сказал, что без твоего разрешения телепорт не откроет. Я хозяйка в этом доме, Люк, или твоя прислуга, которой нужно спрашивать разрешения? Мне достаточно запрещали до этого, мой драгоценный супруг.

Последние слова она произнесла с присущей ей едкостью, выдернув руку, — и в голосе звучал вызов, почти просьба запретить ей куда-либо ходить, чтобы можно было от души им обоим поскандалить. Ей тоже было не по себе.

И он многое мог бы сказать. Что телепорты барахлят и ему страшно, что маг не удержит переход и Марину распылит. Или признаться, как не хочет ее никуда отпускать, ведь она может не вернуться. Но вместо этого его светлость набрал номер мага и коротко приказал ему:

— Госпожу герцогиню пропускать, куда она пожелает, Тиверс. Естественно, если вы уверены, что удержите проход.

Когда он отключил трубку, Марина растерянно отступила назад.

— Выпьешь со мной кофе? — предложил Люк хрипло.

Она покачала головой, отступая. Повернулась, нажала на дверную ручку.

— Вернись, — попросил он ей в спину. Марина не ответила, а Люк следующие два часа места себе не находил.

Но она вернулась. И телепортом пользовалась с тех пор какие-то разы.

Марина

Мы взяли обыкновение собираться с леди Лоттой и Ритой в чайной гостиной и обмениваться новостями. Всем, о чем шептались слуги, что слышали по телевизору или от родных-знакомых и что касалось войны. Маргарета, очевидно, все еще недолюбливала меня, но вместе было не так страшно.

Я была бы счастлива, если бы могла разделить свои страхи и эмоции с сестрами. Но Василину я видела всего дважды: один раз, когда навещала ее в лазарете, а она мирно спала на койке под присмотром виталистов, и второй — когда заглянула на пять минут после того, как она очнулась, чтобы обнять, поцеловать, смочить слезами ее воротник и сбежать обратно в Дармоншир. Как бы мне ни хотелось быть с ней и вернуться в Рудлог, я не имела права ее отвлекать. Но иногда мы созванивались — на минуту, на две, просто чтобы поддержать друг друга.

Зато удалось поболтать и увидеться с Полей. Я чуть в обморок не упала, когда в трубке раздался ее жизнерадостный голос: одно дело — знать и ощущать, что она вернулась, и другое — слышать. И совсем малозначительными показались и все увеличивающаяся утренняя боль от иголок, и мое нынешнее положение.

— Привет, — сказала она бодро, — если ты поспешишь, то еще успеешь застать меня без шкуры. Телепорт готов, я буду ждать прямо там. Ани с Каролиной и отцом у меня уже были. Одна ты не добралась. И Алинка, — добавила Поля со вздохом.

Я добежала до нашей телепорт-арки за пару минут, успев приказать Ирвинсу срочно вызвать мага, и уже через пять минут обнималась с Полиной. Она почти не изменилась, только глаза стали строже и уголки губ чуть опустились. Но, может, мне это просто показалось.

Мы так торопились рассказать друг другу все, перескакивая с одних событий на другие, истерически смеясь над самыми простыми шутками — от облегчения, — что четверть часа пролетели как несколько секунд, а мы так ничего и не успели обсудить. Полина зевнула, подняла на меня осоловевшие глаза, пробормотала: «Прости, Мари, но р-р-р-р-р-р…» — и медленно стекла на пол с хрустнувшего стула засыпающей медведицей.

Я смеялась сквозь слезы, глядя на нее, и никак не могла успокоиться и уйти, и пила кисленький брусничный морс, пока в гостиной покоев не появился Демьян Бермонт, не кивнул мне вежливо и не предложил носовой платок. Полину он поднял на руки, как мне показалось, не напрягаясь, — а она была очень, очень большой, — и понес в спальню. Я все еще нервно посмеивалась, вспоминая ее болтающиеся лапы, пока король Бермонта невозмутимо провожал меня до телепорта.

Он был настоящей глыбой. И только на прощание сжал мне левую руку, скользнув над запястьем ладонью, и очень серьезно сказал:

— Спасибо.

— Это же Полина, — попыталась я объяснить — с трудом, потому что горло сжималось. Хотела сказать, что я для нее готова не то что иголки раскаленные вкалывать — каждый день себе пальцы отпиливать, — но не смогла, потому что к глазам опять подкатили слезы. Но Бермонт понял, кивнул.

— Я запомню это, Марина.

Я заглянула и к Ани с Каролиной. И там отдохнула душой: у Ангелины в Истаиле был настоящий курорт. Честно говоря, я побаивалась показываться ей на глаза — была уверена, что она расколет меня на рассказ про неудачную семейную жизнь за пару минут, выпотрошит до глубины души и вынесет приговор. Но то ли Ани была слишком занята — а она действительно провела со мной и Каришей совсем мало времени и ушла, — то ли решила, что жена Кембритча — это теперь головная боль Кембритча, но ни словом, ни намеком не коснулась моего замужества. Только проговорила мне на ухо, обнимая:

— Я была бы спокойнее, если бы ты пожила здесь, Марина.

— Я пока в безопасности, — пробормотала я с неловкостью — ведь на самом деле она озвучила мои тайные мысли. Уйти в Рудлог или сюда, в Пески, потому что мне было страшно, очень тоскливо без родных. Не знаю, что заставляло меня оставаться в Вейне.

Здесь, в Песках, было мирно, и нега, казалось, текла над землей в потоках сладко пахнущего каким-то цветком ветра, шуршала листами бумаги на планшете Каролины, лилась размеренным голосом отца и знакомым говорком Валентины, нашей соседки, внезапно оказавшейся здесь же, смехом ее мальчишек и матери. Я плавала в теплом бассейне, я ела сладкие фрукты и пила ледяной шербет, грелась на солнце, пока не поняла, что испытываю дикое чувство вины перед оставленными в Вейне леди Лоттой, Маргаретой и даже Люком. И даже магом Тиверсом, которому каждое открытие телепорта давалось все труднее. Скомканно попрощалась с родными и ушла в дождливую, промозглую, охваченную войной Инляндию.

Война распростерла над континентом свои багряные дымные одежды, и, пусть для нас в Вейне она была еще чем-то отдаленным, то и дело мне на глаза попадались ее знаки. Колонны грузовиков с артиллерийскими орудиями, направляющиеся по шоссе к фортам, — тогда я как раз выехала проветриться, не в состоянии больше находиться в мирной тишине замка. Несколько групп военных, оборванных и раненых, которых я видела в холле, — они вырвались из разбитого графства Уолшир, как потом я узнала от осматривавших их врача и виталиста, и пришли к Люку просить взять их на службу. Рев строительной техники как-то поутру: экскаваторы и землечерпательные машины разрушали прекрасный парк в километре от замка, возводя огромные земляные валы и копая рвы.

— Это чтобы я успел вывести вас, — коротко ответил Люк, когда леди Лотта за обедом задала мучающий нас всех вопрос.

На башни замка тоже поднимались орудия с длинными стволами и боеприпасы, пару раз во время наших женских чаепитий велась пристрелка: гулко ухало, замок содрогался, мы с непривычки испуганно разливали чай мимо чашек и потом смотрели в окно на далекий взрыв и серую полосу дыма.

Люк в замке почти не появлялся, и вопросы управления как-то незаметно легли на мои плечи. Я честно предлагала все хозяйские обязанности леди Шарлотте, на что она, невинно подняв черные брови и став очень в своей ироничной мимике похожей на Люка, ответила:

— И не стыдно тебе нагружать пожилую леди непосильной работой, дорогая невестка?

Я фыркнула и больше даже не думала в эту сторону. Тем более что ничего сложного пока не было: под зорким приглядом Ирвинса замок прекрасно функционировал бы и без хозяев. Собственно, как и было до того, пока Люк не перебрался сюда. Дворецкий иногда интересовался моим мнением по тому или иному поводу, экономка рвалась предоставить отчеты — пришлось пощупать пару оленьих окороков в погребах и проверить наполненность кладовых, — но это больше отвлекало меня от тяжелых мыслей и скуки, чем раздражало.

 

 

Люк появился почти к ночи, опоздав к ужину. Я не видела его больше трех дней и ловила себя на том, что периодически поглядываю в окно, на закрытую пеленой вязкого дождя дорогу.

Я сидела на расстеленной кровати в пижаме и пила молоко, согретое мне Марией, — любовь к томатному соку прошла так же резко, как началась, и он теперь вызывал отвращение, — когда в гостиной раздались шаги, дверь в спальню открылась, и ко мне зашел Люк. В мокрой куртке, которую тут же снял, — видимо, успел промокнуть по пути от машины до крыльца, — с влажными волосами, впавшими глазами и обветренным, заросшим щетиной лицом. Упал в кресло и затих, глядя на меня и ничего не говоря.

— Будешь молока? — поинтересовалась я через пару минут, когда стало казаться, что он заснул.

Люк моргнул, мотнул головой, потер небритую щеку.

— С детства не люблю. Ирвинс несет мне ужин.

— Сюда? — Голос мой стал резким.

— Нет, — сказал он устало и встал, — ко мне в покои.

Прошелся по спальне, остановился в двух шагах от меня. Пахло от него дождем и ветром, табаком и его приглушенной, почти выветрившейся туалетной водой. И самим Люком. Я аккуратно разжала кулаки, сложила руки на коленях, настороженно следя за ним.

Как же я чертовски скучала.

— Сегодня закончился траур. — Люк смотрел на мою кровать, на зеркало, на пол — куда угодно, только не на меня. — Завтра придется объявить в местных газетах о том, что, несмотря на войну, воля покойного короля выполнена и в узком кругу состоялась церемония нашего бракосочетания, Марина.

— Невовремя, — нервно проговорила я.

— Да, — согласился он хрипло. — Но нужно. — Посмотрел на мой живот. — Как ты себя чувствуешь?

«Мне одиноко и очень страшно».

— Хорошо, Люк.

Кембритч снова отвел взгляд.

— Я думаю, тебе лучше уехать в Пески, Марина. Там тебе будет безопаснее. Я попрошу Нории принять и мать с сестрой.

Я сделала глубокий вдох. Вышло со свистом: не думала, что могу так быстро разозлиться оттого, что меня поставили перед собственной слабостью, перед желанием спрятаться, сунуть голову в песок.

— Разумно. — Надеюсь, тон мой был достаточно ровным, но Люк с таким изумлением взглянул на меня, будто я обязательно должна была начать спорить. И я его не разочаровала: — Но ты же понимаешь, что портал в любой момент может открыться и там? А у драконов нет и того оружия, что есть у тебя.

— Ты мне здесь мешаешь, Марина. Я не могу рационально действовать, понимая, что вы в опасности. У меня мозги плывут.

— Ты меня не удивил, — еще спокойнее сказала я. — Я всегда всем мешаю.

Люк раздраженно потер лоб, достал из кармана сигарету, пошел к окну и принялся крутить ее в пальцах. И я направилась к нему, стала напротив, заставив посмотреть на меня.

— Ты действительно хочешь, чтобы я уехала?

— Я могу просто приказать тебе, — резко проговорил он.

— Прикажи, — предложила я вкрадчиво, вдыхая сладкий запах табачной крошки. — И я сразу начну собирать вещи.

Я почти с нетерпением наблюдала, как каменеет его лицо, как в глазах появляется болезненный жадный блеск. Сердце мое бухало, словно пристреливаемые орудия на башнях замка.

«Сорвет ведь его, Марина. Вот сейчас и сорвет».

— Детка, — сказал он с усилием, — тебе не идет быть стервой. Чего ты хочешь? Чтобы я опять сказал, как ты нужна мне рядом?

Он шагнул вперед, склонился, чтобы поцеловать, — и я отвернула голову. Как же хорошо.

— Не смей, Люк.

Он дернулся, выругался, схватил меня за плечо, второй рукой двинул в сторону окна — раздался звон, полетели стекла, полилась кровь после второго или третьего удара, — а я стояла, смотрела в его искаженное лицо и с наслаждением вдыхала чистейшую, безумную и беспомощную его злость.

— Ты уедешь, когда я скажу, — прошипел он чуть позже, перехватывая меня окровавленной дрожащей рукой за подбородок. Мне страшно захотелось облизать его пальцы. — Сссразу же. Безссс споров.

— Да, Люк, — покорно и тихо сказала я. Тело, получившее дозу адреналина, сладко ныло. И я видела, как тяжело раздуваются ноздри моего мужа. Его потряхивало.

— Опусссти глаза, Марина. Я сейчас двинуссссь, видят боги. Дай мне уйти.

— Да, Люк.

Теперь я прекрасно знаю границу, до которой тебя можно доводить. И знаю, насколько нужна тебе — пусть и не было у меня цели это проверять. Эта нужда больше, чем страх за меня. И ты лучше причинишь боль себе, чем принудишь меня, — даже если я выворачиваю тебя наизнанку, чтобы ты сорвался.

Люк провел пальцем по моим губам, размазывая по ним кровь, — я не поднимала глаз, и слышала, как затруднено его дыхание, и видела, что по кисти текут на брачный браслет и светло-голубой хлопок рубашки красные струйки, а на сгибе указательного пальца поблескивает впившийся в кожу осколок стекла. Склонился — я замерла, — почти нежно коснулся моего лба губами и ушел, оставив мне свою куртку.

Я сняла испачканную кровью пижаму, умылась. Затем пришлось перетащить в гостиную на диван подушку и одеяло — там я и заснула, слушая, как поет в разбитых стеклах спальни ледяной ветер. Куртка лежала рядом, и в минуты, когда мне хотелось встать, накинуть на голое тело простыню и уйти к Люку, я сжимала ее и вдыхала его запах. И оставалась лежать.

Нельзя. Во мне еще было полно горечи и обиды, которые захлестывали меня каждый раз, когда он пытался сблизиться, и заставляли делать ему больно. Чтобы понял, каково было мне, чтобы навсегда запомнил, что для него есть только я. Но я не могла врать себе и прекрасно понимала, почему возвращаюсь в Вейн. Как и то, почему Люк не может меня отпустить.

Доверие. Его не купить камнями, золотом и обещаниями, как и не подтвердить ими любовь. Но сегодня Кембритч определенно сделал для моего доверия больше, чем за все прошлые дни.

 

 

На следующий день в газетах той части Туры, что не была захвачена иномирянами, появились небольшие заметки с известием о нашем камерном бракосочетании с пояснением, что пышные празднества сейчас неуместны, но волю покойного Инландера нужно исполнять. Как и следовало полагать, на фоне сводок с фронтов новость прошла незамеченной. Ради фотографирования мне все-таки пришлось надеть красное платье невесты дома Рудлог еще раз: никаких четырехметровых шлейфов, скромный наряд с длинной широкой юбкой в пол, кружевная фата с рубиновым обручем и золотое кольцо, подаренные сестрами в день моей настоящей свадьбы. И брачный браслет, конечно.

Люк, сдержанный и элегантный, позировал рядом. Мы не улыбались. Улыбки тоже были бы неуместны.

Сразу после фотографирования он уехал к фортам. А я осталась хозяйкой в замке Вейн — и теперь признанной герцогиней Дармоншир и женой Люка в глазах не только богов, но и остального мира.

11 февраля, Маль-Серена
Люк Дармоншир

На зеленый берег, покрытый садами — в них располагался широкий белоснежный дворец царицы Иппоталии, — приземлился огромный белый змей. Шкура его и перья в солнечном свете слегка отливали розовым. Он немного смущенно потоптался по песку, не решаясь двинуться к дворцу через яблоневые сады, втянул ноздрями воздух и зажмурился от удовольствия: грудь его заходила ходуном, издавая низкое, басовитое ворчание, когти на лапах поджались, и чешуйчатый гость, разинув зубастый клюв в зевке, с удовольствием потянулся, шкрябая лапами по берегу.

Островной запах, хоть и появились в нем горькие нотки, как и прежде, кружил голову. И напоминал Люку о Марине, о неуступчивой и жестокой жене его, о вкусе ее губ и кожи. Змей несколько раз фыркнул, призывая себя к порядку, помотал головой. И, мирно свернувшись на берегу, принялся ждать, от скуки дергая возле морды хвостом и пытаясь поймать его клювом.

Шаги он услышал издалека. Сначала появились охранники, грозные женщины в форме, с оружием. Они, поблескивая щитами, распределились вокруг незваного гостя. Боевые маги — Люк видел их радужные ауры — двигали руками, кастуя что-то невидимое. А одна охранница, с серенитскими капитанскими знаками отличия, зычно крикнула:

— Кто бы ты ни был, если ты понимаешь меня, кивни!

Люк подумал и кивнул. Бока покалывало — похоже, маги дистанционно сканировали его, — и он мотнул головой, унимая зуд.

— Это он кивнул или так совпало? — тихо спросила капитан у ближайшей волшебницы. Та пожала плечами.

— Проверить надо.

— Кто это вообще может быть? — раздраженно проворчала капитан. — Он же легко может дворец разрушить. Это вообще он или она?

— Это какой-то гигантский воздушный стихийный дух, — проговорила волшебница и добавила с сомнением: — Хотя стихийные духи бесполы, а этот точно самец.

Люк, обеспокоенный такой категоричностью, поспешно оглядел себя, но никаких вопиющих признаков мужского пола не заметил. То ли серенитка была экспертом по змеям, то ли обладала блестящей женской интуицией.

— Кивни еще раз, если понимаешь меня! — снова крикнула офицер. Люк ехидно фыркнул и опять кивнул. Капитан, видимо, оскорбленная иронией от мужчины, пусть и змея, бесстрашно встала прямо перед его мордой и сурово спросила: — Если ты разумен, отвечай: кто ты и что тебе нужно?

Правильно было бы обернуться, но тогда его точно выпроводят, а то и посадят в местные казематы за неправомочное проникновение во владения монарха другого государства. Люк, понятия не имеющий, способен ли он говорить в этом облике, искренне попытался ответить, что крайне сожалеет о нарушении покоя уважаемых охранников и великой царицы, и просит возможности с ней пообщаться, но из открывшейся пасти сквозь острые зубы-иглы вырвался лишь клекот пополам с шипением. К чести офицера, она не упала в обморок, только немного побледнела и отступила. Люк, извиняясь, шаркнул лапой по песку и изогнул хвост почти к затылку.

— Нападать собирается? — громким шепотом поинтересовалась одна из волшебниц. Змей недоуменно зашипел — солдаты защелкали затворами, в руках магов возникли свернутые в шары молнии. И кто знает, чем закончился бы этот межвидовой и межполовой контакт, не появись среди яблонь прекрасная и печальная царица Иппоталия.

— Моя госпожа! — тревожно вскрикнула офицер. — Не подходите, прошу! Мы не уверены, что он безопасен!

Царица укоризненно посмотрела на Люка, и тот пристыженно спрятал клюв под лапу.

— Это ко мне, капитан Алисьеос, — сказала царица мягко. — Уберите оружие. Он не опасен. Просто любит похулиганить.

Змей поднялся на свои кривые лапы, поклонился, ткнувшись носом в песок. Царица была бледна, осунулась, и ее короткие волосы только подчеркивали обострившиеся скулы, а фиолетовые одежды — тени под глазами. Однако разглядывала она его с легкой, чуть печальной улыбкой и кивнула в ответ на приветствие.

— Снова здравствуй, малыш, — проговорила Талия своим бархатным голосом. — Кто бы ты ни был, я очень рада, что ты жив. Оборачивайся же, тебя никто не тронет.

Когда Люк вернулся в человеческий облик, охранницы одарили его таким набором разочарованных взглядов, что сразу стало понятно: змеем он им приглянулся гораздо больше. Слава богам, что хоть обернуться в одежде у него получилось, а то вышло бы совсем неловко.

Иппоталия смотрела молча, чуть удивленно и нахмурив лоб, будто вспоминая что-то.

Он тоже молчал, почтительно склонив голову.

— Герцог, — сказала она в конце концов. — Значит, это вы. Сосед. Я вспомнила: это вы на балу у королевы Рудлога пытались остановить тха-охонга?

— Я, моя госпожа. — Люк поклонился. — Простите меня за вторжение. Дело, к сожалению, срочное, и я понадеялся, что в этом облике вы скорее согласитесь поговорить со мной.

— Вы верно понадеялись, — улыбнулась царица. — Следуйте за мной.

Ветер, гуляющий меж яблонь, кружил голову, и Люк, направляющийся за царицей к дворцу, задерживал дыхание — боялся вдохнуть слишком глубоко и потерять сознание.

— Как вы остались живы? — поинтересовалась Иппоталия, поглядывая на нежданного гостя.

— Я в некотором роде был в ссылке, моя госпожа, — честно ответил герцог. — Его величество Луциус приказал оставаться в герцогстве, пока не сменит гнев на милость.

— Ох уж этот Луциус… — пробормотала морская царица. — Резок он был, резок.

— Он был хорошим правителем и умнейшим человеком, — искренне сказал Люк.

Она кивнула, приглашая его внутрь витой беседки, величественно села на скамью.

— Итак, герцог, что у вас за дело?

Он остался стоять. От попыток сдержать дыхание уже в глазах темнело.

— Да поставьте вы щит, в конце концов, — сварливо и чуть снисходительно сказала Иппоталия. — Иначе с непривычки в обморок упадете. Мужчины… все время нужно вам геройствовать.

— Простите, ваше величество, — смирно произнес Люк, накрывая себя куполом (к счастью, удалось не опозориться, и щит получился с первого раза). — Я не так давно научился ставить защиту и просто не подумал о ней.

Ему полегчало, он вздохнул и продолжил:

— Я прилетел просить у вас оружия, моя госпожа. К Дармонширу вот-вот подойдут захватчики, а у нас не хватает даже простого, стрелкового, не говоря уж о гранатометах и артиллерии. Мы в таком положении, что я вынужден обращаться за помощью ко всем, к кому возможно. Естественно, я заплачу.

Иппоталия печально посмотрела на Люка, сорвала яблоневый цветок с ветви, проникшей в беседку, покрутила его в пальцах.

— Герцог, — сказала она тяжело. — Как бы я хотела помочь всем, кому это требуется. Но, помимо того что мне нельзя оставлять Маль-Серену без оружия и защиты, на столе у меня лежит стопка аналогичных прошений от лордов Инляндии и Блакории. Всем нужна военная помощь, всем нужно оружие, а мы маленькая страна с маленькой армией и небольшим арсеналом. Я делаю, что могу, но, боюсь, моя помощь вам будет крайне скудной.

Люк выслушал отказ сдержанно, хотя в голове уже крутились мысли: куда лететь дальше, с кем разговаривать?

— Я понимаю, моя госпожа. — Он склонил голову. — И тем не менее, даже если это будет десять ружей или один гранатомет, я буду благодарен и за такую малость.

Она мягко и грустно улыбнулась.

— Я обещаю, что поговорю с министром обороны, лорд Дармоншир.

— Спасибо. — Люк тоскливо глянул на проглядывающее в окно беседки голубое небо, пошевелил пальцами, играя с ласковым ветерком, что, словно утешая, пробрался к нему под руку. — И снова прошу прощения, что побеспокоил вас. Позволите мне удалиться, ваше величество?

Иппоталия смотрела на его руку, потом подняла глаза, сощурилась.

— У вас очень странная аура, герцог, — медленно проговорила она.

— Мне говорили, ваше величество, — вежливо откликнулся Люк.

— Очень странная. — Она медленно, почти неверяще качнула головой и вдруг спросила: — А сколько вам лет?

— Вот-вот исполнится тридцать шесть, моя госпожа, — ответил он, немного недоумевая.

— Понятно… — пробормотала Талия. — Луциус, Луциус… И он лечил вас тогда… Неудивительно, что он вас отослал. У него всегда была сверхъестественная интуиция. Впрочем, что еще ожидать от сына Белого, как не интуиции и удачливости. Правда, — она помрачнела, — удача им с Гюнтером в последний раз отказала.

— Я вас не понимаю, ваше величество, — вкрадчиво, чувствуя вкус давно преследующей его тайны, проговорил Дармоншир.

Царица качала головой, глядя на гостя, и мягко, почти нежно улыбалась.

— Я дам вам столько оружия, сколько смогу, лорд Дармоншир, — сказала она. — Но вы ведь и сами оружие. Куда сильнее гранатомета. Используйте это.

— Я не очень-то много умею, — признался Люк с неохотой.

Иппоталия укоризненно подняла брови.

— У вас есть очень весомая мотивация научиться. Идите, герцог. Будет вам оружие. Надеюсь, это поможет вам выжить.

И хотя царица дала понять, что встреча закончена, Люк не мог не спросить:

— Позвольте узнать, что заставило вас отнестись более благосклонно к моей просьбе, моя госпожа?

— Помимо того, что я сейчас разговариваю, по всей видимости, с будущим королем Инляндии, герцог? — уточнила она спокойно.

Люк покачал головой. Нельзя сказать, что он не думал об этом.

— Вы ошибаетесь, ваше величество. Я не рвусь к престолу, а если совсем честно, он мне категорически не подходит. И я ему.

— И вы ведь искренни, — удивленно сказала морская царица. — Но вряд ли в Инляндии сейчас есть второй инициированный Змей Воздуха, лорд Дармоншир, и, значит, вы первый претендент. И вы же понимаете, что Белый решит сам, хотите вы этого или нет?

— Сначала нужно выиграть войну, — напомнил Люк. — Пока дела развиваются так, что, скорее всего, через пару месяцев Инляндии больше не будет. А если мы сможем остановить иномирян, я приму любого короля. Но Белому придется выбирать из кого-то другого — я просто не явлюсь на коронационный амфитеатр. Мне это не нужно, клянусь.

— Почему же? — с любопытством поинтересовалась Иппоталия.

— Корона — слишком тяжелое украшение, моя госпожа, — объяснил Люк прямо. — Спусти ее чуть ниже — и она становится очень похожа на ошейник.

Иппоталия улыбнулась и встала.

— Передавайте супруге мои наилучшие пожелания, герцог, — светским тоном проговорила царица. — Она мне симпатична, очень искренняя девочка. И поздравляю вас с удачным браком. Выиграете войну — приезжайте с соседским визитом. Буду рада принять вас обоих.

И она, величественно и чуть насмешливо кивнув, удалилась, оставив за собой ветер, полный запаха яблоневых цветов и горечи.

ГЛАВА 6

10 февраля по времени Туры,
Нижний мир
Алина

После встречи с пауком профессор ускорился чуть ли не вдвое, и Алинке стало как-то не до разговоров. Не сбить бы дыхание, не отстать бы.

— За нами точно идут, — объяснил он вечером после происшествия, недовольно поджимая губы, — и если до этого они могли только предполагать, что мы направились в эту сторону, то убитый паук — это как маяк с надписью «мы здесь». Если даже его останки не заметят с воздуха, то увидят те, кто идет по земле. Я не знаю, насколько мы оторвались, поэтому единственное, что можно сделать теперь, — это увеличить темп. Меньше спать, больше идти, Богуславская.

Алина чувствовала себя ужасно виноватой, потому что рана, полученная днем, у профессора затягивалась медленно, и к вечеру глаза его начали лихорадочно блестеть, а на висках выступил болезненный пот. Поэтому она кивнула и ни разу не пожаловалась. Даже когда Тротт, разведя костер и поставив запекаться местных крысозубов, окликнул ее, умывающуюся у ручья, и коротко напомнил:

— Заниматься.

Он снял сорочку, и крыло с той стороны, где была рана, периодически подергивалось, да и сам он кривился. Но опять лорд Макс швырял ее на землю, и заламывал, и резко отчитывал, если не била в полную силу, — а принцесса молча моргала, восстанавливала сбившееся от боли дыхание и послушно повторяла то, что он требовал. Только ударить нормально так и не смогла, как и разозлиться, хотя профессор не жалел едких слов. Чувствовала ведь, какой горячей была его кожа, и слышала, как прерывается дыхание, когда он двигался слишком резко.

— Вы сегодня на редкость рассеянны, Богуславская, — сухо проговорил инляндец, когда Алинка в очередной раз проехалась спиной по мху и замерла, раскинув крылья, тяжело вздыхая и глядя на ноздреватую луну. — Закончим. Идите умывайтесь, и есть.

Принцесса приподнялась на локтях, вдохнула полной грудью прелый лиственный запах, пытаясь не обращать внимания на ноющие мышцы и боль в боку, посмотрела в сторону костра. Страшненькие запеченные крысозубы — все, что удалось поймать, — казались сейчас лучшим лакомством на свете. Перевела взгляд на Тротта: тот обтирался сорочкой, морщась, крутил крылом, и принцесса тоже пошевелила крыльями, наблюдая за ним. Борода у него отросла еще больше, и теперь он напоминал лесника или лесоруба, а не всегда безупречно одетого и чисто выбритого мага-природника. Хотя принцесса уже привыкла и к черным волосам, и к зеленым глазам. Но если честно, рыжим Тротт ей нравился больше.

«Не нравился, а был привычнее», — педантично поправила себя Алина, мысленно перенеслась в Университет и тут же заскучала и по родным, и по Матвею, и по каменам. А еще ей очень хотелось увидеть себя. Трудно жить, не зная, как выглядишь, не понимая, как меняет лицо мимика.

Потрясла головой: зачем снова себя расстраивать, раз каждое утро они пытаются с Троттом вернуть ее половинку наверх, и не получается? — попробовала подняться. Ушибленный бок прострелило, но Алина упрямо подтянула к себе ноги, перевернулась на четвереньки и встала. И поковыляла к воде. Тоска по родным никуда не пропала, и нужно было заглушить ее каким-нибудь занятием.

Они остановились у небольшого родника, который вымыл себе чуть дальше озерцо глубиной принцессе по грудь, — и она, набрав с берега песка и глины, решила отмыться основательно. Было очень темно, и вода немного пугала, но грязь пугала больше.

— Богуславская, вы одеты? — раздался негромкий оклик инляндца, когда она постирала сорочку и старательно прополаскивала от глины волосы. — Мне понадобится ваша помощь. Промоете мне рану в воде.

— Сейчас. — Алина прямо в озерце всполошенно принялась натягивать на себя одежду, которая, конечно, никак не хотела надеваться. — Две минуты, профессор!

Она кое-как пролезла в широкий слипшийся ворот — сорочка колыхалась вокруг тела, — присела, окунаясь с головой, и еще раз с силой потерла волосы. Постаралась вытянуть крылья через прорезь в спине, и с одним даже получилось, а вот второе застряло в мокрой ткани и никак не хотело протискиваться.

— Я готова, — позвала принцесса, заведя руки за спину и дергая крыло. Оно встало как-то углом, натянув сорочку, и отказывалось высвобождаться. Свободное шлепало по воде, озерцо волновалось, летели брызги, по лицу текла вода.

— Вы что там, рыбу ловите? — ледяным тоном осведомился Тротт, появляясь из-за деревьев. — В любом случае постарайтесь делать это тихо, ночью звуки далеко разносятся.

Алина послушно кивнула и, как было сказано, молча (не считая громкого сопения) продолжала тянуть неуклюжую конечность наружу. Ей было смешно и неловко одновременно.

Профессор, зайдя в воду, присмотрелся, дернул ртом в короткой улыбке.

— Только не смейтесь, — попросила она, кусая губы, чтобы не захихикать. — Хотя о чем это я. Вы же не умеете.

— Не умею. И не думал, — заверил инляндец серьезно и, подойдя ближе, высвободил ей крыло и завязал тесемки на шее.

 

 

Через пару минут Алина аккуратно продавливала края раны мокрой холодной холстиной. Рана была очень горячей и выглядела немногим лучше, чем днем: чуть зарубцевалась, но рваные края были припухшими, синеватыми. Тротт то и дело недовольно командовал:

— Сильнее, Богуславская. Вам не жалеть меня нужно, а отек снять.

Она все равно старалась аккуратнее, потому что видела, как напрягаются от прикосновений мышцы на его спине и плечах, и слышала, как он задерживает дыхание.

— Понимаю, почему вы никого не жалеете, — сказала принцесса тихо, снова окуная тряпку в воду. — Вы и себя не жалеете в первую очередь.

Тротт покосился на нее через плечо, и Алинке почему-то стало очень неловко.

— Долго затягивается, — виновато проговорила она. — Раньше вы быстрее лечили и себя, и меня.

— Это из-за яда, — буркнул инляндец. — Местные инсектоиды и арахноиды все ядовиты в той или иной степени. У пауков-лорхов на лапах и челюстях есть зазубрины, в них выходят протоки с ядом. Он слабый, но, если не двигаться после ранения, можно заснуть — на это он и рассчитан. Засыпаешь, и тебя едят. Сильнее, Богуславская.

Алина вздохнула, подавляя зевок — спать она явно хотела больше, чем отравленный профессор, — и с силой прижала тряпку к ране. Тротт дернул крылом и вполголоса выругался. И она решилась:

— Я же могу вам помочь, лорд Макс.

— Лорд Макс? — с непередаваемой едкой интонацией повторил инляндец. Алина покраснела, но не отступилась и затараторила быстрее:

— Лорд… профессор! Не перебивайте меня, пожалуйста. Я действительно могу помочь! Могу же и я быть в чем-то полезной? Моя кровь действует как универсальное противоядие. Вам нужно будет сделать всего несколько глотков.

Инляндец снова покосился через плечо, и взгляд его был серьезным и внимательным.

— Интересно. Это свойство красных?

— Только первой линии, профессор.

— И действует против всех ядов?

— Ага. — Она выжидательно уставилась на него.

— Любопытно было бы изучить, — пробормотал он задумчиво, даже не почувствовав, похоже, очередного прикосновения тряпки.

— Так вы выпьете? — обрадовалась Алинка.

Тротт качнул головой.

— Ранение не такое серьезное, и я не умираю в судорогах. Завтра будет легче. Спасибо, Богуславская, но не стоит ранить и вас тоже, тем более что неизвестно, подействует ли ваша кровь здесь. Лучше я потрачу силы на то, чтобы залечить свою рану, а не вашу.

Алина не стала спорить, только вздохнула тяжело.

— А как на алкоголь действует? — спросил он через пару минут. — Воспринимает как яд? На табак? Наркотики?

Пятая Рудлог задумалась, выкрутила тряпку, потрогала рану: отек явно спал, но пошла сукровица, и она поспешно приложила ткань еще раз.

— Моя сестра курит, зависимость есть, значит, табак не нейтрализует, — сосредоточенно начала перечислять она, — алкоголь действует, — тут она смутилась, — в малых количествах точно… хотя нет, мой дед Константин уходил в запои, значит, и в больших действует. Но, полагаю, отравиться им нам не грозит. А про наркотики я ничего не знаю, — сокрушенно закончила принцесса.

— Интересно, — повторил инляндец снова и замолчал, задумавшись.

— Вы лучше полечите себя, — попросила Алинка. — Отек почти ушел, лорд Тротт. И… может, меня научите?

— Вряд ли получится, — отозвался он, поворачиваясь. Взял у нее из рук ткань. — Вы еще маленькая. А способность к лечению приходит с взрослением.

— Я не маленькая, профессор, — серьезно проговорила принцесса, упрямо и сердито склонив голову. — Мне скоро будет семнадцать!

Тротт некоторое время молча смотрел на нее фосфоресцирующими зелеными глазами, потом как-то невесело усмехнулся.

— Идите есть. И ложитесь. Мне тоже нужно ополоснуться. Завтра я подниму вас раньше.

Когда он вернулся, Алина догрызала крысозуба, разместившись поближе к скрытому костру, чтобы сорочка подсохла до сна, и лениво шевеля крыльями. Потянутый во время занятий бок побаливал, но не страшно, глаза слипались, и она то и дело зевала. Лорд Макс сел рядом, взял со мха готовую тушку, сухарь, начал есть.

Алина потерла веки, проговорила заторможенно:

— И все же как мне научиться лечить, профессор?

— Угомонитесь, Богуславская, — сказал он с незлой насмешкой. — Вы уже спите с открытыми глазами.

— Не сплю, — возразила принцесса и тут же зевнула, прикрыв рот. — Вы все равно жуете. Расскажите.

Тротт вздохнул.

— Ваше воспитание оставляет желать лучшего, Алина. Равно как и ваша способность терпеливо ждать.

— Ругайтесь, ругайтесь, — пробормотала она укоризненно, старательно держа глаза раскрытыми, — сто раз бы уже объяснили.

— Закройте глаза.

— Зачем? — подозрительно осведомилась принцесса.

— Бить вас буду, — буркнул он. — За назойливость.

Алинка от тепла и сытости улыбалась совсем довольно.

— Положите руку мне на спину.

Принцесса вяло придвинулась на стволе почти вплотную, завела ладонь ему под крыло, накрыла подпухшую рану.

— Закройте глаза. Теперь послушайте себя. Поведите вверх-вниз над кожей. Вы должны почувствовать: над повреждением кончики пальцев заколет холодом, и вам нужно усилием сознания этим холодом и лечить.

— Ничего не чувствую, — пробормотала Алина, ощущая, как уплывает в сон.

— Неудивительно, — проворчал Тротт. — На себе — принцип такой же. Если есть возможность коснуться рукой — проще. Если нет — сосредотачиваетесь мысленно на ране и желаете ее вылечить. Поймете, что процесс начался, когда начнет покалывать холодом повреждение. А если оно серьезное, то будет очень больно, излечение пойдет через усиление симптомов… Богуславская, зачем вы меня гладите?

— Я вас лечу, — возмутилась она, соскальзывая куда-то вбок и вниз и натыкаясь щекой на что-то твердое, видимо, плечо.

Рядом раздался тяжелый вздох, и Алина уже во сне почувствовала, как ее со сдавленным ругательством поднимают на руки, несут куда-то и укладывают на мхи, укрывая курткой.

11 февраля по времени Туры

Гранитные проплешины в папоротниковом лесу начали попадаться на второй день после нападения паука. Местность пошла вверх, и Алинка теперь очень внимательно следила за тем, куда ступает. Мягкий влажный мох до этого уберегал от ран, но здесь выходы породы лишь местами были сглажены ветром и подернуты тонким слоем перегноя. Кое-где шершавые серые уступы, покрытые блеклыми лишайниками, расслаивались ступеньками или рассыпались щебнем, и принцесса несколько раз наступала на острый камешек, неведомо как закатившийся под ноги и скрытый мхами.

Тротт периодически смотрел на ее ноги и хмурился.

— Поднимемся повыше — сделаю вам обмотки, — сухо проговорил он, когда принцесса в очередной раз тихонько ойкнула.

— А раньше нельзя было? — Алинка запрыгала на одной ноге, поднимая вторую и пытаясь разглядеть, не поранилась ли.

— Мох влажный, — объяснил Тротт терпеливо, щурясь в сторону моря — оно то и дело проглядывало сквозь деревья, и находились они уже высоко, так что до поверхности воды было метра три. — Мокрая ткань на кожу в жару — это опрелости, трещины и мозоли. Выше станет сухо, можно будет рискнуть. Чем быстрее дойдем, тем быстрее у вас будет обувь, Богуславская.

Алина понуро кивнула, потерла ступню, облизнула пересохшие губы — солнце жарило немилосердно, и не спасали ни тень от папоротников, ни ветерок с моря, — и аккуратно пошла дальше. У нее еще побаливал бок, да и спина ныла, и с трудом удавалось сосредоточиться на боли. Несколько раз казалось, что она нащупала нужное состояние для лечения — почему-то покалывание холодком получалось, когда Алинка интуитивно начинала едва слышно вибрирующе мычать. Место ушиба будто входило в резонанс со звуком, и боль отступала. Правда, не проходила совсем.

Над ними дважды за утро пролетали гигантские стрекозы, и Тротт становился все мрачнее и собраннее.

— Как они вообще держатся в воздухе? — шепотом спросила Алина, провожая взглядом очередное чудовище. Они с Троттом прятались под папоротником. — Это же невозможно, профессор. Да и пауки, и эти тха-охонги — как они могут двигаться с такой массой? А чем питаются? Чтобы поддерживать жизнедеятельность, им же все время нужно жрать. Вообще не понимаю, как они могли эволюционировать до таких размеров.

— Они не родные этому миру; во всяком случае, местные легенды говорят так. — Тротт подождал, пока раньяр скроется за горизонтом, и снова пошел вдоль моря. — Они полумагические, созданы новыми богами и пришли сюда вместе с их армией, а потом расселились повсюду. Это точно касается лорхов, охонгов, тха-охонгов — я видел их изображения в старых храмах, да и жрецы подробно рассказывают об их создании.

— А раньяры? — поинтересовалась принцесса, немного отвлекшись и от жары, и от утомительного пути.

— Полагаю, боги изменили обыкновенных местных стрекоз. Строение раньяров очень похоже на них. Усилен хитин, челюсти, больше крылья, но все равно без встроенных магических механизмов они точно не смогли бы подняться в воздух. Думаю, это работает как левитационные амулеты в наших листолетах, только в случае с раньярами амулеты изначально встроены в организм. И вы правы, при таком размере все инсектоиды должны были обрушить местную экосистему, а потом истребить друг друга, ибо они каннибалы, однако они способны долго существовать без пищи.

— То есть у них есть какой-то еще источник энергии? — догадалась Алина. — Как у туринских стихийных духов, да?

— Или несколько, — кивнул инляндец. — Божественные эманации, тепло, солнце — что угодно. Скорее первое. Местные боги-захватчики используют в качестве источника силы кровавые жертвы, страх и страдания, и в жертвах у них недостатка нет, так что они могут поддерживать жизнеспособность своей армии. Но инсектоиды все равно опасны. Их, конечно, сделали управляемыми, и они обладают зачатками разума, чтобы признавать хозяев и выполнять команды, но вы сами видели: стоит им остаться без всадника и если пролить рядом кровь, как они дуреют.

Разговоры постепенно сошли на нет, хотя Алина еще очень о многом хотела спросить. О своем отце, о жизни Тротта здесь, о том, как он справляется наверху с голодом. Десятки вопросов, если не сотни. Но дорога была очень утомительной, и принцесса от быстрого движения и жары к середине дня впала в какое-то сонное состояние. Лес становился все суше, берег поднимался над морем холмами, и приходилось то забираться вверх, то спускаться вниз. Редко, но начали попадаться поваленные папоротники: их полые стволы, сломанные ветром, лежали кронами от моря и были высушены солнцем. Ударь молния — и все полыхнет. Инляндец не сбавлял темпа, и пятая Рудлог упрямо следовала за ним, пока снова не начала запинаться. Сердце частило, дыхание сбивалось.

Тротт замедлил шаг, оглянулся на нее. Последние полчаса он настороженно осматривал округу, тянул носом воздух, и Алина тоже пыталась что-то унюхать, но кроме чуть гнилостного соленого запаха моря и прелого лесного не ощущала ничего.

— Устали? — проговорил инляндец приглушенно. Протянул флягу, опять посмотрел на ее ноги.

«Да, очень!» — хотелось крикнуть ей, но Алина молча покачала головой и начала жадно пить. И, глотнув воздуха, виновато протянула флягу обратно:

— Я вам совсем не оставила, профессор.

— Потерплю, — отозвался он, снова прикрепляя емкость к ремню. — И вы потерпите немного. Скоро сделаю короткий привал. Вода должна быть недалеко. Отдохнем минут пятнадцать — и дальше. Нужно двигаться, Богуславская.

— Я понимаю, — принцесса попробовала улыбнуться, но сама почувствовала, какой жалкой вышла улыбка.

Они снова поднимались в гору. Холм сверху был почти лысым, нагретые гранитные пласты попадались все чаще, а папоротники — все реже. Через несколько минут, на самой вершине, Тротт резко остановился, поднял руку. Алина заметила, но от усталости не сразу поняла, что от нее требуется, и продолжала брести вперед под палящим солнцем, пока инляндец не перехватил ее молча за локоть и мягко не закрыл рот ладонью.

Принцесса непонимающе попыталась повернуться к нему, и профессор едва слышно процедил: «Наемники!» — и вжал ладонь сильнее. Только тогда сознание прояснилось, и Алинка услышала отдаленные человеческие голоса. А потом и увидела тех, кому они принадлежали.

Слева поблескивало море, а внизу, там, где среди редких деревьев проглядывала красноватая вода бегущей к морю и низвергающейся со скалы речушки, у небольшого костра, над которым исходил паром котелок, сидели с десяток вооруженных воинов. Кто-то шумно умывался у воды, там же топтались две стрекозы, лениво поедая что-то окровавленное.

Люди посмеивались, люди пробовали еду — а Алинка застыла от страха. Они с профессором находились на освещенном солнцем пригорке, наемникам достаточно было поднять головы, чтобы их увидеть.

— Привал отменяется, — тихо проговорил Тротт. — Сейчас очень осторожно отступаем назад, Богуславская. И обходим по кругу. Если повезет, раньяры нас не почуют. Они внизу, оглушены запахом крови, не должны. Все понятно?

Она, заледеневшая от страха, кивнула и крепче сжала его ладонь пальцами. И послушно направилась в другую сторону от моря.

Наемники их не заметили. Прошло не меньше получаса, но Алинка все еще шагала, изо всех сил вцепившись в руку Тротта и вздрагивая. И уже поверила, что удалось уйти, когда инляндец вдруг толкнул ее на землю, сам развернулся, неуловимо, одним движением выхватив из-за пояса нож, и, метнув его, бросился назад.

Алина, сжавшись у папоротника, наблюдала, как с бульканьем валится на землю вооруженный до зубов человек с арбалетом в руке — из шеи у него торчал нож, — а второй, совсем молодой и худенький, падает на колени и что-то тонко тараторит, с ужасом глядя то на Тротта, то на отрубленную по локоть руку — ее он зажимал ладонью, и из-под пальцев у него густо текла кровь. Отрубленная конечность с зажатым в пальцах рогом лежала рядом. Договорить он не успел: призрачный клинок вошел в грудь, и наемник свалился рядом с первым убитым.

— Патруль, — негромко объяснил Тротт. Кровь на лезвии исходила дымком, и профессор тряхнул руками — клинки истаяли. Склонился над трупами, достал свой нож, вытер его об одежду покойника — тот продолжал подергиваться, и Алинка, не способная моргнуть, почувствовала, как у нее расплывается в глазах. Инляндец продолжал обыскивать убитых: перекладывал себе из их сумок вещи, взял рог, что-то еще, — принцесса с усилием закрыла глаза и часто задышала. У нее опять плясали перед глазами точки, и, не сиди она уже на земле, точно упала бы в обморок.

— Не вздумайте потерять сознание, — предупредил Тротт сухо, подхватывая одно из тел и затаскивая его под корни папоротника. Уложил туда и другого, кое-как прикрыл опавшими гигантскими листьями, недовольно покачал головой, постарался убрать следы крови. — Хороший следопыт заметит, конечно, — объяснил он, подходя к принцессе. Протянул руку. — Идемте, Богуславская.

Ладонь у него была в крови, и Алинка тяжело задышала, мотнула головой и поднялась сама.

— Почему вы не пощадили его? — сдавленно спросила она через некоторое время. — Он же просил о милосердии… да?

— Алина, — с раздражением ответил Тротт, не поворачиваясь, — поверьте, по сравнению с тем, что они сделали бы с вами, успей он подуть в рог, смерть — самое милосердное. Этот мир не терпит сочувствия к врагам, не обманывайтесь. Гуманизм здесь считается слабостью. И главное правило — либо ты убиваешь, либо тебя.

До вечера она шла как в тумане, ела то, что инляндец ей давал, пила из фляги — и только к сумеркам поняла, что это не их фляга, а одного из убитых, и ее все-таки накрыло тошнотой, и принцесса, тяжело дыша, долго держалась за ствол и плакала, пока ее выворачивало. Сил двигаться дальше не было.

— Ну, все, все, — рот ей вытерли какой-то холстиной, оторвали от дерева, — хватит. Нужно идти, Алина. Еще несколько часов. Мы должны уйти как можно дальше.

Остаток пути она не запомнила. Кажется, над ними опять несколько раз пролетали стрекозы, и лорд Тротт прикрывал ее собой, вжимая в папоротники. Алину начало знобить, проклятый бок и спина болели все сильнее. Принцесса бы так и брела, пока не упала, но в какой-то момент ее остановили, наклонили и принялись лить на волосы прохладную воду и умывать.

Стало чуть полегче. Она увидела, что стоит по щиколотки в ручье, а вокруг — темная ночь. К лицу снова прикоснулась мужская ладонь — принцессе показалось, что она чувствует вкус крови. Алина тяжело задышала, слабыми руками оттолкнула спутника и пошла в воду.

Максимилиан Тротт

Инляндец не рискнул разводить костер: лес был уже слишком редким, и если преследователи решатся сделать облет и ночью, то могут заметить огонь. Придется обойтись сухарями и сушеным мясом, изъятым у патруля.

Макс, прислушиваясь к вялому плеску воды, перебирал сегодняшнюю добычу: рог, добротный нож, фляга, несколько монет, сапоги, на всякий случай снятые с молодого наемника… Принцесса в них утонет, конечно, но если сделать обмотки… и посмотреть, не начнет ли она в обуви запинаться и двигаться слишком громко. Возможно, босиком будет даже безопаснее.

Да и обработать бы их паром от паразитов, но где возьмешь котелок? Одежду он и вовсе взять не решился, потому что она наверняка кишела насекомыми.

Макс отложил сапоги, достал спрессованные медовые соты, осторожно оторвал зубами кусочек. Иногда наемники перемалывали соты с наркотическими травами и использовали как обезболивающее при ранениях или перед боем, чтобы не чувствовать страха и жалости. Но нет, здесь были только орехи и чистый мед. Богуславская порадуется.

Он снова прислушался: показалось, принцесса снова плачет и бормочет что-то. Тяжело опустил голову на ладони, закрыл глаза. Макс тоже дико устал, но эта гонка продолжится до поселения дар-тени. И права на жалость у него нет. Завтра самый тяжелый день: идти придется почти сутки, и, если достигнут скал до наступления темноты, будет возможность немного отдохнуть, чтобы потом продолжить движение ночью.

И если быть честным, вероятность того, что их не заметят, очень невелика. Скалистое плато, покрытое сломанным лесом, взмывалось над морем на десять-двадцать метров, проход там был слишком узким, и если в скалах будут раньяры, то уповать останется только на осторожность и удачу.

«Отец, — позвал он мысленно, — надеюсь, ты не оставишь нас».

Источник не откликнулся. Зато от ручья раздался тонкий и какой-то сдавленный голос принцессы:

— Профессор!

Макс встал, направился к воде.

— Стойте, — панически крикнула она, когда он вышел из-за деревьев. — Н-не смотрите!

Но он уже увидел ее ночным зрением: Богуславская была в одежде, стояла по колени в воде и с остервенением оттирала на себе сорочку — спереди, на уровне бедер. Почему-то пахло кровью.

— Что-то случилось, Алина? — Тротт все же отвернулся, недоумевая.

Пятая Рудлог несколько раз всхлипнула и подтвердила:

— Случилось. С-с-каж-жите… — Она помолчала и отчаянно выпалила: — У вас н-нет какой-нибудь ткани… с-совсем немного?

Он снова потянул носом воздух. Точно пахло ее кровью, он бы не перепутал этот запах ни с чем. И Макс повернулся, шагнул к ней.

— Вы что, ранены? — Он осматривал ее, а принцесса как-то согнулась, опустив голову, и шепотом попросила куда-то в сторону:

— Не смотрите, пожалуйста. Мне так стыдно.

Она снова тихо заплакала, отвернувшись, а Тротт наконец-то увидел испачканные кровью ее бедра. Застыл, впервые как-то невозможно растерявшись и растеряв все слова.

— У вас что, цикл начался?

— Это оч-чевидно! — вдруг огрызнулась принцесса, вытирая лицо ладонью. — Т-так что извините, проф-фессор, я не смогу сегодня заниматься!

— Я и не планировал, — так же заторможенно ответил он. — Удивительно. Любопытно, цикл синхронизирован с половинкой с Туры? Или он как-то стимулируется местными лунами?

— Проф-фессор, — с жестким отчаянием проговорила Алина Рудлог, зло сверкая зелеными глазами, — если вы сейчас же не замолчите, к-клянусь богами, я вас ударю! Нельзя быть т-таким… таким!!! И отвернитесь наконец! И дайте мне хоть что-то! П-пожалуйста!

Тротт тряхнул головой, посмотрел на ее заплаканное лицо и направился к сумке. Там лежал небольшой кусок холстины, совсем не свежий. И, конечно, его надолго не хватит.

На обмотки он планировал порвать свою сорочку, но смысл, если запах крови при переходе через скалы привлечет всех раньяров в округе?

— Послушайте, — сказал он ровно, когда передал ткань и отвернулся — принцесса сопела от стыда, всхлипывала и плескалась в ручье, — в цикле нет ничего стыдного. Это естественный процесс для половозрелой особи женского пола…

Богуславская издала нервный смешок.

— Ой, лучше молчите, — жалобно попросила она. — Вы так утешаете, лорд Макс, что я готова сквозь землю провалиться. Боги… ну почему тут нет элементарного белья!

— Я достану вам, — сообщил он, морщась. — Белье не обещаю, но одежда будет. Два часа назад мы прошли очередную рыбацкую деревню. За нами все равно идут, так что, даже если рыбаки нас сдадут, это не сильно ухудшит наше положение.

Принцесса замерла.

— Не уходите, — попросила она испуганно. — А если вас убьют? Я останусь совсем одна!

— Если я не уйду, нас убьют на скалах, — сухо отрезал Тротт, отворачиваясь. — Вы закончили? Идите есть.

Он направился обратно к стоянке, услышал за спиной поспешное шлепанье. Богуславская схватила его обеими руками за руку, забежала вперед, встала перед ним.

— Профессор, — кусая губы, сказала она, — пожалуйста, не уходите. Пожалуйста! Я потерплю. Я что-нибудь придумаю! Пожалуйста!

Руки ее дрожали, и она выглядела той, кем и была, — совсем юной и очень испуганной девочкой.

— Пожалуйста, — повторила Алина жалко и прижала его руку к своей горячей щеке. И внутри, в самом сердце, у Макса что-то тоскливо дрогнуло и заболело.

— Хорошо, — проговорил Тротт и аккуратно высвободил ладонь. — Я никуда не пойду.

— Правда? — Она даже пошатнулась от облегчения, заулыбалась радостно.

— Обещаю, — кивнул он. — А теперь есть и спать, Богуславская.

 

 

Заснула Алина мгновенно, поджав ноги и укутавшись в куртку, а Тротт послушал немного ее выравнивающееся под звуки леса дыхание и выбрался из норы под папоротником. Мешок он, достав часть монет и несколько кусочков золота, оставил в убежище: если не вернется, это хоть немного увеличит шансы спутницы на выживание. Прикрыл парой листьев корни: нору и так заметить трудно, да и не пролезут туда местные чудовища, но поберечься никогда не лишнее. Измерил прутиком узкий девичий след у ручья — и, ускоряясь, прижав крылья к спине, побежал туда, откуда они с Богуславской пришли.

Ночной лес жил своей жизнью: верещали вездесущие мелкие ящеры — они не любили жару и выходили к темноте греться на камнях, впитавших тепло солнца, — щебетали птицы, скрипели сломанные папоротники. Макс контролировал дыхание, прислушивался и принюхивался, но людей не ощущал и огней факелов не видел. Да и вряд ли преследователи осмелятся идти в темноте: кому охота попасть на ночную трапезу к пауку-лорху? Это Тротт двигался уже проверенным путем, да и ночное зрение помогало.

Деревню, ютящуюся на галечном пляже, он учуял издалека, по запаху тухлой рыбы и гниющих водорослей. Не вся рыба в местных морях была съедобной — попадалась и ядовитая, и та, в которой мяса-то и не было почти, одни иглы, жир и чешуя. Ядовитую не выбрасывали, оставляли перегнивать в колодах и получившуюся смертельную смесь использовали для острог и стрел, а излишки продавали скупщикам (а те перепродавали ее охотникам и наемникам). Из местных водорослей и несъедобной желчно-костистой рыбы делали мазь, которой лечили все на свете.

 

 

Деревенька на фоне общей нищеты тех, что Макс видел ранее, выглядела даже зажиточной: с десяток домишек, построенных из колотого папоротника и покрытых листьями, несколько лодок. Сушились растянутые на распорках сети и снасти, трепетала на ветру одежда, постукивали друг о друга связки сухой рыбы. От огромных папоротниковых колод, поставленных чуть в отдалении, несло так, что в горле перехватывало и хотелось кашлять. Море немного штормило, и над его колышущейся поверхностью мчались в фиолетовых небесах две луны.

Тротт выбрал дом покрепче и побольше, открыл дверь, постучал с силой и отошел подальше ждать хозяина.

Внутри зашуршало. В темном прорубленном окошке вырисовался силуэт мальчишки лет одиннадцати — тьма расступилась, очерчивая его объемными цветными тенями, обрисовала в руке и короткую костяную острогу. Макс не обманывался кажущейся хлипкостью пацана: дети рыбаков такой острогой пробивали кожаные панцири местных морских черепах, а уж незваный полуголый гость и вовсе был легкой добычей.

К мальчишке в темноте неслышно подошел взрослый, видимо, хозяин дома. Теперь инляндца изучали вдвоем.

— Не бойтесь, — негромко проговорил Тротт, протягивая руки ладонями вверх, — я зла не сделаю.

В доме снова зашуршало. Хозяин, крепкий мужик лет тридцати, долго ждать себя не заставил — вышел, держа в одной руке нож, а в другой — плошку с горящим на рыбьем жиру фитилем. Сощурился, разглядывая Макса, сплюнул на гальку. В глазах его была мрачная настороженность.

— Я без зла пришел, — повторил инляндец, не двигаясь с места.

— Со злом бы н’ стучал, — меланхолично ответил рыбак, засовывая нож за пояс. Присмотрелся, подошел ближе. — Вот диво-то, крылатый, что ль? — Он провел чадящей плошкой прямо у плеч позднего гостя. — Я таких, как ты, н’ видел, слышал только, что н’ дальнем берегу встречали.

Максу приходилось прислушиваться, чтобы понимать речь хозяина дома, — язык на Лортахе был общий, но имел множество диалектов, и в той же Лакшии говорили совсем иначе, чем в этой деревеньке.

— Меня зовут Охтор, — представился Тротт, как положено было. Местные верили, что назвавший имя не принесет зла, иначе его покарают боги. — Рыбных тебе лет, хозяин.

— Виенши, — неохотно произнес рыбак. — Староста я местный. И тебе н’ хворать. Чего нужно тебе, Охтор?

— У меня есть деньги и золото. — Макс достал из-за пояса тряпицу. — Много золота, почтенный Виенши. Я все тебе отдам, если ты продашь мне чистую одежду и обувь и немного той мази, что вы раны лечите. И еще кое-что…

Рыбак, вопреки ожидаемому, хоть на золото и покосился с жадностью, но рук сразу тянуть не стал.

— Дорого платишь, — рассудительно произнес он. — Н’ за одежду с обувью, да? Н’ тебя ль, странник, ищут н’оры на раньярах?

— А много ли тех, кто ищет? — отозвался Макс, протягивая старосте кусочек золота.

— Откуда ж мне знать? Сюда только двое прилетали, — невозмутимо ответил рыбак, перехватывая самородок и пробуя его на зуб. Тротт протянул ему еще. — А вот сын мой в море видел, как н’встречу, к гиблому лесу, с пяток раньяров с всадниками летят. И с другой стороны еще два прибыли, странник. Каждый день деревни н’ши облетают, рыбу отбирают, спрашивают, н’ видали ль девки крылатой с волосами, белыми, как козья шерсть… Вот и думаю я… н’ тебя ль?

— Так я же не девка, — развел руками Охтор.

— Ты-то н’т, — Виенши глубокомысленно осмотрел гостя, — да вот говорят, что девка та н’ одна идет, что помощник у нее есть, который с одного маха раньяра н’пополам разрубает.

— Брешут, — отозвался Макс. — И о девке я никакой не знаю. Я в море рыбу ловил, лодка перевернулась, все вещи на дно ушли. Остался с тем, в чем был. Еле на берег выбрался, полночи шел, пока на твою деревню наткнулся.

— Н’да, н’да, — покивал староста. — Так скрывать я н’чего не стану, даже за твое золото, крылатый. А то откроется — и меня убьют, и деревню сожгут.

— Я тебя и не прошу скрывать, — ответил Макс, — спросят — расскажешь. Можешь даже сказать, что я тебя с ножом у горла заставил. Сын твой болтать не будет?

— Мы н’ болтливы, — буркнул староста.

— А жена твоя тоже не болтлива? — поинтересовался Тротт.

Рыбак напрягся, потянулся к ножу.

— Зачем тебе, странник, о моей жене знать?

— Да так, — морщась, проговорил инляндец, — спросить надо кое-что, о чем только бабы знают. Так что, почтенный Виенши, возьмешь мое золото? И с женой дозволишь поговорить?

Рыбак еще поколебался. Фитилек в плошке пару раз прыснул горящими искрами и погас.

— Добро, — сказал хозяин и плюнул на руку, чтобы скрепить договор. — Повтори-ка, что тебе н’жно, странник.

 

 

Макс добрался до стоянки еще быстрее, чем до деревни. Отнял от норы листья, спустил туда добычу — и вдруг понял, что не видит принцессу. По спине ударило холодом, и он присел — и выдохнул со злым облегчением.

Богуславская не спала — сидела, обхватив колени, забившись к самому краю убежища, и зеленые глаза ее укоризненно мерцали.

— Вы меня обманули, — прошептала она сипло и прерывисто.

— Да, — согласился он, забираясь в нору.

— Я очень испугалась, когда проснулась, а вас нет, профессор.

— Надо было не просыпаться, — грубо ответил он, вытягиваясь на мху. — Ложитесь, Богуславская. Хорошо, что вы не плачете, — у меня, ей-богу, нет сил вас утешать сейчас. Завтра посмотрите, что я вам принес.

Она долго возилась в узкой норе, пытаясь подползти и вытянуться рядом, и наконец затихла.

— Главное, — прошептала она, — что вы сами вернулись, профессор.

Макс уже почти не слышал этого — он от усталости ушел в тупое полусонное состояние. В голове крутились остаточные размышления: он, точнее Охтор, много ходил по этому миру и встречал разных людей. И далеко не все из них были по-звериному жестоки, как норы и наемники. Были здесь и простые люди, которые так же, как во всех мирах, хотели спокойно жить. Как сегодняшний рыбак: он хитро щурился на прутик и на ноги гостя, что-то бормотал себе под нос про девок, которых никто не видел, однако нашел обувку у жены и поговорить с ней разрешил. На обратном пути Макс, привыкший к нравам Лортаха, ждал погони — если бы его прирезали да сдали норам, рыбаки бы еще вознаграждение получили, и ничто не мешало старосте поднять мужиков и погнаться за крылатым, — но его никто не преследовал.

Значит, даже самые жестокие боги не делают человека зверем. Зверем себя делает сам человек.

От усталости и груза завтрашнего дня на Тротта напала бессоница: вымотанное тело болело и требовало подкрепиться, но вставать не было сил. Макс все ворочался, пока не пришлось замереть — заснувшая было Богуславская неожиданно вскинулась, тараща глаза, сонно потерла их и пробормотала облегченно, укладываясь обратно:

— Вы здесь… здесь…

Повернулась к нему спиной и, поерзав, прижалась так, что короткие волосы на затылке полезли ему в рот.

Макс чертыхнулся и чуть отстранился. Но от принцессы, согревшейся под его курткой, шло тепло, и он как-то очень быстро расслабился и заснул. И все оставшиеся часы сна ощущал, как периодически щекотно становится щеке и губам.

ГЛАВА 7

12 февраля по времени Туры,
Нижний мир
Максимилиан Тротт

Утром Богуславская первым делом распотрошила узелок с принесенными вещами, прижала их к груди и недоверчиво уставилась на Макса. Были в ее взгляде и обида, и страх, но все перебивало такое восхищение, что она живо напомнила ему напарницу Стрелковского, Люджину, которая тоже взирала на инляндца с благоговением.

Тротту не хотелось признаваться себе, что взгляды эти были ему приятны.

— Это всего лишь одежда, Алина, — сказал он сухо. — Переодевайтесь. У нас мало времени.

Принцесса поспешно закивала и побежала к ручью. И вернулась уже умытой и одетой.

— Обувь не жмет? — поинтересовался Тротт, разглядывая ее.

— Нет, даже большая. — Богуславская вытянула ступню из ботинка — тот был широковат, сделан из грубой кожи местных ящеров. — Я тут обмотала, профессор.

Он посмотрел на эти рыхлые «обмотки», скривился и приказал сесть. И, осмотрев ступни — нет ли повреждений, — начал заново плотно перематывать их по щиколотки.

Макс опасался паразитов, но одежда оказалась так продублена солью, что у вшей не было никаких шансов. Штаны спутнице, конечно, были велики, как и сорочка, но даже в этой мешковатой одежде ее никто не принял бы за юношу, несмотря на короткие волосы: слишком выразительными и нежными были черты лица, тонкими — запястья, шея и лодыжки и слишком женской — линия губ.

— Профессор, — застенчиво позвала принцесса ему в макушку. Макс не стал поднимать голову. — Спасибо вам за все, — продолжила она, — я на самом деле понимаю, почему вы меня обманули. Я была в истерике и вне себя от паники.

— Это радует, — буркнул он.

— Я хотя бы чувствую себя человеком сейчас. Одетым человеком, — грустно поделилась она. — Как мало нам нужно, да? Убери от нас блага цивилизации — одежду, пищу, кров, — и мы ужасающе быстро возвращаемся в животное состояние.

Он снова промолчал, затягивая ткань на щиколотке.

— Только я не совсем разобралась, — с некоторым отчаянием проговорила принцесса, — что это такое, лорд Тротт?

Макс поднял голову — Богуславская протягивала ему длинную кожаную полосу шириной с ладонь и две толстые костяные иглы. Закрыл глаза, перевел дыхание и очень ровно рассказал неудержимо краснеющей спутнице, как эта полоска крепится к поясу штанов вместо белья и что в нее подкладывается.

 

 

После скудного и быстрого завтрака — пары тонких ломаных лепешек, выпекаемых рыбаками, и жутко вонючего кусочка килсея (слипшихся молотых пророщенных зерен, пропитанных рыбьим жиром, — рыбаки употребляли его как витаминный комплекс от цинги) — Макс, усевшись на мох, распределил вещи по двум мешкам. Второй тоже удалось выторговать у рыбака. Лицо принцессы, упрямо и молча дожевывающей килсей, было очень выразительным, но она не сдавалась. Съела, долго с облегчением запивая водой, и даже не пожаловалась. И в вознаграждение получила ломтик орехово-медовой спрессовки.

— Тоже у рыбака выменяли? — поинтересовалась она, настороженно принюхиваясь к лакомству.

— Точно, — буркнул Тротт, и лицо ее просветлело. Сказать, что взял у убитого, — есть не будет.

Он, почти закончив с сумками, отдал Богуславской свою флягу, показав, как крепить ее на ремне. Поколебавшись, вручил и отнятый у наемника нож.

— Только постарайтесь не отрезать себе ногу, — хмуро проговорил он, глядя, с каким восторгом принцесса поглядывает на оружие. — Это только на крайний случай, Алина.

— Я буду очень осторожной, лорд Тротт! — Спутница аккуратно лизнула медовый кусочек и совсем повеселела. Похоже, она уверилась, что для него нет ничего невозможного. Хотелось бы и ему в это верить.

— Идем быстро, — продолжал Макс инструктаж, раскладывая по мешкам оставшиеся припасы. — Если начнет натирать ноги — не молчать, Богуславская, сразу говорить мне. Я перемотаю обмотки. Увижу мозоль — сам прибью, клянусь.

Принцесса, усевшаяся рядом, радостно кивала, будто он ей увеселительную прогулку обещал. Потихоньку грызла лакомство и с любопытством олененка разглядывала вещи; зеленые глаза так и сверкали. Она, конечно, сунула нос в бамбуковую трубочку с рыбной мазью и позеленела больше, чем от килсея.

— Что это? — обиженно спросила Алина.

— Это урок не лезть в емкости с неизвестным содержимым, — проворчал Тротт, затыкая трубку пробкой. — Узнаете в свое время.

Она поспешно откусила еще кусочек сладкого, облизнула губы — и пальцы, тайком, смущаясь. И улыбнулась от удовольствия.

А Макс едва удерживался, чтобы не оскалиться или не выругаться. Лесной запах папоротников и мхов смешивался с запахом меда и едва уловимым — крови. Настройка на кровный поиск давала о себе знать обостренным обонянием и повышенной агрессивностью, но тут уже никуда не денешься, надо сдерживать раздражение, пока связь не ослабнет. С Михеем, когда тот учил его поиску, она ослабла только через несколько месяцев.

«Терпи, — сочувственно говорил друг, — я сам не очень понимаю, что поиск в нас пробуждает. То ли воспринимаешь кровника как раненую жертву, которую нужно догнать и добить, то ли как того, кого нужно защищать, а запах — сигнал, что нужна защита».

— Если проблем нет — не болтать, — добавил Тротт, поднимаясь и перекидывая сумку через плечо. Проверил нож, лук, плотно ли прилегает колчан со стрелами к бедру. — Не отставать. Воду пить по глотку, иначе будет тяжело идти. Пауков ближе к скалам не должно быть, они не любят прямой солнечный свет, но все равно глядеть в оба. И без раздумий выполнять мои команды, Богуславская! Понятно?

— Да, лорд Тротт, — послушно повторила она.

— Даже если хочется поплакать или упасть в обморок, — повторил он с жесткостью и протянул ей вторую сумку. — Сначала выполняете мою команду, все остальное — потом.

Богуславская наконец-то перестала улыбаться, сунула остатки лакомства в рот и, взглянув на Макса исподлобья — и снова став до ужаса похожей на Михея, — дунула на упавшие на глаза светлые вихры.

— Я все поняла, профессор, — серьезно сказала она, последний раз коснулась языком нижней губы, измазанной медом. Поднялась и взяла сумку. — Вы не думайте, я осознаю, что впереди засада и нас могут убить. Я очень постараюсь больше не подводить вас.

 

 

Весь день, пока они шли, принцесса действительно не давала повода для недовольства. Хотя Макс видел, как ей трудно, как украдкой она тяжело опускает голову, как задерживается перед очередным нагретым солнцем скальным уступом и потом лезет наверх, отчаянно закусив губу и не прося о помощи. Сил у нее было немного, зато воли хоть отбавляй.

Во второй половине дня с моря пришла гроза, вымочившая их до нитки. Пришлось пережидать ее под гранитным уступом — молнии били так плотно, что двигаться было опасно, — и в результате о вечернем отдыхе перед ночным марш-броском пришлось забыть. После грозы поменялся ветер, запах водорослей с моря пропал, потянуло гнилостным привкусом торфа и метана с низин. Но помимо грозы ничего страшного не случилось. Даже лорхов-пауков, которые ранее встречались в день по три-четыре особи — Макс давно научился видеть дальние сигнальные нити их паутины в кронах папоротников и предпочитал обходить их по дуге, — они не встретили. И наемников не было, и раньяры пролетали всего пару раз.

К двум пологим холмам, выступающим в море, путники дошли почти к ночи. Стальные небеса уже окрасились в красный и фиолетовый, солнце почти опустилось в волнующееся море. Макс намеренно приблизился к самой кромке берега и сейчас, оставаясь под прикрытием папоротников, наблюдал за перешейком, который им нужно было преодолеть в темноте.

Богуславская шуршала за его спиной, затаившись в кустах. Здесь не было воды — только редкие высыхающие лужицы на граните. Родник они прошли около двух часов назад, и Тротт разрешил остановиться на пять минут, чтобы наполнить фляги и привести себя в порядок. Теперь воду нужно было беречь: чем выше берег, тем реже встречались источники.

Холмы, на которые смотрел Тротт, шириной были около километра и с одной стороны обрывались в море высоченной слоеной стеной. Внизу виднелись серые каменные глыбы, между которыми крутило водовороты. С другой стороны заросший хилыми, местами полегшими папоротниками перешеек медленно спускался к болотистой низине. Над деревьями тут и там поднимались гранитные столбы и обветренные скалы, за которыми так легко было спрятать засаду, — и вариантов прохода, несмотря на ширину перешейка, оставалось немного.

Но, похоже, прятаться никто не собирался: над скалами кружили два раньяра с всадниками. Один пошел на снижение, навстречу ему взмыл третий. Сколько же их там? Пять? Семь, как говорил староста? Успели ли сюда подойти наемники на охонгах от твердыни Аллипа? Если да, то шансы пройти, и так мизерные, снижаются до нуля.

Макса очень беспокоило, что они не встретили наемников. Если преследователи на раньярах облетают деревни каждый день, то они должны были уже поговорить со старостой — и логично было бы отправить цепь ловчих навстречу. Макс целый день реагировал на каждый шорох — но нет, вокруг было пусто. Староста не сдал? Или преследователи решили, что никуда они не денутся, и, вместо того чтобы ловить их по лесу, проще схватить в бутылочном горлышке между морем и болотами?

Позади раздались легкие шаги — принцесса выбралась из кустов, встала рядом. Макс порылся в сумке, достал трубку с мазью.

— Я нанесу это на нашу одежду, — объяснил он спокойно, — замаскируем человеческие запахи.

Богуславская с сомнением посмотрела на емкость, на Тротта.

— Они нас по этой вони не обнаружат, профессор?

— Люди здесь нечистоплотны, их обоняние не реагирует на неприятные запахи, поэтому не заметят, если не переусердствовать. — Он зачерпнул пальцами мазь, присел на корточки и принялся мазать принцессе штанины. — С моря и так несет гнилыми водорослями, а с болот — растениями. Наша задача — обмануть инсектоидов. С этим мазь справится, просто забьет иные запахи.

Алина морщила нос — запах тухлой рыбы стоял удушающий.

— У нас есть около двадцати минут на отдых. — Макс поднялся, провел мазью ей по рукавам, по спине и ниже. — Через пять-шесть десятков шагов начнется короткий пустырь, нам нужно преодолеть его в полной темноте, между закатом солнца и восходом лун. Этот промежуток длится около получаса. И дальше примерно пятнадцать километров холмов, Алина. Местность очень сложная, идти придется всю ночь. Если пройдем, спустимся в густой лес — считайте, почти выжили. Учтите: нас ждут, и наверняка есть ловушки. Держитесь плотно за моей спиной. И молчите, обязательно молчите, Алина. Даже если ногу сломаете — молчите. Я уловлю, если с вами что-то не так. Если захотите привлечь внимание — касайтесь меня.

Он закончил, намазал себя, трубочку спрятал обратно в сумку. Посмотрел на принцессу — та, стараясь дышать через раз, разглядывала кружащих над скалами стрекоз. Глаза ее в густеющих сумерках медленно разгорались зеленым, а сама она заметно побледнела. Но кивнула молча, сжав кулаки.

— И смотрите под ноги, — добавил он. — Я могу скрыть глаза мороком, вы — нет. Свет радужек мягкий, тусклый, вряд ли обратит на себя внимание в пятнах сияния лун, но нужно минимизировать риск.

Она снова кивнула, покосилась на него с отчаянием.

— Неужели вам совсем не страшно, профессор?

— Алина, — проговорил Макс сухо. — Мы потом побоимся. А сейчас нужно думать. Страх — низший инстинкт, а боги не просто так дали вам разум.

Принцесса смотрела на него не моргая. Зрачки ее были расширены от паники, и он протянул руку и осторожно заправил ей за ухо упавший на глаза вихор. И мягко, успокаивающе погладил по щеке.

— Мне тоже страшно, — признал он, — но я справляюсь со страхом. И очень рассчитываю, что вы тоже способны на это, Богуславская.

— Рудлог, — тихо сказала она. — Я — Алина Рудлог.

Алина

Солнце село как-то внезапно: только что расстилающаяся перед ними пустынная лощина просматривалась как на ладони, и вдруг словно отрубили свет. Тут же заработало ночное зрение. Алинка судорожно вздохнула, подобралась… Профессор Тротт обернулся к ней — глаза его мерцали бледно-зеленым, — провел возле лица рукой, и мерцание пропало.

— Идем, — неслышно проговорил он и шагнул вперед.

Лощина плавной дугой поднималась к изножию холма, инляндец двигался быстро и неслышно. А Алинке казалось, что под ее ногами хрустит каждый камешек, каждая веточка, а звуки шагов разносятся по всей округе. Холм нависал над ней громадой, состоящей из гранитных и древесных теней, и мерещилось, что в темноте из-за каменных столбов и папоротника наблюдают враги. Вот сейчас засвистят стрелы, на них накинутся и схватят!

Принцесса сжала зубы и приказала себе не бояться. Шаг за шагом. Шаг за шагом. Никто ее не видит, она тень, призрак, и по пустырю осталось пройти совсем немного. Шаг, еще шаг…

Создавалось ощущение, что они идут очень долго и вот-вот поднимется из-за моря первая луна Лортаха. Алинка шла, опустив глаза, глядя на ноги Тротта, — когда он вдруг остановился, она мягко затормозила тоже, огляделась.

Они уже были в лесу. И вокруг все еще было очень темно и спокойно. Может, они зря боятся, и их вовсе не ждут? А увиденные вечером раньяры — обыкновенный патруль, какие многократно летали над ними?

Принцесса, немного приободрившись, шагнула ближе к Тротту и двинулась за ним дальше.

Максимилиан Тротт

Макс, в отличие от спутницы, не успокаивал себя возможной легкостью пути. Стратеги во всех мирах мыслят одинаково, и, если есть место для ловушки, глупо предполагать, что враги его не использовали. Тротту не нужно было видеть врагов, чтобы понимать: они здесь. Лес был полон шорохов, поскрипываний сломанных деревьев, но не кричали здесь ночные птицы и не верещали ящеры — а значит, покой лесных жителей был нарушен.

Инляндец, торопясь пройти как можно дальше в плотной темноте, скользил между деревьями, задерживаясь перед скальными выступами и слушая, нет ли кого за ними. Кое-где папоротники были повалены плотно, один на другой, переплетены, и приходилось искать обход — или, если такового не было, аккуратно лезть через стволы, надеясь, что они достаточно высушены солнцем и не провалятся под ногами. И все это время часть его внимания была направлена на спутницу — не отстала ли, не застряла и не ушла ли в сторону.

Луна вышла, когда они минут пятнадцать шли по лесу, — и тут же потянулись от папоротников длинные полосы теней и тусклого света между ними. Макс старался держаться теней, и принцесса от него не отставала.

Первую засаду он услышал издалека — впереди, за гранитным выступом, переговаривались двое. Сначала он их, правда, унюхал — пусть обоняние было почти обрублено вонью мази, но в гниловатом ветерке с болот он все равно уловил запах чужого прогорклого пота и немытых тел. И, тронув руку остановившейся за спиной принцессы, обошел засаду.

После этого началось испытание его внимательности и реакции. Макс показал Богуславской замаскированную листьями и кустиками сеть, лежащую на земле: ступи в такую, и окажешься подвешен между двумя папоротниками. Чем дальше они поднимались на холмы, тем чаще встречались и группы ловчих, и ловушки, так что все больше времени они тратили на обходы. Один раз Тротт едва не вывел их на спрятавшегося в тени скалы наемника, и только удача — тот зачем-то отвернулся, и Макс успел шагнуть обратно — спасла их от обнаружения.

Взошла вторая луна, стало еще светлее. Они как раз поднялись на вершину первого холма, почти лысого, и лавировали между скальными уступами. Тротт с каждым шагом становился все собранней и настороженней. Да, ожидаемы оказались и ловушки, и засады, но все равно перешеек они пока преодолевали со странной легкостью.

Как это часто бывает, от чрезмерной сосредоточенности он чуть не упустил то, что само бросалось в глаза. Спасла Богуславская: сначала что-то придушенно пискнула, затем схватила Макса за руку, потянула на себя. Второй рукой она зажимала себе рот, а подбородком усиленно указывала куда-то наверх.

И Тротт увидел: то, что казалось выступом скалы, то, что он даже ночным зрением не уловил из-за неподвижности, было затаившимся на вершине сонным раньяром. Сейчас, видимо, что-то почуяв, стрекоза вяло выползла на уступ, нависая над ними громадной тушей, чуть расправила крылья и тихо, сонно застрекотала.

По ночам крылатые инсектоиды вели себя так же, как их прототипы нормального размера, — впадали в некое подобие анабиоза, — но запах крови или приказ владельца мог на короткое время сделать их активными.

Макс сжал руку принцессы.

— Не двигайтесь, — едва слышно проговорил он.

Стрекоза заторможенно перебирала передними лапами, ее выпуклые огромные глаза в лунном свете жутковато блестели и, казалось, были устремлены прямо на них. Но Макса беспокоило не только чудовище. Если здесь раньяр — значит, и всадники где-то рядом. И точно: из-за уступа послышались тихие шаги, шорох доставаемой из ножен стали. Два человека? Нет, три.

Прирезать их нельзя — тварь возбудится от запаха крови и ревом соберет всю округу. Шаги все приближались; Макс выжидал — и, когда стрекоза снова замерла, отступил в тень, потянув за собой Богуславскую, ушел на пару десятков шагов назад, нажал ей на затылок, укладывая за упавший ствол, и вновь направился к вышедшим из-за уступа наемникам, обходя их по кругу. Ловчие уже удалились от стрекозы, и их тихие голоса хорошо были слышны в лесу.

— Был тут кто-то, говорю тебе! Просто так раньяр бы не забеспокоился, чует чужаков.

— Может, ящер пробежал?

— Сам ты ящер!

Макс оказался позади отставшего, неразговорчивого, примерился и резко ударил его рукояткой ножа в затылок. Наемник рухнул — и Тротт подхватил его под мышки, бесшумно уложил на землю.

— Э, а где Орхши?

— Только что тут был…

Подавшиеся назад бойцы наткнулись на тело товарища, заозирались, но вокруг никого не было.

— Что это с ним? Жив?

Один склонился над поверженным, начал щупать пульс, и Макс, воспользовавшись моментом, захватил у второго кадык, резко дернул вверх — и снова отпрыгнул в темноту. Ловчий захрипел, оседая на землю.

— Да вроде теплый… Э, что с тобой?

Третий наемник упокоился рядом с первым от удара по голове. Стрекоза, застывшая было, снова задвигалась, застрекотала, и Макс замер. Наконец она успокоилась, и инляндец, вытянув из-за дерева испуганно моргающую Богуславскую, осторожно, пытаясь держаться вне зоны видимости чудовища, прошел мимо скалы.

Еще несколько раз они обходили высаженных на скалы раньяров и патрули, пока не начался спуск в небольшую долину между холмов. Там посередине текла мелкая, но широкая речушка, в грозы превращающаяся в бурный поток, и лес там был куда гуще и менее переломанный, и земля влажной — а значит, не избежать чавканья по мхам. К этому моменту они прошли почти половину пути, а Максу становилось все больше не по себе. Слишком все легко, слишком.

И когда они спустились в долину, Тротт понял, что интуиция его не подвела.

— Что это? — одними губами спросила Богуславская, глядя на гигантские сети, которыми были оплетены, похоже, все папоротники в долине, — как будто кто-то набросил на деревья бесконечные зеленовато-серебристые покрывала. Кое-где ячейки сетей были настолько малы, что сквозь них и птица бы не пролетела.

— Паутина, — как можно спокойнее проговорил Макс, осматривая препятствие. В толстых сплетениях сетей подрагивали капли воды после вечерней грозы. Тронь нить — и посыпятся вниз. Чуть в отдалении билась небольшая косуля, кое-где виднелись вяло подрагивающие мелкие животные и птицы — видимо, выбились уже из сил. Но пауков не было видно. Скорее всего, ждали более крупную добычу.

Теперь стали понятны и отсутствие пауков-лорхов на последнем отрезке пути — их призвали сюда и заставили выплести все эти километры паутины, — и странная расслабленность наемников.

А зачем напрягаться и подставляться, если жертвам все равно придется пройти здесь? И если они не застрянут в паутине, то переход через долину займет столько времени, что днем их наверняка обнаружат. А может, и быстрее: Тротт теперь явственно ощущал слабый запах муравьиной кислоты — значит, сюда все же подошли охонги.

В любом случае обратно пути нет. Даже если удастся второй раз пройти мимо постов наемников — куда дальше? Пытаться добраться до тракта по болоту, на котором человека видно издалека?

— Сейчас нам придется проявлять чудеса ловкости, Богуславская, — ровно сказал он. — Подойдите ближе.

Она подошла, и он заправил ей крылья под сорочку, завязал снизу края так, чтобы плотно прижать. Своими он мог управлять, а принцесса наверняка махнет нечаянно, приклеится — и, пока он будет ее вызволять, сюда сбегутся все пауки и наемники округи.

Алина

Лес, укутанный паутиной, был страшен и, казалось, никогда не кончится. Лорд Макс выбирал ячейки в сетях покрупнее, пробирался сквозь них, и принцесса следовала за ним. Приходилось и прыгать, и проползать по земле, и тянуться на цыпочках, и выворачиваться — она никогда не думала, что может так вывернуться.

Болел живот и пересохло во рту, но она даже не вспомнила про флягу — все протискивалась в ячейки, видя прямо перед глазами подрагивающие капли воды на липких нитях, ползла, шагала…

К своему удивлению, Алина ухитрилась как-то не прилипнуть к сетям, и даже получалось не задевать нити. Все оказалось не так страшно, и через некоторое время принцесса стала даже подмечать систему, по которой была соткана паутина. Полотна изгибались почти параллельно друг другу на протяжении десятков, а то и сотен метров, образуя длинные коридоры, кое-где смыкаясь и снова размыкаясь.

Видела она издалека и пауков-лорхов, застывших в центре материнских паутин, — огромных липких «снежинок», растянутых между несколькими высокими папоротниками, от которых и брали свое начало сетчатые полотна.

Иногда Алинкин нос начинал щекотать острый, резкий запах муравьиной кислоты, очень густой, перебивающий даже вонь от рыбной мази. Она помнила, как пахло в зале, разрушенном тха-охонгом, но подобный ему гигант в лесу не мог двигаться бесшумно — а вокруг не было слышно ни треска деревьев, ни громкого шуршания крон, раздвигаемых тушей.

В конце концов принцесса увидела источник этого запаха — когда профессор, как всегда, быстро дернул ее за руку, призывая лечь на землю, и они оба затаились за плоским валуном, среди мелких, сантиметров двадцати в высоту, кустиков и мхов. Через несколько минут она наблюдала, как медленно, ворочая треугольными головами с жуткими челюстями, проходят в каких-то пяти метрах от них мелкие копии тха-охонга, похожие на смесь богомола и муравья размером с лошадь. Чудовищами управляли всадники, в их руках были факелы, и Алина сжалась, ужасаясь, что сейчас их увидят.

У места, где они с Троттом лежали, один из охонгов начал подергивать передними торчащими лапами-лезвиями, словно в раздумии, и всадник повел туда-сюда факелом, но инсектоид поковылял дальше, и принцесса едва удержалась, чтобы шумно не выдохнуть от облегчения.

 

 

Паутина очень замедляла движение. Луны прошли уже половину неба, Алинка отупела от желания спать, а долина все не кончалась. Пришлось перебираться через речку, замирая от страха — в тишине очень громко плескала вода, — снова вслед за Троттом перелезать через липкие сети. Она очень старалась не ошибиться. Но ступня поехала на скользком камне — и пятая Рудлог всем весом вляпалась в паутину.

Сеть завибрировала, крупным дождем с громким шорохом посыпались капли воды на землю. Профессор повернулся — принцесса молча дергалась, пытаясь высвободиться и запутываясь еще больше. Лицо инляндца вдруг показалось очень бледным. В руке его сверкнул призрачный клинок, и он принялся обрубать липкие нити. Алина, высвободив руку, достала нож, тоже принялась пилить паутину, но та была очень прочной и липла к лезвию.

Справа раздался тонкий паучий присвист, и принцесса, закусив губу, принялась работать ножом быстрее. Тротт выругался, в несколько взмахов обрубил оставшиеся нити и рявкнул:

— Бегом! За мной! Пока есть время уйти!

И она побежала.

Профессор тряхнул второй рукой — теперь у него было два призрачных клинка, и он работал ими, прорубая дорогу в полотнах паутин — неуловимо быстро, почти не останавливаясь. Алина бежала за ним, чувствуя, как горят легкие. Позади раздавались переливы свистов, где-то далеко взревел кто-то еще из инсектоидов, раздались отдаленные людские голоса.

Внезапно полотна паутины закончились, и беглецы помчались вверх по крутому склону. Под ногами принцессы заскользила щебенка, посыпалась, Алинка чуть не покатилась вниз — и повисла на руке перехватившего ее Тротта, пытаясь опереться о косогор: ноги скользили, не слушались. Наконец ее подтянули выше. Профессор, глядя ей за спину, выругался — и Алина оглянулась. К подножию холма ужасающе быстро приближались несколько всадников на охонгах, за ними двигались еще с десяток, виднелись в отдалении и пауки, и пешие преследователи. От ближайших ловчих вдруг россыпью полетели горящие стрелы, освещая часть склона, но упали далеко от беглецов, продолжая гореть. Их пока не заметили, но сколько продлится это везение?

— Алина, — резко позвал Тротт. — Пока они нас не видят. Вы сейчас быстро поднимаетесь дальше, на самую вершину, и потом двигаетесь к лесу как можно быстрее. Я вас найду. Понятно? Если не найду — идете к поселению дар-тени, как я вам объяснял.

— Но, профессор… — прошептала она, замерев от ужаса.

Тротт больно схватил ее за волосы, заставляя посмотреть себе в лицо. Оно было искажено от ярости.

— Я что сказал, Богуславская? — шипяще рявкнул он. — Немедленно!

И она, всхлипывая от страшного лорда Макса и страшной обреченной злости в его голосе, рванулась и побежала наверх, в темноте, цепляясь руками за камни, соскальзывая и снова поднимаясь. И задыхаясь от скорости и нехватки кислорода.

Оглянулась она через десяток секунд — чтобы увидеть, как профессор, полоснув ножом по ладони, мажет кровью по камням — и затем устремляется вправо, резко забирая дальше от моря. А через несколько минут оттуда раздался звук рога.

Алина снова оглянулась — преследователи повернули туда, за ним! Он уводил погоню от нее! И принцесса, закусив губу, полезла наверх.

Только бы выжил! Только бы выжил! Пожалуйста!

Она не могла сказать, сколько поднималась. Луны давно прошли две трети неба, и тени теперь повернули к морю. За это время несколько раз раздавались звуки рога, и огни факелов удалялись все дальше, а Алина все брела и брела… пока не оказалась на вершине второго холма.

Через несколько минут принцесса поймала себя на том, что прислушивается — очень давно не было слышно трубного рева рога. Ее начало трясти, по лицу потекли слезы, а она упрямо шла вперед, чувствуя себя слепой и беспомощной. Возможно, лорда Тротта сейчас убивают — и все из-за нее, глупой неуклюжей Алинки!

Она обернулась еще раз и похолодела, увидев мерцающие огни факелов. Похоже, часть преследователей поняла, что с помощью звуков рога их водят за нос, и решила прочесать тот склон, по которому поднималась Алина. Охонги были очень далеко, но двигались куда быстрее человека — расстояние, на прохождение которого она потратила уйму времени, они преодолели за несколько минут. Еще полчаса — и ее догонят!

Сверкнули и снова полетели вперед, к ней, горящие стрелы.

Слезы то ли от страха, то ли от беспомощности мгновенно высохли, и принцесса опять бросилась бежать.

Она долго бежала — сердце колотилось все сильнее и сильнее. Холм пошел вниз, и она прыгала через стволы, запиналась о камни, падала, поднималась и неслась дальше.

Сбоку полыхнуло красным — это пролетела горящая стрела, воткнулась в нескольких метрах от принцессы. Алинка обернулась: преследователи были уже на вершине холма, а она убежала оттуда совсем недалеко! Снова полетели стрелы. Сзади раздались возгласы — она поняла, что ее заметили, и, поскуливая от ужаса, ускорилась так, что в глазах потемнело, начала петлять между деревьями, как заяц, оглядываясь через плечо. Ловчие были совсем близко, послышались окрики. Алина запнулась, но удержалась на ногах, побежала дальше, взвизгнула — навстречу ей метнулся кто-то темный, дернул за руку и поволок дальше за собой.

Лорд Тротт. Живой.

У нее словно второе дыхание открылось, и она полетела за ним, не чувствуя ног. Но наемники окружали их, отрезая путь. Вот навстречу понесся охонг, второй, третий заходил сбоку по дуге — его всадник раскручивал ловчую сеть. Тротт еще ухитрялся проскальзывать между преследователями, об его щит то и дело стучали стрелы, но их прижимали все ближе к обрыву у моря.

В лесу стало совсем темно. Луны зашли.

Внезапно профессор остановился, развернулся к наемникам, прикрывая Алинку собой. Принцесса покосилась назад. За их спинами скала обрывалась в море, а спереди, окружая их, из леса выходили с полтора десятка нейров на охонгах.

Тротт тяжело дышал, рука его на запястье принцессы сжималась жестко. Оглянулся. Сбоку его лицо подсвечивалось красноватыми всполохами от факелов.

— Вы плавать умеете? — спросил, едва выговаривая слова из-за частящего дыхания. О щит с треском ударили стрелы.

— Что? — опешила принцесса.

Он мотнул головой, подхватил ее на руки, бегом, под свистящими стрелами преодолел метры до обрыва — и, раскрыв крылья, прыгнул вперед.

Алинка даже не смогла завизжать — от страха свело горло. Вниз и мимо них в темноте летели обычные и горящие стрелы, а Тротт парил на крыльях над морем. Он успел спланировать на несколько метров вниз, когда крылья у него вывернулись — и беглецы рухнули в воду.

Они не разбились — это было чудом, — не утонули, хотя принцесса ушиблась и на мгновение потеряла сознание. Сверху вопили, сверху стреляли, но стрелы в кромешной темноте летели мимо.

— Профессор! — шепотом кричала Алинка, барахтаясь в воде и оглядываясь. — Лорд Макс! Где же вы?!

Он вынырнул неподалеку, проводил взглядом горящую стрелу, упавшую далеко, подплыл к принцессе ближе — и она со всхлипом обхватила его руками, почти вскарабкалась на него, целуя куда попадала: в плечо, горло, мокрую бороду.

— Вы живы! Живы!

— Вы меня так утопите, — сказал он сипло, сжимая ее за талию. — Прекратите, Богуславская.

Она никак не могла отцепиться — так и застыла, прижимаясь к нему и вздрагивая. Он спокойно поводил крыльями в воде.

— Это еще не конец, но пока мы в безопасности, — добавил профессор, прислушиваясь к окрикам сверху. — Они думают, что мы разбились. Но у нас нет времени обниматься, Алина.

Принцесса только сильнее сжала руки, и Тротт вздохнул.

— Все, Алина, довольно сантиментов, — сказал он, отрывая ее от себя. — Нельзя расслабляться, слышите меня? — Лицо его было очень близко, и Алинка попыталась сосредоточиться на движении губ, чтобы понять его. — Надо плыть. Есть надежда, что успеем до восхода выйти на берег за холмами. Понимаете меня?

Она закивала, оглянулась. Неподалеку виднелись страшные валуны, о которые они могли разбиться, между ними плескали волны. Сильно пахло водорослями.

— Нас тут никто не съест? — тихо спросила она.

— Нет, крупные хищники водятся на глубине, а здесь всего три метра, — успокоил Алину Тротт и поплыл вперед. — Двигайтесь, Богуславская, — бросил он через плечо, — и постарайтесь не утонуть. После всего случившегося это будет очень невежливо по отношению ко мне.

Она фыркнула, мгновенно взбодрившись от негодования, и спешно погребла за ним.

 

 

Плыли они бесконечно долго. Алинка ужасно замерзла: вода была теплой, но ей казалось, что уже деревенеют руки и ноги, сводит губы. Сумка тянула вниз, крылья, заправленные под сорочку, только мешали — благо профессор заметил это, подплыл к ней и помог вытащить их наружу. А самое ужасное — принцесса работала руками и ногами, отплевываясь от воды, старалась двигаться побыстрее, но создавалось впечатление, что она зависла на одном месте — так медленно смещались назад холмы.

— Не успеем, — раздался голос Тротта. Алинка, погруженная в себя, стараясь не стучать зубами, повернулась к нему, хлебнула мерзкой соленой воды, закашлялась. Профессор смотрел на небо — оно серело. — За мной, Богуславская.

Он направился к берегу, к покрытой трещинами каменной стене. Пятая Рудлог, упрямо дергаясь всем телом и тяжело дыша, повернула за ним, даже не спрашивая, что он собирается делать. Море, слава богам, успокоилось и теперь напоминало зеркальную серую гладь.

Через полчаса она, лавируя меж валунов, добарахталась до скалы — та нависала прямо над их головами, и страшно было, что может осесть и похоронить их под собой. Профессор плыл вдоль стены, что-то высматривая. Кое-где дно поднималось, и он шел по грудь
в воде.

Позади раздался рев. Алина оглянулась: небо совсем посветлело, и она увидела, как из-за выступа берега, с которого они прыгали ночью, вылетели несколько раньяров.

— Быстрее, — резко позвал Тротт.

Он уже стоял по колени в воде, протягивая принцессе руку. Вытянул ее и потащил за собой, в трещину, разошедшуюся треугольником и образовавшую узкую пещеру, невидимую с моря. Здесь был даже кусочек сухого камня — и Алина прошла туда на негнущихся ногах, остановилась, сотрясаясь от холода. Профессор со стоном рухнул рядом, прислонившись плечом к влажной скале, сразу закрыл глаза. С их одежды текла вода.

Снаружи снова раздался рев.

— Мы переждем день, — проговорил Тротт медленно, словно язык слушался его неохотно, — ночью опять поплывем. Осталось немного. Сейчас нужно поесть, выпить пресной воды и поспать, Алина.

Он нащупал флягу, зубами открыл ее, выпил. Глаз он не открывал.

— Х-х-хо-ро-шо. — Зубы принцессы выбивали дробь. Она тоже попыталась попить и чуть не уронила флягу, а зубы стучали о горлышко так, что глотнуть она смогла не сразу.

Инляндец с усилием открыл глаза, посмотрел на нее. Протянул руку.

— Идите сюда. Будем греться.

И, когда она шагнула к нему, притянул к себе на колени, обнял руками и обхватил крыльями. Лорд Макс тоже был холодный и мокрый, но близость действительно согрела их обоих, как и несколько съеденных кусочков калорийного медово-орехового лакомства. И Алина, уже засыпая, пригревшись на груди наставника, осторожно, чтобы не разбудить, пошевелилась и обняла его своими крыльями.

* * *

Командир отряда наемников, нор Хенши, доверенное лицо тха-нора твердыни Аллипа, был опытным бойцом, и лицо его, изуродованное шрамами, заставляло трепетать врагов, а подчиненных — отводить глаза. Он был жесток и резок, но обилие пролитой крови не развило в нем жажду пускать ее еще и еще: к своей службе Хенши относился отстраненно, казни и пытки устраивал по необходимости, а не из-за внутренней жажды чужих страданий.

Не был он и честолюбив. Хоть и текла в его жилах благородная кровь норов — потомков воинов-аристократов, пришедших с богами из старого мира, — он довольствовался своим местом и не стремился стать тха-нором, получить земли и твердыню во владение. Он был идеальным псом своего господина и приказы выполнял по-собачьи беспрекословно.

Именно нор Хенши несколько лун назад с большим отрядом наемников осматривал леса, принадлежащие тха-нору, в поисках беглых рабов и наткнулся на нескольких женщин из селения дар-тени, которые увлеклись сбором ягод и забрались слишком далеко. Это была невиданная удача и возможность устроить ловушку. Жрецы давно платили золотом и особым расположением за пойманных дар-тени. А что с ними делали в подвалах храмов и твердынь и зачем — Хенши не интересовало. Да и что с ними могли делать такого, чего он не делал сам?

Глупых баб схватили, устроили засаду, и появившихся через несколько дней бойцов дар-тени застали врасплох. Четверых нашпиговали стрелами, отрубили крылья как трофеи и головы, чтоб живучие твари не воскресли, пятый же дрался как самка охонга в период спаривания, но его взяли числом, опутали сетями, продавили колдовские щиты охонгами и решили отвезти в подарок тха-нору. Одна из женщин, которую даже пугать сильно не пришлось, назвала имена убитых. И живого. Того самого Охтора. Которого сейчас нор Хенши узнал в крылатом защитнике беловолосой девки.

Об Охторе нор Хенши слышал еще тогда, когда безусым юнцом вступил в свой первый отряд. Имя колдуна звучало вечерами у костров среди имен других крылатых, когда старые солдаты рассказывали байки — и обязательно была среди них какая-нибудь история о проклятых полулюдях-полуптицах, что пришли из другого мира и называют себя дар-тени. Они до сих пор ходили в другой мир, добывая там себе богатства, и скрывали двери в него от людей Лортаха, не молились четверым богам, по ночам крали женщин у честных селян, потому что не было у них своих, а рождались и росли в горах в опустевших птичьих гнездах. Были способны выпить из человека душу одним взглядом, и тогда не мог он попасть в загробные роскошные дворцы четверых богов. Еще обладали нечеловеческой силой и скоростью, а также способностью воскресать из мертвых.

Стычки с дар-тени происходили довольно часто: несколько твердынь стояли в трех-десяти днях пути от горного массива, у которого и располагались поселения крылатых, и тха-норы то и дело пробовали защиту соседей на прочность. Но неведомая сила отводила отряды владельцев твердынь от селений, и поймать крылатых можно было только когда они выходили из своих земель в большой мир.

Жили они закрытыми общинами, редко впуская кого-то из обычных людей к себе — и еще реже выпуская, лазутчики в их поселениях долго в живых не оставались. Торговали, правда, потихоньку с жителями ближайших деревень и рыбацких поселков, ибо враждебность враждебностью, а золоту любые границы нипочем. Кто-то из торговцев даже нанимал крылатых в сопровождение обозов, ибо они были хорошими бойцами, но в общем все сведения о них были полулегендами, полуслухами, перевранными и преувеличенными народной и солдатской молвой.

Молва же выделяла среди крылатых «старших» — так называли тех, кому приписывали долголетие, особые силы и знания. Глав поселений, лекарей, к которым тайком ходил простой народ, бойцов, отличившихся в битвах с солдатами тха-норов. Верили, что они знают, где проход в другой, изобильный мир. И нор Хенши воспринимал бы эти байки с равнодушием бывалого солдата, если бы среди норов — не среди простых наемников — не знали об интересе жрецов к дар-тени. Особенно к старшим дар-тени.

Его и его людей за поимку Охтора наградили сполна. И господин, заключив крылатого в темницу, спешно вызвал из Лакшии одного из старших жрецов, Урухши.

В те дни, когда крылатого колдуна пытали в подвалах твердыни, нор Хенши отсутствовал — со своим отрядом ловил и вешал разбойников на тракте. Лихие люди начали потрошить торговцев, которые возили товары через земли тха-нора и отдавали мзду за пользование дорогами и защиту. И когда Хенши вернулся и обнаружил могучего тха-нора, как и прибывшего в замок почтенного жреца Урухши, убитыми, он поклялся найти убийцу и отомстить. И повторил клятву сыну тха-нора, вступившему во владение твердыней
Аллипа.

Сейчас в отряде Хенши были солдаты, присутствовавшие в зале твердыни, когда зеленоглазый колдун с обрубленными крыльями поднялся из темницы, оставляя за собой трупы лучших воинов тха-нора, и одним словом превратил оружие противников в прах. И на их лицах старый ловчий видел суеверный страх, и губы их шевелились, читая молитвы. С утра Хенши, загонявшему беловолосую девку, рассказали, что поскакавшие на звук горна всадники гибли один за другим: колдун ухитрялся и убегать, и устраивать засады, и молча расправляться с противником. Уничтожив почти половину преследователей, крылатый оторвался от погони и добрался до девки. И только из-за него добыча ускользнула из рук.

 

 

С утра наемники на раньярах обыскали всю прибрежную полосу у скал. Беглецы должны были разбиться — Хенши собственными глазами видел в свете горящих стрел, как в полете у колдуна подвернулись крылья и он рухнул. Но тела не нашли. Хищников, способных сожрать их за ночь, у берегов не водилось, и здесь было слишком мелко, чтобы тела ушли на дно. Можно было предположить, что за ночь трупы унесло в море. Но нор Хенши, верный пес своего господина и опытный наемник, не любил полагаться на предположения.

Поэтому ловчие двинулись дальше прочесывать лес и осматривать побережье. А к твердыне Аллипа полетел гонец с известием о событиях ночи — и Хенши в очередной раз порадовался, что он не тха-нор и не ему держать ответ перед императором. Понес гонец и известия о том, что если кровник тха-нора Венши, сына убитого господина, остался в живых после падения, то он обязательно будет найден и снова доставлен в твердыню Аллипа. Живым или
мертвым.

ГЛАВА 8

Начало марта, Бермонт

Его величеству Демьяну сообщили об открывшемся переходе в другой мир ночью, когда он мирно спал рядом с Полиной во внутреннем дворе замка, у озерца. Сначала король почуял запах Свенсена и недовольно рявкнул во сне, подбираясь ближе к своей медведице — та была горячей и уютной, и бока ее размеренно вздымались. Подполковник гортанно заворчал, настаивая, и Демьян нехотя открыл глаза, недовольно мотнул башкой. Но человек внутри взял верх, поэтому он поднялся, с сожалением оставляя Полину одну, обернулся и тяжело зашагал к входу в замок.

— Прорыв случился еще вчера вечером, — коротко докладывал Свенсен, — в горах между Бермонтом и Йеллоувинем, недалеко от перевала Облачный. На приличной высоте, более полутора километров над долиной Вирно. Там пологий склон почти посередине горного массива. Когда стало известно, сразу доложили, ваше величество. Военные и линдморы ждут вас.

Демьян, уже собранный и внимательный, мрачно кивнул: в складках и долинах гор, полукругом подпоясывающих Бермонт от северных морей вдоль границы с Йеллоувинем и до Блакории, можно спрятать сотню переходов, и их обнаружат далеко не сразу. Хоть и ожидали после предсказания Тайкахе прорыва в горах, на каждый склон патрули не поставишь. Странно, конечно, что провал образовался не у столицы, как в других государствах.

У дверей в замок ждали слуги — Свенсен и об этом позаботился.

— Далеко дошли враги? — поинтересовался Демьян, принимая у слуги гъёлхт, обматывая им бедра и перекидывая оставшуюся ткань через плечо. Ополоснул лицо и руки из кувшина, который держал второй слуга, и направился дальше.

— Только спустились в долину. Захватили железнодорожную станцию и несколько хуторов. Часть семей успела убежать, но уже есть жертвы. Пока нападающих блокировали подтянувшиеся военные части, и бои идут ожесточенные, Демьян. Иномирян очень много. Как мошкары летом. Нас продавливают, первые отряды выкосили подчистую. Армия срочно движется туда.

Короткое введение в курс дела закончилось перед дверями зала, где собрались военные и главы кланов. Было проведено срочное совещание, и, когда солнце еще не взошло на небо, линдморы направились в свои линды — поднимать на подмогу оставшиеся отряды. А Демьян Бермонт в сопровождении личной гвардии ушел телепортом в ближайший к месту военных действий город — открыть Зеркало напрямую к месту боя, в горы, придворный маг не мог.

К долине, где кипел бой, король прибыл к рассвету на военном тяжелом автомобиле. И, даже не успев увидеть место сражения, учуял в морозном горном ветре удушливый запах муравьиной кислоты и людей чужого мира, дыма и пороха — так, что по жилам плеснуло адреналином и желанием драки.

Прежде чем выйти из внедорожника, Демьян воткнул себе в руку очередную иглу — он не забыл и не мог забыть о своем обете, — переждал вспышку боли и направился к обзорной площадке, чтобы увидеть поле битвы своими глазами.

 

 

Белоснежные горы отсвечивали нежно-розовым и фиолетовым, играли радуги в снежной пыли, что смывал с вершин ветер, а наверху, на склоне горы над долиной, сиял призрачный цветок перехода. Издалека он казался размером с ладонь. Под ним шевелилась, двигалась вниз живая черная чешуя, из-под которой почти не было видно снега. Это спускались на подмогу первым захватчикам чудовищные охонги и тха-охонги. Стрекозы давно были внизу и атаковали отряды, вставшие на пути иномирян.

Долина Вирно представляла собой огромный заросший ельником треугольник, вершина которого поднималась на склон, где открылся переход. Стороны ее были ограничены соседними пиками, а в изножье лежало покрытое льдом озеро. То тут, то там в долине были разбросаны хутора — всего около полусотни домиков с аккуратно огороженными полями, сараями и загонами для животных. В долину, обходя озеро, дугой поднимались железнодорожные пути, расширялись на несколько колей у станции из красного кирпича и уходили к ближайшему крупному городу, откуда и прибыл Демьян.

Город лежал всего в тридцати километрах отсюда, и к нему-то наверняка и пойдут иномиряне, если прорвут оборону здесь.

Сейчас на путях стоял товарный поезд. Некоторые вагоны были опрокинуты взрывами, из них высыпалась щебенка. Железнодорожная станция, наполовину разрушенная, дымилась.

От канонады выстрелов с крутых гор по сторонам «треугольника» сходили небольшие лавины; бермонтцы, укрепившись в незахваченных хуторах, встречали атаки раньяров шквальным огнем, но то и дело очередная огневая точка замолкала, и нападающие продвигались еще на несколько сот метров дальше.

Демьян смотрел на бой с противоположной стороны долины, со склона над озером. Рядом с ним стояли военные и линдморы, чьи земли находились неподалеку, и поэтому их части уже успели подойти сюда. К ставке командующего постоянно подтягивались новые отряды, но, если не дождаться основной армии, они тоже будут перемолоты в попытках задержать врага.

Если бы открытие перехода было замечено на стадии формирования «цветка», то Демьян, возможно, успел бы закрыть его. Сын Хозяина лесов смутно представлял, как это сделать, но если получилось у Талии и Василины, то должно было выйти и у него. Теперь же требовалось пройти через долину, в которой кипели бои, и подняться по склону вверх. И, конечно, иномиряне не будут спокойно ждать, пока он закроет ворота в их мир. Поэтому нужно продавить врага до портала и там уничтожать его быстрее, чем будет подходить подкрепление. А на данный момент задача — сделать так, чтобы захватчики увязли в этой долине, и дать время частям и орудиям, расположенным вдоль Медвежьих гор, подтянуться сюда.

— Жителей вывезли? — проговорил Бермонт, повышая голос из-за оглушающего эха взрывов. Далеко перед ними с десяток стрекоз с ожесточением кидались на крышу хутора, где укрылись отстреливающиеся солдаты.

— Всех, кто остался в живых, — ответил линдмор Сетьин, на чьих землях и началось вторжение и чьи отряды первыми встретили врагов.

Демьян кивнул, присел, пощупал высокий берег озера, прислушиваясь, в поисках трещин и слабых точек породы. И удовлетворенно оскалился.

— Командуйте отступление. На первой линии оставьте отряд, который будет сдерживать нападающих во время отхода. Затем тех, кто остался на передовой, нужно будет эвакуировать Зеркалом. Отправьте к ним мага… есть у нас здесь маги, которые способны в горных условиях настроить и удержать устойчивое Зеркало?

Вопрос не был праздным: Бермонт обладал сильной армией, но мощных магов в ней были единицы.

— Есть, мой король.

Демьян чуть расслабился, повел рукой — в ней материализовался тяжелый черный молот.

— Тогда начинайте, Сетьин.

 

 

Когда из бермонтцев в долине осталась горстка военных, которые ожесточенно обстреливали лавину захватчиков, Демьян уже нетерпеливо шагал метрах в двадцати от берега озера.

— Готово, мой король, — услышал он. Сделал еще несколько шагов, широко расставил ноги, как лесоруб для упора, размахнулся — державшиеся поодаль соратники услышали вибрирующий гул молота — и ударил в скалу под ногами.

Земля задрожала. В обе стороны от его величества с сухим треском, перекрывшим даже грохот выстрелов, побежали разломы. Демьян поспешно отступил на шаг назад, нахмурился — наступила тишина — и ткнул пяткой в землю за трещиной.

Огромный кусок берега дрогнул и, набирая скорость, заскользил вниз… быстрее, быстрее… двухметровый слой льда над стылой водой начал вставать на дыбы и ломаться, и тут обломок ухнул в озеро.

Лед поднялся стеной, крошась и взлетая осколками, понесся трескающейся волной вперед, и тысячи тонн вод озера выплеснулись с другой стороны горной чаши. Темная высокая волна, увенчанная крошевом льда, полетела к далекому подножию склона, по которому спускались иномиряне. До дома, где отстреливались последние защитники долины, оставалось несколько километров.

— Эвакуировать! — рявкнул Демьян.

Вода стремительно поглощала лес и хутора, а глыбы льда работали таранами: перемалывали дома и деревья, поля и загоны для животных, и такой силы был поток, что поднимал и бросал в нападающих вагоны со щебенкой. В водоворотах крутились, дергая ногами, огромные инсектоиды, крошечными точками выглядели тонущие люди. Через десяток минут волна захлестнула хутор, где оставались бермонтские военные, через пятнадцать — плеснула по склону, на который панически лезли вверх захватчики, поднявшись метров на триста, не меньше, и, смыв добрую часть иномирян, понеслась обратно, превратившись в мешанину изо льда и деревьев, насекомых, домов и людей.

Слава богам, поток растерял большую часть мощи на сложном рельефе долины, а то быть бы смытыми и отрядам Бермонта, вставшим за озером. Но и так он поднялся почти до кромки обрушившегося берега, показав содержимое своего пенного стылого брюха во всей его физиологической мерзости, и отступил, оставив долину совершенно непроходимой.

Военных, что оставались на хуторе, успели увести через Зеркало. Но вернулись они не все. Прикрывая отступление основных частей, погибло больше половины защитников.

 

 

Демьян понимал: передышку он выиграл небольшую, и бой этот был разминочным, настоящие битвы впереди. Но к тому времени, как застынет долина, подойдут основные армейские соединения, и пусть враг тоже нарастит силы и успеет перестроиться — тут разговор будет уже иной.

А пока нужно тщательно замаскироваться в густом снежном лесу и методично истреблять единственных, кто способен сейчас к наступлению, — стрекоз, благо орудий класса «земля — воздух» у Бермонта достаточно. Дать приказ гарнизонам ближайших городов готовиться на случай, если враги решат по воздуху прорваться к одному из них. И делать вылазки к захватчикам по ночам.

Берманам, в отличие от иномирян, горные морозы и темнота не страшны, а для морального духа противника нет ничего хуже, чем просыпаться поутру и видеть рядом трупы соратников.

И, конечно, сам Демьян, как глава страны и армии, должен оставаться здесь, пока враги не будут побеждены. Это другие государи могут вести войну, сидя во дворцах. Он же прежде всего боец и должен возглавлять наступление, иначе опозорит и клан Бермонт, и кровь первопредка.

Как бы ни трудно было оставлять Полину одну.

 

 

Мобильная связь в горах работала с трудом, тратить ресурс мага на отправку его величества в замок и обратно было чрезмерной роскошью, да и вдруг не сможет вернуться обратно в нужный момент? Поэтому, если выдавалась свободная минута, его величество писал короткие письма супруге и матушке.

 

 

«Полина, мне жаль, что мы не успели попрощаться. Не скучай, я постараюсь, чтобы эта война не стала затяжной, но за несколько дней ее завершить, к сожалению, невозможно. Ты вольна делать что пожелаешь, но, Полюш, ни в коем случае не вздумай приехать сюда, ко мне, даже если очень соскучишься. Я запрещаю тебе. Здесь опасно.

Целую твои руки, жена моя, и надеюсь увидеть тебя прежде, чем сойдет снег и появятся первоцветы».

 

 

К долине продолжали прибывать отряды из ближайших линдов, и линдморы один за другим представали пред королем и выказывали ему свое почтение. Были среди них и старшие сыновья берманских баронов, которых Демьян наказал нахождением в медвежьей ипостаси, пока не вернет свой облик Полина. Как бы ни относились они к королю, не явиться на зов не посмел никто.

Прибыл и Ветьин Ровент, сын Ольрена Ровента, возглавлявшего восстание против королевы. Попросил принять, как и полагается, поклонился, войдя в палатку короля, отчитался о количестве солдат и оружия, что прибыли с ним и поступали в распоряжение его величества. И в конце, когда Демьян кивнул, отпуская, выпрямился, на что-то решаясь, и произнес:

— Могу я поговорить с тобой о моем отце, мой король?

— Нет, — ровно ответил Бермонт, однако глаза его пожелтели и во рту блеснули клыки.

— Прошу, — тише добавил наследник линда и склонил голову.

— Нет! — рявкнул Демьян, и Ветьин дрогнул от силы его ярости и ушел. И хорошо, что ушел. Вздумай он настаивать и просить о милости, и клан Ровент мог бы лишиться и старшего наследника. Король и так слишком мягко наказал предателей и не имел права на милосердие. Смягчись сейчас — пройдет несколько лет, и о доброте твоей забудут, зато запомнят, что правитель слаб и подвержен жалости. А это обязательно выльется в очередное восстание.

Полина, четыре дня спустя

«Демьян,

я ужасно переживаю за тебя и, честно говоря, не знаю, о чем писать. Я просыпаюсь каждый день почти на полтора часа, и мне очень скучно. Вот хорошо было бы проспать до того момента, как ты вернешься! Открыла глаза, а война уже закончилась и ты со мной!

В новостях показывают ужасы про бои. Видела и тебя мельком.

Я бы хотела быть рядом, но понимаю, что буду только мешать, поэтому послушаюсь тебя. Раз ты в остальном меня не ограничиваешь, попробую выходить из замка хотя бы на час, посещать разные мероприятия. Или устраивать их здесь. Матушка твоя обрадовалась, когда я сказала о своем решении: она уверена, что людям Бермонта нужна моя поддержка, пока ты воюешь. И предложила дать моему личному секретарю задание составить список мероприятий, где мое участие было бы полезно.

Думаю, первым делом нужно посетить раненых в лечебнице.

Постскриптум. Да, я с удивлением узнала, что стала первой в мире медведицей, у которой есть личный секретарь и целый штат прислуги. И фрейлины. Богов ради, что эти бездельницы делали, пока я носила шкуру?

Постскриптум 2. Мои и твои гвардейцы, кажется, соревнуются, кто лучше меня охраняет. Меня все время преследует толпа военных. А в Рудлоге я думала, что двое — это много! Очень хочется начать прятаться, чтобы их подразнить (зачеркнуто). Понимаю, у них такая служба.

Постскриптум 3. Я люблю тебя!

Твоя Полли».

Ее величество Полина-Иоанна дописала письмо, сложила в конверт и с удовольствием запечатала его личной сургучной печатью — этот процесс ей нравился, как и дымок от растопленного сургуча. Еще раз перечитала весточку от мужа, прижалась к тонкому листу бумаги носом — нюх ее так обострился, что она ощущала запах Демьяна, — вздохнула и подошла к окну, решая, что делать.

Заняться было нечем. За окнами стоял солнечный и морозный день, внизу раскинулся Ренсинфорс с его яркими домами и остроконечными крышами, по площади сновали люди, и у всех было какое-то дело, кроме нее, Пол. Она потянулась было к телефону и набрала Марину — но сестра, как все последние дни, не смогла ответить.

Оставалась Василина, но они и так созванивались почти каждый день, и совестно было отрывать ее от дел. У Ани еще не была налажена телефонная связь, и они виделись раз в неделю: старшая сестра приходила в Бермонт сама, часто с ней появлялись и Каролинка с отцом.

В первую после пробуждения Полины встречу Святослав Федорович выглядел очень подавленно, хотя и старался своих эмоций не показывать. Улыбался мягко, спрашивал, как себя чувствует, обнял с тем же теплом, что всегда ощущалось в нем. Но видно было, что он очень переживал, как она поведет себя. И Поля стиснула его в ответ и возмущенно проговорила:

— Па-а-ап, ну что ты, я же тебя все равно люблю! Я все равно твоя дочь! Как и все мы!

— Вот именно, — невозмутимо поддержала ее Ангелина, и короткие полчаса встречи в этот раз были полностью посвящены воспоминаниям о детстве Полины, в которых Святослав Федорович принимал живое участие.

Но Полли не отказалась бы встретиться и с Игорем Ивановичем. Во-первых, Стрелковский тоже был значимой частью ее детства, многому научил ее, и она всю жизнь уважала его и тянулась к нему. Во-вторых, очень хотелось узнать побольше об их отношениях с мамой. Любопытно ведь! А в-третьих, в Иоаннесбурге оставались собачий приют, которому очень нужна была помощь, и ее подопечная бабушка, Тамара Марковна, и Полина беспокоилась, продолжает ли Стрелковский навещать ее. И капитан Дробжек, у которой должен был родиться ребенок. А это значит, что у Полины будет еще одна сестричка. Или братик.

Может, позвонить сейчас и пригласить их с Люджиной в гости? Конечно, он очень занят, в Рудлоге тоже война, но, возможно, выделит полчасика…

Поля защелкала телефоном в поисках номера, и тут трубка завибрировала в ее руке. Звонила секретарь:

— Ваше величество, простите за беспокойство…

— Ничего страшного, беспокойте меня, пожалуйста, — поторопила Полина. Помощница ее, леди Мирьям, отличалась неспешностью и монументальностью, происходила из клана Бермонт и была дальней родственницей матушки Демьяна. И очень гордилась и королевой, и своей должностью. Поля, может, и хотела бы кого-то порасторопнее, но рот не открывался ее уволить.

— К замку пришел шаман Тайкахе. Его приняли со всем уважением, предложили отдых и обед, но он отказался, сказал, что явился увидеть вас. Сейчас он во внутреннем дворе…

— Уже бегу! — радостно воскликнула Поля, действительно выбегая из спальни. Перед дверями в коридор все-таки вспомнила, что королеве полагается двигаться величественно и неспешно, и даже продержалась до первого этажа — но движения ее все ускорялись, и в зеленый, заросший лесочком двор Полина выходила быстрым шагом. За ней спешили охранники.

— Здесь мне никто не навредит, — проговорила она, обернувшись у самого выхода, — оставьте нас наедине.

Гвардейцы неохотно остались у дверей, все восемь человек, и Поля, отвернувшись, воздела глаза к небу. У кого-то, похоже, паранойя.

Тайкахе, такой же морщинистый, черноволосый, маленький и старый, каким она его запомнила, сидел у края озерца, скинув свои шкуры тут же, на берег. Под ними он оказался одет в пеструю полотняную рубашку, вышитую красными оленями, синими зайцами и оранжевыми солнышками с веселыми лучиками. Шаман медитативно жевал табак и водил раскрытой ладонью по поверхности воды, а из нее, почти выскакивая на берег, тыкались к нему, мешая друг другу, карпы и форель. Издалека казалось, что вода кипит под его рукой. Поблизости прыгали по траве воробьи и синички, паслись расплодившиеся зайцы, что ухитрились уберечься от медведицы-Пол, и даже парочка маленьких диких поросят мирно лежала у бока старика, прикрыв в блаженстве
глаза.

Полина поумилялась открывшейся картине, потом вспомнила, как она радостно ловила и рвала этих поросят и зайцев, и немного расстроилась.

— Здравствуй, Тайкахе, — сказала она, подойдя ближе. — Я очень рада тебе.

Шаман поднял голову, довольно закряхтел — в лучах солнца лицо его расплылось в ласковой улыбке, узкие глаза в окружении лучиков-морщин заблестели. Рыбы в воде заплескали хвостами, уходя на глубину.

— И тебе здоровья, солнечная королева. Садись рядом, отдохни, а я посмотрю на тебя.

— Да куда ж больше отдыхать, — весело проговорила Полина, опускаясь рядом на колени. — Я целыми днями сплю.

— И хорошо, что спишь, и правильно. — Тайкахе отцепил от пояса флягу, хлебнул из нее, покатал во рту жидкость с травяно-спиртовым запахом — и неожиданно цепко схватил Полину за руку, вжал палец в запястье, закрыл глаза. Подождал с полминуты, поцокал довольно.

— Ай, ай, хорошо на поправку идешь, душа обратно в теле прорастает. Дай вторую руку, медвежья жена.

Снова палец на запястье. От рук шамана шло тепло, как от печки. Или это Поля на солнышке пригрелась?

— Хорошо, — проскрипел шаман, отнимая руку. — Сильная женщина, крепкая. Пока твои якоря свои обеты держат, все хорошо будет.

Маленькая синичка прыгнула Тайкахе на плечо, и он аккуратно пощекотал ее пальцем, почмокал, смешно вытягивая губы в трубочку. Поля смотрела на него, и почему-то на глаза наворачивались слезы. Старик, могущественный, но чистый и трогательный, как дитя, и одинокий в своем могуществе.

— Спасибо тебе, Тайкахе. — Полина погладила его грязную ладонь. — За то, что помог и что на себя обязательство взял. Ты ведь мне вторую жизнь дал, впору тебя тоже отцом звать. Как мне тебя отблагодарить?

— Достаточно, если ты будешь жить, — прошелестел шаман. — Боги не дали мне возможность иметь детей, но, если бы у меня была дочь, я бы хотел, чтобы она была такой же сильной и смелой, как ты. Так что проживи жизнь хорошо, женщина-солнце, этого будет достаточно.

— А ты можешь сказать, когда я совсем вернусь? — осторожно спросила Поля.

Тайкахе недовольно покрутил головой, хитро взглянул на нее, как диковинная пестрая птица.

— Кто ж такие вопросы задает, кто ж удачу пугает, ай-ай. — Он пожевал губами. — Когда вернешься — это никому не ведомо, медвежья жена. Но если якоря твои крепки будут, если пришьют твою душу надежно к этому миру, то осенью приду снова на тебя посмотреть. Есть надежда, что Великий Бер тебя излечит в свой сезон окончательно.

— Так долго еще, — разочарованно вздохнула Поля.

— Смерть куда дольше, — прошелестел шаман, и его черные глаза блеснули чем-то потусторонним, будто кто-то с того края посмотрел на этот мир. Стало жутко. — Не бойся, — проскрипел он, видя, как Полина поежилась. — Ты крепкая, якоря твои крепкие, любят тебя. А чтобы совсем уж не бояться обратно уйти, медвежат мужу роди. Дети — лучшие корни и якоря, дети дарят людям бессмертие…

Полина опустила глаза. Весь месяц с ее пробуждения она была рядом с Демьяном, тянулась к нему, радовалась объятьям и осторожным поцелуям и, просыпаясь, ужасно боялась, что его излечение ей привиделось, что сейчас откроет глаза — а он мертв. Но стоило ему немного забыться, чуть только нежность начинала разгораться страстью, а поцелуи становились крепкими и руки — ищущими, как Полину сковывало страхом, хотя не было в прикосновениях мужа никакого намека на близость. Но ее телу и этого хватало, чтобы начать паниковать. Демьян отстранялся, и в глазах его плескалась вина, а Поля снова тянулась к нему, провоцируя, и снова глубинная память о перенесенной боли замораживала тело.

— Это ничего, — шептала она мужу, обхватив его и уткнувшись в плечо, — я привыкну, Демьян… пожалуйста, только не вини себя и не отдаляйся от меня, пожалуйста…

Но она никак не привыкала. И он старался не трогать ее больше. Может, прошло мало времени, или нужно было просто закрыть глаза и решиться излечить боязнь близости самой близостью…

— Всему свое время, — эхом ее мыслей откликнулся шаман. — И войне, и миру, и продолжению рода. Только любовь вне времени, солнечная королева. Любовь все лечит. А пока набирайся сил. И слушай меня. Слушай… слушай…

…В середине сезона Белого воскуривал я сто трав, чтобы весну выманить, дышал дымом, в котел кипящий смотрел, горькую воду пил, что вторые глаза открывает. Мало я в этот раз увидел, ибо неопределенно будущее Туры и слишком близка точка, в которую оно определится. А за ней — туман. Но не буду об этом, не твоя это печаль…

В дыме трав видел я образы грядущего, и гадал я, доставая из полного всем-на-свете мешка шесть вещей, и губы мои давали вещам этим название. Так достал я прядь волос твоего мужа, и тайное слово, что откликнулось на него, было «камень»…

— Что это означает? — Полю зачаровал размеренный скрипучий голос старика, и она слушала его, прикрыв глаза.

— Камень — это опора, медвежья жена, — бормотал старик, — камень — это надежность. Но это и безжалостность, солнечная королева. У всего две стороны, две, и сила может быть и слабостью…

Полина открыла глаза.

— Для чего ты мне это рассказываешь, Тайкахе?

Старик заморгал, закрякал, хитро щурясь.

— Достал я из мешка-со-всем-на-свете и лоскуток от твоего полога, солнце Бермонта. И тайным словом твоим стало «милосердие»…

Шаман еще много говорил, выплетая кружево слов, и Поле казалось, что слышит она и запах дыма и горькой воды, и гортанное пение одинокого старика в яранге, выплетающее тайные слова. Он то рассказывал, как любит тундру в начале полярного лета, то говорил про духов, что приходят к нему, то вдруг принимался рассказывать сказки своего народа…

…На дальнем-дальнем севере, там, где госпожа Метель по полгода поет свои песни, а в небесах колышутся разноцветные сияющие занавеси, паслось стадо оленей. И такое большое было это стадо, что за спиной вожака его словно море с рогами расстилалось. Мудр был вожак, знал, где зиму лучше пережить, где мох вкуснее и вода целебнее. Но однажды гордый, но глупый олень возжелал власти и вызвал на бой своего вожака. Старый сильный вожак победил его, и пришлось оленю уйти в тундру одному. Он голодал и выбился из сил, и в начале долгой зимы не выдержал и пришел проситься обратно в стадо. Но вожак прогнал его, потому что не место в семье предателю.

Кое-как олень пережил зиму, скрываясь от госпожи Метели и господина Стужи, еле-еле спасаясь от волков и глодая замерзшие лишайники на камнях. Одиноко ему было и грустно. И однажды увидел он маленького олененка, что потерялся в тундре, и решил оставить его при себе. Но олененок плакал, и дрогнуло сердце у гордого оленя, и привел он его обратно к маме, но сам не стал показываться на глаза вожаку. Олененок все рассказал маме. А второй раз увидел изгнанник, как от стада отбились несколько молодых олених. И опять решил завести их подальше и оставить себе, создать семью. Но пока мечтал он так, увидел, что к отбившимся оленихам приближаются волки, и прыгнул перед хищниками, и увел их в сторону, хотя волки едва не загрызли его. И оленихи, вернувшись, все рассказали жене вожака.

По весне пошла жена вожака просить госпожу Метель уйти в северные края, повыть лето над студеным океаном, принесла ей в жертву к сопке земляных орехов и сладких корешков и увидела изгнанника, исхудавшего и одинокого. Пожалела его, вспомнила, что про него рассказывали, и, вернувшись в стадо, подластилась к мужу. Так вернулся глупый олень в семью, запомнив три вещи: власть хорошо, но близкие рядом лучше; гордость не согреет тебя в стужу, а бок близкого согреет; и добрые дела творить никогда не поздно…

 

 

Полина сонно улыбалась, глядя на блестящую на солнце воду.

— Тебе бы на природу выезжать, медвежья жена, там энергия чище, — ворковал шаман. — Здесь тоже хорошо, но слишком уж много камня. Слушай Тайкахе: ходи в лес, там сам Великий Бер тебя обнимает, жизнью заряжает.

— Завтр-р-р-ра и начну, — пообещала Полина. Контуры тела ее поплыли, и она опустилась на траву сонной медведицей. А Тайкахе снова хлебнул из фляги, полез в сумку и невозмутимо начал расставлять вокруг королевы маленькие скляночки-баночки. И под внимательными, но почтительными взглядами охраны вколол себе иглу в руку и долго еще колдовал над женой короля: мазал ее мазями, обвязывал цветными тряпочками, присыпал порошками и читал заклинания, потрясая костяными погремушками и гортанно выпевая свои
песни.

Ою-ю-ю… ою-ю-ю… ойю-ю-ю… ой… Спи, солнечная королева, спи… Крепкая жена у сына Хозяина лесов. Тот в горах врагов бьет, а медведица ему силы дает. Ойю-ю-ю… ой… ойю-ю-ю-ю… Так надо помочь им, подсобить, дополнительно душу закрепить, чтобы и у меня, Тайкахе, душа была спокойна… Ой… ойю-ю-ю… ой… Спи, названая дочь моя, спи…

ГЛАВА 9

Начало марта, Рудлог

Его высочество Мариан Байдек возвращался по дворцовому парку с утренней тренировки. Было еще темно, но чувствовалось, что в Рудлог, во всяком случае в его центральные районы, пришла весна. Пахло свежей, очистившейся от снега землей и влажным ароматом первоцветов, кое-где тянуло холодком от нерастаявших сугробов в лощинках, но ветер был теплым. Неподалеку басовито тявкали щенки, подаренные детям Кембритчем — их в это время выводили на прогулку, — от конюшен раздавалось всхрапывание лошадей.

Во дворце уже шуршали ранние слуги, приветствующие принца-консорта поклонами и книксенами, сменились гвардейцы на постах.

Мариан шагал по величественным залам к Семейному крылу и думал, насколько тише стало на королевской половине. Ведь остались только они с Василиной и дети. Семья разлетелась по другим странам, а кто-то и вовсе бродит сейчас в ином мире. Конечно, если все сложится удачно, сюда вернутся и младшие девочки, и Святослав Федорович, и покои старших сестер тоже всегда будут ждать хозяек. Но домом ни для Ангелины, ни для Марины с Полиной дворец уже не будет.

Хотя… Байдек покачал головой, проводил взглядом слугу, поднимающегося с тряпкой по приставной лестнице к золоченому светильнику на стене. Вот уж от Марины можно ждать чего угодно. Что она, что Дармоншир — два буйных характера, и вполне может случиться, что рано или поздно третья Рудлог вернется сюда. Эмоций в отношениях этих двоих через край, но хватит ли у них зрелости, чтобы не только полыхать, но и просто жить вместе? На свадьбе Марины Байдек невольно уловил несколько раз обрывки ее злого шепота на ухо мужу — сказывался обострившийся семь лет назад слух. Только стойкость, с которой Дармоншир выносил выпады новобрачной, удержала Мариана от того, чтобы потребовать у него объяснений, а у нее поинтересоваться, не нужна ли ей защита и помощь.

Потом стало не до того. Сейчас же… вряд ли у них есть время и возможность ругаться. Теперь у всего мира главная задача — выбить захватчиков и закрыть порталы.

 

 

В залах слуги выгребали золу из каминов, укладывали новые поленья, начищали решетки. Байдек с удовольствием принюхался. Во дворце последние несколько недель пахло почти так, как у них в поместье зимой, — живым огнем: немного горьковатого древесного дымка, сухого раскаленного камня и железной окалины. Камины во всех залах спешно приводились в порядок по приказу королевы, и теперь вотчина Рудлогов была наполнена тем самым особым теплом, которое дает только печное отопление. Придворные, конечно, недоумевали, шушукались и строили предположения, но в конце концов сошлись на том, что, слава богам, внезапный каприз посетил ее величество не летом, а все еще зябкой весной.

Василина после ночного стояния у храма развила активную деятельность по поиску информации о родовых способностях. Смотрители, служившие еще при ее матери и намертво связанные договором молчания, перебирали записи предков в секретном хранилище в подвале дворца — искали упоминание об огненных духах и управлении пламенем. Но записей за тысячелетия правления Рудлогов было очень много, а нужных сведений — мало. Пылкие потомки Красного Воина предпочитали писать о своих победах и политике, а не о личном, и только изредка в свитках проскальзывало что-то нужное.

— Вот закончится война, — сердито бормотала Василина, когда они с Марианом просматривали скудные находки: после первых дней поисков смотрители принесли ей всего два свитка и выписки из них на полстранички, — и я обязательно заведу тетрадь, куда буду записывать все, что узнаю о силе нашей крови. Чтобы мои потомки не мучались, как я. Записывают же кухарки рецепты, а чем секреты рода сложнее кулинарной книги?

— Странно, что это пришло в голову только тебе, — откликнулся Мариан, с трудом пробравшись через архаичный язык очередного пра-Рудлога и откладывая зачарованный на нетленность свиток. — И жаль, что вас не научили управлять вашими способностями, Василек.

— Да, — вздохнула королева. — Но мама в основном учила Ангелину, как наследницу, и то только тому, что знала сама. Ей просто некогда было читать все это, искать, обучаться: представь, нас шестеро и целое государство на плечах с шестнадцати лет. А дед, да простят меня боги, был довольно безответственным и ее обучение откладывал на потом. Дооткладывался, что умер и оставил маму почти ничего не умеющей…

Работа шла медленно, но все же по капельке, по крошечке информация собиралась, и пару недель назад смотрители наткнулись наконец на тетради Альвина Рудлога, жившего за несколько сот лет до Седрика. Этот Рудлог, слава богам, не ограничился описанием своих боевых заслуг (коих было тем не менее немало). В тот же день Василина вычитала в его записях про огненных духов, маленьких и больших, которые сновали при жизни Альвина по дворцу, как у себя дома, — точь-в-точь змейки овиентис в Глоринтийском дворце Инландеров. Были среди них и старые, почти очеловечившиеся, и служили они королевской семье верой и правдой. Обитали духи и в подземной усыпальнице Иоанна Рудлога, появлялись из открытого огня: каминов, факелов, свечей…

— Интересно, почему они пропали? — рассуждала Василина в плечо мужу, когда они с Марианом легли спать. — Я видела их изображение на старых фресках и картинах, но никогда не слышала, чтобы дед или прадед с ними взаимодействовали. И даже не задумывалась раньше, почему у нас нет таких же помощников, как у Луциуса.

На следующее утро она и отдала распоряжение разводить огонь в каминах дворца.

— Хочу научиться призывать духов, Мариан, — объяснила она мужу. — Если получится управлять маленькими огневиками, может, и с алтарным духом смогу? Да и нужен мне открытый огонь рядом… права Иппоталия, глупо бояться своей стихии, нужно учиться подзаряжаться от нее. А то свечу зажечь — пожалуйста, а коснуться пламени — сразу оторопь берет.

Теперь Василина часто проводила свободное время у камина в спальне, сначала — сжав зубы и касаясь огня кончиками пальцев, затем — осмелев, засовывая в него руки: он не вредил ей, целовал ее пальцы, приветственно стрелял бело-оранжевыми язычками.

— Щекотно, — посмеивалась она, — будто кто-то ладонь мягко лижет, Мариан.

Вечерами к Василине присоединялись сыновья — мальчишки огня, в отличие от матери, не боялись, баловались, забираясь в камин чуть ли не целиком. Пламя их тоже не трогало. А Мариан держал на руках тянущую ручки к братьям Мартинку, наблюдал за смеющимися сыновьями и холодел. Его звериная натура рвалась схватить жену и детей за шкирки и унести подальше от опасности. Но разве можно уберечь от того, что у них в крови?

— Я все равно не понимаю, как подзаряжаться, — жаловалась королева, — хоть костер разводи и целиком в него заходи. Не понимаю! Вот Дарин Рудлог пишет: «Силы утекши, встал я в огонь, огнем умытиша, огня пиваша, вышел, обновившися…» И нет ничего об особых ритуалах — значит, это само собой должно получаться? Так почему же не получается?!

Она сердилась, она хмурила брови и снова тянула руки в огонь, снова умывалась им, что-то шептала упрашивающе — но стихия никак не хотела питать ее ауру, и духи не появлялись.

— Если надо, и костер разведем, — успокоил жену Мариан. Василина после закрытия перехода все еще была очень слабой, восстанавливалась медленно, и появилась в ней какая-то отрешенность, рассеянность — он бы и сам в пламя шагнул, если бы это помогло ей.

Неделю назад в удивительно подробных записях Альвина Рудлога королева дошла до фразы: «И протянул я руку к огню, и повелел: отзовись, стихия от стихии моей! И вылетел огненный дух, видом как филин пылающий, именем Жар, был он спутником моим верным с отрочества, вместе со мной бился, покои мои охранял, про славные битвы дедов наших и старые времена сказки сыновьям рассказывал…»

Тем вечером они вернулись с тяжелого совещания по ситуации на фронтах. Дети уже спали — с ними удавалось видеться все реже; Василина, выйдя из душа и переодевшись ко сну, несколько раз перечитала отрывок из записей Альвина-Иоанна про огненного филина и расположилась у камина, купая руки в пламени, и губы ее неслышно шевелились.

Байдек, устало сидевший в кресле — он тоже собирался в душ, — отвлекся на какие-то секунды, когда Василина ахнула и затаила дыхание. И он увидел: разбрызгивая искры, из огня выпорхнула бабочка-искрянка, и приземлилась на сгиб кисти супруги, и осталась сидеть там, шевеля пламенными усиками, нежно потрескивая и отираясь мордочкой о пальцы. Огонь из камина окутывал Василину, одетую в тонкую сорочку, сияющим ореолом, высвечивая контуры ее тела и золотя волосы, и, когда она обернулась, лицо ее было таким умиленным, что Байдек перевел дыхание и улыбнулся в ответ.

— У меня получилось, Мариан! — прошептала она тихо, чтобы не спугнуть. — Получилось! Она слушается меня!

Бабочка-искрянка сорвалась с кисти королевы, сделала круг по спальне, порхнула к Байдеку. Он не отшатнулся, хотя шерсть на загривке от близкой опасности встала дыбом.

— Это свой. Вернись, — попросила королева, и маленький огненный дух подлетел к ней, уселся на плечо.

— Она нам дворец не спалит? — не мог не поинтересоваться Байдек как начальник охраны. Да, Василину и детей огонь не тронет, но их вполне может придавить рухнувшей балкой например. Да и кроме семьи здесь много других людей.

— Одежду не трогает. — Королева покосилась на бабочку, погладила крылышки ладонью. — Ну что, не устроишь тут пожар?

Искрянка затрепетала.

— Ой, — удивленно проговорила Василина, закрывая глаза, — она общается. Очень странно… то ли картинки, то ли слова. Говорит… нет пожар… не бояться… не устроит, короче. Отправляйся обратно, малышка, я тебя еще позову.

Искрянка сорвалась с ее плеча и нырнула в пламя, на мгновение снова взметнувшееся искрами.

Поговорила королева и с придворным магом: Зигфрид, со страдальческим лицом пообещав поискать информацию о стихийных духах и поднять лекции с МагУниверситета, через несколько дней занудным тоном пересказал то, что нашел. Мир пронизан течениями шести стихий, говорил он, которые одновременно являются и энергией, и божественными основами мира. И в них, под воздействием божественных эманаций и остаточной энергии Творения, зарождаются из уплотнений стихийные духи, которые обладают зачатками разума, а за много лет общения с людьми могут сравняться с ними. Огневики, в отличие от тех же водных духов, не имеют устойчивой формы, не любят большого скопления людей и с неохотой удаляются от источников пламени. Они непредсказуемы и опасны, и поэтому с ними маги работают с осторожностью. Но при этом есть специалисты, которым удалось подчинить их и связать с амулетами. И известны эти духи с давних времен: в Рудлоге много сказок про жар-птиц и огненных кобылиц, но по факту с простыми людьми в новое время взаимодействий не отмечено.

 

 

Около двадцати толстых старых прошитых тетрадей с желтыми страницами и кожаными обложками — плод эпистолярных трудов Альвина Рудлога — оказались настоящим сокровищем. Древний правитель несколько раз упоминал огненных духов: то пал у него жеребец, и он вызвал из костра огнегривого скакуна, а потом сказал заветное слово для развоплощения, то сыновья его слали весточки с дальних рубежей страны с помощью пламенных ласточек… то напали на него враги, перебили всех спутников, но встали на его защиту огневики в виде пылающих вихрей… Не раз Альвин-Иоанн отмечал, что надо относиться к огневикам с уважением и не жадничать, подкармливать ароматными маслами, ценной древесиной, смолой или янтарем.

— Если бы не серьезный общий тон записей, я бы решил, что твой прадед фантазирует, — признался Мариан, просматривая очередную тетрадь и зачитывая вслух все новые удивительные подробности взаимодействия словоохотливого Альвина и огненных духов.

— Как сказки читаешь мне, — согласилась Василина, улыбаясь. — Жаль, Алинки нет, она бы с удовольствием к нам присоединилась. — На мгновение уголки губ королевы опустились, и она вздохнула. — Не терпится сестрам рассказать, у них ведь тоже должно получаться призывать, Мариан. По крайней мере у Ангелины, да и у Маринки
тоже…

 

 

Для Василины эти вечерние чтения, игры с искрянками и упражнения с огнем стали отдыхом. Слишком тяжелы были новости с фронтов, и слишком много приходилось делать днем: и выезжать в госпитали, и встречаться с военными, и выслушивать отчаянные просьбы о помощи от представителей захваченных городов, которые чудом смогли выбраться к королевским войскам. Мариан тоже выматывался, но все так же вставал затемно, чтобы поупражняться с гвардейцами, и уходил тихо, стараясь не разбудить супругу.

Сегодня, когда Байдек уходил на зарядку, в их спальне и гостиной все еще тлели растопленные с вечера камины, и Василина сейчас наверняка дремала в постели, теплая и разнеженная, и дневные заботы еще не прорезались морщинками беспокойства на ее лбу и переносице…

…Он издалека увидел, что у дверей Семейного крыла не стоит охрана, и, насторожившись, ускорился. Слух улавливал отдельные слова, обрывки предложений:

— Нельзя! Нельзя! — сердитая и очень встревоженная Василина.

— …Ваше величество, немедленно вернитесь в покои! Сейчас здесь будет придворный маг…

— …Нет, нет, меня он не тронет, он вам опасен… отойдите!

Что-то, похожее на гулкое то ли ворчание, то ли рычание.

— …Стой! Я приказываю: стой!

Байдек распахнул двери — и в глаза ударило бликами огня. В коридоре по стенам теснились гвардейцы, пытаясь пробраться к королеве. Сама Василина, бледная, испуганно взглянувшая на мужа, тянула руку к застывшему меж людей золотому гепарду, что выгибал огненную спину и тек языками пламени.

Огневик увидел новое действующее лицо, взвился, прыгнул к Мариану, увеличиваясь в размерах, приземлился почти вплотную, обдавая принца-консорта невыносимым жаром, и зашипел-затрещал прямо в лицо.

— Нельзя! — отчаянно закричала Василина. — Это свой! Не смей!

В голосе ее был страх.

— Василек, — ровно проговорил Мариан, глядя в пылающие глаза гепарда и сдерживая панический страх: дух то отстранялся, и видно было, что он раздраженно бьет себя по бокам хвостом, то снова дергался вперед — и барону казалось, что у него сейчас волосы полыхнут от жара. — Помнишь, я учил тебя управляться с собаками? Ты должна дать почувствовать, что ты главная.

— Он меня не слушается, Мариан, — дрожащим голосом проговорила супруга. — Я хотела искрянку позвать, а из камина вырвался он, опрокинул меня, облаял…

— Облаял?

Огневик, словно в подтверждение, коротенько презрительно потявкал, замолк, облизнувшись — меж огненных клыков мелькнул язычок-пламя, — и вдруг рявкнул, сделав выпад вперед, — Василина ахнула, а Байдек, взбешенный этой игрой и собой в роли мышки, поймал золотистый взгляд и рыкнул на все крыло:

— Назад!

Гепард присел, в глазах его засветилось недоумение, смешанное с раздражением, — и он оскалился, полыхнул, припал к полу, готовясь атаковать. Хвост его лупил по бокам как заведенный.

— Нельзя! — снова отчаянно крикнула Василина.

— Назад, я сказал, — тихо и тяжело процедил Мариан, не отводя взгляда, — убирайся обратно в огонь.

Огневик снова дернулся, зарычал в бешенстве, отступая к Василине, — и вдруг присел и прыгнул прямо на Мариана. Принц-консорт рванулся в сторону, понимая, что быть ему сейчас сожженным, закричала Василина — как вдруг в полете огненный дух замер и рухнул на пол, извиваясь. Зарычал, развернулся к королеве, схватившей его за хвост и остановившей прыжок, прыгнул уже на нее — и получил с размаху ладонью по морде. Да так, что отлетел в стену — огромный, пылающий.

— На моего мужа нападать? — в бешенстве орала королева, оседлав съежившегося духа, схватив его за шкирку и тыкая большой мордой в пол. — На семью своей повелительницы, дочери твоего создателя?! Ты — стихия от моей стихии!

Байдек улыбался обожженными губами, глядя на разбушевавшуюся супругу, удерживающую огонь как нечто материальное; гвардейцы смотрели, открыв рты, дух приглушенно гудел, мотая головой, и как конь поддавал крупом, чтобы сбросить королеву. В коридоре ощутимо холодало.

— Развоплощу! — рявкнула Василина вибрирующе — и наступила тишина. Дух затих, мелко вздрагивая пробегающими по телу всполохами пламени, выгнулся, просяще заглядывая королеве в глаза. Пасть его открылась:

— Нее… наааадооу. — Голос был утробный, как гул сильного огня. — Признаааю… теееебя. Служиииить будууу.

Василина моргнула, посмотрела на свои руки, растерянно оглянулась на Мариана. Встала — дух поднялся тоже, начал тереться о нее, урчать, как доменная печь.

— Я не знаю, что с ним делать, — ужасным шепотом сообщила она мужу.

— Для начала отправь обратно, — посоветовал принц-консорт. — Тебе нужно прийти в себя. А там придумаем… что с ним и ему подобными делать.

Огневик все отирался о королеву, толкал ее головой, и Василина задумчиво погладила его по загривку.

— Возвращайся в огонь, — сказала она — гепард поддавал лбом ее ладонь и гулко вибрировал. — Только как мне тебя позвать снова? Или ты тут один такой большой?

Дух мотнул башкой, полыхнул — и завис перед королевой огненной птицей с хохолком и пышным хвостом, похожей на павлина. По перышкам ее текло пламя.

— Нааас… многооо, — прогудел он и кувыркнулся, чуть уменьшился в размерах, сел Василине на плечо. Гвардейцы уже успокоились, но возвращаться на свои места не торопились. Мариан щупал лицо, гадая, осталось ли что-нибудь от бороды и бровей-ресниц.

— Так почему я вас ни разу не видела здесь? — затаив дыхание, поинтересовалась королева.

Огнептица жалостливо заклекотала, чуть потускнела.

— Запрееет… запреееет… — выдохнула она и ткнулась клювом Василине в висок. Та охнула, закрыв глаза и чуть пошатнувшись, оперлась рукой о стену и быстро проговорила снова насторожившемуся мужу:

— Все в порядке.

Снова прикрыла глаза.

— Он так долго не был среди людей, что почти забыл слова. Показывает картинки. Кто-то из моих предков в гневе прогнал их из дворца. За что, интересно?

Птица снова потерлась головой о висок королевы и прогудела:

— Виноваааааты.

— Да уж, — серьезно проговорила Василина и открыла глаза, — виноваты. Как мне тебя называть?

— Ясниииицааа, — прогудела птица. — Имя… дааал… Аааальвин-короооль.

Королева пошевелила плечом.

— Иди в огонь, Ясница. Я еще тебя позову.

Огнептица полыхнула, потекла вокруг тела королевы пламенным потоком и метнулась в открытые двери королевских покоев, к камину.

 

 

Чуть позже вызванный в покои врач обработал лицо принца-консорта заживляющей мазью, а виталист наложил обезболивающее заклинание. Маг жизни настаивал на лечении, но Байдек решил отложить процедуру на вечер: впереди был Королевский совет, затем — ежедневное совещание, да и позже много дел, засыпать никак было нельзя. Королева же, излечившаяся от шока сладким чаем с молоком и шоколадным печеньем, торопливо записывала то, что сегодня произошло, и образы, которыми поделился с ней огневик.

— Иначе забуду, — объяснила она мужу, закрывая тетрадь. — Очень сложно все собрать воедино. Он показал мне то, что видел сам, но обрывками. Как я поняла, огненные духи любят поиграть и не очень послушны. Расшалившись, в запале они подожгли ту часть дворца, где остановилось посольство от герцога Симонова, чью дочь сватали наследнику. В результате вместо свадьбы получили восстание. Его величество разгневался и прогнал духов с запретом возвращаться. При его жизни не звали, а после то ли забыли, то ли не стали снова призывать, памятуя о пожаре. Жаль, непонятно, когда это было и с кем из моих прадедов. Лицо-то я видела… надо заглянуть в портретную галерею, хотя в те времена такие примитивные портреты рисовали, вряд ли узнаю. Или в хрониках посмотреть, когда там было восстание Симонова.

— Главное, чтобы сейчас они так не разыгрались, — пробормотал Байдек, морщась — мазь пощипывала.

— Я постараюсь без надобности их не вызывать, Мариан. — Василина положила тетрадь. — Но ты сам подумай, эта птица-Ясница помнит моих предков, живших больше полутысячелетия назад. Сколько всего я могу узнать! Если она сможет показать, как восстанавливаться в огне, этого уже будет достаточно. Очень на это надеюсь. Потому что я на пороге отчаяния.

К

оролевский совет в этот раз проходил на Маль-Серене, и сюда сумел выбраться даже Демьян Бермонт, хотя у него открылся портал и шла война. Правители двух континентов пришли к морской царице телепортами — связь еще позволяла это сделать — и расположились на открытой деревянной террасе почти на самом берегу моря, так близко, что периодически до них долетала соленая водяная пыль. Было тепло, солнце светило по-весеннему ярко. Владыка Нории разместился между женой и царицей, и два сенсуалиста окатывали присутствующих то приглушенной темной тоской, то умиротворением. Был здесь и эмир Персий. Слуги принесли ему кальян — на фоне трепещущих от свежего ветерка белых занавесей его улыбка придавала собранию немного курортный привкус. Большая часть времени была посвящена обсуждению военных действий в Бермонте и Рудлоге и закрытию переходов.

— Восемь открытых переходов — и семь из них около столиц и крупных городов, — под шум размеренно катящихся на берег волн говорил Демьян Бермонт. Глаза у него были звериными, желтыми. — Только восьмой, у нас, в горах, но это можно списать на ошибку в расчетах, если открытие кто-то планирует. Не похоже, что они открываются случайным образом.

— Я бы сказал: совершенно ясно, что они открываются прицельно, — мелодично согласился Хань Ши, — и логично ждать открытия остальных по тому же принципу. Каким-то образом иномиряне сумели организовать открытие порталов там, где это нужно им. Но, к сожалению, я не понимаю, как это возможно. Понятно одно: в любой момент очередной портал может открыться рядом с Пьентаном или Истаилом. Хотя у тебя, Владыка, в последнюю очередь. Уж очень сильны сейчас над Песками стихийные связи.

Владыка Нории невозмутимо кивнул, с удовольствием подставил лицо очередной порции брызг. Демьян поморщился и отодвинул стул подальше. А Хань Ши продолжал:

— Поэтому я все еще не могу прийти к вам на помощь, Василина, Демьян, или отправить войска в Инляндию или Блакорию. Но очевидно, что рано или поздно нам придется объединить усилия.

— Бермонту не нужна помощь, — произнес Демьян, чуть порыкивая. Он был агрессивнее обычного, и волны звериной энергии, которые шли от него, ощущали все присутствующие. Мариан так вовсе периодически с усилием выпрямлял сгибающуюся спину.

— Я понимаю, почтенный император, — сдержанно проговорила Василина, — оттого и не прошу помощи. Достаточно того, что наши министерства работают в плотной связке и уже спланирована быстрая переброска войск на случай, когда появится такая возможность.

Эмир Тайтаны вдруг выпустил дым, лениво пошевелился на своих подушках, привлекая внимание.

— Братья и сестры, — медовый голос его и улыбчивость никак не сочетались с темами, поднимаемыми советом, — боги не дали нам своей крови в правление, но дали народам Эмиратов храбрость и горячие сердца. Три дня назад я встречался с эмирами всех Эмиратов, и вот что мы решили: мы выделим войска в помощь Рудлогу, если ты примешь ее, Василина. И мы готовы отправить помощь тем, кто запросит ее. — Он сквозь клубы дыма взглянул на Демьяна, но тот качнул головой.

— Бермонту не нужна помощь. Не в обиду, почтенный эмир. — Видно было, что король-медведь снова взял себя в руки, хотя у него показались клыки и глаза пожелтели. — Мы сейчас воюем в горах, там очень холодно, а для рожденных почти на экваторе — смертельно, да и мои берманы агрессивны и с трудом выносят чужаков.

— Мы видим, — с изящным намеком проговорил император. Демьян оскалился, но тут же глубоко втянул в себя воздух, опустил глаза: клыки исчезли, и, когда он поднял голову, радужки его снова были осенне-болотного цвета.

— Прошу извинить меня, коллеги, — очень ровно сказал он. — Война накладывает свой отпечаток.

— Все в порядке, Демьян, — с грустной лаской проговорила Иппоталия, и Берман благодарно склонил голову.

Василина в это время растерянно глядела на мужа: Мариан положил руку ей на плечо, чуть сжал, и она просветлела лицом. Остальные как-то по новому разглядывали эмира, который опять приложился к кальяну.

— Мы будем рады любой помощи, почтенный эмир, — мягко проговорила Василина. — Однако что мы будем должны за нее?

Эмир снова затянулся, улыбнулся еще лучезарнее.

— Если портал откроется у нас, ты поможешь его закрыть, сестра.

— Если это будет в моих силах, — кивнула королева.

— И когда мы победим, братья и сестры, я надеюсь, что вы обратитесь с просьбой к богам, чтобы кто-нибудь из них взял Эмираты под свое покровительство. Об этом мечтали мой отец, и мой дед, и его дед, и дед деда моего деда…

— Обещаю, — проговорила Василина серьезно. И остальные повторили эти слова.

Эмир удовлетворенно махнул рукой и снова затянулся.

— Любопытно, почему порталы не открылись одновременно у всех столиц, — подал голос Мариан Байдек. Он редко вступал в разговор, если только дело касалось военных вопросов. — Логично было бы напасть на нас разом, как это сделали заговорщики. Или у иномирян нет такой возможности, и открытие зависит от каких-то других причин?

— Могу только предположить, что это зависит от ослабевания стихийного фона Туры, — проговорил Хань Ши. — Судите сами: четыре портала открылись на шестой день после гибели наших братьев Луциуса и Гюнтера, когда остатки их силы рассеялись. Я ощутил в этот день, как резко пошатнулось равновесие стихий, да и все мы это ощутили. Василина, у тебя начались землетрясения, Талия, а у тебя — шторма. Демьян…

— Вернулись морозы, — прорычал король-медведь.

Тонкий, величественный император удовлетворенно сложил руки в рукава халата и многозначительно замолчал.

— Я тоже чувствую, как слабеют стихии, — пророкотал Нории.

— И мне все труднее удерживать равновесие, — продолжил император. — Гармония нарушена, и чем дальше, тем слабее мир — и тем вероятнее прорывы. Видимо, стихийные потоки ослабевают до какого-то предела — и открывается очередной портал. А сколько их может быть — только богам известно. Хорошо, что ты, Талия, и ты, Василина, смогли закрыть порталы. Это дает и нам надежду. Василина, рад, что твоя сила растет.

Королева Рудлога покачала головой.

— Коллеги, боюсь, это не моя заслуга. Совсем не секрет, что дом Рудлог утратил многие знания и умения. Поэтому я пришла сегодня сюда в надежде получить от вас помощь. Как я поняла, принцип многих наших умений похож, хотя мы дети разных стихий, — но сумел же Нории учить Ангелину, а у Иппоталии отлично получалось обучать меня. Я знаю, что мы все храним свои тайны, но сейчас особое время. Я уже говорила с Иппоталией, — Василина благодарно улыбнулась одетой в фиолетовые одежды царице, — она объяснила, что закрыть портал мне помог алтарный стихийный дух.

Королева кратко описала свои ощущения: как ее тянуло к месту провала, как кто-то огромный без слов подсказывал ей, что делать, — а она будто в трансе находилась в это время.

— Да, царица права, — распевно произнес Хань Ши, — так ощущается зов алтарного духа. Я чувствую его словно кожей или аурой и, прислушавшись, могу понять, в какой части моей страны нарушено равновесие. Сейчас он беспокоен, потому что разбалансирована вся Тура и с каждым днем ситуация все хуже. Известно, что боги создали алтарных духов и алтари в помощь нам, своим потомкам. Но они очень стары и непостижимы. Я способен управлять малыми духами. Но не тем, кто почти так же древен, как династия Ши. С ним я могу лишь взаимодействовать, когда он этого хочет.

— Проблема в том, — вздохнула Василина, — что я впервые услышала о нем от Талии и понятия не имею, как наладить с ним контакт. А в Рудлоге два открытых портала, и война каждый день забирает жизни моих подданных! Царица предположила, что мне нужно восстановиться после истощения, и тогда я буду снова его слышать.

— Подзарядиться от огня, — пророкотал Нории понимающе.

— В том-то и дело, — тяжело проговорила королева, — что я не знаю, как подзаряжаться. Как это получается у вас? Нории, ты знал моих предков, может, ты помнишь, как они это делали?

Дракон качнул головой — и ключ скользнул по расшитому синим шеврану. Ангелина с любопытством смотрела на мужа, ожидая ответа.

— Седрик просто касался огня, Василина. Ему было этого достаточно. Или… охотился и пил кровь, как мы.

Правительница Рудлога не сдержалась — передернула плечами.

— Кровь помогает всем нам, — тонко улыбнулся император, и в его чертах проступило вдруг что-то тигриное — он едва не облизнулся.

— Я предпочитаю места силы, — поблескивая желтыми глазами, сообщил Демьян. — Там, где стихия мощна и первородна. Старые горы, старые леса, месторождения кристаллов или руд. Алтарь или место упокоения моего отца. Но если ничего поблизости нет — подойдет и кровь, и свежее мясо, а лучше всего охота.

Василина повернулась к Хань Ши.

— У моей стихии нет материального носителя, сестра, — сказал он. — Но она разлита равномерно по всему миру. Для того чтобы восстановиться, мне достаточно помедитировать, побыть во внутренней тишине. Кровь я пил по молодости, сейчас мне это не нужно.

— Мне, как я уже говорила, — вступила Иппоталия, — достаточно надолго уйти в океан, на самую глубину, где вода чистая, напоена силой моей богини. Я ничего не делаю: просто плаваю, могу поспать, зависнув в толще воды, и выхожу обновленная. В принципе, для восстановления подойдет любой чистый источник, но брать отовсюду я научилась не сразу. Сначала был океан, и дочерей своих я начинала учить тоже в океане.

— Еще работает контакт с источником энергии. — Нории склонил голову, улыбнулся Ангелине, которая сидела прямо, с невозмутимым лицом. — С солнцем, например.

Ани едва заметно вернула мужу строгую улыбку.

— Но ты и есть источник энергии, Василина, — продолжил дракон.

«Плохой из меня источник», — грустно подумала королева.

— Так как мы двуначальны, — Нории поднял голову к небу, — можно подняться высоко, туда, где дуют первородные ветра, но это довольно опасно: есть вероятность раствориться в потоках силы.

— Верно, — кивнула Талия, — надо всегда себя контролировать.

— В воде драконы, к сожалению, не способны долго находиться без дыхания, как царица, но от чистой водной стихии мы тоже можем напитаться.

— И никто не говорит никаких особенных слов, не проводит ритуалы? — уточнила Василина.

Коллеги покачали головами.

— Вряд ли кто из нас может подсказать, как может ощущаться единение с огнем, сестра, — сказал Хань Ши. — Но одно скажу: знание это должно открыться тебе интуитивно, оно в тебе уже есть просто по праву твоей крови. Нас учили родители, но единение с источником достаточно ощутить один раз, чтобы иметь возможность обращаться к нему всегда. Судя по тому, что мы сегодня услышали, у тебя два выхода: поохотиться и выпить свежей крови или найти первородный источник огня и попытать счастья с ним.

 

 

Совет закончился. Первым ушел Демьян — служанки проводили его к телепорту; затем удалились император с наследником. Эмир все так же возлежал на подушках, докуривая кальян, и никуда, похоже, не торопился.

Василина увидела, как к Талии подошел Нории, что-то вполголоса пророкотал ей, положил руку на плечо — и они застыли меж белых занавесей, лицами к морю: к концу встречи оно опять начало штормить. И вдруг с плеч словно убрали невыносимую тяжесть — только сейчас стало понятно, как сдавливало грудную клетку чужое горе.

— Что думаешь дальше делать? — Ани опустилась рядом с сестрой, улыбнулась Мариану. Море потихоньку успокаивалось, светлело.

— Пробовать все, — обреченно пробормотала королева. — Самое очевидное — спуститься в усыпальницу, но проход туда пока не расчищен.

— И это займет еще много времени, — добавил Байдек.

— Пообщаюсь сегодня с огненным духом, вдруг он поможет. Как-то же и от них питались, судя по записям… — Василина увидела удивленное лицо старшей сестры, улыбнулась: — Я не успела тебе рассказать.

И Ангелина с любопытством выслушала историю об огненном результате изысканий, пойманном с утра за хвост. По мере рассказа лицо ее из обеспокоенного становилось все более удивленным.

— Ты, оказывается, умеешь быть грозной, — тепло проговорила она.

— Специально не умею, — сокрушенно отозвалась Василина. — Оно само периодами накатывает.

— Научишься. — Ани сжала ее руку, и сестры некоторое время молча сидели рядом. Слышно было, как вполголоса что-то гулко и умиротворяюще говорит дракон царице. — Интересно, а я могу вызывать огненных духов?

— Ты — наверняка. — Очередной порыв ветра снова принес соленые брызги, и королева заправила за ухо завившийся от влаги локон. — Я тебе потом сделаю копии того, что мы нашли. И девочкам тоже. Нам всем будет полезно знать, как питаться от своей стихии.

— А если огневик не поможет? — поинтересовалась Ангелина. — Будешь пить кровь?

Василина сглотнула, побледнела.

— Ты бы выпила? А если это не сработало бы, стала бы охотиться?

— Да, — ни секунды не колеблясь, ответила старшая сестра, и королева опять печально опустила глаза.

— Я все-таки пообщаюсь сначала с огнедухом. Поприсутствуешь? Буду рада, если вы с Нории останетесь на обед.

Ани бросила взгляд в сторону мужа, кивнула.

— И ведь остается еще простой вариант, — тут в печальный тон королевы прокралась ирония, — найти первородный огонь в вулканах. Или попробовать попасть под разряд молнии. Проще некуда. И совсем не страшно.

— Я бы предпочла кровь, — усмехнулась Ани. — Хотя это точно не доставило бы мне удовольствия.

Они еще помолчали, слушая рокот волн и вторящий им голос
Нории.

— С Мариной удалось пообщаться? — спросила Ангелина.

Королева покачала головой.

— Всего пару слов. «Я очень занята, прости, Васюш, люблю». Новости из Дармоншира тревожные. Я предлагала ей вернуться несколько раз, она отмахивается.

— Я тоже предлагала переждать в Песках, — медленно проговорила Ангелина, — но, если подумать, ты бы сбежала, Васюш?

Королева покосилась на мужа и покачала головой.

— Нет.

— И я нет, — подтвердила Ани, — а она все-таки наша сестра.

Василина вздохнула, положила голову Ангелине на плечо.

— Я только надеюсь, что Дармоншир выстоит. И Марина не надорвется.

— Марина может, — откликнулась Ангелина. — Она во всем так. На пределе. В любом случае у нее есть переноска, Василина.

— Только это меня и успокаивает, — пробормотала королева. Ей было хорошо: с одной стороны молчаливый муж, с другой — сестра, и на свежем воздухе клонило в сон. Море перед ними совсем успокоилось, затихло.

В этой тишине в нескольких шагах от эмира Персия начало формироваться Зеркало. Эмир все так же блаженно потягивал кальян. Из перехода вышли четыре охранника — огромных, полуобнаженных, в традиционных шароварах и с ножами на поясе. Поклонились, встав по обе стороны от повелителя.

Нории и царица обернулись. Талия взирала на это немного недоуменно, и уголки губ ее были горестно опущены.

Из Зеркала под звон бубенчиков, прикрепленных к одеждам, выскочили две девушки в полупрозрачных покрывалах, закружились, затанцевали, усыпая пол лепестками роз из маленьких корзин. Появились флейтисты и барабанщики — бом, бом, бом! — и под этот грохот посыпались из перехода дети лет четырех-шести, встали полукругом на песке у павильона, поклонившись ошарашенным зрителям. Их было не меньше тридцати, все в пестрых тайтанских одеждах: пышных шароварах, маленьких курточках и фесках.

Эмир смотрел в небеса и курил кальян, а девочки и мальчики прыгали по песку, делая сальто, подлетали вверх, подбрасываемые своими товарищами, и сыпали в полете лепестками роз к ногам царицы Иппоталии. Кричали тоненько и серьезно «хей!» и хлопали в ладоши, когда маленькая девочка взлетала вверх и приземлялась на плечи двух мальчишек. И все это — на фоне моря, под грохот барабанов, под звуки бубенчиков и флейт. А в конце представления маленькие артисты изобразили огромную крылатую фигуру чайки, встав друг другу на плечи и держась за руки. И, спрыгнув на песок, улыбаясь так, как могут улыбаться только счастливые дети, снова поклонились зрителям.

Царица захлопала, и все, кто был в павильоне, кроме медитативного эмира, — тоже. Василина, переживающая, что кто-то упадет, выдохнула и присоединилась к аплодисментам. Дети, взявшись за руки, побежали обратно в Зеркало. А эмир отложил трубку кальяна, встал и по лепесткам роз неспешно пошел к переходу. Остановился у самого Зеркала, оглядел зрителей, кивнул Иппоталии.

— В нашем роду совсем немного божественной крови, — велеречиво и немного томно проговорил он — забавный, разряженный, эксцентричный, — нет у меня волшебных сил, как у вас. Но ты улыбаешься, прекрасная царица, а значит, я тоже что-то могу.

Талия понимающе усмехнулась, подошла к эмиру и мягко пожала его руки.

— Спасибо, — сказала она. — Я поговорю со своей матерью, обещаю.

 

 

После обеда Василина пригласила Нории и Ани к себе в гостиную. И там, присев у камина и протянув руку в пламя, тихо позвала:

— Ясница. Отзовись, стихия от стихии моей.

Огонь вспыхнул, потек белыми и оранжевыми язычками, уплотняясь, и появилась из него морда сияющего золотом гепарда с белыми глазами. Он настороженно оглядел гостиную, зевнул во всю пасть, выпуская искры, с гулким урчанием подлез под руку королевы — и выпрыгнул из камина, пошел кругом по гостиной, что-то фырча. Дракон, расположившийся на диване, наблюдал с интересом, а в глазах Ангелины Рудлог плескался сдержанный восторг. Огнедух приблизился к ней.

— Это своя, — строго сказала Василина.

— Вижуу, — прогудел огневик, отираясь о старшую Рудлог. — Сильнааяаа.

Ани погладила его по искрящейся шкуре, улыбнулась. Зверь шагнул дальше, зафырчал недовольно.

— Вооодный, водный, неее люблю.

— Я тебя не буду трогать, — спокойно сказал Нории. — Не бойся.

Дух фыркнул, обходя его по дуге. Не поверил.

— Ты раньше видел таких? — повернулась Ани к мужу.

— Конечно, — кивнул дракон. — В Песках они тоже есть. Они везде, где есть огонь, просто людям показываться не любят. У нас они если и появляются, то предпочитают форму маленьких саламандр. И я не имею власти их призывать. Только ты можешь, Ани-эна.

Гепард подошел к Байдеку почти вплотную. Тот как сидел в кресле, так и остался сидеть и даже не дрогнул. А вот Василина насторожилась.

— Нельзя, — напряженно предупредила она.

— Знаааюуу, — зевнул большой кот. — Виновааат. Отдарюууусь.

Он закончил круг, встал рядом с королевой, задрав голову.

— Зачем позвааалаа, хозяйкаа?

— Помощь нужна, — объяснила Василина. — Ты старый, много видел…

Гепард утробно и довольно загудел.

— …расскажи мне, как от огня подзаряжаться. Может, мне как-то от тебя можно?

Гул прекратился, и огнедух озадаченно сел на ковер. Потыкал королеву носом, обернулся птицей, облетел вокруг нее. Снова опустился на пол большим котом.

— Огнюю не представлееенааа, — протянул он с явным удивлением. — Каааак?

— Тааак, — в тон ему грустно проговорила королева. — Как я должна быть представлена?

Огнедух задумался.

— Обряд, — прогудел он, — когда у наследника первый ус пробивается.

Василина невольно тронула себя над губой и засмеялась.

— Что за обряд?

— Может, он имеет в виду малую коронацию? — вмешалась Ангелина. — Тогда я пила огонь из чаши. Оно? Но я питаться от огня никогда не пробовала.

— Дааа, — зевнул огнедух. — Выпилааа огонь в созревааание — можешь пиииить и дальше. Малая коронаааация для одногооо наслееедника, чашааа дляаа всеееех детей короляааа.

— Странно, что на Совете никто упомянул про представление стихии, — проговорила королева.

— Кто знает, как это у других происходит, — откликнулась Ани, — может, у них нет такого обряда.

— У нас точно нет, — пророкотал Нории, — как только мы встаем на крыло и набираемся сил долететь высоко, сразу можем подпитываться от первородных ветров. Думаю, у берманов тоже с этим проблем нет, да и у всех двух- и трехипостасных. Родовая ипостась изначально восприимчива к своей стихии. А у вас устойчивой родовой формы нет, думаю, в этом причина появления обряда с чашей.

— В любом случае мне поздно проходить этот обряд, — расстроенно сказала Василина. — Что же делать?

— Охооотиться, — с удовольствием протянул огневик, потянулся и выпустил когти. — Кровь себе, крооовь огню в жертву, кровь пробууудит тебя, сможешь и об меня греееться. Или надо искааать первородный огонь.

Королева встретилась взглядом с сестрой, вздохнула.

— Собственно, почти ничего нового.

Ясница обиженно заурчал, и Василина успокаивающе погладила его по холке. Достала с полки пузырек с розовым маслом, вылила в блюдце — огнедух вылакал его, как молоко, еще раз потерся об Ангелину, о королеву и, сыто рассыпая искры, утек в камин.

Королева проводила и сестру с Нории, сделала запись в тетради — что из чаши, из которой пьют наследники дома Рудлог при малой коронации, надо поить огнем всех детей дома в период созревания — и направилась на совещание.

 

 

Получасом позже в королевском кабинете министр обороны зачитывал королеве доклад о текущем положении дел на фронтах. Потрескивали дрова в камине, и пахло дымком. Здесь же присутствовали и Стрелковский с Тандаджи, и кабинет министров в полном составе — чтобы оперативно решать возникающие вопросы.

— На Севере иномирянам все еще не удается взять Лесовину, — говорил Геннадий Иванович Лосев, — но к ним пришло подкрепление. Они прорвали сопротивление с другой стороны и пошли в сторону Блакории, захватывая небольшие поселения и хутора. Северяне сопротивляются ожесточенно, зубами вгрызаясь в каждый клочок земли, взрослое население почти поголовно ушло в добровольцы, им помогают маги — но даже сил Свидерского и Старова не хватает, чтобы защитить весь Север одновременно. Они хорошо удерживают Лесовину, но в других местах оборона проседает, хотя Александр Данилович в оперативном порядке натаскивает молодых магов и тренирует уже опытных.

— Что с обеспечением партизан, полковник? — Василина повернулась к Тандаджи. — Мы обсуждали это на прошлой неделе.

— Работаем, ваше величество, — откликнулся тидусс, — в плотной связке с военными.

Министр обороны кивнул, а Тандаджи добавил:

— Нашим агентам удалось пробраться к центрам сопротивления, взять координаты. Днем у нас нет возможности к ним приблизиться — в воздухе постоянно рыщут раньяры. К счастью, по ночам они спят, и мы на листолетах сбрасываем оружие и припасы и забираем раненых. Не везде есть возможность приземлиться, ваше величество. Но мы наладили с группами сопротивления связь и помогаем в той мере, в какой возможно. Все они готовы при необходимости начать наступление, чтобы отвлечь врагов от портала, когда вы наберетесь сил закрыть его.

Королева расстроенно опустила глаза. Каждый день все министры, да и, кажется, все встречные вглядывались в нее с немым вопросом: почему она здесь, а не на Юге или Севере, не закрывает порталы. И она издергалась уже от чувства вины.

Тем временем министр обороны продолжал:

— На Юге ситуация куда серьезнее. Там уже тепло, нет в союзниках мороза и метелей, и враги, захватив Мальву и разделившись, слишком быстро продвигаются к Иоаннесбургу и к побережью. Хорошо, что удалось оперативно наладить производство оружия, да и мобилизация сыграла свою роль. На половине пути захватчики завязли. Но к ним постоянно прибывает подкрепление, и они медленно продвигаются вперед и захватывают все новые поселения. Существует риск, что враг продавит сопротивление в Дармоншире и выйдет навстречу своим со стороны побережья, и тогда наши войска окажутся в клещах.

— А Стена им разве не должна стать преградой? — недоуменно поинтересовалась Василина. Повернулась к Стрелковскому.

— Не могу сказать, ваше величество, — тяжело признался Игорь Иванович. — Стена действует на войска из других стран, но сказать, сработает она или нет против иномирян, никто не может. Мы надеемся, что да, но готовимся к худшему.

В образовавшейся тягостной паузе громко треснуло полено в камине. Все обернулись. Под изумленными взглядами присутствующих из камина огненной полосой выпрыгнул огнедух, обернулся большим гепардом, держащим в зубах что-то яркое, сияющее, и, урча, положил это на пол перед Марианом.

— Огооонь тебя теперь не троонет, — прогудел он. Подластился к королеве и прыгнул обратно в камин. Все это произошло так быстро, что мужчины успели только повскакивать со своих мест.

— Что это, Мариан? — с любопытством спросила Василина.

Принц-консорт поднял подарок — сияние в его руках уменьшилось, и все увидели золотой браслет с выгравированными магическими знаками. Поморщился — артефакт был еще горячим, — надел себе на запястье над брачным браслетом и, секунду поколебавшись, подошел к камину и прикоснулся к огню. Пламя обтекало его кожу, не причиняя вреда.

— Полезная вещь, — сказал Байдек, усмехнувшись. — Особенно в нынешних условиях.

Мужчины медленно рассаживались обратно.

— Правильно я понимаю, моя госпожа, — ровно проговорил Тандаджи, — что явление этого существа нормально? И не представляет для вас или кого-то еще опасности?

— Это огненный дух. Я учусь им управлять. Но прикасаться не советую, они опасны, — откликнулась королева.

— А этих духов в помощь армии никак приспособить нельзя? — тут же увидел выгоду министр обороны.

— Не знаю, — честно ответила Василина. — Господа, вы видите, я обучаюсь на ходу. Если у меня будет чем вас порадовать, я обязательно это озвучу. А сейчас давайте дослушаем ваш доклад, Геннадий Иванович.

Министр обороны кивнул, перевернул страницу:

— Тяжелой остается ситуация с нежитью, ваше величество. Если со стороны наших войск действуют команды зачистки, трупы убитых стараются сжигать, то со стороны иномирян началось массовое поднятие. С одной стороны, нам это на руку, а с другой — в тылу врага остаются сотни поселений, люди из которых не успели или не смогли убежать. Теперь, помимо того что они живут при диктатуре варваров и постоянно подвергаются риску быть угнанными в другой мир, им угрожает и нежить. Твари охотятся стаями, и их число все растет. Мы пока бессильны помочь. — Он поднял глаза от доклада и резюмировал: — В целом ситуация стабильно неутешительная, ваше величество. Мы воюем на два фронта, и нам постоянно приходится отступать.

Снова показывали кадры с мест боев: Василина сидела бледная, сжимая ручку, и только муж рядом останавливал ее от того, чтобы крикнуть: «Хватит!»

Совещание закончилось. За окном вставали вечерние сумерки. Василина отпустила подчиненных, устало откинулась на спинку кресла. Байдек погладил ее по плечу, поцеловал в висок, встав за спиной.

— Ненавижу все это, — сказала она тихо. — Я не видела детей со вчерашнего дня, я устала, хочу есть и отдохнуть. У меня голос уже сел от совещаний и советов. Я не могу больше смотреть на трупы убитых солдат, Мариан. И понимать, какая я никчемная.

— Это не так, — коротко сказал он. — Ты просто устала. Я прикажу принести кофе.

Он потянулся к телефону, чтобы вызвать секретаря.

— Нет. — Василина потянула его за рукав. Он обернулся — она смотрела с тяжелой, усталой решимостью. — Попроси, пусть срочно принесут свежей крови, Мариан.

Кровь неизвестно как, но нашли, принесли через пятнадцать минут, и королева оценила вышколенность своего секретаря — лицо ее было профессионально-равнодушным. Большую кружку поставили на стол. Василина смотрела на нее с минуту, встала, схватила и, запрокинув голову, с отчаянием начала глотать горячую плотную кровь. Байдек молча стоял рядом.

Она выпила меньше половины, отстранилась отдышаться. На глазах ее блестели слезы. Снова поднесла ко рту кружку — и тут Василину согнуло и вырвало. И рвало очень долго и очень жестко.

Секретарь за дверью, услышав первые звуки из королевского кабинета, встала и непреклонно потребовала всех ожидающих удалиться. И сама ушла, закрыв двери в приемную и приказав охранникам никого не пускать.

Потому что королева должна выглядеть в глазах подданных стойкой, хладнокровной и на все способной. А этого трудно достичь, когда из кабинета слышны звуки отчаянных рыданий, перемежаемых рвотными спазмами и успокаивающим голосом принца-консорта.

ГЛАВА 10

Совещание подошло к концу, и его участники вышли в приемную. Кто-то задержался пообщаться с коллегами, кто-то записывался у секретаря на встречу с королевой, кто-то спешил к выходу из дворца — либо через парк в дом правительства, либо к автомобилям, чтобы доехать до министерств. Игорь Иванович разговаривал с министром обороны, а Тандаджи встал у окна, полюбовался на покрытый темным пористым льдом пруд — вот-вот ухнет на дно, — и, когда Стрелковский освободился и направился к выходу, присоединился к нему.

— Узнал, что я просил, Игорь? — поинтересовался тидусс, вежливо пропуская коллегу вперед.

— Да. — Стрелковский говорил вполголоса, потому что длинный коридор усиливал любые звуки. — Его Священство благословил открытие новой часовни Триединого и выделил нам служителя, Майло. Я завтра сам съезжу туда со священником, представлю Дорофее… а то мало
ли что…

— Превосходно, — пробормотал тидусс, задумчиво сплетя пальцы на животе. — Как освятим, поставлю ее величество в известность и объясню ей идею. Спасибо, Игорь. Я говорил со Свидерским, он готов повторно установить щиты. Не без условия, конечно.

— Перевести туда и Симонову с детьми в случае опасности, — усмехнулся Игорь Иванович.

— Да, — буркнул Тандаджи. — Конечно, не хотелось бы трогать ее высочество, сейчас они с Троттом точно не опасны. Но если иномиряне подойдут ближе, придется перестраховаться и вывезти принцессу, пока монастырь не блокировали. Слишком рискованно надеяться, что и дальше враги будут обходить храмы и монастырские
земли.

— Почему они так поступают, не удалось узнать?

Тандаджи едва заметно пожал плечами.

— С пленными иномирянами работают, но это простые солдаты: язык они не знают, обучаются медленно, агрессивны и примитивны. Хотя, по донесениям агентов с захваченных территорий, часть высших командиров понимают рудложский и общаются на нем. И те наши бойцы, кому удалось бежать из плена, тоже об этом упоминали: их допрашивали на рудложском и предлагали воевать на стороне противника, иначе казнь. Чудеса, Игорь. Откуда им знать язык?

— Операцию по захвату кого-то из командиров готовите? — вместо ответа спросил Стрелковский.

— Естественно, — невозмутимо проговорил начальник внутренней разведки. — И не одну.

— Вот захватим и узнаем. И почему не трогают храмы Триединого, и откуда так хорошо знают наш мир и рудложский язык. Пока можно только гадать. Скорее всего, здесь задолго до вторжения работали лазутчики. Но как мы их упустили?

Тандаджи едва заметно поморщился.

— Не заметить странно одетых людей, не знающих языка и с другим менталитетом? Где-то же они должны были выучить рудложский, чем-то питаться, жить. Маловероятно, Игорь. Есть версия, что кто-то с Туры попал в провал, там его поймали, и он уже сдал всю информацию о мире. Но это должен был быть очень знающий человек. Сплошные вопросы, сплошные вопросы… И Алина Рудлог, которую нужно успеть вывезти из-под удара — но при этом лучше не трогать. Уповаю только на то, что продвижение врагов захлебнется. Или что ее высочество проснется раньше.

— Трудный выбор, полковник. — Игорь без насмешки хлопнул коллегу по плечу. — Я не знаю, что бы я решил. Монахи Триединого в случае нападения — грозная сила, поверь. Но способны ли даже все монахи побережья остановить полчища нападающих — не знаю.

— Я проверять не буду. — Тандаджи открыл дверь Зеленого крыла, кивнул охранникам и продолжил: — Байдек в курсе этой идеи и поддерживает ее. Пока сошлись на том, что, если иномиряне захватят Чернолесье — это около недели пути до монастыря, — будем эвакуировать в бункер. Вместе с охраной и Троттом.

— В принципе, там вокруг достаточно безлюдно, чтобы в случае эксцесса обойтись малыми жертвами, — понимающе проговорил Игорь Иванович. — Ты еще не застал — мы долго выбирали это место, чтобы недалеко от столицы и относительно малонаселенный район. Хотя пара деревень в округе есть. И, если даже начнутся бои, можно задраить дверь и продержаться несколько месяцев. Жаль, камер в округе нет.

— Уже есть, — скупо улыбнулся Тандаджи, — по периметру за несколько десятков километров. И пункт наблюдения внизу, и система оповещения. Если враги подойдут к столице с той стороны, Дорофея их появление не пропустит и успеет забаррикадироваться.

— Что говорит студент, связанный с принцессой? — поинтересовался Стрелковский.

— Идут, — мрачно сказал тидусс. — Все еще идут, Игорь Иванович. Надеюсь, этот Тротт знает, что делает. И вернет нам ее высочество так быстро, как это возможно.

— А пока, — в тон ему продолжил Игорь, — надо заняться своими делами. У меня есть еще надежда, что сегодня я смогу переночевать дома. Если успею обеспечить подкрепление для блакорийской агентуры.

— У меня такой надежды нет, — невозмутимо проговорил Тандаджи. — Надо поскорее гнать захватчиков, Игорь Иванович, иначе наши дети родятся, вырастут и женятся, так и не узнав отцов в лицо. Благо, Таби и матушке сейчас не до меня — к нам приехали жены сыновей с детьми. Пять внуков, слава великим духам, способны занять моих женщин.

Стрелковский криво улыбнулся. У Тандаджи сыновья были погодками. И в школу пошли позже из-за плохого знания языка, когда Игорь взял тидусса в агенты и смог устроить его детей, и в училище поступили не в шестнадцать, как принято, а когда одному было девятнадцать, другому двадцать — потому за время учебы успели и жениться, и детей завести.

— А как сыновья, Майло?

— Готовятся встретить врага в составе гарнизона Угорья, — ровно ответил тидусс. — Их училище эвакуировали, но они решили не уезжать. До выпуска два месяца осталось, им в срочном порядке дали звание младших лейтенантов и отправили в армию.

Игорь остановился у своего кабинета, внимательно посмотрел на коллегу, ученика и друга — но лицо того, как всегда, было безмятежным. Может, глаза сощурены чуть больше, чем обычно.

— Надеюсь, с ними все будет в порядке, Майло. Я помолюсь Триединому о них.

— Благодарю, — сдержанно ответил Тандаджи и первый раз на памяти Стрелковского сделал тидусский охранный знак — перечеркнутый круг двумя пальцами. — Пусть великие духи будут к ним милостивы и многоглазый дух Инира приглядит за моими детьми.

 

 

Игорь Иванович действительно успел вернуться домой к ночи. Люджину последний месяц он почти не видел — что там разглядишь в темноте, когда пашешь без выходных, приходишь домой пару раз в неделю за полночь и падаешь рядом в постель. И сил хватает только подгрести к себе теплую спящую женщину и провалиться в сон. А утром поднимаешься, втыкаешь себе в руку иглу и уезжаешь до того, как Люджина просыпается.

Разговаривали они днем, ровно пять минут, по телефону. Он интересовался ее самочувствием, она — его работой. Больше времени у Игоря не было, а Дробжек ни разу не высказала ему неудовольствия или обиды, что он ее бросил.

Шел четвертый месяц ее беременности, и первое обследование на днях показало, что у них будет сын.

Сын!

В голове, когда Люджина сообщила по телефону эту новость, был такой сумбур, что пришлось отложить срочную работу и выйти в парк — охладиться и привести мысли в порядок. Игорь Иванович никогда не думал, что одно известие сможет так взволновать его. Или что пол ребенка будет иметь для него значение. Но дочь у него уже была — взрослая, прекрасная, сильная дочь от любимой женщины. Полина, слава богам, все дольше и дольше оставалась в человеческом облике, как докладывал Игорю командир ее личной гвардии. И теперь еще одна женщина, верная и честная, принесет ему сына.

Как специально, когда он, подняв воротник пальто, обходил замерзший пруд перед дворцом, ему позвонила Полина Рудлог. Он нажал «ответить» с тревогой, но королева Бермонта очень бодро и официально произнесла в трубку:

— Здравствуйте, Игорь Иванович. Я бы хотела вас увидеть и поговорить. О вас… и обо мне, и о маме… Мне стало известно… — уверенности в ее голосе поубавилось. — Вы не навестите меня с Люджиной? — наконец выговорила она. — Примерно в это время я уже не сплю.

— Ваше величество, — с теплотой сказал он, — я был бы рад. Но, к сожалению, крайне сейчас занят. Если вы позволите, то лучше отложить нашу встречу.

— Да, — серьезно откликнулась она, — я понимаю.

Помолчала и пожаловалась:

— Все это так странно, Игорь Иванович. Я не знаю теперь, как к вам обращаться. И от вас «ваше величество» звучит как-то неправильно. Что нам делать?

Он усмехнулся с облегчением.

— Разберемся, Полина, — ответил он. — Война закончится, и разберемся.

— Я правда буду рада вас видеть, Игорь Иванович, — повторила четвертая Рудлог. — И я хочу вам иногда звонить. Вы ведь не против?

— В любое время, — проговорил он, улыбаясь. И потом, когда они уже попрощались, с иронией подумал: как-то так странно сложилась судьба, что две самые близкие женщины называют его на «вы», как и он их.

 

 

Сегодня он позвонил Люджине перед выездом, сказал, что будет пораньше. И, когда приехал, Дробжек встретила его в холле: в домашнем синем платье, с отросшими волосами, пополневшая и почти избавившаяся от своего ужасного истощения. Он некоторое время рассматривал ее, подмечая изменения: румянец на щеках, чуть округлившийся живот, отчего-то ставшие более пухлыми губы, — а потом, как был, в холодном пальто, обхватил ее руками и поцеловал.

В доме пахло чем-то вкусным, и сама Люджина вкусно пахла хлебом и молоком.

— Неужто соскучились, Игорь Иванович? — с мягкой насмешкой спросила северянка. — Я-то уже почти забыла, как вы выглядите.

Она внимательно посмотрела на него, покачала головой.

— Вы хоть едите там, в Управлении? У вас щеки впали. И под глазами синяки.

— Нет, — весело признался Стрелковский, снимая пальто. — Не успеваю. Как вы здесь? Не скучаете?

— Да скоро на стены бросаться от безделия начну, — прямо ответила Дробжек. — Даже спать надоело, Игорь Иванович. Идите мойте руки.

— Хотите на работу выйти? — поинтересовался он уже за столом. Еда пахла так, что думать о чем-то другом почти не получалось.

— Если найдете для меня дело, — Люджина тоже положила себе немного жаркого, — где я буду действительно полезна. Стыдно сидеть дома, когда сослуживцы на Севере в лесах бои ведут. Там каждый боевой маг наперечет, а я здесь зайцев вяжу. Отдохнула, и хватит.

Игорь замер с вилкой у рта.

— Вы ведь не собираетесь сбежать в армию? — поинтересовался он.

— Была мысль, — честно призналась северянка, усмехнулась, глядя на нахмурившегося Стрелковского. — Я отмела ее как дурную. Но дома сидеть больше не могу, Игорь Иванович. Так что, если найдете должность для меня, буду очень рада. Как у вас дела?

Ему нравилось обсуждать проблемы с Люджиной где угодно: за столом ли, в постели ли. Она внимательно слушала, задавала правильные вопросы и могла навести на нужную мысль. И он, сидя в уютной столовой рядом с невероятно уютной женщиной, слово за слово рассказал ей и о своих нынешних задачах, и что завтра поедет в бункер со священником, и о том, как неплохо было бы захватить кого-то из командиров вражеской армии.

Уже перед тем как они собрались ложиться спать, раздался телефонный звонок. Дробжек подняла трубку, выслушала, повернулась к Игорю. Лицо было бледным.

— Мама звонит, — сказала она. — Кажется, у вас есть нужный вам пленный, Игорь Иванович.

Середина этого же дня,
Север Рудлога

Анежка Дробжек чистила двор от снега, и звук от лопаты разносился далеко над озером, к окружающему лесу. На том берегу тоже работали во дворе соседи — жили они достаточно далеко друг от друга, чтобы не мешать, но достаточно близко, чтобы иногда общаться и обращаться за помощью. Все вставали рано: работы в своем хозяйстве хватало на целый день.

Покой обитателей округи последние недели нередко нарушался: то замечали страшных огромных стрекоз с всадниками, кружащих над лесом — к хуторам они пока, слава богам, не спускались, — то пролетали над озером боевые листолеты, то выходили к домам партизаны с просьбой помыться или переждать сильные морозы. Анежка на всякий случай каждый день топила баню и пекла хлеб, то же самое делала и соседка напротив. Неделю назад от старшей Дробжек ушел молодой виталист: парня принесли обмороженным, попросили выходить, и она хлопотала над ним, стонущим от боли, мазала барсучьим жиром и своей настойкой, поила наваристым бульоном с травами и перцем, что и мертвого оживит. И думала о том, что война все ближе и сколько таких парней и девчонок гибнут в лесах Севера — и их не могут даже сжечь, чтобы не поднялись нежитью.

К ним нежить не забредала — кладбище было далеко, — но Анежка Витановна слышала, что на некоторые хутора уже нападают стаями. И запаслась посеребренными пулями (всю жизнь пули для охоты лили сами), и на всякий случай попросила соседа-умельца посеребрить кончики вил. Навозу все равно, а нежить издохнет.

Дробжек-старшая благословляла Стрелковского, в которого Люджинка ухитрилась влюбиться так, что поехала за ним в столицу. Полковник, конечно, успел девку обидеть, но мужики — они такие, дубовые, а этот вроде исправился, повинился. Любил бы еще… да сердцу не прикажешь. Нет в нем трепета, нет. Вон сосед, Томаш, свою Усьену с юности обожает, все к ней льнет, как собираются соседи на праздник какой — он ее взглядом ищет, и тепло в том взгляде, и умиротворение. А Иваныч… Что ж, Люджинка выбрала, и это ее дело. Он хоть не оставил свою женщину с ребенком одну. Да и правильный этот полковник. Анежка Витановна гнилых за милю чуяла, а этот надорванный и глаза почти неживые — но правильный. А то, кто знает, лежала бы дочь сейчас мертвой и заледеневшей в лесах, по которым медленно, но верно наступали враги.

Игорь Иванович звал тещу к себе, но у Анежки Витановны здесь были коровы и куры, хозяйство, да и уедь она — кто бы выхаживал Мишека-виталиста, кто бы кормил голодных партизан, ухитряющихся давать бой врагам, превосходящих числом в сотни раз?

 

 

Яркое солнце стояло над лесом, рассыпая искры по белоснежным сугробам. Погруженная в свои мысли, Дробжек-старшая не сразу услыхала приглушенный звонок телефона из дома. Аккуратно поставила лопату у входа, смела веником снег с валенок и пошла внутрь.

Звонила соседка, Усьена.

— Анежка, бежать надо, — задыхаясь, сказала она. — К нам сейчас племяш Томаша вышел, говорит, иномиряне близко, накрыли партизан наших, идут на Еловник. Основные части по дороге, а отдельные отряды лес прочесывают. Томаш тарантайку заправляет, места всем хватит, бросай все, вставай на лыжи, иди к нам. Если мимо пройдут — вернемся.

Анежка Витановна взялась за сердце.

— Хорошо, бегу, — отрывисто произнесла она. — Сейчас, скотине корма кину побольше…

Она сунула телефон в карман, выскочила во двор, бегом направилась к сараю и замерла, приложила ладонь козырьком к глазам, закрываясь от слепящего от солнца снега, присмотрелась. Там, из леса, в полукилометре от ее дома, выходили, шагая по снегу, как диковинные длинноногие механизмы, пять насекомых размером с лошадь. За ними цепочкой шли люди, с полсотни.

Дробжек-старшая оглянулась — через озеро было видно, что у соседей во дворе стоит заведенная вездеходная машина, и Усьена, замотанная в платок, едва различимая отсюда, машет рукой. Анежка Витановна дернулась к ним, но остановилась и достала телефон.

— Усьенка, — сказала она в трубку, — уезжайте. Они здесь. Меня уже наверняка рассмотрели, если рвану к вам — догонят, и вы пропадете. А вас еще оттуда не видно. Спасайте детишек, я задержу, как смогу.

Соседка отняла от уха телефон, забралась в машину, еще раз махнула Анежке — и вездеход с приглушенным ревом поехал в лес.

 

 

Инсектоиды дошли до хутора Анежки Витановны за двадцать минут. Все это время она металась по дому, припрятывая оружие, сунула в карман складной нож, подумав, спустилась в погреб и выставила на полки у стола все банки с самогоном на травах, что были. Перехватила вилы и встала во дворе, наблюдая, как подходят захватчики.

На вид обычные люди. Красные носы, красные щеки, все укутаны в несколько слоев одежды, напоминают бродяг. Инсектоиды страшные, но ступают заторможенно, будто морозец — всего-то минус двадцать пять! — влияет и на них. А вот внутри круга из насекомых — пленные, человек пятнадцать, со связанными руками, все обмороженные, избитые, раздетые: это их одежда сейчас на иномирянах, которых вдвое больше. Свои, северяне, синеглазые. И среди них — великие боги! — девчонка, молоденькая совсем, и глаза затравленные, испуганные. Мужики ее прикрывают собой. Остановившись, сгрудились вокруг, как стая волков, но куда ж тут дернешься, если связан, а вокруг враги.

Захватчики топтались во дворе, но на контакт с хозяйкой не шли, будто чего-то ждали. И вскоре стало понятно чего: раздался гул, и перед озером приземлилась огромная стрекоза. На спине ее сидели еще несколько человек. Один, в более-менее приличной одежде, в мехах, с устрашающим грубым лицом, спешился, что-то крикнул на чужом языке своим — те, кланяясь, начали суетиться, повели привязывать насекомых к забору, часть, дергая за веревки, заставила пленников выстроиться у стенки сарая.

На Анежку никто и внимания будто не обращал, пока она, хмуро наблюдающая за захватившими ее дом чужаками, не услышала окрик. Командир иномирян сделал повелительный жест: подойди, мол.

Она подошла, так же опираясь на вилы. Он с высокомерной насмешкой осмотрел и ее саму, и оружие, что-то сказал сошедшему со стрекозы соратнику, и они грубо захохотали.

Наконец иномирянин соизволил заговорить.

— Баба, — он как-то смешно ставил ударения, на последние слоги, — не бояться. Даешь есть, пить. Кричать, плакать нет, побить. Будешь мой слуга. Я твой господин. Понял?

— Что ж тут не понять, — откликнулась Анежка Витановна, подмечая, кто куда пошел, где расположился. Раздалось истошное мычание — ее коровушку, Буренку, два иномирянина тащили к месту, где привязали охонгов. Дошли, полоснули ножами по бокам — и инсектоиды как взбесились, начали рвать бедную скотину заживо.

Северянка недобро сощурилась, посмотрела в другую сторону. В середину двора солдаты бодро таскали дрова из ее поленницы.

— Идти дать есть, — настойчиво повторил иномирянин.

— Всем? — глухо поинтересовалась Анежка Витановна.

Он не понял, нахмурился.

— Много кормить? — попыталась объяснить северянка и показала рукой на солдат и пленных.

— Эти да, — он указал на солдат, — эти лепешка и вода, — показал на северян.

— А еще будут? — поинтересовалась хозяйка дома. — Еще придут? С запасом готовить?

Он снова нахмурился.

— Нет. Здесь кормить. Больше нет. Много болтать. Идти!

Анежка Витановна кивнула, пошла к дому. Несмотря на жуткий акцент и странное употребление слов почти без склонений и падежей, все было понятно. Она уже открыла дверь, когда позади раздались крики, жуткий свист. Пленных плетьми загоняли в ее сарай. Два солдата с гоготом толкали друг к другу задыхающуюся от ужаса девчонку.

— Идти! — Иномирянин толкнул ее в спину, плеть его свистнула совсем рядом, пока взрыла снег у валенок. Предупреждает, поганец.

— Много готовить, — сказала она, — нужна помощница. Женщина. — Подумала и добавила: — Господин.

Он подумал, высокомерно кивнул, что-то крикнул солдатам. Девчонку за веревку потащили к дому.

В доме иномирянин сел на хозяйскую кровать с узорчатым покрывалом, осмотрелся, довольно что-то сказал на своем языке, сняв рукавицы и потирая руки. И без перевода понятно, что тепло. Он был молодой — лет тридцать-тридцать пять, — плечистый и мощный, черноволосый, с жесткой складкой у рта, темными глазами под нависающими надбровными дугами, впалыми щеками и крючковатым носом. И высокомерный донельзя.

Анежка Витановна покосилась за спину иномирянина: там за деревянным ящиком с вырезанными фигурками шести богов висело заряженное ружье, — и снова отвернулась. Только бы Люджинка не позвонила — отвечать нельзя, а не ответишь — примчится ведь выяснять, не случилось ли чего.

Девчонка тряслась на табурете в углу, и она сунула ей чашку горячего чая и кусок хлеба, поставила перед ней ведро картошки, дала нож.

— Как зовут? — спросила вполголоса.

— Элишка, — всхлипнула пленница.

— Не говорить! — рявкнул иномирянин. Что-то грохотнуло — оказалось, скидывал свои меха, уронил стул. Под мехами были странные доспехи из черного материала, надетые на кожаную рубаху.

— Так надо же решить, что готовить, указания дать, господин, — забормотала Дробжек. Схватила банку с самогоном, налила в чашку, поднесла ему. — Вот, пить. Самогон. Алкоголь. Будет тепло и весело.

Он понюхал, заинтересованно поморщился.

— Яд нет? Сама пить сначала. Еда тоже сама есть сначала.

Анежка Витановна бодро сделала три глотка — внутри слегка отпустило, а то еще немного, и начнет колотить от напряжения. Хорошие травки, успокаивающие. Занюхала рукавом, снова протянула чашку иномирянину — на этот раз он не стал отказываться, выпил и жестом потребовал еще. Она подлила, под внимательным взглядом новоиспеченного господина спустилась в погреб, подняла несколько банок мясных самодельных консервов. Для солдат и это хорошо
будет.

Во дворе полыхал огромный костер, слышны были бодрая речь и хохот захватчиков. Командир их оказался любопытным — щупал разные предметы в доме, спрашивая: «Что это?», заглядывал в печь, отнял у Анежки банку с тушенкой и ножом принялся доставать оттуда мясо в жиру, есть, облизывая пальцы. Затем встал, прижал хозяйку дома к столу, пощупал за задницу.

— Баба старый, — с сожалением сказал он, — но крепкий. Люблю крепкий. Молодой девка хилый. Ночью придешь ко мне. Тогда солдатам не дам. Солдатам тот девка будет. Понял?

— Да поняла, чего тут непонятного, — снова проворчала Анежка Витановна, глядя на побелевшее от ужаса лицо тихой, как мышка, девчонки. — Благодетель ты мой.

— Что сказать? — не понял иномирянин.

— Говорю, с радостью, господин, — звонко откликнулась северянка, с остервенением нарезая ножом сало. Нашелся тоже кавалер на ее пятьдесят шесть лет. Потянулась к перцу — руку перехватили. Иномирянин понюхал перечницу, лизнул.

— Яд нет?

— Перец. Приправа. Вкусно будет, — терпеливо объяснила Дробжек-старшая. Он слушал, двигал языком — видимо, пекло, — кривился.

— Не ложить. Плохо.

— Как скажешь, — пробормотала Анежка Витановна и подлила ему в чашку еще самогону.

В дом ввалился кто-то из солдат, что-то заговорил, кидая жадные взгляды на закрутки с мясом. Невысокий, корявенький, молодой совсем, но половины зубов нет. Несколько раз с поклоном произносил «тха-нор, тха-нор», — и непонятно, то ли имя это, то ли должность. Вот опять: «Тха-нор Ориши». Поди пойми их.

Командир вышел, оставив солдата, и тот, только закрылась дверь, схватил со стола кусок хлеба, сала, вгрызся в них. Анежка Витановна едва удержалась, чтобы не перетянуть по грязным рукам полотенцем. Солдат, чавкая, сел на корточки перед Элишкой — та вжалась в стену, и он что-то сказал на своем языке, схватил ее за бедро, пощупал.

— Что ж вы, мужики, все об одном думаете, — устало сказала Анежка Витановна. Взяла банку с самогоном под локоть, в руку — ковригу хлеба, шмат сала, потрогала за плечо солдата. Тот вскочил, замахнулся. Северянка испуганно улыбнулась, поклонилась и протянула ему угощение.

Содержимое банки было опробовано и одобрено, и солдат, схватив еще одну, унесся с подношением в дверь — видимо, чтобы командир не увидел.

— Эх, — расстроенно сказала Анежка Витановна, спешно всовывая в руку девчонки чашку вчерашнего супа, что томился в печи, — как тебя-то угораздило, сердешная?

— Медсестра я, — зубы пленницы выбивали дробь, — муж у меня в леса ушел, и я с ним. Утром на нас напали, почти всех убили. У нас оружие, а их тьма-тьмущая, просто задавили числом. Раненых прямо там добивали, охонги эти их жрали. — Элишку передернуло. — В плен брали только тех, кто был не ранен. Потом большая часть в сторону ушла, а нас сюда повели. Дым от трубы вашей увидели из леса.

— А муж сейчас где? — Анежка Витановна увидела глаза пленницы и осеклась. — Хорошего ему перерождения. Ты ешь давай, силы понадобятся.

— Я лучше себя порешу, — очень серьезно сказала девчонка.

— Порешить всегда успеешь, — покачала головой Анежка Витановна, накинула на плечи пленнице шаль. — Ешь, грейся. — Она прихватила под мышки еще две банки самогона. — До вечера далеко. А я пойду… дров принесу.

Она вышла на мороз; к ней сразу подскочил давешний солдат, уже раскрасневшийся, дернул банку на себя, оглядываясь на сарай. Видимо, распитие алкоголя начальством не поощрялось.

— Так тебе и несла, родимый, — ласково сказала Анежка Витановна. — Вот, бери.

Она протянула вторую банку, и солдат зашагал с ними к костру. А северянка, прихватив широкий поддон на ручке для дров, пошла к сараю. Открыла дверь — на нее обернулся тот самый тха-нор, махнул плетью, крикнул яростно:

— Пошел!

— Дак я дров набрать, — кланяясь, проговорила Анежка Витановна, — не сердись уж, господинчик, дров бы.

И она показала на поддон и поленницу.

Тха-нор послушал ее, плюнул на чистый пол, сделал жест: набирай, мол. И Анежка Витановна потихоньку начала шурудить дровами.

Пленников выстроили на колени у стены уже внутри сарая. По бокам от них стояли по двое иномирян с арбалетами, а их устрашающий командир шагал туда-сюда вдоль шеренги северян и с жутким акцентом вещал:

— Вы все уметь стрелять. Мы взять ваше оружие. Кто учить моих людей, будет жить. Кто отказываться — есть охонг. Понятно? Кто уметь управлять машина, будет жить. Кто знать, как летать, будет жить.

Анежка поглядывала на пленных: стояли они молча, изможденные, замерзшие, связанные. Кто-то смотрел на тха-нора, кто-то следил за хозяйкой дома. Особенно выделялась пара мужиков — они то и дело шевелили руками, словно пробуя веревки на прочность, и похожи были, как братья. Хотя, может, они и были братьями. Иномирянин тоже заметил попытки разорвать веревки, замахнулся, ударил.

— Кто будет бежать, сначала бить, потом есть охонг! — рявкнул он. — Не двигаться!

Северянка снова взглянула на пленных — по лицу одного из мужиков текла кровь. Он дернул щекой, чтобы не лилась в рот, на мгновение встретился с хозяйкой дома глазами, и она, надеясь, что поймет, три раза стукнула указательным пальцем по неприметному бревнышку сбоку поленницы. И, подхватив поддон, полный дров, пошла наружу.

Многое случалось в Северных лесах и на разбросанных по лесам хуторах. Бывало, сбивались разбойничьи банды и приходили грабить честных северян, бывало, шарились в чащах беглые каторжники и преступники. Выходили в сильные морозы к людям стаи волков, да и на медведя-шатуна можно было наткнуться. Это не говоря про расплодившуюся в последние годы нежить.

И потому обладали жители Севера Рудлога воистину невозмутимым характером. И четко знали: где бы ты ни был, в доме или своем дворе, оружия должно быть столько, чтобы ты за пару секунд мог достать его и воспользоваться им.

Анежка Витановна вернулась в дом, подбросила дров в печь. И так тепло, а надо, чтобы еще жарче было. Согревшаяся девчонка дремала на табурете, на печи закипало ведро с водой — боги с ней, с картошкой, сварит макароны, сытнее будет. Северянка налила для себя в кружку ягодного взвара, нарезала хлеб пленникам, поглядывая во двор. То и дело в дом заскакивали солдаты, забирали очередную банку с самогоном, еду. Кто-то дернул с пола коврик из волчьей шкуры, накинул себе на плечи, и Анежка Витановна так сжала в руках жестяную кружку, чтобы не рявкнуть, что смяла ее.

На хозяйку дома внимания уже не обращали. И хорошо, и пусть не обращают. И ладненько.

День клонился к вечеру. Старшая Дробжек отнесла пленникам хлеб и воду, отдала молча, стараясь не привлекать внимания охранников, чтобы не вспомнили про Элишку. Девчонка проснулась, потихоньку стала чистить картошку. Вернулся тха-нор, прямо в сапогах лег на кровать.

— Есть нести! — приказал.

— Конечно, конечно, — захлопотала Анежка Витановна, поставила перед ним стул, на стул поставила снедь, налила большую кружку самогону, поклонилась. Под его внимательным взглядом попробовала все, что положила. В очередной раз наказала себе не ляпнуть лишнего и не сорваться. Пусть тха-нор был чужаком и многого не понимал, это не делало его менее опасным. Да и колючие глаза и скупые движения показывали, что не так прост он, как кажется.

— Хороший баба, — похвалил он, — знать свое место.

— А то, господинушка ты мой, — серьезно подтвердила северянка, — столько лет не знала, а тут ты появился и указал.

Тха-нор довольно усмехнулся, снова похлопал ее ниже спины. Одна радость, что интонаций не разбирает.

— Любишь крепкий мужик?

— И крепкий люблю, а уж умный как люблю, — пробормотала Анежка Витановна, отступая к стратегическим запасам самогона и вглядываясь в глаза захватчика. Все еще ясные. На вид — обычный человек; неужто вас наша северная сон-трава не берет? В малых количествах настойка бодрит и греет, и нет лучше средства для натирания, если обморозился или замерз, а чуть перепьешь — и в сон тянет, сутки можно проспать.

Иномирянин громко жевал; во дворе, в вечерней темноте, занудно пели какие-то чужеземные песни — Анежка Витановна часом ранее отнесла солдатам ведро с макаронами и тушенкой, вернулась и за самогоном, что таял на глазах. Девчонка в углу старалась не дышать и не двигаться, чтобы не привлекать внимания. Печь пыхала жаром, и северянка все ждала: когда же тебя разморит, когда? Вон уже зеваешь, глаза от еды и алкоголя осоловелые, вались ты на постель поскорее. Если надо, я с тобой лягу, только вались!

Но незваный гость спать не спешил. И оказался не так прост: когда она подошла в очередной раз налить заветной настоечки, он резко выставил руку вперед, цепко оглядел хозяйку дома.

— Нет больше брага, — сказал хмуро. Встал, больно взял ее за подбородок. — Нет обманывать, убью. Хитрый баба. Улыбаешься, хитрый. Бояться меня?

— Боюсь, — абсолютно честно ответила северянка. И голос дрогнул по-настоящему. И кулак сжался — а уж банку с настойкой так прижала к себе, что едва не раздавила.

Он довольно похлопал ее по щеке и сел дальше есть.

Анежка Витановна отнесла иномирянам еще два ведра — вареной картошки с тушенкой и горячего разболтанного варенья с добавлением самогона, поставив Элишку месить тесто для хлеба. Только бы была при деле, чтобы не выгнал ее новоиспеченный господин к солдатне. Очень ей не нравились взгляды, которые тха-нор бросал: на хозяйку — темные, довольные, а на девчонку — раздраженные.

У костра осталось человек шесть: они щедро зачерпывали себе варева в плошки, одобрительно и пьяно хвалили хозяйку. У ограды в свете костра были видны недовольно перебирающие ногами охонги и неподвижная, словно заснувшая стрекоза. От коровы костей почти не осталось — обглоданный череп с рогами и кусок позвоночника.

Еще четверо иномирян оставались в сарае, охраняя пленников. Остальные в хлеву, располагаются на ночь. Хотя в доме у Анежки две большие комнаты и теплый чердак, да, видимо, дом тха-нор занял сам, а солдатам решил, что и теплого хлева хватит. Она зашла туда, поморщившись на загаженный снег у входа — иномиряне мочились тут же, и запах шибал в нос хуже навозного. В хлеву кто-то спал, укутавшись в десять одежек, кто-то допивал из банки брагу. Вторая корова испуганно мычала, прижавшись к стене. Эх, пропадет молоко, точно пропадет.

Кормилицу встретили радостно, забрали ведра, ухитрились облапить, пошлепать по заднице — а куда ж без этого. Видят боги, как хотелось дать особо резвому в глаз, но Анежка Витановна под взрывы пьяного смеха вывернулась и пошла наружу.

Дело шло к ночи. Она вернулась в дом: тха-нор уже снял свои доспехи, кожаную и тканую рубахи, и в доме ужасающе пахло кислым и прогорклым мужским потом. Увидел хозяйку, довольно причмокнул.

— Раздеваться, — сказал, направляясь к ней. Анежка Витановна застыла у двери, а он схватил за локоть Элишку, потащил к выходу. Глаза у нее были огромные, умоляющие — а иномирянин, оттолкнув хозяйку в сторону, выбросил девчонку на улицу и что-то крикнул своим солдатам. Оттуда донеслись возгласы, глумливый хохот, а через минуту — слабый женский крик, перешедший в рыдания.

Анежка покосилась в окно: один из солдат тянул Элишку в сторону хлева.

Голова у старшей Дробжек загудела от страха. Тха-нор, захлопнув дверь, сдернул с северянки тулуп, схватил за грудь, впился губами в шею. Промычал что-то довольно, отступил, расстегивая ремень, и сел на кровать, вытянув ноги в сапогах.

— Снять, баба.

— Конечно, — послушно проговорила Анежка Витановна, присела, потянула на себя сапог, другой. Иномирянин привлек ее к себе, вжался лицом в грудь — и северянка, вздохнув, ударила кулаком аккурат в висок горе-любовничку. Тот замер и пополз вниз. Она перехватила его, прислушиваясь к творящемуся снаружи, споро связала руки его собственным ремнем, ноги — веревкой, привязала иномирянина к изголовью кровати, затолкала в рот кусок его же вонючей рубахи. Забрала нож, плеть. И повернула лицом к стенке, прикрыв одеялом.

Только бы никто не вошел!

Схватила ружье, сунула за пояс и сверху накинула на себя тулуп до пят. Насыпала в карманы патронов, взяла кастрюлю с дымящейся сладкой картошкой, вышла во двор. В лицо пахнуло морозным ветром с дымом. От костра на Анежку Витановну оглянулись, что-то спросили на иноземном.

— Я кормить ваших, — объяснила она, тыкая в кастрюлю и на сарай, — тха-нор приказал. Тха-нор Ориши приказал, тха-нор.

Солдаты отворачивались — им было не интересно. Один из них зевнул, другой откровенно дремал, глядя на огонь. Из хлева доносились возбужденные выкрики и плач девчонки.

Анежка Витановна скрипнула зубами и заторопилась к сараю. Открыла дверь, улыбнулась, чувствуя, как сведены скулы и ноет челюсть от напряжения. Пленники так и сидели у стены, охранники откровенно расслабились: стояли рядом, о чем-то говорили, поглядывая на северян.

— Есть, — объявила северянка. Зашла внутрь, показала охранникам кастрюлю, поставила ее на поленницу. Двое подошли к ней, открыли крышку, один жадно глядел в их сторону, и только четвертый пристально следил за пленниками, взведя арбалет. И Анежка, встретившись взглядом с одним из северян, стянула с поленницы дровину и ударила по затылку одного из иномирян. И по касательной по лицу — второго, изумленно обернувшегося.

Оба рухнули на пол. Мимо свистнула стрела, Анежка Витановна от неожиданности присела, оглянулась. Охранника с арбалетом душил один из мужиков, еще двое набросились на третьего захватчика, повалили его на пол.

С врагами было закончено за две минуты. Анежка Витановна, схватившись за сердце, прислонилась к поленнице, через секунду встряхнулась.

— Девку спасать надо, — сказала сдавленным горлом, — в хлеву она. Замучают же, скоты. Во дворе шестеро, остальные там, с ней. Главного я связала.

— Понял, — низко сказал один из «братьев». Пленники спешно разобрали поленницу — достали два ружья, патроны. Она отдала свое. Кто-то вооружился топором, кто-то взял вилы, кто-то тяпки и молотки — все, чем можно было убивать. Кому не досталось оружия, схватили наперевес поленья — и высыпали во двор.

С теми, кто был во дворе, удалось справиться без единого выстрела. Их, сонных, опешивших, просто забили насмерть. На крики распахнулась дверь хлева, выглянул один из иномирян — его застрелили из ружья, ввалились внутрь. Анежка Витановна опять поспешила в дом — еще за оружием.

В хлеву, судя по звукам, творилась бойня: слышны были выстрелы, звуки ударов. Тха-нор уже очнулся, мычал и дергался; на хозяйку, перегнувшуюся через него, чтобы достать из-за полки со статуэтками богов ружье, смотрел так, словно кожу живьем снимал. И северянка, зло плюнув, снова ударила его по затылку кулаком. И выскочила во двор. Оказалось, вовремя. Из хлева выбежал один из захватчиков, рванулся к охонгу, начал отвязывать его — и Анежка Витановна, никогда прежде не убивавшая людей, прицелилась и выстрелила. И попала.

Насекомые от запаха крови словно одурели, начали рваться с привязей. Забор трещал и шатался. Тварь, которую отвязывал иномирянин, дернувшись, сорвалась, со свистом впилась челюстями в мертвого хозяина, помотала его, отбрасывая, ринулась во двор, к другим трупам, начала, шарахаясь от огня и шатаясь, кружить по снегу. Анежка Витановна выстрелила в нее раз, другой, целясь в глаза. Но в темноте, в неверных бликах огня от костра промахнулась. В инсектоида стреляли и от хлева — он рванулся туда, врезался в дверь — мужики отскочили — и, не сумев пробраться внутрь, раздраженно засвистел. А если уйдет в лес, выйдет на другие хутора?

— Эй! — заорала Анежка Витановна, сбрасывая тулуп. — Эй!

И снова выстрелила. Охонг повернулся и зашагал на нее. А она побежала — через двор, по тропинке, к близкому озеру, где почти у берега чернела прихваченная льдом прорубь — окунаться после бани. Добежала, слыша свист и хруст наста за спиной, и, не оглядываясь, прыгнула, еле-еле перелетев через обледенелую прорубь — не молоденькая-то уже! — и, обернувшись, увидела, как проваливается сквозь тонкий ледок иномирская тварь.

Тварь свистела и била ногами, цеплялась передними лапами за лед, кроша его и пытаясь выбраться. Но ледяная вода делала свое дело — и через несколько минут чудовище затихло.

Анежка Витановна подождала для верности, обошла прорубь кругом и направилась к дому.

Освобожденные пленники таскали тела иномирян из хлева. Она зашла внутрь: двое захватчиков стояли связанные у стены, корова лежала на полу — в боку видны были дыры от пуль. Северяне выжили не все, их осталось меньше десятка. Девчонка в разодранной одежде сидела среди разбросанных вещей, крови и трупов, схватившись за голову и раскачиваясь.

— Почему не отвели в дом? — сурово спросила Анежка Витановна у одного из мужиков.

— Не дается, — тихо сказал он. — С нее, считай, сняли. Не знаю, успели чего или нет… все беда. Бери ее, хозяйка, лечи, ты по-женски отогреть сумеешь. И спасибо тебе. Как зовут тебя?

— Анежка, — буркнула она, испытывая отчего-то тяжелый стыд и вину.

— А я Милослав Вотжеч. Будем знакомы, хозяйка.

Анежка Витановна склонилась над Элишкой, подняла ее — та молча забилась и замычала.

— Ну-ну, милая, — сказала северянка, обнимая и крепкими руками удерживая девчонку, — все закончилось. Пойдем, отмоешься, полечу тебя. Убили мы их, всех убили.

Мужики расступались, опускали глаза — Анежка Витановна почти несла Элишку на себе.

— Сюда другие не придут? — спросила она у Вотжеча, прижимая к себе девочку и ласково гладя ее по спине. — Ну, ну, милая, хорошо уже все, сама посмотри, хорошо…

— Ночью не должны, — ответил северянин. — А утром уходить надо.

Анежка Витановна посмотрела на свою корову, на раненых соотечественников, на разгромленный хлев.

— Вот что, — сказала она весомо. — В дом приходите, как закончите здесь. Я девочку обихожу, в дальней комнате уложу и вас накормлю, в баню пойдете отогреетесь. А я потом дочери позвоню. У меня зять будущий — Игорь Иванович Стрелковский, начальник внешней разведки. Думаю, он и пленных увидеть захочет, и нас послушать. Сюда я теперь только после войны вернусь, видимо, не раньше.

Тха-нор так и лежал на кровати, уже не дергаясь. Но ухитрился, вывернув руки, перекатиться так, чтобы все видеть, и сверлил хозяйку диким взглядом.

— Что ж вам в своем мире-то не сиделось, — в сердцах выговаривала ему Анежка Витановна, впихнув в руки девчонки кружку с горячим чаем, а себе накапав сердечных капель, — что ж вам сюда-то припекло лезть, твари вы инородные! Баб им подавай, скотам, баб… отходить бы вас всех этой плетью да за хозяйство на воротах повесить, чтобы неповадно было! Ну, что смотришь? Дорого тебе мои титьки обошлись, да? И не стыдно ведь лапать было! Зла не хватает!

Она замахнулась на него полотенцем. Иномирянин вздрогнул, но промолчал — трудно говорить с заткнутым кляпом ртом.

Анежка Витановна завела Элишку в баню, помогла снять разорванную одежду, заставила выпить своего самогона и повела парить — мыть. Девчонка ни на веник, ни на мытье, ни на ласковые уговоры не реагировала: смотрела в одну точку и периодически начинала хватать ртом воздух. И только потом, когда Анежка Витановна влила в нее несколько глотков настойки, закашлялась, хватаясь рукой за горло, и разрыдалась. И долго плакала в материнских объятьях мощной северянки: уже ходили по дому мужики, звякали кастрюлями, а она все плакала и выплакаться не могла.

Тяжела участь женщины на войне, а в плену и того тяжелее.

Анежка Витановна позвонила дочери только через два часа, когда Элишка уже спала во второй комнате, на Люджинкиной кровати, а мужики, напарившиеся и сытые, обрабатывали раны и тихо разговаривали о произошедшем.

Через двадцать минут во дворе северянки открылось Зеркало, и людей, как и пленников, забрали в Иоаннесбург. Во дворе остались следователи Управления. А еще через час из такого же Зеркала в зеленоватую морозную ночь вышли несколько боевых магов и зачистили двор, предав инсектоидов и трупы иномирян огню.

ГЛАВА 11

Начало марта, Пески, Тафия

Обитель Триединого стояла в Тафии на одном из многочисленных холмов у реки Неру. Белоснежный купол храма окружала полоса зелени и фруктовых деревьев, а вокруг сада был построен крытый двор на резных колоннах — чтобы прихожане могли отдохнуть на лавках от палящего солнца и не так трудно было работать священникам. Кельи монахов и служителей, кухня, кормильня и другие хозяйственные помещения находились за храмом, в П-образной постройке, и, если смотреть сверху, весь комплекс представлял собой огромный белоснежный квадрат с зеленым кругом посередине, из которого поднимался купол храма.

Сейчас меж колоннами гулял свежий речной ветерок с едва уловимым запахом тины, а Вей Ши, склонившись у ног старика-кочевника, сидящего на скамье возле входа в храмовый двор, промывал ему язвы. Отсюда, от ворот, было видно, как с восходом солнца уходит из низин Города-на-реке густой туман, утекая по улицам обратно в реку, словно щупальца диковинного испуганного осьминога.

— Привет, это опять я!

Вей Ши, невольно обернувшийся на звук голоса, увидел девочку, гостью Мастера, — она нарочито жизнерадостно улыбалась ему и махала блокнотом для рисования.

Первый раз девчонка появилась у храма дней через десять после того, как сюда пришел он сам. Сначала в сопровождении двух охранников бродила меж колонн, останавливаясь перед мозаичными стенами, зарисовывая и фотографируя храм, затем заметила Вея, подметающего двор, подошла.

— Ты теперь здесь, да? — спросила, сжимая фотоаппарат и с жалостью глядя на него. — Четери тебя выгнал?

Он тогда промолчал, прошел мимо. На следующий день она появилась снова, когда он мыл в роднике, изливающемся из большой чаши, тарелки после кормления страждущих. Потопталась вокруг, вздыхая, затем сказала:

— Ты извини, что я тебя тогда сфотографировала. Я не думала, что этим обижу. И мне жаль, что Четери тебя выгнал.

Он снова промолчал, полоская посуду, и девчонка поинтересовалась:

— А ты извиниться не хочешь? Что напугал меня и ударил?

— Я тебя не бил, — буркнул он, подхватил стопку тарелок и пошел обратно в кормильню.

С тех пор она приходила каждый день. Рисовала, фотографировала. И болтала, болтала, бесконечно болтала. Как сейчас.

— Вообще в ответ тоже положено поздороваться, — укоризненно заметила девчонка.

Вей Ши молча отвернулся и продолжил мыть ноги старика-кочевника. Чуть позже в храм придут драконы помогать служителям Триединого, которых на всех болящих не хватало. А его задача сейчас — облегчить боль.

Старик приковылял, когда на востоке едва-едва занимался рассвет, рухнул на лавку возле самого входа в храм, и Вей Ши, вышедшему за ворота поупражняться с шестом, пришлось принимать пациента вместо служителя. Он вытер распухшие ноги чистым полотном, нанес мазь, приготовленную монахами, плотно обмотал синеватые голени и ступни и кое-как втиснул их в растоптанные кожаные туфли старика. И едва удержался, чтобы не поморщиться — пахло от подопечного нехорошо, и ноги у него до обработки были грязными.

— Спасибо, сынок, — проскрипел кочевник, подслеповато щурясь. Лицо его было коричневым, прожаренным солнцем, и тем ярче выделялись кустистые седые брови и длинная тонкая борода. — Вот тебе за помощь.

В ладонь йеллоувиньца перекочевала мелкая медная монетка.

— Благослови тебя Триединый, — пробормотал Вей Ши ритуальную фразу и сунул монетку в мешочек у пояса. Он не имел права отказываться. Подхватил болящего под локоть и аккуратно повел его в храмовый лазарет мимо кормильни, откуда доносился запах просяной каши. Было раннее утро, и огромный крытый двор храма был еще пуст. Скоро взойдет солнце, и через пару часов потянутся сюда больные и беженцы: кто полечиться, кто поесть, пока не обустроился на новом месте.

Когда Вей Ши вернулся во двор, гостья Владыки Четерии уже установила у огромной колонны, сбоку от ворот, пюпитр, поставила перед ним складной стульчик. Сейчас начнет фотографировать город и громко восторгаться видами, делать наброски, постоянно отвлекаться на новых людей и украдкой зарисовывать их в блокнот, вытаскивая из пенала на поясе разноцветные карандаши, позвякивая множеством золотых украшений и смешно щуря сильно подведенные глаза. И периодически приставать к нему, Вей Ши, пока не надоест настолько, что он начнет ей отвечать. А уйти со двора нельзя — здесь его служба.

Служители храма приняли нового послушника с радостью. Рабочих рук не хватало, а работы, наоборот, было довольно. Несколько ночей после изгнания из дворца наследник Йеллоувиня почти не спал, мечась на жесткой койке, а днем работал наравне с другими послушниками, стараясь не кривиться от боли. Вей Ши так и не попросил помощи в лечении: не дай боги, узнают его, и пойдет молва, что на престол великого Йеллоувиня когда-нибудь взойдет поротый император. А если дойдет до деда? Как посмотрит он на внука — с презрением?

Сюда, в Тафию, как и в другие города Песков, пришли служители и послушники из разных стран, в том числе и из Йеллоувиня. И, вероятно, только убежденность, что наследник императорского престола никак не может чистить нужники и подметать двор здесь, в храме Города-у-реки, не позволяла его узнать. Вей Ши понимал, что служители Триединого не будут болтать, но страх, что о его унижении узнают, был сильнее — и он не снимал публично рубаху и никому не показывал раны. Да и не мучила его боль так, как уязвленная гордость. Виталисты способны залечить раны и убрать шрамы, но куда деть память?

Внутри него который день плескалась ярость, сменяемая и жаждой мести, и стыдом, и почти отчаянием. Как его, наследника престола, посмели учить кнутом, словно животное или раба? И за кого? За какую-то простолюдинку? Да, он не рассчитал силы и сделал больно, поддавшись гневу, но он оберегал честь семьи. Иначе, если бы кто-то увидел эти снимки и узнал его, над домом Ши начал бы смеяться весь мир. А он и так доставил семье немало тревог.

Вей Ши был единственным сыном отца и единственным внуком у деда. До него невестки подарили нынешнему императору Йеллоувиня четырех внучек, и появление долгожданного тигра-наследника было воспринято с ликованием.

В императорской семье наследникам всегда позволялось много. Все знали: в малую коронацию в храм войдет мальчик, а выйдет сдержанный и тонко чувствующий гармонию будущий правитель. Только вот с Вей Ши так не вышло. Отец считал, что сыграла свою роль кровь красной прабабки: внук хоть и вышел из храма способным оборачиваться, посвященным во все семейные умения, сильным менталистом, но не избавился от гордыни и не познал смирения. И потому он оказался не способен погружаться в медитацию и восстанавливать равновесие. Дед же решил, что слишком мало внимания уделял внуку и его воспитанию и закрывал глаза на то, как бабушка, мать и многочисленные сестры, тетушки и кузины, а также нанятые подобострастные учителя и «друзья», получавшие от дружбы толику славы и благ, уверяли Вей Ши в его великолепии, исключительности и непогрешимости. Поэтому даже божественные эманации не смогли исправить неправильное воспитание.

До восшествия Вей Ши на трон после малой коронации оставались еще многие десятки лет, и старшие мужчины в семье надеялись, что он перерастет особенности характера, не свойственные Желтому дому, и научится входить в транс, необходимый для познания мира. Но Вей до сих пор не научился, и до сих пор его преследовали вспышки гнева. После очередной такой дед и принял решение сослать его под другим именем простым солдатом в глухую провинцию с одной сменой одежды и плетеной циновкой.

И отец, и дед говорили ему, что он слишком горд — а каким еще должен быть наследник великого рода? Говорили, что он слишком кичится происхождением — но он видел несовершенство и простоту простолюдинов, которых боги не посчитали достойными даже капли своей крови. Только за последние три года, во время ссылки, он понял, что помимо крови есть мастерство и нельзя не уважать даже простых солдат, если они добились высот в своем деле. Но честь семьи и происхождение по-прежнему значили для него много.

В ссылке Вей Ши научился терпеть соседство простых солдат: в казарме либо привыкаешь, либо сходишь с ума. Научился не огрызаться на команды сержантов: армейские наказания хорошо дисциплинируют. Научился заставлять уважать себя и под чужим именем. Стал лучшим и попал в императорскую гвардию — и дед, проходя мимо, едва заметно одобрительно качал головой. Во дворце, конечно, его узнали, но Хань Ши жестко пресекал попытки как-то выделить внука из других гвардейцев или воздать ему почести. Перед ссылкой дед обрезал внуку возможность пользоваться родовыми умениями, и поступил правильно — сейчас Вей Ши это понимал. Тогда же только и оставалось, что по ночам от злости метаться тигром по окрестностям казарм. Способность к обороту — единственное, что ему оставили. И что остается ему до сих пор.

С другой стороны, если и признавал Вей Ши над собой чью-то власть, то это была власть первопредка, деда, отца и Мастера клинков. И злость и обида на учителя за эти дни постепенно превратились в глухое упорство. Он докажет Четери, что достоин перенимать его мастерство. И наказание выдержит с честью. И если надо учиться смирению… что же, он попытается. И начнет с раздражающей его навязчивой девчонки.

Тогда древний воин будет смотреть на него с той же гордостью, что и на рыжего мага, до уровня которого наследнику еще учиться и учиться. И дед будет.

 

 

Вей Ши шестом подхватил с жаровни тяжелый закипевший котел, поставил его у входа, на камни двора, и, зачерпнув деревянным ковшиком кипятка, плеснул его на лавку, где ранее сидел старик. И начал натирать ее щеткой. Много больных приходят сюда, и, чтобы не распространялась зараза, надо каждый день все тщательно отмывать.

— А я принесла тебе булочку рисовую. Вы же такие в Йеллоувине едите? Я специально попросила приготовить. На, возьми!

Он повернулся: девочка, слишком сильно накрашенная, увешанная золотыми украшениями, опять стояла за его спиной, — обошел ее, снова набрал в ковшик кипятка, вернулся.

— Я вот сюда положу, — не растерялась девчонка и осторожно, будто в клетку к дикому животному, положила мягкую, пропитанную маслом булочку на подсохший краешек лавки. — Смотри, я написала тут по-йеллоувиньски: «Для хорошего настроения, Вей Ши».

Наследник императора покосился на булочку с йеллоувиньскими иероглифами и двинулся к другой лавке, на секунду подняв глаза к небу. На запеченном тесте коряво, но узнаваемо было написано: «Для земляной мыши, Вей Ши».

Каролина

— Слушай, ну что же ты такой ску… — Каролинка прислонилась плечом к колонне, которая была старше ее почти на тысячелетие, и затихла на полуслове, погрузившись в любование городом. Розовый и золотой, он наливался цветом по мере того, как солнце поднималось из-за горизонта, и туман струился по его древним улицам, меж холмов и домов, и река была серебряным зеркалом, а берега и дальние зеленые дымчатые холмы — чудесной рамой этого зеркала. — Как же красиво, — мечтательно выдохнула младшая Рудлог и поспешно начала фотографировать, пока не ушло волшебство. Завтра она опять придет в это время, и послезавтра, и, когда найдет ракурс, сядет рисовать.

Каролина закончила фотографировать, обернулась к молчаливому странному йеллоувиньцу.

— Разве есть в мире место красивее?

Голос ее дрожал от восторга. Послушник взглянул на город, и на миг, к удивлению Каролины, его высокомерное и жесткое лицо преобразилось, стало умиротворенным и мечтательным. И словно потянуло от него этим умиротворением.

Принцесса лихорадочно зарисовывала юношу в блокноте. Вей Ши нахмурился, глядя на нее; она заметила, отступила, спрятав блокнот за спину, — вдруг снова на нее нападет? У колонн шевельнулись два охранника, но йеллоувинец даже не посмотрел в их сторону.

— Не бойся меня, — проговорил он скрипуче, словно давно уже не разговаривал. — Я не хотел тогда сделать тебе больно.

— Так ты извиняешься? — обрадовалась принцесса. Молодой человек промолчал, и она махнула карандашом и сосредоточенно нанесла тень на скулу на рисунке. — Ладно, буду считать, что ты извинился и я тебя простила.

— Я не желал сделать больно, — высокомерно подняв подбородок, продолжил послушник. — Но не надо меня фотографировать и рисовать. Я не хочу.

— Но почему? — протянула Каролина жалобно. — Я никому не покажу, честно-честно. Ты красивый, понимаешь? У тебя выразительное лицо, глубокое. И плечи. Я не могу успокоиться, пока тебя не нарисую. У меня так бывает, — пожаловалась она. — Как мания. Думаешь, мне приятно приходить и надоедать тебе?

Он безразлично смотрел на нее; принцесса вздохнула, вырвала листок из блокнота и демонстративно порвала его. Вей Ши, не моргнув и глазом, перевел взгляд на город, и лицо его снова изменилось, он даже веки прикрыл от удовольствия.

— Красиво, — признал он. — Но есть место красивее. Это великий Пьентан в сезон Желтого Ученого. Цветущий Пьентан.

— Когда-нибудь я побываю и там, — убежденно сказала Каролина, засовывая клочки бумаги в карман. — А ты где там жил?

— В центре, — буркнул Вей Ши, вновь начиная орудовать щеткой.

— А твои родители сейчас там? А почему ты сюда приехал? — обрадовавшись, что ей отвечают, принцесса начала атаковать послушника вопросами. — А почему ты булочку не ешь? Может, тебе что-то другое принести? Ты похудел…

— Слушай, — терпеливо проговорил Вей Ши, поднимая голову, — почему ты такая настырная?

— Я не настырная, а любопытная! — отрезала Каролина.

— Ты, — сказал он грубо, — настырная, невоспитанная, не имеющая представления о личных границах девчонка. Твоим родителям надо держать тебя в строгости, иначе никто не возьмет тебя в жены.

Младшая Рудлог даже опешила.

— Это почему не возьмет? — обиженно спросила она. — Я красивая.

Послушник выпрямился, осмотрел ее с ног до головы.

— Я бы не взял. Ты шумная, а у девы должен быть тихий и мелодичный голос. Как переливы колокольчиков на ветру. Ты вульгарно красишься и слишком много надеваешь украшений, это смотрится нелепо. Ходишь тяжело, а поступь должна быть легкой и жесты плавными. У тебя темная кожа, а должна быть тонкой и белоснежной. Ты толстая.

Каролина задрала подбородок, хотя губы у нее дрожали.

— А что-нибудь хорошее во мне есть?

Он опять высокомерно осмотрел ее.

— У тебя хорошая осанка, — сказал неохотно.

— Ну хоть что-то. И совсем я не толстая, — стараясь сдерживать слезы и подавляя желание сбежать, проговорила Каролина. Ей было очень обидно. — Я фигуристая! И вообще я еще поменяюсь. Знаешь, сколько на мою руку будет претендентов? И вообще я выйду замуж за принца! Может, даже за вашего, за йеллоувиньского!

Вей Ши коротко рассмеялся.

— Для нашего йеллоувиньского принца с детства воспитывают трех жен, девочка. Из лучших родов страны. Они тихи, образованны и так красивы, что цветы от стыда закрывают лепестки, когда они проходят мимо. И помимо жен у него еще будет сто наложниц. По одной от каждой провинции.

Каролина слушала, открыв рот.

— Бедный принц, — с жалостью сказала она. — Так и с ума сойти можно.

— Что ты понимаешь, — презрительно откликнулся Вей Ши.

— У меня пять сестер, и это иногда напоминает сумасшедший дом, — серьезно пояснила принцесса. — А если бы нас было сто, боюсь, Рудлог бы не устоял.

— Будущие жены наследника и наложницы научены послушанию, — процедил послушник, доскабливая очередную лавку. — И знают свое предназначение. И не будут досаждать.

— Бедные, — опять вздохнула Каролина. — Вот так прожить, когда цель в жизни — не досаждать мужу. Да и вообще, наложницы — это глупость. Я бы никогда не согласилась, чтобы у моего мужа были какие-то там наложницы. Или еще какие-то жены.

— Это потому что ты не из Йеллоувиня, — буркнул Вей Ши. — Быть наложницей императора — великая честь для самой девушки, ее семьи и провинции. Это не отношения между мужчиной и женщинами, а отношения между императором и его землями. А жены обеспечивают преданность сильных родов.

— А как же любовь? — грустно поинтересовалась младшая Рудлог, продолжая чиркать в блокноте. Послушник, только набравший в ковшик кипятка, чтобы обдать скамью, посмотрел на принцессу с откровенной насмешкой и жалостью. Но тут же опять напрягся, шагнул к ней.

— Да я не тебя рисую! — возмутилась принцесса и в доказательство потрясла блокнотом. — Я вообще тигра рисую, вот!

Послушник почему-то смотрел на ее тигра с изумлением.

— А почему красный? — спросил юноша, впившись в Каролину жестким взглядом.

— Откуда я знаю, — огрызнулась она. — Нарисовалось так!

Он поморщился, молча сунул ковшик в котел, подхватил его шестом и понес дальше, к следующим лавкам. Каролина топала следом.

— Хочешь, я помогу тебе? — предложила она с сочувствием, когда он остановился и опять начал поливать кипятком лавки. — Ты не думай, я не всегда жила во дворце. Раньше мы жили в деревне, и я помогала по дому старшей сестре. И даже козу доила, вот! А ты доил когда-нибудь?

— Нет, — буркнул Вей Ши.

— А корову?

— Я что, какой-то грязный крестьянин? — процедил послушник.

Каролина удивленно окинула взглядом его простую бедную одежду.

— А чем ты лучше крестьянина? — рассудительно заметила она. — И он, и ты тяжело работаете, чтобы прожить. Тогда откуда в тебе столько высокомерия? Папа говорит, люди, которые зарабатывают на жизнь честным трудом, заслуживают уважения. Независимо от происхождения. Вот разве тебе было бы приятно, если бы я презирала тебя только потому, что ты вынужден работать, а я нет? Или потому, что моя семья богатая, а твоя нет? Это ведь неправильно. Главное не кто ты, а какой ты.

— Твой отец — идеалист, — презрительно откликнулся Вей Ши. — А ты еще слишком маленькая и глупая. В мире происхождение значит все. Сильнее кровь — ближе к богам. Простолюдин может позволить себе все, с него спроса нет. А тот, кто отмечен божественной кровью, отмечен и большой ответственностью.

— О, — протянула младшая Рудлог, — так ты правда из обедневших аристократов? Но это же не значит, что надо быть таким злым. Я от тебя ничего достойного уважения еще не видела, если честно. Ты все время задираешь нос и грубишь. С тобой очень трудно общаться.

Он в раздражении повернулся к ней.

— Неужели не понятно, что я вообще не хочу с тобой общаться?

— Это понятно. А почему? — рассеянно спросила Каролина. Пальцы опять потянулись к блокноту, и красный карандаш из пенала сам прыгнул в руку. Сам, честное слово!

— Тебе сколько лет?

— Скоро будет тринадцать! — гордо заявила принцесса, вновь рисуя тигра. На этот раз тигр прижался к земле и готовился атаковать.

На самом деле тринадцать исполнялось в августе, сразу после Ангелининого дня рождения, но зачем уточнять?

— А мне — двадцать один, — сообщил Вей Ши, надраивая лавку щеткой. — Мне просто неинтересно.

— Неинтересно, — обиженно пробурчала Каролинка, пририсовывая тигру раздраженно ударяющий по боку хвост. — Зато мне интересно, вот! И вообще, храм для всех, хочу и хожу. Хочу и стою рядом! Хочу и разговари…

— Великий праотец, это худшее из наказаний! — резко выдохнул послушник. — С тобой невозможно находиться рядом, ты шумная, невыносимая деревенщина! Даже в казармах было спокойнее!

Каролина надулась, топнула ногой.

— Слушай, почему ты все время грубишь? И такой высокомерный, а сам ведь ничего из себя не представляешь! Даже дедушке помогал с таким лицом, будто тебя сейчас стошнит! А еще… еще ты на девчонку похож, вот!

И, не найдя больше слов, от избытка чувств швырнула в него карандаш. Вей Ши, стоявший вполоборота, дернулся в сторону — и от резкого движения остатки кипятка из ковшика плеснули ему на рубаху.

— Мамочки, — пискнула Каролинка, мгновенно растеряв запал и прижав блокнот к груди. — Прости, пожалуйста, извини, я не хотела, правда!!!

Вей Ши с шипением тянул рубаху вверх, и принцесса замерла. Спина его была покрыта розовыми длинными рубцами. Каролинка ахнула, и йеллоувинец быстро повернулся к ней лицом. Бок его покраснел, и он набросил рубаху на спину, завязав рукава на шее.

— Тебя что, кто-то избил? — всхлипнув от ужаса и жалости, спросила принцесса. — Когда я впервые тебя увидела, их не было… Мамочки! Это из-за меня, да? Тебя так наказал Четери? Как же так?

На последних словах голос ее сорвался, и она горько заплакала, размазывая слезы по щекам вместе с тушью.

— Какой кошмаааар! Как же тааак? Я думала, он доообрыыый… — Принцесса подскочила к Вей Ши, на скулах которого проступали красные пятна, схватила его за руку. — Слушай, пойдем со мной, а? У нас есть виталисты, они тебя вылечат. А еще у меня деньги есть! Я тебе дам, и ты сможешь вернуться в Йеллоувинь, к семье! Сколько хочешь дам!

— Послушай, девчонка, — процедил послушник, отнимая руку и склоняясь к Каролине. Глаза у него были бешеными, но голос — сдержанным, тихим. — Оставь меня в покое. И не смей никому говорить о том, что увидела. Иначе я не посмотрю на них, — он кивнул в сторону охранников, — и точно тебе что-нибудь сломаю.

— Но как же… Я должна рассказать сестре… и помочь тебе… — всхлипнула принцесса, и послушник взорвался.

— Не надо никому рассказывать! И помогать мне не надо! Убирайся! — рявкнул он так, что она отступила в страхе, а редкие посетители во дворе стали на них оборачиваться. — Тупая, бестолковая девчонка! — К ним двинулись охранники, кто-то из служителей. — Пошла вон, идиотка!

Каролина скривила губы, сжала кулачки, развернулась и выбежала из храма, оставив у входа все свои вещи. И понеслась, задыхаясь от слез и обиды, вниз по выложенной брусчаткой дороге.

 

 

Тафия оживала, нагоняя в развитии Истаил. Сюда, в отличие от города Нории, пришло много йеллоувиньцев — из-за близости к стране Желтого Ученого, да и Хань Ши явно благоволил Мастеру клинков. А Четери торопился выполнить обещание, данное теще. Уже рядом с базаром в пустых домах открылись магазинчики современных товаров. Бурчали кое-где генераторы, привезенные торговцами, а самые расторопные таскали небольшие товары Зеркалами, нанимая магов. Уже появились, как и в Истаиле, геологоразведчики крупных нефте- и газовых компаний: все спешили занять свою нишу и обойти конкурентов, и никакая война не была помехой бизнесу. Готовилась к открытию маленькая больница, рядом с которой стояли целых четыре генератора, а неподалеку споро ремонтировали большой дом, который было решено превратить в школу.

Тафия с раннего утра наполнялась движением, и шестая принцесса дома Рудлог мчалась мимо лавочников, кочевников, с разрешения Владыки заселяющихся в пустые дома, прихожан, направляющихся в храм, и рыбаков, все надеющихся, что в реке уже появилась рыба. Каролина бежала, пока хватало сил, потом брела, потом постояла, вытирая слезы, на одном из многочисленных мостиков через каналы Города-на-реке и снова побежала — так горько ей было и так противно.

* * *

Четери опустился рядом с женой на скамью: слуги накрывали на стол, и вот-вот должны были подойти Светланины родные, — когда во двор вбежала красная, заплаканная и растрепанная шестая принцесса дома Рудлог. За ней спешно шагали охранники. Она затормозила перед столом, перевела дыхание.

— Бить людей нельзя, вы знаете об этом? — крикнула она Чету так звонко, что с кустов во все стороны вспорхнули пестрые пташки. К губам ее прилипли волосы. — Это варварство! Вы отвратительны!

— Чет? — Света удивленно повернулась к мужу.

— Тебе пожаловались, маленькая воительница? — с любопытством спросил Четери, легко погладив Светлану по плечу. От дракона шло спокойствие. Каролина, немного опешив от его дружелюбия, снова выдохнула, тряхнула расплетшейся косой.

— Нет, — грозно сказала она, — я сама увидела. В храме. Вей Ши, наоборот, требовал, чтобы я не говорила. Но так же нельзя! У него вся спина в шрамах! Это противозаконно!

— Хорошо, — довольно проговорил Мастер клинков.

— Это плохо! — сердито и громко припечатала принцесса. — Это очень, очень плохо! Если бы я знала, что вы так поступите, я бы никогда вам не сказала!

— Плохо часто нужно для того, чтобы потом было хорошо, малышка. — Чет безмятежно откинулся на спинку скамьи. Тон его был беззлобным. — Или для того, чтобы чему-то научить. Каждый взрослый человек должен знать, что ответственен за свои поступки. Тебе тоже предстоит это узнать. И научиться хранить чужие секреты, если тебя об этом просят.

— Да что вы все меня воспитываете! — со злостью вскинулась Каролинка и снова сорвалась с места, помчавшись в сторону входа во дворец. Четери жестом остановил одного из охранников, подозвал к себе.

— Что произошло?

— Маленькая госпожа общалась с одним из послушников, Владыка, — спокойно доложил охранник. — Угрозы не было. Потом госпожа… вспылила, он ей нагрубил, и она убежала.

 

 

— Чет? — тревожно позвала Света, когда охранники удалились вслед за принцессой. — Что ты ему сделал?

— Я дал ему пищу для раздумий, — серьезно ответил Мастер клинков, подхватил со стола персик, подбросил его, поймал. — Ну что ты хмуришься, женщина? Разве я склонен к бессмысленной жестокости?

Она покачала головой.

— Нет.

— Вей Ши уже в том возрасте, когда его не выпрямить простыми уроками. Он закостенел, и, дабы поправить то, что пошло вкривь, нужно ломать и снова сращивать.

— Но методы, Чет, — осторожно, понимая, что ступает не на свою территорию, проговорила Светлана. — Он ведь не так плох. Просто зарвавшийся, слишком гордый мальчишка. Но он искренне восхищается тобой. Я тоже очень рассердилась, что он обидел девочку. Но можно было бы… решить это как-то иначе?

— Нельзя, Света, — печально объяснил Мастер, с нежностью глядя на супругу. — Если бы я не наказал его своей рукой, как учитель, ему бы этот проступок вернулся потом сторицей. И мне вернулся бы, потому что связь учитель-ученик — это не просто слова, это связь судеб и ответственность. Я могу почувствовать их, могу влиять, и влияние это может быть самым разным. Поверь мне. Ему многое дано, но с него многое и спрашивается. Боги не любят, когда их дети преступают их же законы. И учат куда жестче меня. А если и они закроют глаза, то судьба нагонит и накажет страшно. Не за вывернутую руку того, кто слабее, а за убежденность, что он имеет право так поступать, за несдержанность, за самолюбие. Ну что ты загрустила, Света?

— Я боюсь, что ты и с нашими детьми будешь жесток, — призналась Светлана, опустив глаза. — Я не допущу этого, Чет.

— Постараемся оба этого не допустить, — легко сказал воин-дракон и коснулся губами виска жены. Ее лицо чуть просветлело. — Не печалься, женщина. Ты видишь, что я суров со всеми учениками. Так же был суров со мной Мастер Фери. Но это необходимо. Плоть наша слаба, и то, чего не достигнуть волей и желанием, достигается болью, злостью и усталостью. Потом все это забывается, поверь. Я прошел бы через это обучение снова и опять сказал бы учителю спасибо. И этот ученик скажет. Увидишь.

 

 

Каролинка нашла отца на третьем этаже: он рисовал колоннаду, на которую опирался гигантский купол дворца. Младшая принцесса уже успела умыться и привести себя в порядок, но от расстройства не стала завтракать.

— Пап, — позвала она, обнимая его со спины, — давай сегодня уйдем обратно, в Истаил. Мне тут надоело.

Святослав Федорович удивленно обернулся.

— Что-то случилось, Каролина?

Она закусила губу и покачала головой:

— Нет. Просто хочу увидеть Ани. Пойдем, а?

— Там тебе тоже скучно, — деликатно напомнил отец.

— Это да, — со вздохом признала младшая Рудлог.

В Истаиле, несмотря на компанию мальчишек их бывшей соседки, Каролине было куда тягостнее. Ей не хватало школьных подруг и сплетен, и она очень переживала из-за войны, придумывая из обрывков разговоров и новостей всякие ужасы. Ани постоянно была в делах, как и Нории, а Тафия в первое посещение произвела на юную художницу ошеломляющее впечатление своими холмами, каналами и белоснежными домами: город был несравненно прекраснее Истаила. Ходить туда-сюда телепортами, работающими на электрогенераторах, было очень накладно, поэтому юная Рудлог, вьющая из отца веревки, уговорила его погостить у Четери и прибыла в Тафию в сопровождении всех учителей. И исправно училась, гуляя по Городу-на-реке в прохладные утренние и вечерние часы.

Святослав Федорович увлеченно зарисовывал схемы архитектурных элементов дворца Владыки и дочь в город отпускал спокойно: Четери выделил ей двух охранников.

Отец и дочь, две творческие натуры, прекрасно ладили и понимали тягу друг друга к работе в одиночестве. И только поздним вечером усаживались рядом в теплых садах дворца Четери и наперебой рассказывали друг другу о том, что увидели, делились набросками, и Каролина с благодарностью слушала советы отца.

— Давай сделаем так, — мирно предложил Святослав Федорович. — Пару дней побудем у Ангелины и снова вернемся сюда. Уверен, тебе как раз опять этого захочется.

— Я тоже так думаю, — опять вздохнула Каролинка. — Пап?

— Что, доченька? — рассеянно отозвался Святослав Федорович, прикидывающий, где в современной архитектуре можно использовать увиденный принцип расположения колонн.

— Как хорошо, что ты у меня есть, пап. Как хорошо!

 

 

Вечером, уже в Истаиле, Каролина с жаром рассказывала заглянувшей к ней в покои старшей сестре про Тафию, показывала рисунки. В конце, притомившись, подошла к окну, обернулась, поколебалась.

— Ани, я толстая, да?

Ангелина Рудлог с удивлением окинула вполне ладную и ничуть не полную фигурку младшей сестры взглядом.

— Вовсе нет. У тебя нормальная фигура.

— По сравнению с тобой я толстая, — уныло продолжила Каролинка. — Или по сравнению с йеллоувиньскими аристократками.

— Я бы не отказалась пополнеть, — сухо сказала Ани. — Йеллоувиньки в знатных семьях все тоненькие, да, но ты же дочь Красного, а не Желтого. Иначе ходить бы тебе тихой, опускать глаза при мужчинах и носить украшения только такие, какие глава семьи разрешил, и краситься нельзя… Они под зонтиками ходят, чтобы не загореть, не дай боги. Такие традиции.

— Вот-вот, и крашусь я слишком сильно… — Каролинка совсем понурилась. — И украшений много, да?

— По мне, так тебе вообще не нужно краситься, ты и так яркая, — прямо сказала Ани. — Но почти все девочки через это проходят. Ты хотя бы не сделала волосы розовыми, как Марина. И я бы посоветовала тебе менее ярко подводить глаза, но и так неплохо. Поверь мне, после Марининых экспериментов меня мало чем можно удивить. Что касается украшений — местные девушки носят в десятки раз больше. На их фоне ты очень скромна. А к чему вопросы?

— Да так… — грустно протянула младшая Рудлог, усиленно глядя в сад. — Просто интересно.

— Каролина, — твердо позвала Владычица. — Посмотри на меня.

Шестая принцесса снова повернулась.

— Ты знаешь, как для меня важна репутация нашей семьи? — спросила Ани.

Каролинка кивнула.

— Если бы твой внешний вид не соответствовал твоему положению, я бы запретила тебе так появляться на людях, ты это понимаешь?

Каролина снова кивнула и неуверенно улыбнулась.

— Твой отец — дворянин из старинного рода, больше двадцати лет находившийся при дворе. Он, конечно, мягок с тобой и балует, но, если бы ты вела себя недостойно, он бы сказал. Вспомни, он всегда нам говорил, если мы были не правы.

— Я поняла, поняла, — поспешно проговорила Каролинка, подскочила к сестре и крепко обняла ее.

— И кто бы тебе это ни сказал, он просто дурно воспитан, — заключила ее проницательная старшая сестра. — Или нарочно хотел тебя обидеть. Неужели кто-то из Валиных ребятишек? Ты скажешь кто?

— Нет, — чуть виновато и угрюмо пробурчала Каролинка.

— Тогда решай свои конфликты сама. Но я бы посоветовала тебе избегать неприятных людей. И помни: тебя есть кому защитить.

— Угу, — неопределенно промычала младшая и с удовольствием постояла еще, обнимая любимую Ангелину. Теперь ее душа снова была спокойна.

Тафия

Послушник Вей Ши весь день тяжело работал, нет-нет да и поглядывая на оставленные шумной девчонкой художественные принадлежности. Охранники ее разумно бросились за ней: главное — уберечь подопечную, а не вещи. Но за ними, кажется, никто возвращаться не собирался.

В храм тек ручеек прихожан, и у каждого были вопросы, просьбы и чаяния. Наследнику императорского трона невыносимо трудно было находиться между простыми людьми с их мечущимся сознанием и беспорядочной энергией. Пусть дед закрыл Вею возможность видеть ауру, но он продолжал осязать стихийные токи, и нахождение в толпе словно отравляло кровь, проявляясь горящими щеками и ушами, головной болью, пятнами перед глазами. И это несмотря на то, что на территории храмов эманации Триединого приглушали и гармонизировали всю эту какофонию, оставляя от нее лишь слабое эхо!

Из-за особой чувствительности к несовершенству людей императоры Йеллоувиня ограждались высокими стенами и обширными садами фамильного дворца. Но правителю все равно не скрыться от подданных, поэтому с разрушающим воздействием эмоционального хаоса после публичных мероприятий справлялись медитацией. Если бы она давалась Вей Ши, он бы не впадал в ярость так легко и быстрее научился бы владеть собой. Но… увы. Ему никак не нащупать было точку спокойствия внутри — спасибо красной прабабке с ее беспокойной кровью. С каждой неудачной попыткой Вей Ши все чаще срывался — потому что организму нужно было освободиться от негативной энергии, а другого способа он не знал. И тем больнее от собственной ущербности и разочарования в глазах родных было наследнику, умеющему видеть красоту мира, ощущать его совершенство в тихие минуты и работать с токами стихий, когда сам он не был переполнен чужими, хаотичными всплесками сил.

К вечеру в голове стоял звон. Вей Ши очень проголодался, но в кормильне не осталось еды, и настоятель обители отправил монахов к Владыке Четерии с просьбой помочь продуктами.

— А с завтрашнего дня, — сказал он служителям и послушникам, — начнем разбивать огород за храмом. Посадим картошку. Я договорился, нам привезут семена из приграничной обители, что расположена в Йеллоувине. Здесь все должно поспевать очень быстро, а зависеть постоянно от милости Владыки неправильно. Людей будет становиться все больше, только на пожертвования мы их не прокормим.

Настоятель был родом из Тидусса: смуглый, седовласый, чуть горбатый, с проницательными темными глазами. По силе своей он должен был видеть и понимать, кто такой Вей Ши. Неизвестно, приглядывался ли он к ауре нового послушника, но в любом случае ни словом, ни делом особого отношения не выказывал и обращался с тем же благостным спокойствием, что и к другим людям, будь они служителями или посетителями храма.

Вей Ши вновь подметал двор, мрачно думая, что скоро и ему придется копаться в земле, и презирая себя за мысли о еде и слабость из-за голода. Приблизившись с метлой к входу, он увидел, что рисовая булочка, уже подсохшая, так и лежит на чистой скамейке — никто на храмовой земле не взял бы чужого. От голода наследнику показалось, что он слышит невероятно вкусный запах сливочного масла с топленым сахаром.

Над Тафией собирались грозовые тучи — вот-вот ливанет дождь, — и ветер трепал листы бумаги, закрепленные на пюпитре девчонки. Вей Ши мрачно посмотрел туда и продолжил подметать двор. Вот сейчас дометет и возьмет булочку. И съест. Не пропадать же ей.

Он домел до ворот, выглянул наружу — в лицо дул тяжелый предгрозовой ветер. Город-на-реке стал свинцовым, Неру подернулась рябью, на улицах почти никого не осталось — все прятались от стихии, — а вот по дороге к храму тяжело поднимался какой-то мужчина, ведя за руку женщину. Она остановилась, повисла на мужчине — он с трудом удерживал равновесие: ветер сбивал с ног.

«Глупцы. И зачем в такую погоду в храм подниматься?» — поморщился Вей Ши, отворачиваясь. Опять беженцы, наверное.

Они приходили постоянно, рассказывали страшные вещи о войне, и Вей Ши иногда мечтал, как убежит в Рудлог или Блакорию, вступит в отряд добровольцев и совершит подвиги. И сам Четери пожалеет, что сослал его, и выразит свое восхищение. Останавливало наследника лишь понимание, что он единственный внук, и, если погибнет, прямая линия наследования прервется. Да и перерос он почти подростковые порывы. Во всяком случае, он был уверен, что перерос.

Глаза снова наткнулись на вещи шумной утренней девчонки, и Вей Ши нехотя собрал их, отнес под крышу, то и дело поглядывая на сладко пахнущий подарок. Затем помыл руки, налил в чашку из фонтана холодной воды, сел на скамью и наконец взял булочку, отщипнул кусочек и сунул в рот. И почти зажмурился — так вкусно было и так похоже на то, что он ел на родине. Сразу меньше стала звенеть голова и отступили мрачные мысли. За спиной зашлепали по брусчатке первые тяжелые капли, и вдруг разом ударил ливень, загудел, расходясь все сильнее и сильнее, захлестывая город полосами ветра и воды.

Вей Ши отломил еще кусочек, глянул за ворота, в пелену дождя. Женщина лежала на дороге, мужчина старался приподнять ее. Они были совсем недалеко, шагах в двадцати, но их силуэты едва-едва можно было разглядеть. Наследник поколебался, оглянулся — во дворе кроме него никого не было. Положил булочку обратно на лавку и со вздохом шагнул из-под защиты храмовой кровли.

Мощный ледяной ливень вышиб дыхание, пригнул к земле, оглушил, заставив на миг потерять ориентацию. Вей Ши подбежал к паре: молодая женщина тяжело дышала, глядя перед собой расширенными глазами, а мужчина лет сорока все пытался подхватить ее под мышки, подтянуть вверх. Она была беременна.

— Жена! Рожает! — крикнул он в панике по-блакорийски, видимо, даже не задумываясь, откуда йеллоувиньскому послушнику знать язык. Но тут и без знания все было бы понятно. Вей Ши опустился на корточки, попытался тоже поднять женщину — и тут ее дыхание сорвалось, тело напряглось, и она закричала.

— Не трогайте меня! Больно! Я умру, умру, — она стонала, выдыхая воздух со свистом и цепляясь за мужа.

Вей Ши отстранился, прикрыл глаза. Ее боль, страх и бессилие воспринимались так, будто ему на глазные яблоки и виски изо всех сил давили. И воздействовать, чтобы успокоить, он никак не мог — спасибо деду. Хотя…

Знания-то никуда не делись. И Вей Ши нащупал на запястьях женщины точки спокойствия, надавил изо всех сил и дунул в лицо. Она вдруг затихла, и наследник молча подхватил ее под руки; с другой стороны присоединился мужчина, и они под проливным дождем потащили его жену в храм.

У входа блакорийка снова начала кричать и виснуть у них на руках.

— Ребенок! Ребенок идет! Дайте мне лечь!!!

Ее поспешно уложили на лавку, муж с огромными глазами задрал мокрую юбку, снял белье.

— Я не знаю, что дальше делать, — причитал он, тряся головой, — не знаю!

— Ноги, — стонала женщина, — подержите мне ноги!

— Помогите! — крикнул Вей Ши в сторону храма. — Кто-нибудь! Нужна помощь!

— Боольнооо, — плакала женщина и била рукой по скамье. Муж раскачивался из стороны в сторону, и Вей Ши схватил его за грудки, тряхнул, шлепнул по лицу — и глаза у блакорийца приняли осмысленное выражение.

— Ребенка лови, — выплюнул наследник и взял женщину за ноги, отвернувшись, — роженица напрягалась, рычала сквозь зубы или начинала плакать и спрашивать: «Уже видно? Видно?», и у него самого кружилась голова и казалось, что он вот-вот свалится без чувств.

Раздались шаги: на его и женские крики прибежали служители, кто-то из красноволосых дракониц. Началась суета. Наследника так и оставили держать ногу, и он упорно смотрел на дождь, слыша крики, стоны, чувствуя, как напрягаются мышцы под его рукой и как сильно пахнет кровью. И когда наконец послышалось детское мяуканье, Вей Ши даже с места двинуться не смог: от напряжения затекло все тело, а руку свело так, что он наверняка оставил на лодыжке женщины синяки.

Драконица осматривала новорожденного, врачевала мать. Мужик со слезами что-то ворковал жене, каялся, попутно объясняя служителям, что они только-только прибыли из Блакории с группой таких же беженцев — слышали, что здесь им дадут свой дом и можно будет жить спокойно. И рожать рано — восьмой месяц, но куда деваться, если началось? Больниц нет, так что пошли в храм, но роды оказались скоротечными, еле дошли.

— Если бы не этот паренек, — жарко говорил блакориец на своем смешном и грубом языке, — не дошли бы! — Он подскочил к Вей Ши, потряс его за руку. — Благослови тебя боги, парень!

Женщина тяжело вздохнула, и он кинулся к ней.

— Да, милая, да, что тебе?

— Очень пить хочу, — жалобно сказала она. — И есть.

Он с надеждой обернулся к служителям.

— Сейчас на кухне посмотрим что-нибудь, — сказал настоятель с сомнением. — Продукты должны принести…

Вей Ши отступил, снова ощущая, насколько он голоден, взял с соседней лавки уже порядком зачерствевшую булочку и протянул женщине, на груди которой под несколькими слоями ткани копошился и сопел маленький человечек. В конце концов, пищу можно добыть и другим способом. И не будет он испытывать чувство долга по отношению к девчонке-художнице, что ел ее хлеб. Хотя немного, но все же ел. Значит, нужно будет отдариться.

— Я ломал, — проговорил Вей Ши по-блакорийски, — не побрезгуйте.

— Благослови вас боги, — прошептала беженка, одной рукой поглаживая ребенка, а другой принимая угощение. — Как вас зовут?

— Вей Ши, — буркнул наследник, мечтая только о том, чтобы запереться в пустой комнате и отдохнуть от беспокойных простолюдинов. Ему было физически больно от массы эмоций, которые он словил в этот вечер.

— Тогда назовем сына Веем. Ты ведь не против, Ян?

Мужик, судя по блаженной и ошалелой улыбке, был не против.

Когда на город легла темная южная ночь, из ворот храма вышел молодой человек. Он прошагал по брусчатке вниз по склону, мимо спящих и пустых домов, поглядывая туда, где возвышался дворец Мастера и Владыки, и сжимая от вновь накатившей обиды зубы. Знать бы, что за два слова он должен сказать. Вряд ли это «Прости, Мастер». Что-то иное.

Вей Ши дошел до берега реки, разделся и спустился в воду. Голубоватый полумесяц освещал тень, плывущую через великую широкую Неру. На этой стороне простирался город, а на той стояли холмы, покрытые лугами и лесами.

Через довольно продолжительное время на противоположный берег вышел большой тигр. Свет луны делал его почти черным, но, если бы дело было солнечным днем, случайный свидетель увидел бы, что шкура красавца с широкой мордой и раскосыми умными глазами отливает красным. Тигр поскакал по берегу, как щенок, то ли радуясь чему-то, то ли обсыхая, с наслаждением почесал зудящую спину о ближайшее дерево и понесся в лес.

Вей Ши много раз так охотился. Здесь водились косули и редкие рыжие зайцы. Живности еще было мало, но в зверином обличье наследник был непривередлив, и ему на зуб шел и одичавший пушистый верблюд, и зазевавшийся бурундук. Хищников в округе почти не водилось, а если и были, то из окрестностей города быстро убрались, оставив ареал охоты полосатому хозяину.

За ночь Вей Ши пробегал огромные расстояния, отдыхая в лесной тиши от людей и приходя в себя. До зари он возвращался обратно, изучив еще кусочек прилегающих к Тафии лесов.

Вот и сейчас, сытый и отяжелевший, он благодушно трусил к реке, удалившись от привычных маршрутов, когда что-то необычное заставило его остановиться. Вей Ши сделал несколько кругов, прислушиваясь к себе и пытаясь понять, откуда здесь, в лесу, ощущение чуждости, противоестественности. Словно поблизости находилось что-то инородное, возмущающее гармоничное течение стихий.

Красный тигр сужал круги, пока, наконец, настороженно фыркая, не остановился у кратера шириной метра три, вокруг которого валом лежала выброшенная из центра земля. Она уже была покрыта травой и вьюнками — на юге растения быстро закрывают собой земные раны.

Ощущение чуждости шло отсюда. Тигр, преодолевая инстинктивный страх, спрыгнул в кратер, ткнулся носом в его центр, зубами вырвал клок травы и вьюнков. И обнаружил небольшую, размером с орех, сферу из странного темно-синего металла, очень тяжелую. От нее-то и пахло чем-то чужим, нездешним. Метеорит?

Дед показывал наследнику небесные камни и учил: осколки внетуринских планет могут быть как стерильно чистыми, легко встраивающимися в новый мир, так и несущими чуждую, конфликтующую с туринской энергию — и тогда они вызывают заворот стихийных потоков над собой, разрезая их, как ножом, могут сделать землю вокруг мертвой, вызвать появление опасных стихийных духов. А то и вовсе звездный камень может принести с собой иную сущность, что будет нарушать баланс энергий на планете, пока метеорит не изолируют.

Император показывал и как обезвреживать опасных гостей — он окутывал их слоем стихии равновесия. В Йеллоувине в изножия многих статуй Желтого были вделаны найденные метеориты — покровитель мировой гармонии на своей территории легко нейтрализовывал их.

И сейчас, если бы не закрытые дедом способности, Вей Ши мог бы попробовать изолировать сферу, которая не нравилась ему так сильно, что он с трудом преодолевал желание убежать. Наследник сел рядом, раздраженно похлестал по бокам хвостом, раздумывая, как поступить. Просто оставить на месте и периодически проверять, не появились ли здесь измененные стихийные духи? А если появятся и начнут нападать на людей?

Однажды Вей Ши ревниво спросил у Мастера, почему рыжему магу подарены прекрасные клинки, а он занимается с палкой. И Четери беззлобно ответил:

— Не дорос ты еще до такого оружия.

— Я заслужу, Мастер, — горячась, сказал наследник тогда. — Как мне его заслужить?

Четери усмехнулся и произнес:

— Заслужишь. Когда научишься использовать в качестве оружия что угодно. Тогда и станешь не ты приложением к оружию, а оно — к тебе. Только тогда ты мастер, когда твой бой равно смертоносен и красив и с палкой, и с совершеннейшим клинком.

— А если ничего рядом нет? — спросил Вей Ши.

— Если нет возможности, стань этой возможностью, — сказал дракон и постучал палкой по земле. — А теперь — бей, Вей Ши.

«Если нет возможности, стань этой возможностью…» Тигр аккуратно взял сферу в пасть и потрусил обратно к реке. Переплыл, опасаясь выронить — от металла за зубами было некомфортно и добыча вполне могла выскользнуть на дно. И, успев до восхода солнца, вернулся в храм и уже в человеческом облике закопал опасный метеорит в корнях вишневого дерева, что росло на внутреннем дворе.

Здесь, в обители Триединого, названного так, потому что он существовал одновременно в прошлом, настоящем и будущем и един был как Творец мира, который сам был миром и жизнью в ней, сглаживались все стихийные всплески и провалы, и заворот энергий над находкой тоже успокоился, рассеялся. А отдохнувший и сытый Вей Ши, прежде чем взяться за метлу, поклонился своему Желтому покровителю и прошептал положенные молитвы.

«Наш прародитель Ши завещал, — говорил дед, — почитай богов и старших мужчин, защищай свою семью и будь справедлив к своему народу. И тогда он не оставит тебя без благословения».

Вей Ши, подметая двор, покосился в сторону храма, где за статуей Триединого на стенах мозаикой были выложены изображения всех богов, и крепче взялся за метлу. Желтый не отворачивался от порченого наследника и всегда откликался на молитвы теплым ощущением покоя и благости. И сейчас откликнулся. Значит он, Вей Ши, все делает правильно.

И императорский внук увереннее взялся подметать. Ведь пока не появилась возможность совершить что-то, способное восхитить Мастера, придется мести… и сажать картошку… и думать: что же он такое все-таки должен сказать Четери, чтобы тот взял его обратно?

ГЛАВА 12

Начало марта,
Инляндия, Дармоншир
Марина

Перед глазами плясали круги, а во рту чувствовался вкус подступающей желчи. Я заставила себя потерпеть и ровно, размеренно закончила накладывать швы на поверхностную, слава богам, рану бедра у находящегося под наркозом солдата. Обработала антисептиком, наложила повязку. И только после этого опустилась на стул в углу операционной, не в силах даже снять перчатки.

Только бы не стошнило здесь, только бы удалось дотерпеть до покоев.

Двое слуг замка Вейн, которых я своей волей переквалифицировала в санитаров, сейчас отвезут раненого в реанимацию. А его место через некоторое время займет следующий. И так день за днем, сутки за сутками: бесконечная череда операций, осмотров и обработки ран, прерываемая кратким сном, приступами токсикоза и вкалыванием в себя иголок.

Первые раненые прибыли к нам в конце февраля, когда я изнывала от беспокойства и разлитой в воздухе тревоги. Люк не появлялся уже несколько дней, и я мрачно размышляла, как трудно быть в ссоре с мужем, когда его неделями не видишь. Когда он все же приезжал в замок, сил у него оставалось только посетить семейный ужин, кратко рассказать об обстановке на фронте и уйти в свои покои спать, чтобы рано с утра снова уехать. Драгоценностей он больше не дарил — и я понимала, что это не из-за нежелания, а из-за нехватки времени и сил, — ко мне почти не заходил. Все наше общение сводилось к вежливому минимуму. Рука, сжимающая мою ладонь, губы, целующие ее, и вопрос:

— Как ты себя чувствуешь?

И мой неизменный ответ:

— Хорошо, Люк.

Чувствовала я себя совсем не хорошо, но рассказывать ему про то, как мне больно и плохо из-за ежедневно усиливающейся отдачи от вкалываемых игл или как выматывает меня начавшийся токсикоз, я не собиралась. Как бы я ни была зла на Люка, ему сейчас точно не до женских недомоганий.

Только один раз он зашел в мои покои — утром, до завтрака, когда я толком проснуться не успела. В верхней одежде, собранный, пахнущий свежестью и табаком, сел рядом на кровать, взял за руку и надел на указательный палец тонкое кольцо с крупным желтоватым бриллиантом. Я подняла ладонь, сонно рассматривая украшение, — только чтобы не коситься на Люка и унять желание прикоснуться к нему. Признаться, я даже соскучилась по обилию драгоценностей, которыми осыпал меня муж. Без его внимания и подарков трудно было демонстрировать равнодушие.

Но больше всего я скучала по нему самому.

— Я совсем забыл, — хрипловато сказал Люк в ответ на мой вопросительный взгляд. — Это фамильное обручальное кольцо. Хочу, чтобы ты его носила.

Я выразительно пошевелила пальцами.

— Это не то, которое ты преподнес Ангелине на помолвку? Она рассказывала.

— Оно, — не стал отпираться Люк. — Тебя это смущает?

— В нашем браке, дражайший мой супруг, — сухо проговорила я, — есть куда более смущающие вещи. Например то, что сначала ты надел на меня брачные браслеты, а потом уже даришь обручальное кольцо.

Он усмехнулся, коснулся губами моей ладони и ушел, оставив меня с неприятной тоской внутри, которую я тщетно пыталась заменить злостью.

Я не простила его. Но я устала. Устала от обиды, от изматывающей ревности и желания сделать ему больно. А может, это беременность сделала меня более мягкой и на первый план выходили другие вещи. Меня все время мутило, я почти не могла есть и пить — все шло наружу, — и периодически обнаруживала себя сползающей по стеночке в предобморочном состоянии. Виталист Росс Ольвер, как и приглашенный Люком врач, в два голоса твердили, что все в норме, просто организм адаптируется к новому статусу. Спасали меня только прогулки на свежем воздухе.

В тот день после завтрака мы с леди Лоттой и Маргаретой поднимались на холм по начавшему зеленеть парку, обсуждая последние новости, а мой пес Боб носился кругами, радуясь наступающей весне. Мы остановились на вершине: сквозь еще голые деревья вдруг блеснуло очистившееся ото льда море, и воздух был таким прозрачным, что вдалеке, через пролив, оказались видны очертания острова Иппоталии, Маль-Серены. Вовсю пели птицы, и я подумала, что здесь куда теплее, чем в Иоаннесбурге в это же время.

Светило солнце, пахло весной… но парк впереди был перерыт и превращен земляными валами и рвами в настоящую крепость. А позади, за нашими спинами, с башен замка смотрели в небеса стволы орудий.

Захватчики почти вплотную приблизились к Дармонширу. В пятидесяти километрах от фортов шли бои. И мне было страшно представить, что еще неделя-две — и война придет и сюда, в этот мирный весенний лесок.

— Что это? — вдруг спросила Маргарета, щурясь в залитое солнцем небо. Рядом охнула леди Лотта, я тоже подняла голову — и мы быстро-быстро, стараясь держаться ближе к деревьям, пошли к замку. Над парком, очень высоко, на безопасном расстоянии от орудий, кружила чудовищная иномирянская стрекоза, отсюда похожая на игрушечную. Мы несколько раз видели их над Вейном, и Жак Леймин, вращая глазами, требовал не уходить далеко, а гулять во внутреннем дворе. Но сидеть в четырех стенах и постоянно трястись от страха было смерти подобно.

Стрекоза, заложив вираж над морем, улетела, но прогулка была испорчена, и мы, не сбавляя шага, по тропинке направились к замку. И, как только вышли из леса, увидели несколько военных тентовых грузовиков у крыльца Вейна. Вокруг стояли люди.

— Госпожа герцогиня, — навстречу спешил одноглазый Майки Доулсон, в отсутствие Люка перенесший на меня всю свою преданность и назойливость. — Это солдаты и офицеры из графства Милсброк. Почти все ранены, в грузовиках около тридцати человек лежачих. Просят встретиться с вами.

Я кивнула, ускоряя ход, и леди Лотта с Ритой поспешили за мной. К нам, прихрамывая, пошел грузный офицер в чине майора. Половина лица у него была обожжена, и, судя по тому, как он берег руку, под кителем тоже были ожоги.

— Ваша светлость, — он поклонился. — Простите нас за беспокойство. Я принял решение свернуть сюда в надежде, что вы сможете нам помочь.

— В чем дело? — нетерпеливо поинтересовалась я, оглядывая измученных, серых солдат, часть из которых уселась прямо на парадное крыльцо Вейна: кто-то курил, кто-то бездумно смотрел прямо перед собой. Из грузовика вдруг послышался болезненный стон.

— У меня здесь среди лежачих четверо тяжелых, — объяснил он. — Не довезу я их на машинах до ближайшего госпиталя, ваша светлость. А в Реджтауне листолетов не нашлось, все на вылете…

Я кивнула, соображая, чем могу ему помочь. Маленький курортный городок Реджтаун, расположенный в нескольких километрах от замка, сейчас был заполнен людьми — Люк организовал в нем центр помощи беженцам. Там работали социальные службы, и прибывшим оказывали первую помощь и распределяли по городкам герцогства. Там же принимали раненых из других районов Инляндии и транспортировали тяжелых в больницы Дармоншира. Но, насколько я знала, госпиталь в столице герцогства, Виндерсе, был переполнен, не говоря уж о маленьких районных больницах, где и в мирное время было не больше пяти хирургических коек.

— Я подумал, у вас ведь должен быть личный листолет, ваша светлость? — с грубоватым отчаянием спросил офицер. — Простите меня за вольность! Ребята хорошие, а не довезу, не довезу…

— На личном улетел к фортам мой супруг, герцог, — объяснила я, глядя, как каменеет и темнеет его лицо. Он вдруг разом сгорбился, словно я этими словами забрала тот стержень, на котором он держался.

— Ну тогда извините за беспокойство, — пробормотал майор и повернулся к солдатам, махнул рукой. — Докуриваем, погружаемся, бойцы!!!

Я растерянно смотрела на то, как уставшие солдаты подтягиваются и переваливаются через борта грузовиков. Перевела взгляд на окна второго этажа и решилась.

— Майор, — сказала я в широкую спину. — Я не могу предоставить вам листолет, но у меня есть реанимационная палата, врач и виталист. И мини-лазарет в замке. Но вы должны понимать, что это не хирургическое отделение. И я не могу гарантировать, что всех удастся спасти.

Он обернулся, криво дернул обожженным лицом.

— Лучше так, чем помрут по дороге, ваша светлость, — проговорил он и устало стянул теплый офицерский картуз. — Благодарю вас.

Я кивнула.

— Тогда я сейчас распоряжусь. Сюда принесут носилки, и самых тяжелых мы отправим на сканирование. А потом займемся остальными.

Через полчаса в холле замка у лестницы образовался стихийный лазарет. Все солдаты в палаты на втором этаже не поместились бы, а распределять раненых по гостевым комнатам было неразумно — на беготню по осмотрам потратишь больше времени, чем на сами осмотры. И я, оглядев огромный холл: с одной стороны в него выходили кухня и хозяйственные помещения, с другой — коридор, ведущий в библиотеку и кабинеты службы безопасности Леймина, — подозвала Ирвинса и приказала организовать слуг и вымыть тут все с дезинфектором. А затем унести в хранилища драгоценные ковры, статуи и вазы, принести односпальные кровати, чистое белье и устроить в одном из хозяйственных помещений помывочную. Дворецкий, может, и подумал, что хозяйка сошла с ума, но с каменным лицом пошел выполнять приказ, а я направилась на второй этаж в сопровождении Майки
Доулсона.

— После осмотра тех, кого разрешу, нужно накормить, Майки, — говорила я, поднимаясь на второй этаж. — Без изысков, просто и сытно. Наймите еще поварих, если сил имеющихся не хватит. И подумайте о закупке продовольствия. Большинство легко ранены, но все равно пробудут здесь не менее недели.

— Будет сделано, моя госпожа, — бормотал Майки, чиркая ручкой в блокноте.

Медицинский персонал замка состоял из виталиста Росса Ольвера, медсестры Фионы Линн, акушерки Кэтрин Лоу и двух врачей — терапевта Микаэля Поля и опытного пожилого гинеколога Лео Кастера, который по роду деятельности выполнял гинекологические операции и мог сшить сосуд или рану. На него-то и легла основная тяжесть операционного процесса. К чести Кастера, он и глазом не моргнул, выслушав мое требование. Только сказал:

— Вы же понимаете, что у меня очень узкий профиль, ваша светлость? Я, конечно, имею опыт общих операций, но очень давний, еще с ординатуры.

— Понимаю, — ответила я. — И не могу заставить — вас нанимали для другого, доктор Кастер. Но если не возьметесь вы, за стол придется вставать мне. Мне и так придется, но из нас двоих у вас все же больше опыта и лучше поставлена рука.

Он повздыхал, поправляя очки над седыми бровями, сходил на осмотр тех четверых, которые были в тяжелом состоянии, и приказал медсестре готовить операционную. Видимо, в ожидании моих вероятных осложнений он все-таки заскучал по настоящему делу.

К работе с ранеными я привлекла всех, кого смогла, в том числе и Маргарету: приставила ее к терапевту, и они вдвоем занялись обработкой ушибов, обмороженных и обожженных конечностей, поверхностных ран и прочих несмертельных ранений. А я с тяжелым сердцем подготовила вторую операционную, вызвала на помощь мага-телепортиста Тиверса, который, как любой выпускник МагУниверситета, изучал и практиковал основы виталистики, дождалась, пока на второй этаж поднимут солдата с сильной кровопотерей, и приступила к операции. Рана была поверхностной, но длинной, будто солдата наискосок по спине полоснули ножом.

Я не имела достаточного операционного опыта, хотя простейшие действия доводилось выполнять: Эльсен, когда не хватало персонала, ставил меня ассистировать. Сейчас я больше всего боялась, что начнут дрожать руки. Я не была анестезиологом и переживала, что неправильно рассчитала наркоз. Страхи и сомнения теснились в голове, но стоило мне взять в руку инструмент, как сознание очистилось, перед глазами замелькали уверенные действия Эльсена — и я приступила
к делу.

В этот же день открылся счет тем, кого мы спасти не смогли. На хирургическом столе умер солдат с тяжелой травмой головы. И хотя я понимала: чудом было то, что он прожил почти сутки, — легче от этого не становилось. Его сожгли в яме, в парке за замком, чтобы избежать превращения в нежить. С тех пор импровизированный крематорий работал почти каждый день. А я возненавидела запах дыма и ветер с запада.

Часть солдат через неделю покинула замок — и вскоре пошла молва, что в Вейне развернут еще один госпиталь, и сюда теперь намеренно везли раненых, умоляли принять — и как мы могли отказать?

Я с отчаянием понимала, что нам не хватает медиков и оборудования. Характер ранений постепенно менялся: если поначалу часто привозили солдат с торчащими болтами от арбалетов и колото-резаными ранами от клинков и лап охонгов, то теперь все больше было осколочных ранений, огнестрельных и ожоговых. Враги осваивали наше оружие.

Я отправила в столицу герцогства приказ найти врачей, дать хотя бы устаревшее оборудование и главное — прислать препараты и перевязочные. Но мэр Виндерса на следующий же день позвонил мне и почти со слезами поведал, что всего этого не хватает и в госпиталях столицы и что они сами находятся в бедственном положении. Я, скрипнув зубами, приказала Майки скупить препараты в аптеках герцогства и решила поговорить с Люком. А если он не сможет решить эту проблему — тогда обратиться к Василине. Не хотелось обременять сестру еще и этой задачей: моей заботой был маленький госпиталь, а у нее — воюющая страна, с двух сторон удушаемая иномирянами. Она бы мне, конечно, не отказала, но в Рудлоге тоже есть кого лечить.

Медперсонал неожиданно начал пополняться беженцами-инляндцами, которые проходили через распределительный центр в Реджтауне. Сначала появился молодой анестезиолог с безумным взглядом и нервным тиком на щеке — он бежал из разрушенной клиники в одном из ближайших графств, и от его рассказов о том, что творили захватчики с ранеными солдатами в госпитале, у меня волосы вставали дыбом.

Затем пришла семейная пара педиатров — да, детей с воюющих территорий нам тоже привозили. Появились наконец-то еще одна виталист, моя ровесница, не успевшая окончить до войны МагУниверситет Лаунвайта, и несколько медсестер. Но этого было мало.

— Неужели через распределительный центр проходит так мало медиков? Ведь вся страна бежит к нам! — негодовала я, выйдя с леди Шарлоттой на крыльцо замка после очередной операции. Мне постоянно не хватало кислорода, я даже спать начала с открытыми окнами — правда, закутавшись в три одеяла и оставив снаружи только нос.

— Они боятся, — успокаивающе сказала леди Лотта, пока я, подставив лицо весеннему солнцу, глубоко вдыхала и выдыхала свежий воздух, терпко пахнущий березовыми почками. — Война идет за ними, и все понимают, что она придет и сюда. Нужно иметь немало мужества, чтобы рискнуть повторно встретить то, от чего бежишь.

Я стояла с закрытыми глазами — и мама Люка приобняла меня, погладила.

— Думаете, мы проиграем? — тихо спросила я, положив голову ей на плечо. — Люк не победит?

Она невесело усмехнулась.

— Я знаю своего сына. В его жилах течет такая кровь, что он сделает все. И победит или…

Она не стала договаривать, и правильно. Смерть последние дни ходила слишком близко к нам, чтобы еще давать ей силу поминанием всуе.

— Да… — проговорила я почти неслышно. — Люк такой.

Мы стояли, молча глядя в зеленеющий парк. В воздухе разливалась березовая горечь, и запах этот показался мне вдруг очень уместным рядом с леди Шарлоттой и ее темными грустными глазами, жестами отчаяния — когда она поднимала тонкую кисть ко лбу и замирала так на несколько секунд — и вдовьими, темно-фиолетовыми цветами в одежде. Кого бы ни потеряла леди Лотта, она несла свое горе с достоинством королевы. Уметь бы мне так контролировать эмоции.

Я совсем не видела сестер эти две недели. Мы созванивались с Полиной и Василиной, но говорить долго я не могла; родные, слава богам, меня понимали, и мы общались очень быстро, какие-то минуты. Поля рассказывала про свои успехи в борьбе за человеческую ипостась — и это придавало мне сил, когда нужно было в следующий раз пережить втыкание иглы, — Василина делилась новостями: одной из последних было приручение огненных духов. Старшая сестра передала мне формулу вызова, но, как бы мне ни было любопытно, я не имела времени экспериментировать. Да и побаивалась, что силы моей крови не хватит, чтобы обуздать их. В любом случае, у меня были более важные дела, а овладение родовыми способностями я отложила на потом.

 

 

Я очнулась от звука хлопнувшей двери — санитары вывезли солдата из операционной. Тяжело поднялась и, прополоскав рот водой, чтобы сбить тошноту, принялась медленно наводить порядок. За две недели, прошедшие с приезда первых раненых, я набила руку на поверхностных ранах, но на что-то большее у меня не хватало знаний. Но зато я освобождала время на сложные операции и возможность отдохнуть для доктора Кастера, который для узкопрофильного специалиста творил настоящие чудеса.

Из операционной я вышла, качаясь от голода и слабости. В лазарете пахло дезинфектором и лекарствами, из второй операционной раздавались тихие голоса — там работал доктор Кастер, и у него операция должна была продлиться куда дольше, чем моя. Часы над столом дежурной медсестры показывали полдень, и, с одной стороны, нужно бы поесть, чтобы не упасть без сил, а с другой — опять ведь накатит дурнота, и не дай боги, на глазах пациентов…

Второй этаж постепенно превратился в лазарет, а с другой стороны коридора расположился наш «детский сад», который взяла на себя леди Лотта. Детей периодически привозили с захваченных территорий — в их числе и потерявшие родителей, и дети слуг, эвакуированных Люком из Лаунвайта, и местных работников, которые попросили убежища для своих семей. Они верили, что мы успеем их спасти, если враг перешагнет через укрепляемые Люком форты. Хотелось бы мне не обмануть их веру. Я-то гарантированно имела возможность уйти с помощью переноски. А вот рассчитывать на постоянно барахлящие, а то и вовсе отказывающие Зеркала и телепорт было страшно.

Я миновала детскую, различая тихий голос леди Кембритч — и перед тем, как подняться в свои покои, все же решила подышать свежим воздухом. Может, тошнота пройдет и я смогу нормально поесть. Спустилась по лестнице, быстрым шагом прошла мимо ширм, закрывающих импровизированный лазарет в холле, и распахнула двери, задохнувшись от солнечного света и бодрящего ветерка.

Чуть поодаль курили солдаты; при виде меня они вытянулись, поклонились. Я кивнула в ответ, расслабленно прижалась спиной к нагретому камню стены и закрыла глаза. И почти заснула, расслабившись под ласковым мартовским солнцем и потеряв счет времени.

— Марина?

Я распахнула глаза и едва удержалась, чтобы не взвизгнуть. От счастья в груди разливалось медовое тепло, а я стояла и улыбалась, глядя на Мартина, появившегося напротив меня. Обритого, похудевшего, в военной форме. Рядом с ним стояла Виктория, но меня это ничуть не смутило.

— Не верю своим глазам, — сказала я с нежностью, протягивая ему руки. Он взял их, сжал, привычно широко усмехнулся. Глаза его сияли.

— Я ведь обещал, что навещу тебя. Марина, представляю тебе Викторию…

— Мы уже знакомы, — напомнила я недоуменно.

— …жену самого невероятного мужчины в мире…

— И самого скромного, — добавила волшебница беззлобно.

Мартин усмехнулся и спокойным, привычным жестом приобнял ее за талию. И время вдруг замерло: я осознала, что вот она, новая реальность, где мы уже совсем другие люди, немного чужие друг другу, и наше общее счастливое и легкое прошлое осталось где-то там, до войны. И неожиданно для себя всхлипнула, продолжая улыбаться.

— Я так рада, — сказала я сдавленно. — Рада тебя видеть, и вас, леди Виктория. И желаю вам счастья. Присоединитесь ко мне за обедом?

— Я же говорил, что нас тут накормят, — заговорщически проговорил Мартин, ухитрившись одновременно подмигнуть мне и поцеловать волшебницу в макушку. Он дурачился — но я видела его серьезные, уставшие глаза; он вел себя как дамский угодник — но все его внимание было сосредоточено на Виктории.

— И накормлю, и заговорю до смерти, не сомневайтесь, — подтвердила я, чувствуя необычайную легкость. Даже тошнота немного отступила, когда я поднималась по крыльцу.

— А я проснулся с утра — второй день затишье, ни жуков тебе, ни иномирян, — говорил Мартин мне в спину, — и предложил Вики навестить тебя. — Он зашел за мной в холл, увидел койки с лежащими ранеными, санитарок, едва слышно присвистнул. — Гляжу, у тебя тут свои развлечения.

— Не скучаю, — откликнулась я, с удивлением заметив среди перестилающих белье на освободившихся койках девушек рыжеволосую Софи. Она тоже заметила меня, опустила глаза, и я отвернулась. Потом решу этот вопрос.

Навстречу мне спешил дворецкий, и я кивнула ему:

— Ирвинс, обед на троих в мои покои. И предупредите леди Шарлотту и леди Маргарету, что сегодня у меня гости.

— Да, ваша светлость, — кротко откликнулся старый слуга и направился к кухне.

— А счастливый супруг на фортах? — продолжал Мартин. Я, уже ступившая на лестницу, с удивлением взглянула на него:

— Да. А ты-то откуда знаешь?

— Так очаги сопротивления все наперечет, — пожал плечами Мартин, поднимаясь вслед за мной. — В Инляндии Дармоншир с юга и Форштадт с севера, плюс несколько земель на западе, у моря, еще держатся. И у нас в Блакории северо-восток полукругом от гор. Мы сейчас окопались в Нордшере, это городок на севере Блакории, так что хотя бы есть где помыться и поспать. В мороз спать в палатках — то еще удовольствие, скажу я тебе…

То ли от подъема, то ли от общей усталости закружилась голова, снова подступила тошнота, и я покачнулась прямо там, на лестнице. Март ловко подхватил меня, обеспокоенно заглянул в лицо.

— Может, мы не вовремя? И нам лучше уйти, Марина?

— Только попробуй! — горячо возразила я. — Сейчас пройдет. Второй месяц беременности со мной случился, Мартин, со всеми прелестями. Все в порядке.

— Позвольте мне. — Вики взяла меня за запястье, и от руки ее полилась по телу прохлада. Мгновенно ушла тошнота, тяжесть из головы, и даже в глазах просветлело. — Надолго не обещаю, но до завтра продержится точно.

— Боги, леди Виктория, — простонала я благодарно, — я ваша должница. Я теперь хоть поесть нормально смогу. Спасибо!

 

 

Это был первый мирный и расслабленный обед за долгое время. Слуги накрыли стол в гостиной моих огромных покоев. В окна лился солнечный свет, слышно было птичье бодрое чириканье, и, если бы не легкий запах спирта от моих рук, военная форма Мартина и темы наших разговоров, можно было бы притвориться, что сейчас обычный весенний день.

Март говорил о боях, в которых принимал участие, о том, как постепенно учатся бить врагов, несмотря на их подавляющее численное преимущество, делился курьезными случаями… Виктория слушала, поглядывая на него с почти материнской снисходительностью и периодически вступая в разговор. Но когда он поворачивался к ней, взгляд ее так теплел, что я непривычно сентиментально таяла. И было заметно, что эти двое знают друг друга очень давно, так давно, что понимают без слов.

Беременность — забавное состояние. Оно вытаскивает эмоции, совершенно тебе не свойственные.

Хотела бы я узнать, как они все-таки нашли дорогу друг к другу после всего, что между ними стояло. Как она смогла простить и принять его? Как он смог убедить ее?

Мне столько хотелось ему рассказать и столько услышать, но присутствие Виктории все же сказывалось на нашей откровенности. И она, словно почувствовав это, поинтересовалась:

— Марина, графиня Кембритч ведь в замке? Я бы хотела повидаться с ней.

— Она сейчас в детской комнате на втором этаже, — сообщила я, с любопытством глядя на волшебницу. Интересно, откуда она знакома с леди Лоттой?

— Тогда, с вашего позволения, я спущусь к ней.

— Конечно, — с признательностью сказала я.

— Вики, даешь нам поболтать по-девичьи? — усмехнулся Мартин.

Она невозмутимо улыбнулась, скользнула рукой по его плечу и вышла.

 

 

Под хороший кофе я торопливо и сбивчиво рассказала Марту обо всем, что произошло с момента ритуала по возвращении Полины, на котором стало известно о моей беременности. О своей свадьбе, о нашей дальнейшей жизни с Люком. Говорила, ощущая, как опять накатывают на меня гнев, негодование, обида, разочарование… и после того, как я закончила, в гостиной стало так тихо, что я поняла, как громок был мой голос.

— Я понимаю, для тебя это все звучит сейчас смешно, — добавила я, глядя на задумчивого Мартина. — Да и для меня… все эти драмы на фоне войны кажутся глупостями. Но меня никак не отпускает, Март. Я умом все понимаю, но как вижу его — вся муть изнутри поднимается. И ненависть, и злость…

— И все же ты здесь, — сказал он понимающе.

— Как видишь, — усмехнулась я. — Я не могу от него уйти. И боюсь, страшно боюсь, что прощу, а потом всю жизнь буду ловить его с другими. Это очень унизительно.

Блакориец хмыкнул.

— Как о себе слушаю. Кажется, мы с ним из одной породы, Марина. Что сказать… Еще пару месяцев назад я твердил бы тебе, что люди не меняются. Но сейчас, — он расставил руки и широко улыбнулся, — посмотри на меня. Долгие годы я занимал первое место среди бабников Туры, и что же? Сейчас я добровольно лег под каблук Вики и совершенно счастлив.

Он сделал глоток кофе и совершенно серьезно добавил:

— Мы, мужики, хоть и венец творения, но в каких-то вещах исключительные тугодумы, Марина. Пока жизнь нас лбом об очевидное раз сто не постучит, дурим по-страшному. И вот что я тебе скажу: ты, конечно, какое-то время еще поизмываешься над бедолагой от души. Не с твоим характером оттаивать быстро. Затем вы бурно примиритесь, получив от этого массу удовольствия, и продолжите жить, души не чая друг в друге и периодически устраивая себе встряски.

Я вздохнула и с улыбкой покачала головой. Иногда мне казалось, что он знает меня лучше, чем я сама.

— Главное — пережить эту войну, Мартин.

— А куда мы денемся? — откликнулся он так же серьезно. — Не бесконечное же у них количество инсектоидов. Пока они давят массой, но любой ресурс когда-нибудь заканчивается.

Мы еще долго говорили: и о них с Вики, и о войне, — и я слушала его и понимала, что за кажущейся беззаботностью стоит дикое напряжение, изматывающие сражения и ежедневный риск. А я до боли хотела, чтобы мой друг в этой мясорубке выжил.

Он вдруг посмотрел на часы, посерьезнел.

— Ничего себе я заглянул на обед. Почти три часа прошло. Пора нам возвращаться.

— Мартин, подожди, — попросила я и начала закатывать рукав платья, чтобы не испачкать. — Выпей моей крови.

Брови его полезли на лоб.

— Это метафора какая-то? — осторожно спросил он. — Или ты от токсикоза чудишь, твоя светлость?

— Считай это моей причудой, — согласилась я. — Только держи ее в тайне. Эта причуда усилит твои магические способности, Март. Думаю, тебе это будет не лишним.

Он посмотрел на меня уже без иронии.

— Не лишним, Марина. А…

Я тоже понимала его без слов. Хотя и не была женщиной, которую он любил.

— Если Виктория согласится, я ее тоже напою, Мартин.

 

 

Они ушли через полчаса, вдвоем в одно Зеркало. Я поглаживала ладонь, фантомно пощипывающую от залеченного Мартином пореза, и смотрела, как тает серебристая гладь перехода. На душе было легко и немного тревожно — и я шепотом попросила у богов, чтобы мы с Мартином обязательно встретились снова. И чтобы боги уберегли их обоих.

Затем я спустилась к леди Лотте. Мне было любопытно, что у них общего с Викторией, но поговорить не удалось: матушка Люка, невообразимо элегантная в фиолетовом платье с черным цветком на груди, с забранными наверх волосами, читала детям книгу. Здесь же была Маргарета — она с кислым видом сидела у окна и вязала крючком нечто, похожее на крокодила. Во всяком случае, четыре зеленые лапы угадывались.

Леди Лотта сделала мне знак рукой, чтобы я подождала, и продолжила:

— …и тетушка-сова сказала олененку: не плачь, малыш, мы найдем твою маму…

Я подошла к Рите, присела на подоконник.

— Милая зверушка.

Она фыркнула.

— Твой муж, между прочим, Марина. Вяжу Люку его альтер эго. Похож?

Я присмотрелась.

— Больше кляксу с лапами напоминает, Рита. Или раздавленную лягушку. Вязание — это не твое.

— А то я не знаю, — пробормотала она. — Заняться просто пока нечем… а я его все равно не видела, по твоим рассказам воссоздаю.

Под окнами раздался оглушительный сигнал клаксона, и мы посмотрели на улицу. Опять два грузовика — из них уже аккуратно сползали первые раненые. Мы переглянулись и побежали к выходу.

У дверей замка стояли носилки; я, торопливо накинув халат и передник, повязав волосы, подхватила одни, вторые взяла Маргарета. Она уже была в халате. Из-за распахнутых дверей слышны были команды санитаров, стоны раненых. Там царил организованный хаос. Командовала моя акушерка, на время войны переквалифицировавшаяся в старшие сестры, — она увидела нас, помахала тетрадью, куда записывала раненых. Санитары таскали лежачих на первичный осмотр. С тяжелыми счет шел на секунды: даже правильно переналоженный жгут или поддерживающий укол могли отсрочить смерть.

— Сколько? — крикнула я пожилому шоферу, передавая носилки санитару, который стоял в кузове.

— Шесть тяжелых, — ответил водитель, оторвавшись от кружки с водой — пил так жадно, будто сутки этого не делал.

Мужчины спустили раненого вниз — молодой солдат, без ноги, с закатившимися глазами. Я присела взяться за ручки носилок, оглянулась в поисках Риты — но с другой стороны уже встала рыжеволосая
Софи.

— Этого наверх! — крикнула я. В царившем хаосе тихо говорить не получалось.

На втором этаже я быстро сняла с солдата одежду, осмотрела на предмет незамеченных ран, обмыв и обтерев обеззараживающим, сделала пометки в карте, прикрепив ее в изголовье койки, и сдала пациента на руки Россу Ольверу. Виталист начал накладывать удерживающий кокон, чтобы в ожидании операции больной не умер. Лучше бы стазис, конечно, но Ольвер не был достаточно силен, чтобы наложить стазис на длительное время.

Хлопнула дверь операционной, доктор Кастер с красными от недосыпа глазами прошел внутрь, за ним спешил анестезиолог — он иногда ассистировал нашему чудотворцу. А я побежала обратно к машинам.

Через три часа в замке опять воцарилась тишина. Доктор Лео начал уже вторую операцию, и я, закончив перевязки и выставляя ампулы с кровеостанавливающим и витаминами на вечерние уколы, с тоской подумала, что нужно срочно искать второго хирурга, иначе Кастер долго не протянет. Хотя, возможно, ему и не придется долго надрываться — препараты кончатся раньше. С нынешним завозом раненых запасы заметно уменьшились.

Нужно было присоединиться за ужином к леди Лотте и Рите, но эмоций сегодняшнего дня оказалось слишком много — мне снова требовался свежий воздух.

Солнце клонилось к закату, освещая натянутые веревки, куда санитарочки развешивали одежду, снятую с солдат, выстиранную и обработанную от вшей и прочих паразитов. Одна из девушек направилась к замку, прижав к боку большую опустевшую корзину. Увидела меня, замерла — и подошла.

Я не хотела с ней разговаривать. Но уходить было подобно бегству.

— Ваша светлость, — сипло сказала Софи, целовавшаяся с моим мужем, — видите, я осталась тут. Хотела попросить вас не выгонять нас с детьми. Я могу быть полезной.

Я неохотно покосилась на нее. Голос еще не восстановился, и на руках были видны пятна от холодового ожога. А вот лицо уже очистилось от них. И она была прехорошенькой — яркой, сочной. Неудивительно, что Люк не прошел мимо.

Меня одновременно кололи вина и злость. И, чтобы не поддаваться ни тому ни другому, я заговорила:

— Где ваши девочки?

— С леди Шарлоттой, госпожа.

Я кивнула. Точно, я же видела их там днем.

— Так что вы решите, ваша светлость? — немного грубовато поинтересовалась она, поставив корзину на крыльцо. — Вам и глядеть на меня, должно быть, тошно, да куда мне переезжать сейчас? Здесь мы с детьми хоть в какой-то безопасности.

Я молчала, потому что она была права: рядом с ней мне было невыносимо, и видеть ее не хотелось. И она, похоже, что-то усмотрела на моем лице, потому что заторопилась:

— Я отработаю, богами клянусь! Я тоже не только полы мыть да утки выносить умею. Могу и укол поставить, и капельницу сделать. У меня мама была медсестрой, я ей помогала до пятнадцати лет. У нас район знаете какой был? Постоянно кто с ножевым, кто с пулей. Чуть что — к матушке везли, в больнице-то полицию сразу позовут. А она меня в помощь. Говорила, что еще денег заработает — и на врача меня выучим.

— И почему не выучили? — поинтересовалась я равнодушно.

— Да что вы. — Софи стянула с рыжих волос косынку. — Мамку ограбили и убили, а отчим меня на улицу выбросил. Благо меня почти сразу Билли подобрал. Не успела хлебнуть по полной.

— Билли — это ваш муж? — Я с трудом припоминала, что рассказывал Кембритч.

Она с изумлением посмотрела на меня и хмыкнула.

— Это его светлость сказал вам? Билли — это мой сутенер, госпожа, ну и любовник. Я работала в его клубе. И любила, потому что он меня от такого спас… лучше вам и не знать.

Я закрыла глаза. Мой муж в день нашей свадьбы целовался с проституткой.

— Лорд Кле… тьфу, Дармоншир, госпожа, всегда был добр и относился ко мне как к леди. Не обидел ни разу. И от смерти меня с девочками спас, здесь спрятал. Не трогал меня, не думайте, хотя, — она усмехнулась, — я б не против была. А я, видите, как его отблагодарила. Весь замок меня ненавидит.

Она наконец замолчала, продолжая стоять рядом со мной, сминая в руках платок и глядя в парк.

— Ну, я тогда буду собираться, — сказала она грустно. — И простите меня, госпожа. Ваш муж — хороший человек, уж поверьте мне. Мне хороших попадалось немного.

И хотя это была чистой воды манипуляция, я поняла: как бы ни хотела, я не способна ее выгнать. Слишком свежи в памяти времена, когда моя жизнь зависела от милости других людей. И слишком сильно до сих пор давило чувство вины из-за того, что я чуть не убила
Софи.

— Оставайтесь, — буркнула я. — Сейчас каждые умелые руки на счету.

Она недоверчиво посмотрела на меня:

— Что?

— Оставайтесь, — повторила я сухо. — Дети ваши ни в чем не виноваты, да и мне все равно, кем вы были, если вы сейчас будете честно трудиться. Война равняет всех. А теперь идите. Я хочу побыть
одна.

Софи присела в книксене. Глаза у нее были шальными и изумленными, как у собаки, которую много били и вдруг погладили.

— Спасибо, госпожа. Спасибо!

— Да идите уже! — почти рявкнула я — потому что все равно все помнила.

Она подхватила корзину, потянула на себя дверь и вдруг обернулась.

— Вы тоже хороший человек, леди Дармоншир, — произнесла она тихо. — Не надо бы мне это говорить, но я на вашем месте себя бы не оставила. Нельзя так всем доверять.

Я не ответила, и она скользнула в холл, оставив меня наедине с клонящимся к закату солнцем.

 

 

Через полчаса я выруливала с шоссе на дорогу к фортам. Нужно было поговорить с Люком, и я решила сделать это лицом к лицу. Заодно и отвлечься — и посмотреть наконец на сами укрепления.

Слева от меня вдоль дороги шла высоченная каменная стена, такая широкая, что по ней можно было на автомобиле проехать. Периодически каменное ограждение переходило в дозорные башни: на их площадках я видела наблюдательные посты, да и на самой стене встречались патрули, провожающие мою машину взглядами. Кое-где сверху стояли пулеметы, орудия — такие же как в башнях замка Вейн, — рядом лежали ящики со снарядами.

Сами форты представляли собой небольшие крепости — стена будто раздваивалась, образуя ограниченный четырьмя башнями квадрат, внутри которого находился гарнизон. Заходящее солнце окрашивало серый камень стен в красноватый оттенок. Я проехала два гарнизона (они так и назывались: Первый форт, Второй форт и так далее), периодически вцепляясь в руль и фыркая от неожиданности: с другой стороны дороги был лес — и то и дело перед машиной сигали зайцы, — и остановилась у тяжелых ворот третьего. Я не была уверена, что застану Люка здесь, однако Берни, недавно навещавший нас в Вейне, говорил: ставка командующего находится именно в Третьем форте, и я надеялась, что не прогадаю.

От подъемных ворот ко мне подошел часовой в длинной серой шинели, и я опустила оконное стекло.

— Здесь закрытая территория, леди.

— Леди Дармоншир, — пояснила я, ничуть не обидевшись. Каждому служивому вовсе не обязательно знать меня в лицо.

Он присмотрелся, заколебался.

— Простите, леди, можно ваши документы?

Я протянула ему водительское удостоверение на имя Марины-Иоанны Рудлог.

— Не успела поменять, — любезно сообщила я.

Он посмотрел, кивнул, возвращая мне документ, и взял под козырек.

— Прошу прощения за беспокойство, госпожа герцогиня, — и нажал на рычаг, что торчал из стены. — Проезжайте.

Ворота с визгом поползли вверх, и я въехала в залитый красноватым солнечным светом форт.

 

 

Внутри оказалось множество военных. Несколько десятков занимались на небольшом плацу посреди форта, и эхо от команд офицера гуляло по крепости. Кто-то копошился у боевых машин — некоторые выглядели странно, будто бы их жевали, — кто-то стоял у входа в небольшое здание, видимо, административное. Я скромно припарковалась почти у самого въезда, вышла из автомобиля и сразу привлекла всеобщее внимание, хотя оделась просто и практично: высокие сапоги на низком каблуке, брюки, легкое пальто.

Мое же внимание было направлено на дальнюю стену: там у двух орудий находились несколько человек, и высокую фигуру Люка я узнала издалека. Теперь осталось понять, как к нему попасть. Не кричать же «я здесь!».

— Госпожа герцогиня, — ко мне подошел один из офицеров, — я могу вам помочь?

Этот молодой человек определенно читал светскую хронику.

— Я бы хотела поговорить с супругом, — сказала я, не отрывая взгляда от Люка. Он стоял в окружении военных, и они о чем-то спорили. Кембритч вдруг дернул плечами, завертел головой — и я совсем не удивилась, когда он обернулся. Мы всегда чувствовали друг друга. Несколько секунд он смотрел на меня, криво улыбаясь, затем что-то сказал сопровождающим. Я подняла подбородок выше, тоже глядя на него.

— Позвольте, я провожу вас, — раздался голос рядом со мной.

— Да, будьте любезны, — откликнулась я и последовала за офицером. Каблуки сапог гулко стучали о брусчатку, которой был выложен внутренний двор. Меня провели к лестнице, предложили руку, чтобы подняться — с непривычки на крутых узких ступеньках можно было и упасть. И я пошла по широкой стене навстречу Люку: собеседники его спускались сейчас по противоположной лестнице, а он стоял и ждал.

Наконец я остановилась, разглядывая мужа. Офицер отдал честь и быстро удалился.

— Марина. — Люк наклонился, легко поцеловал меня куда-то около уха. — Что ты здесь делаешь?

— И ты рад меня видеть, — подсказала я, отмечая его обветренное лицо, щетину и общий усталый вид. Здесь дул пронизывающий ветер, и я, одетая лишь в тонкое пальто, поежилась.

— Рад, — согласился он. — Спустимся вниз? Замерзнешь.

— Нет, здесь хорошо, — возразила я, разглядывая пространство за стеной. Там, куда хватало взгляда, поднимались укрепления: какие-то валы, рвы, поваленные деревья, окопы… — Вы проделали большую работу, Люк.

— Ты приехала, чтобы похвалить меня? — спросил он хрипло и иронично. Снял куртку, накинул мне на плечи.

— Нет, — я укуталась плотнее. — Чтобы поговорить.

— Ты могла бы позвонить.

Я наконец-то взглянула ему в глаза.

— Ты тоже мог, Люк.

— Я понял, — сказал он с кривой улыбкой и взял меня за руку. — Ты здесь, чтобы поругаться. Спустимся ко мне в комнату?

— Поругаться? — усмехнулась я.

— Можно даже дважды, — хрипло подтвердил он и погладил большим пальцем мое запястье под брачным браслетом. — Или больше, если останешься на ночь.

Я покачала головой и опустила глаза.

— Я так соскучился, — сказал он тихо. — Но мне не вырваться, Марина. Хорошо, что ты приехала.

В ухе его поблескивала моя серьга — цветок шиповника, рубины и золото, и я некоторое время завороженно смотрела на свою метку. «Я тоже соскучилась», — могла бы сказать я. И так тоскливо было и страшно, что хотелось прижаться, закрыть глаза и помолчать, вдыхая знакомый запах. А потом все же пойти с Люком в его комнату.

Мне настолько этого хотелось, что я высвободила руку. И резче, чем следовало, проговорила:

— Я не за вниманием приехала, Люк. Мне необходима твоя помощь: нужно как-то достать лекарства и оборудование. Иначе госпиталь в Вейне превратится в похоронное бюро. Из Виндерса нам помочь не могут — только если обделить какую-то больницу. Этого я позволить себе не могу.

Муж молчал и хмурился.

— Я планирую в ближайшие дни отослать тебя и матушку с сестрой, — наконец спокойно сказал он. — С госпиталем я решу, завтра же всех раненых увезут и распределят по больницам.

Я не хотела ссориться. Только не здесь, где из-за бесконечных укреплений на нас свинцовой неотвратимой массой двигалась война. Поэтому кротко попросила:

— Не надо. Я нужна здесь, Люк.

— Ты обещала, что уедешь по первому моему требованию, — напомнил он.

Я легко улыбнулась.

— Конечно, я обещала. Ты напугал меня тогда.

— Прости.

— Мне понравилось, — заверила я. Он хмыкнул, и теперь уже я сжала его ладонь. — Не отсылай меня, Люк.

— Это запрещенный прием, детка, — укоризненно сказал он и посмотрел на наши сцепленные руки.

— Для меня это хоть какое-то занятие, — голос мой был почти умоляющим. — Если же появится реальная опасность, я не буду сопротивляться, обещаю.

— Я боюсь за тебя, — сказал он устало.

— А я — за тебя, — нервно парировала я, — но я же не требую, чтобы ты сбежал с фортов. Ну пожалуйста, Люк. — Я сделала шаг к нему. — Пожалуйста.

Я и дернуться не успела, как он все-таки прижал меня к себе — и мы несколько минут стояли так, греясь друг о друга. Ветер теперь обтекал нас, не хлеща порывами, а будто бы лаская.

— Пойдем ко мне, — глухо проговорил Кембритч мне в макушку.

Я вздохнула.

— Нет, Люк.

Он помолчал, прижался губами к виску, коснулся языком.

— Мне никто не нужен, кроме тебя.

— Знаю.

— А я нужен тебе.

— Знаю. Но я все еще в ярости, Люк. И из-за этого тоже.

Он подержал меня немного и разжал объятия. Сразу стало холодно. За стеной стремительно темнело — солнце садилось в море.

— Я провожу тебя до машины, — сказал он. — Надеюсь, список необходимых лекарств и оборудования у тебя с собой?

Конечно, он был со мной — перед отъездом я составила его вместе с коллегами. Я отдала лист с записями Люку.

— Будут тебе лекарства, — сказал он, прочитав список. — С оборудованием так категорически не обещаю, но сделаю все возможное. Я что-то еще могу для тебя сделать?

Я выдохнула, обвила его шею рукой и коснулась губами щеки — обещание стоило награды. И снова развернулась к перерытой земле, продолжая держать мужа за руку. Солнце заливало перепаханный лес красноватым жутковатым светом, и вокруг царила мертвая тишина — и я в конце концов сказала:

— Победи в этой войне, Люк. Я знаю, что ты можешь. Сделай это для меня.

Он невесело усмехнулся и повторил:

— Я сделаю все возможное, детка. Обещаю.

 

 

В замок я вернулась к ночи, полная непривычного мне умиротворения. После откровений Софи я ехала на встречу с Люком, думая, что опять буду умирать от боли и злости. Эмоции, конечно, никуда не делись: они тлели раскаленными углями под крышкой усталости. Но взрыва не случилось. Ветер на стенах Третьего форта остудил меня, освежил голову, а прикосновения к Кембритчу и вовсе сделали почти счастливой.

Выйдя из машины, я достала телефон.

«Ты не хочешь узнать, добралась ли я домой?» — пальцы бодро набрали сообщение. А когда я почти дошла до крыльца, пришел ответ: «Я знаю, что добралась. Тебя сопровождают, Марина. Иди уже внутрь».

Я хмыкнула, оглянулась: над парком медленно планировал небольшой боевой листолет.

Замок нависал надо мной темной громадой, и я поднялась на крыльцо, думая, что Мартин был прав. Я так хочу простить Люка, что, видимо, выбрала свой личный способ договориться с фамильной гордостью — накормить ее досыта его болью и закрыть эту дверь навсегда.

 

 

В Вейне было спокойно. У раненых дежурили санитарки, на кухне погромыхивали посудой — готовили для наших пациентов на завтра, — и даже операционные были пусты. Доктор Кастер наконец-то пошел отдыхать.

Я, проверив обстановку, поднялась в свои покои, приказала дожидающейся меня Марии принести молока с печеньем: нужно было воспользоваться передышкой от токсикоза, которую предоставила Виктория. Но стоило горничной удалиться, как дверь снова открылась и в гостиную вошла леди Лотта.

— Еще не ложишься?

— Нет, заходите. — Я откинула голову на спинку кресла и на секунду прикрыла глаза. — Я только вернулась с фортов.

Леди Шарлотта изящно опустилась в кресло напротив.

— Я попросила Ирвинса доложить, когда ты вернешься. Как там мой сын?

— Уставший, — честно сказала я. — Как и все мы, впрочем.

— Я скоро забуду, как он выглядит, — сокрушенно проговорила мама Люка и тут же построжела. — Марина, — деликатно начала она. — Я не вмешиваюсь в ваши с сыном отношения, но не могу промолчать, когда дело касается моего внука. Или внучки. Скажи мне на милость, как тебе в голову взбрело таскать носилки с ранеными? Ты же медик, ты знаешь, к чему это может привести.

Она говорила ласково, без давления, и я почувствовала, что начинаю краснеть.

— И Маргарета ни слова тебе не сказала, несмотря на профильное образование, — укоризненно продолжала внушение моя свекровь, — как и твоя акушерка. Поэтому приходится просить мне. Умоляю, милая, больше никаких тяжестей и подвигов.

Я вздохнула. Почему-то рядом с ней желания спорить и упираться совсем не возникало.

— Вы правы, леди Лотта. Это было глупо. Привычка сыграла. Обещаю, больше ничего тяжелее скальпеля.

— Вот и славно. — Она светло улыбнулась, и я не могла не улыбнуться в ответ.

В гостиную вошла Мария с печеньем и кувшином молока. Мы подождали, пока она разольет его в большие глиняные кружки, сделает книксен и удалится.

— Откуда вы знаете леди Викторию? — поинтересовалась я, когда первое печенье уже было оценено по достоинству.

— Нас с ней объединяет одна потеря, — тяжело пояснила леди Лотта. Я ждала дальнейшего рассказа, но она не стала продолжать, а я — лезть туда, куда не зовут. Мама Люка молча пила молоко, глядя в кружку невидящими глазами, и, когда я уже начала думать, что она так и уйдет, не сказав больше ни слова, печально произнесла: — Почему-то только когда встречаешься со смертью, понимаешь, как важно, что человек просто жив. Он может быть не с тобой, ты можешь даже никогда его больше не увидеть — но лишь бы знать, что он есть и живет где-то, дышит и чувствует. Лишь бы знать…

ГЛАВА 13

Начало марта, Инляндия
Люк Дармоншир

Огромный белый змей аккуратно планировал к Третьему дармонширскому форту. Голубоватая луна красиво освещала длинные трепещущие перья, чешуйки на теле и зажатый в зубах небесного гада бронетранспортер.

Змей приземлился у форта шумно, осторожно поставил машину на землю и с трудом разжал пасть. И с брезгливостью зафыркал, мотая башкой и раздувая ноздри. Ему не нравился запах солярки.

Его уже ждали: несколько офицеров во главе с комендантом Первого форта, полковником Фростом, стояли у ворот, куда отступили, дабы ненароком не попасть под длинный герцогский хвост. Сейчас они рассматривали добычу, деловито пиная по шинам и щупая орудия. Змей выпустил из передних лап ящики с патронами для пулемета, ожесточенно почесался и обернулся в человека.

— Ну, — жизнерадостно сказал полковник Фрост, — удачно, ваша светлость. В этот раз вы его не пожевали. И даже почти не обслюнявили. А то у предыдущих из пулеметов долго ваши слюни вычищать пришлось.

Люк мрачно посмотрел на него, но один из офицеров в это время поднес флягу с водой, и герцог, вместо того чтобы огрызнуться, начал жадно пить.

— Завтрак готов, ваша светлость, — продолжил полковник, — прикажете накрывать?

— Нетсс, — немного шипяще ответил Люк и покрутил плечами. — Мародерничать, так уж по полной. У меня еще один полет, полковник. Я обещал подарок жене.

— Тогда вот вам подкрепиться. — Не дернув и бровью, полковник залез в карман кителя и достал большую шоколадку.

— Благодарю, Фрост. — Люк торопливо зашуршал оберткой и откусил чуть ли не половину плитки. — Заводите добычу в форт. Я надеюсь вернуться до восхода солнца.

 

 

Через несколько минут змей опять поднялся в воздух, все еще голодный и немного раздраженный. Но необходимо было завершить дела, запланированные на эту ночь, чтобы завтра опять полететь в рейд по захваченным территориям.

Замечательная в своем безумии и простоте идея добывать крупногабаритное оружие на занятых врагом землях пришла Люку после встречи с Иппоталией. Царица так уверенно говорила о его мощи, что герцог вернулся в Дармоншир озадаченным и немного пристыженным. И голову сломал, пытаясь найти решение проблемы нехватки оружия, пока через несколько дней из Маль-Серены не пришли несколько кораблей с вооружением и боеприпасами.

Царица не только сдержала слово, но и прислала отряд серенитских снайперов во главе с майором Лариди, которая, едва сойдя с корабля на берег, сообщила, что стрелки поступают в полное распоряжение его светлости и готовы не только выбивать цели, но и учить солдат на местах. А также ходить в разведку к позициям врага.

Люк стоял на причале порта Виндерса, столицы герцогства, улыбаясь приветствующему его морскому ветру, кораблям с оружием и сероглазым снайперам, слушал майора и рассматривал медленно сгружаемые с кораблей контейнеры. Слишком медленно. Мелькнула мысль, что он перетаскал бы их к фортам быстрее, только пасть надо раззявить пошире. А следом пришло озарение.

У Дармоншира нет ни бронированных машин пехоты, ни танков. Зато на захваченных землях Инляндии все это есть. И если он во второй ипостаси таскал очень нелегкого Луциуса, когда они дрались, то с танком или артиллерийским орудием тоже должен ведь справиться?

 

 

В первый полет Люк отправился тайно, выбрав ночь, когда небо было закрыто плотными облаками, а над Инляндией закручивался очередной снегодождевой циклон. В трехстах километрах от Дармоншира, на пути к столице, находилась военная часть, захваченная иномирянами, и Люк, регулярно летающий в разведку, давненько заприметил штук пятнадцать танков, которые стояли аккуратненькими рядами, накрытые темными чехлами. Он долетел до части, снизился, невидимый в бело-водяной мороси, осторожно распахнул пасть, зацепляя танк зубами, и, скрипнув от натуги, поднялся в воздух.

И сразу понял, что переоценил свою мощь. Танк тянул морду вниз, и Люк летел, как гигантский упавший знак вопроса, судорожно дергая крыльями и вертя хвостом. Через несколько минут полета чехол, не выдержав напряжения, лопнул, и огромная бронированная машина с гулом, ускоряясь, полетела вниз, к небольшому поселку.

Люк, похолодев от ужаса, метнулся перехватить, клацнул зубами, чуть не оставив на танке челюсть, — но машина выскользнула и с бухом, от которого сотряслась земля, приземлилась во двор какой-то фермы.

Его замершая светлость от облегчения, что не в дом, шумно выдохнул — отчего ударил буран и снежная туча сверху начала закручиваться воронкой — и улетел от греха подальше, оставляя позади и воткнувшийся в землю танк, и озадаченного фермера: тот как раз выскочил из дома и теперь бегал вокруг подарка небес. Ныли зубы — Люк потрогал их длинным языком и решил, что эксперимент не удался и нужно нацеливаться на добычу полегче.

С тех пор каждую ночь он занимался мародерством на захваченных территориях: делал по три-четыре вылета, переносил в зубах и бронетранспортеры, и артиллерийские орудия, и связки бронежилетов, и ящики с боеприпасами. Присматривался к нескольким брошенным самоходным артиллерийским установкам, но они весили немногим меньше танка, и Люк пока не рисковал. Хотя такие установки очень бы пригодились.

За прошедшие две недели он натаскал под сотню различных орудий и около полутора сотен ящиков со снарядами.

Этого, конечно, было недостаточно — однако лучше, чем ничего. Но все равно нужно было думать, что еще можно противопоставить захватчикам.

— А вы этих стрекоз сожрать не попробуете, ваша светлость? — спросил как-то Фрост, когда отошел от оторопи из-за увиденного в первый раз змея, притащившего пожеванный легкий боевой листолет. — Напустить вас на стаю, вы их пастью переловите, а уж с наземными целями мы как-нибудь справимся. И вам питание, и нам чистое небо. А то на вас, уж простите, никаких пайков не напасешься.

— Я же не лягушка, полковник, — саркастически заметил Люк. — И даже не ласточка, чтобы насекомых на лету ловить.

— С другой стороны, если такая тварь вам поперек глотки встанет, то мы останемся без герцога, — уныло согласился комендант. — А если накинутся стаей в несколько сотен, то и вас могут разорвать, как пираньи. Как бы вас так приспособить, не подвергая опасности, а?

— Как-нибудь приспособлюсь, — успокоил полковника Люк.

Он регулярно уезжал на берег моря, повторял уроки Луциуса, тренировался управлять ветрами и очень надеялся, что его скромных умений хватит, чтобы остановить иномирян хотя бы в воздухе.

 

 

Сейчас Люк летел вглубь Инляндии, почти к самой столице, туда, где на карте военных объектов была отмечена база мобильных госпиталей. В свернутом виде такой госпиталь состоял из пяти-семи контейнеров, которые легко погружались на грузовики или цеплялись к днищу листолета. А в развернутом контейнеры превращались в палаты, операционные и реанимационные комплексы. К каждому такому госпиталю прилагался мини-склад с препаратами первой необходимости. Искать поименно лекарства и оборудование из Марининого списка было бы слишком долго и трудоемко. А если получится выкрасть такой комплекс, там точно найдется все необходимое.

Пролетая над лесом, в ясном свете луны Люк уловил движение: мелькнула отощавшая спина какой-то сбежавшей с одной из разрушенных ферм буренки, и инстинкт мигом взял верх над разумом. Голодный змей, рванувшись к земле, заглотил корову, облизнулся и помчался дальше.

Склад находился точно там, где должен был быть, и Люк спустился вниз, на каменный плац, потек меж каменных ангаров с огромными дверями, в которых располагались мобильные госпитальные комплексы. Решившись, зубами выломал дверь в одном из ангаров и, заглянув в помещение, зашипел от разочарования: пусто. Пополз дальше, выламывая следующие двери, и за одной из них обнаружил заветные контейнеры со знаком Белого Целителя — свернувшейся кольцом белой змеей.

Следующие полчаса Люк вытаскивал контейнеры наружу, прикидывая, как бы унести одновременно все пять. По всему выходило, что никак — и он, досадливо фыркнув, взял первый, пахнущий лекарствами, в зубы и на максимальной скорости понесся в Дармоншир.

Он надеялся, что успеет перетаскать все до утра. Но когда опустил перед замком третий контейнер, заметил, что небо начало сереть. И Люк, раздражаясь из-за незавершенного дела (и, что греха таить, невозможности поразить Марину мгновенным исполнением ее просьбы), полетел к Третьему форту — отъедаться, поспать пару часов и дальше впрягаться в нелегкое дело повышения обороноспособности герцогства.

Марина позвонила днем, во время сбора командиров в комендатуре Третьего форта, когда офицеры отчитывались о ходе мобилизации и обучении новобранцев, а Люк делился очередной идеей, как замедлить продвижение иномирянских тварей. При виде имени супруги на экране Дармоншир так удивился, что замолчал на полуслове.

— Извините, господа, — сказал он, поспешно вставая из-за стола, и, выйдя за дверь, нажал на «ответить».

— Я получила твой подарок. — Голос госпожи герцогини был чуть насмешливым, но заметные теплые нотки заставили Люка улыбаться. — Скажи, а снаружи, на контейнерах — это что, следы зубов?

— Да, — подтвердил Люк, с удовольствием закуривая. Как мало нужно, чтобы разомлеть, — похвала любимой женщины. — Но это не весь подарок. Завтра с утра будет еще.

— Спасибо, Люк, — сказала она серьезно. — Я… оценила.

— Все для тебя, Марина, — ответил он так же серьезно, как тогда, когда радовал ее фейерверками в небесах Иоаннесбурга. И трудно сказать, в каком случае ее реакция была ему дороже.

Огненная жена его вздохнула и отключилась, а он все стоял и улыбался, как идиот, забыв и о войне, и о совещании, и о ждущих за дверью кабинета соратниках.

Следующей ночью лорд Дармоншир первым делом помчался на госпитальный склад за оставленными контейнерами. В небе сияла почти полная луна, и на захваченных территориях все просматривалось на километры вокруг. Робко светились редкие окошки, словно опасаясь привлечь незваных гостей, шоссе и дороги в городах были занесены грязью, на улицах не видно было людей, и все свидетельствовало о запустении.

Его светлость снова опустился на территорию склада, прикидывая, сможет ли за раз утащить оба оставшихся контейнера. Они лежали там, где он их оставил. Здесь как-то странно пахло, и Люк, настороженно поводив клювом из стороны в сторону, подцепил один из контейнеров зубами, а второй, извернувшись, зажал между передними лапами — если лететь осторожно, не должен выпасть, — и поднялся
в воздух.

Движение он заметил краем глаза, инстинктивно рванулся вбок, разворачиваясь, — и чертыхнулся, едва не выронив из клюва добычу. Из-за ангаров в свете луны с гулом поднялось не меньше сотни раньяров с всадниками, и вся эта агрессивная масса метнулась к нему.

Мысли роились в голове, пока Люк несся прочь.

Засада! Видимо, кто-то все-таки заметил его вчера. Или днем обнаружили выломанные двери и решили подкараулить. И разве эти стрекозы не должны спать по ночам?..

Контейнеры слишком сильно замедляли движение, не давая ускоряться, — герцог, вылетев за пределы города к лесу, только успел оглянуться, как его настигли иномирянские твари, облепили, вцепляясь в лапы, в горло, в хвост, вгрызаясь в загривок и крылья. Люк взвыл, запоздало вспоминая, что нужно было поставить щит, завертелся в воздухе от боли, изгибаясь и брыкаясь, как дичащийся конь. Рвали его безжалостно, пастями и крючьями на лапах, метили в глаза. У всадников оказались в руках ружья, и Люка жалило выстрелами. Он заметил в руках одного из нападающих гранатомет и, не дожидаясь, пока применят и это оружие, выпустил контейнеры и рухнул в лес. Покатился, ломая деревья и сбивая с себя тварей, поднялся и начал отбиваться, рявкая и щелкая челюстями во все стороны. Пусть Люк был больше сотни таких стрекоз, загрызть его они могли легко.

Он метался среди них, уворачиваясь от укусов, а раньяры висли на нем, как волки на буйволе, и не отбиться было никак — и Люк от боли или на проснувшемся вдруг инстинкте замер, зашипел, топорща перьевой воротник, улавливая и усиливая белесый легкий ветерок, струящийся среди деревьев, — и обрушил на врагов настоящий ледяной ураган.

Ветер, ломая деревья, подхватил иномирянских чудовищ и начал швырять их в стороны и о землю с такой силой, что ломались лапы и крылья, трещали и лопались хитиновые панцири. Вдруг внутри урагана прогремел взрыв, затем второй — то рванул боекомплект гранатомета, — и вокруг все занялось огнем. Змей, напряженный, как струна, стоял внутри пламенно-воздушного безумия, вытянув шею и подрагивая, и на серебристой чешуе его играли красные всполохи.

Когда все закончилось, вокруг вперемешку лежали обгорелые деревья, иномиряне, стрекозы и содержимое двух контейнеров. Ветер и огонь не пощадили никого и ничего.

Раненый змей с клубящимися белесой дымкой ранами, прихрамывая и обжигая лапы, побрел с поля боя. Запах паленой человеческой плоти резал ноздри, Люк был ошарашен, измотан и слаб, негде и нечем было подкрепиться и не от кого ждать помощи.

Он, шипя и дрожа от слабости, начал зализывать раны, до которых смог дотянуться; по телу прокатывались волны боли, грудь ходила ходуном, и Люк, изогнувшись от очередной судороги, замер, смотря в небо и чувствуя себя очень одиноким и несчастным.

«Вовремя же ты умер. Оставил меня слепым щенком, который почти ничего не умеет».

Небеса неожиданно будто расступились, и он змеиным своим зрением увидел, как на невероятной высоте, над всеми туринскими ветрами, текут мощные воздушные реки первородной стихии: перламутровые, переливающиеся разными цветами. «Самые чистые ветра», — так говорил Луциус. Наполненные божественной силой, от которой можно подпитаться…

Люк, тяжело дыша, смотрел на них, понимая, что вряд ли хватит сил долететь, а если и хватит, то он понятия не имеет, как от них подзарядиться, и, скорее всего, ничего не получится и он просто рухнет обратно на землю. Но какой у него выбор? Можно полежать здесь, пока не восстановится, — но кто знает, сколько это займет времени и не прилетит ли сюда еще пара стай раньяров. Можно сменить ипостась и попытаться добраться до человеческого жилья, но в этом случае риск наткнуться на патруль захватчиков еще выше. Люк поколебался, но, махнув крыльями, оторвался от земли и полетел ввысь.

Через несколько десятков минут над тонкими серебристыми облаками, кружевами расстилавшимися высоко над Турой, показался изящный белый змей, с трудом двигающий крыльями. Он поднялся еще выше в обжигающий холод верхних слоев атмосферы, на мгновение потерялся на фоне голубоватого месяца и почти упал в один из извечных воздушных потоков, что омывали планету многие и многие тысячи лет.

Люка окутало белым сиянием — и словно ледяным током ударило: глаза закатились, он заурчал, вытягиваясь, разворачиваясь клубами ветра. Поток нес его над планетой, пронизывая вибрирующей мощью, исцеляя и затягивая в себя. Ушла боль, за ней растворились и мысли, и желания — не осталось ничего, кроме невыносимого сияния первородной стихии и ощущения бесконечной свободы и счастья. А затем потерялись и они, и Люк перестал существовать.

* * *

В небесных чертогах из владений Белого следили за глупым змеенышем двое божественных супругов: Богиня медленно раскачивалась на качелях, связанных для нее Инлием из морских и цветочных ветров, а сам праотец всех Змеев Воздуха сидел на траве, скрестив ноги, и любовался то ею, то хрустальным мечом, что лежал перед ним. Иногда, немного хмурясь, поглядывал вниз, где одуревший от мощи потомок забыл и о контроле, и о риске, с головой отдавшись родной
стихии.

— Я не могу помочь ему, — сказал Белый вслух. — Каждое вмешательство может стать роковым. Он обязан выбраться сам.

— Да, — нежно согласилась Богиня и улыбнулась. — Красный бы так и поступил.

Инлий, заметивший эту улыбку, усмехнулся в ответ — и легонько, почти незаметно, махнул рукой. В конце концов, он так мало вмешивался в дела людей, что мог рискнуть.

* * *

Из ласковой тьмы Люк полетел кувырком, ошалело хлопая крыльями и оглядываясь: его будто вышвырнули из блаженства сердитым отцовским подзатыльником. Потоки первородной стихии текли высоко над ним, а Люк опять был сам собой. То есть большим чешуйчатым и крылатым змеем. Целым и здоровым змеем, слава богам.

Придя в себя, его светлость на всякий случай изогнул шею в знак благодарности неведомому спасителю и начал снижаться, чтобы понять, где оказался. Внизу поднимались столбы дыма, и воздух дрожал от жара. Люк спустился еще немного и сквозь пелену пара и облаков увидел реки лавы, трещины в почве и плюющиеся огнем огромные горы — и замер в панике и изумлении, а потом понесся к виднеющемуся справа океану. Неужели за время его отсутствия на Туре случился катаклизм?

Но очертания берегов были незнакомы, и он некоторое время метался над морской гладью, пока его клюв не уловил знакомый запах цветущих садов Маль-Серены, идущий откуда-то из-за океана. В этот же момент в голове наступила ясность. Похоже, пока он был в беспамятстве, ветер принес его к огненному материку Туна, и теперь, чтобы вернуться, нужно было пересечь океан.

До берегов Инляндии Люк добрался через несколько часов. Горизонт уже наливался светом, но Люк не сразу полетел в герцогство. Он, несмотря на риск снова наткнуться на засаду, вернулся к госпитальному складу и, выломав несколько дверей, вытащил недостающие два контейнера (благо, они были пронумерованы). Его светлость просто не мог оставить дело незавершенным — хотя прекрасно понимал, что еще одной стаи раньяров может и не пережить.

Обратно герцог летел, полный невеселых мыслей. Нападение отрезвило его, уничтожив остатки самоуверенности и наглядно показав, насколько сильны иномиряне благодаря этим чудовищам. Понятно стало, почему инляндская армия оказалась разбита и насколько слабо сейчас герцогство и сам Люк. Ураган, которым он перемолол нападающих, в бою не применишь: под удар попадут и свои, и чужие. А его солдаты, особенно новобранцы, с нынешним уровнем подготовки и вооружением против чудовищ не выстоят. Вывод один: нужно просить о помощи еще и учиться самому. Этим он и займется в ближайшие дни.

Его чешуйчатая светлость опустился перед замком, когда серые стены Вейна уже освещало солнце. Хозяину опасливо кланялись вышедшие на крыльцо слуги, но Люку было все равно — потому что из окна семейных покоев на него смотрела Марина, обхватив себя руками и едва заметно улыбаясь.

Люк зашипел, потянулся к стеклу, ткнулся в него клювом. Марина, поколебавшись, распахнула створки — и, перегнувшись через подоконник, легко коснулась ладонью его чешуйчатой щеки. Погладила.

— Спасибо, — сказала она тихо.

Змей заурчал и хлопнул крыльями, поднимаясь в воздух. Ему многое еще предстояло сделать.

 

 

По возвращении в форт Люк выслушал доклады офицеров и вести с фронтов, позавтракал и, оставшись в одиночестве, набрал нужный номер на телефоне.

— Герцог? — раздался ровный голос Мариана Байдека в трубке.

— Приветствую, ваше высочество, — откликнулся Люк. — Уделишь мне несколько минут? Я не хочу беспокоить ее величество Василину…

— Конечно, — спокойно сказал принц-консорт. — Какие-то проблемы с Мариной?

— Нет, с Мариной все в порядке. — Люк достал сигарету. — Не буду тратить твое и свое время, Мариан. Я, пользуясь родственными связями, хочу просить Рудлог о военной помощи. В том объеме, который вы сможете предоставить.

Байдек молчал, и Люк молчал тоже, понимая: сейчас ему откажут. Не из неприязни, а потому что у Рудлога идет война на два фронта и свободных ресурсов нет.

— Даже если вы не сможете помочь, мне нужны хотя бы инструкторы, — поспешно проговорил он. — У меня катастрофически не хватает тех, кто научит призывников браться за оружие с нужной стороны. Это не обязательно должны быть действующие военные. Пенсионеры, инвалиды — те, кто на фронте вам не пригодится, а нужный опыт
имеет.

— Я поговорю с Василиной, — тяжело ответил принц-консорт. — Но ты должен понимать, что ни я, ни она не имеем точного представления о том, что мы можем тебе выделить. А ослаблять собственную армию не имеем права. Нужно делать запрос в министерство обороны и генеральный штаб, выслушать их мнение…

— Я понимаю. — Люк затянулся горьким дымом. К его удивлению, северянин продолжил:

— Совещание сегодня в два часа дня. Ты сможешь изложить и обосновать свою просьбу лично, если успеешь добраться до Иоаннесбурга. Присутствие иностранцев на подобных встречах — это нонсенс, но ты член семьи, думаю, Василина и военные не будут против уделить тебе несколько минут. Это все, что я могу сделать.

— Это очень много. — Люк снова затянулся. Напряжение понемногу отпускало. — Я сейчас же отправлюсь к телепорту, Мариан. Спасибо.

— Я не зря сказал «если успеешь», Люк, — заметил Байдек. — Телепорты второй день отключаются по всей Туре, и даже Зеркала на дальние расстояния не выстроить. Возможно… листолет?

Люк улыбнулся.

— Я доберусь. У меня есть допуск под щиты дворца?

— Разумеется, — сухо сказал Байдек. — Как у любого члена семьи.

— Прекрасно. — Люк затушил сигарету и посмотрел на часы. Половина одиннадцатого. — Я буду вовремя, ваше высочество.

* * *

Мариан Байдек, закончив разговор, открыл калитку в сетчатом ограждении, окружавшем небольшую поляну, и шагнул внутрь, едва не наступив на шустрого зайца. Принц-консорт несколько минут назад вышел отсюда, чтобы не сбивать супругу разговором, — однако, судя по всему, успехов за время его отсутствия Василина не добилась.

Заяц ускакал к сородичам — парочка топталась на противоположной стороне поляны. В центре же ее сидела большая красная соколица, прижимая лапой к земле еще одного верещащего ушастого. Глаза птицы были зажмурены.

Вот она наклонилась, пытаясь клюнуть добычу, но у самой шерстки замерла, открыв глаза, и, дернув лапой, отпустила животное. Зайчишка, не веря своему счастью, бросился прочь, врезался в сетку и начал суматошно метаться по загону.

Северянин подошел ближе — соколица, достающая ему до груди, чуть расслабила крылья, показывая, что услышала шаги, но не повернулась. Он обошел ее: голова была опущена, а из глаз по красивым огненно-красным перьям текли крупные слезы.

— Перекидывайся, — предложил принц-консорт тихо и взял с ограждения теплый плащ. — Завтра попробуем еще.

Птица вздохнула, совсем по-человечески утерлась крылом и обернулась ее величеством Василиной Рудлог. Муж укрыл понурую супругу плащом, помог надеть сапожки и повел во дворец.

Василина вот уже несколько дней упорно пыталась пить кровь, но та неизменно вызывала рвотный рефлекс. Пробовала пробудить в себе хищника и перекидывалась то в соколицу, то в медведицу — но в результате добыча чуть ли не на голове у нее плясала, а королеве жалко было даже клювом ее тюкнуть. Специально для жены Мариан приказал огородить загон и пустить в него зайцев — заходи, лови, ешь, — но скачущая перед носом живность ее величество даже в мохнатом или перьевом обличье не раздражала, а умиляла. Он оборачивался сам, ловил зайцев, рвал их — он не любил это делать, но иногда в полнолуния тянуло, да и жене нужно было показать пример, — но супруга отворачивалась, не в силах смотреть. Она читала записи предков, пытаясь найти в них ответ, как усилить инстинкт, смотрела хроники войны, пытаясь разозлиться, — но ничего, ничего не получалось.

Мариан по пути во дворец рассказал ей о звонке герцога Дармоншира, и Василина рассеянно и грустно кивнула, думая о своем.

— И тут все зависит от меня. Если бы я могла закрыть проходы, нам бы не пришлось выделять ему крохи и опасаться за Марину. Мы бы могли пойти на очистку Инляндии и Блакории и помочь Бермонту. Должно же быть решение, Мариан! Должно!

— Все получится. — Байдек сжал ее руку. — Посмотри, ты уже умеешь и знаешь несравнимо больше, чем месяц назад. А пока нужно опираться на то, что у нас есть.

 

 

Около часа дня королевская семья собралась на обед: чинно работали ложками, вкушая густой суп, принцы Василь и Андрей, капризничала Мартина, которую кормила няня. Василина тоже отдала должное превосходному супу: если бы она могла с такой же охотой ловить и поедать живую добычу!

Но грустить, когда перед тобой стоит вкуснейший творожный десерт, совершенно невозможно — и королева даже чуть повеселела, с удовольствием подцепляя ложкой хрустящую вафлю, когда ее внимание привлекли крики из парка. Визжали женщины, ругались мужчины — Мариан встал, и она поднялась вслед за ним, подошла к окну и потрясенно вздохнула. Тут же подбежали дети, несмотря на строгие слова няни, что принцам не пристала спешка.

— Вот это да! — тонким детским голосом воскликнул Василь. Младший Андрюшка просто смотрел в окно, раскрыв рот, и вряд ли думал сейчас о том, что это тоже не пристало принцу.

Над парком, под аккомпанемент из визга неудачно вышедших на прогулку придворных дам, кружил, снижаясь, огромный белый змей длиной с четырех драконов. Он легко прошел щиты над дворцом, словно не заметив их, опустился на поляну перед прудом и, засияв серебристым светом, обернулся в человека.

Байдек сощурился, узнав гостя. К тому по весенней черной земле бежали гвардейцы, что-то кричали, целились из пистолетов, а человек как ни в чем не бывало закурил и с усмешкой поднял руки, оставив в одной дымящуюся сигарету.

— Это же лорд Дармоншир, — изумленно проговорила Василина. — Но как же… как это у него получилось?

— Дармоншир, — кивнул принц-консорт и добавил, покачав головой: — У меня большое искушение позволить его арестовать. Чтобы отучить от эффектных появлений.

Вопреки своим словам, принц-консорт набрал дежурного командира гвардейцев и приказал:

— Прибывшего проводите в столовую. — И дополнил, глядя, как Дармоншир нагло курит, продолжая держать одну руку над головой и игнорируя окрики стражи: — И побыстрее, а то как бы бойцы от избытка чувств не надавали тумаков королевскому зятю.

Через несколько минут лорд Дармоншир появился в дверях столовой, из которой уже увели детей. Лицо герцога было немного удивленным.

— Прошу прощения за переполох, ваше величество, — проговорил он, изящно кланяясь и прикасаясь губами к руке Василины. — Листолеты все заняты в деле, у меня не было другого выхода. Благодарю, что согласились встретиться со мной.

— Вы же член семьи, — терпеливо и немного укоризненно сказала королева. — Однако для нас ваша способность оборачиваться оказалась сюрпризом.

Люк усмехнулся.

— Для меня тоже, поверьте. Но и я удивлен: могу поклясться, что, пока шел сюда, передо мной прошмыгнуло нечто, очень напоминающее огненную мелкую пташку. По крайней мере дважды. Мне ведь не показалось?

— Увы, нет. — Василина посуровела и бросила сердитый взгляд в зажженный камин. Оттуда раздался извиняющийся треск.

Люк тоже глянул в камин, приподнял брови, но задавать дальнейшие вопросы не стал. Он обменялся с Байдеком рукопожатием, и Мариан внезапно понял, что действительно рад видеть нахального родственничка.

Гость с удовольствием приступил к обеду, ухитряясь одновременно с поеданием супа поддерживать светскую беседу. Прежде всего королеву интересовала Марина — и Люк рассказал о ней, поведал о делах военных, и в конце, уже почти насытившись, охотно отвечал на вопросы о том, как и когда он научился оборачиваться.

— Марина ведь напоила меня своей кровью, когда я был ранен, — объяснял он, отдавая должное тому самому десерту, что так радовал Василину до его появления. — Его величество Луциус считал, что это усилило родовую магию и сделало меня способным на оборот.

— Да, Маринина кровь вполне могла так подействовать, — подтвердил Мариан и посмотрел на жену. Королева чуть улыбнулась, а взгляд Дармоншира, когда Байдек снова повернулся к нему, был необычайно цепким.

— Марина упоминала, что ты тоже начал оборачиваться после того, как выпил крови, — сказал герцог, откладывая ложку.

— Верно, — коротко откликнулся Мариан.

— А кто из твоих предков был берманом?

— Далекий прадед. Больше восьми поколений назад.

— Понятно. Значит, усиление действительно возможно и при такой степени родства, — задумчиво проговорил Дармоншир и продолжил молча есть. Он явно был очень голодным, хотя это никак не отражалось на манерах, и Байдек, поймав мелькнувшую мысль, поинтересовался:

— Ты охотишься, когда в обороте?

Василина замерла, а герцог откликнулся:

— Да, приходится. Но сейчас я перетерпел, боялся опоздать.

— И как вы заставляете себя? — с легким отчаянием спросила королева. — Вам не противно?

Его светлость усмехнулся.

— Когда от голода перестаешь соображать, не до моральных терзаний. Вместе с голодом приходит инстинкт, а человеческое отключается. Так что заставлять себя не приходится — наоборот, нужно контролировать, чтобы не наброситься на людей.

По мере того как он говорил, лицо Василины светлело.

— Так просто, — прошептала она и бросила полный надежды взгляд на Мариана. — Обязательно нужно попробовать.

— Нужно, — согласился он, заранее начиная жалеть свою королеву и понимая, что без очередных испытаний на прочность никак. — Но для начала, — Байдек посмотрел на часы, — нам следует поторопиться на совещание. Оно начнется через пять минут.

 

 

На совещании Василина и Мариан смогли убедиться в наличии у зятя таланта оратора. Ничуть не смущаясь позиции просителя, лорд Дармоншир, сидя за большим столом в окружении рудложских высших военных чинов и министров, обрисовал ситуацию на инляндском фронте.

— Вы должны понимать, что Дармоншир фактически прикрывает ваши юго-западные рубежи, — говорил он. — Если мы не выстоим, инляндская армия иномирян соединится с теми отрядами, которые отсекают сейчас ваш Юг, и они вместе тараном пройдут до Иоаннесбурга. Уже сейчас это не просто дикари на чудовищах — они активно осваивают туринское оружие, усиливаются. Если позволить им объединиться, это почти наверняка будет означать ваше поражение. Дайте нам оружия, дайте системы залпового огня — и мы выиграем вам недели, а то и месяцы. На нашей стороне система укреплений, подготовленная полоса препятствий, минные поля. Многие офицеры и солдаты пришли из разбитых отрядов инляндской армии и будут биться с ожесточением. Нам нужно лишь немного помочь, чтобы защитников герцогства не смели первым же ударом.

— При всем уважении и сочувствии к вашему положению, — вступил в разговор министр обороны, — что заставляет вас, ваша светлость, думать, что вы сможете их остановить, когда никто еще не сумел, а вы в реальных боях пока не участвовали?

— Гарантии никакой нет, — согласился Люк. — Более того, я понимаю, что вряд ли мы сможем их остановить. А вот задержать надолго — да. Признаться, я рассчитываю на то, что к тому времени, как они сломают нашу оборону, дела у Рудлога выправятся, и вы придете к нам на помощь.

— А если не выправятся? — мрачно поинтересовался министр обороны.

— Тогда наше поражение усугубит ситуацию у вас, — спокойно сказал Дармоншир. — Катастрофически. В ваших интересах этого не допустить, Геннадий Иванович.

Министр хмуро кивнул, что-то записывая в блокнот, и поднял голову:

— Ваше величество, каково ваше мнение?

— Я поддерживаю лорда Дармоншира, Геннадий Иванович, — мягко сказала королева. — Но прямо говорю: мои мотивы — родственные. Там моя сестра, принцесса нашего дома. Но я не могу связывать вам руки приказом и не буду этого делать. Вы, конечно, лучше представляете, в каких объемах мы можем оказать помощь так, чтобы это было относительно безболезненно для Рудлога. И я не буду требовать от вас ничего, что может ослабить наши позиции. Полагаю, запрос герцога Дармоншира нужно обсудить. Сколько вам нужно на оценку ресурсов?

— Не меньше трех дней, — проворчал министр.

— Хорошо, — благосклонно произнесла Василина. — Лорд Дармоншир, через три дня мы дадим вам ответ. Дальнейшее ваше участие в совещании не требуется.

Люк понятливо встал и поклонился королеве.

— Благодарю вас, ваше величество. — Он повернулся к военным. — Благодарю, что выслушали, господа. До свидания.

 

 

Гвардейцы проводили его светлость до полянки в парке, где он закурил, собираясь с мыслями. Конечно, не очень правильно было прилетать сюда во второй ипостаси, но у него действительно не было выбора.

С утра после телефонного разговора с Байдеком Люк попробовал открыть переход во дворец Рудлогов через большое зеркало, что стояло у него в кабинете. Однако подпространство поддавалось непросто, а когда он все-таки четко представил себе Маринины покои, предполагая выйти из зеркала рядом с ними, и шагнул в образовавшийся проход, его снова выбросило на светящийся мостик внутри огромной темной сферы.

Только сфера эта, ранее статичная и соединенная бесчисленными светящимися нитями, сейчас явно была неспокойна. Внутри пробегали фиолетовые всполохи, то здесь, то там на ее внутренних стенках расходилась рябь, зажигались пространственные окошки, в которых мелькали то дерево, то чьи-то хоромы, то голубое небо, и сама сфера, казалось, сминалась и меняла форму, будто под внешним воздействием. Пространственная изнанка мира была крайне неустойчива из-за текущих событий.

От греха подальше Люк вернулся в свой кабинет. Пришлось лететь в Рудлог в чешуйчатом виде.

Его светлость докурил, вежливо попросил дожидающихся его отлета бойцов отойти подальше, и, обернувшись большим серебристым змеем, поднялся в воздух. Ему нужно было на недолгое время вернуться в Дармоншир, а потом отправиться на юг.

* * *

Из доклада связного армии иномирян, тха-нора Арвехши, императору Итхир-Касу:

 

«Мой император. Целую край твоих одежд и спешу доложить тебе об удивительном происшествии. Наши войска у столицы страны, называемой Инляндия, наткнулись на чудовищного зверя, который грабил одно из оставленных бежавшими солдатами противника хранилищ. Возможно, он искал еду. Обликом тот зверь подобен рыбе-лийнеку или существу, называемому на захваченных территориях „змея“, но размером с десятерых тха-охонгов, если их поставить друг за другом, тонкий, покрытый серебряной чешуей, с клювом и крыльями, как у курицы, лапами, как у наших ящеров, и таким же хвостом. Его увидел ночью один из патрулей и доложил наутро победоносному генералу Ренх-Сату. В новом мире много непривычного и опасного: войска твои часто встречают отвратительных и страшных неживых существ, с которыми местные жители борются огнем; встречают и зачарованных туманных и огненных зверей. Мне рассказали о случае, когда один из нейров увидел туманную змею и попытался раздавить ее ногой — змея та впилась ему в кожу, и солдат превратился в ледяную статую. Но увиденный зверь был гораздо больше всех чудовищ, которые встречались нам ранее. Генерал Ренх-Сат во славу твою приказал поймать его, убить и доставить его шкуру тебе в дар. На поимку неведомого зверя отправили отряд из сотни раньяров с всадниками, однако наутро мы обнаружили их всех уничтоженными и сожженными. Генерал в ярости приказал искать чудовище, потому что если оно сумело уничтожить целую стаю раньяров, то может быть опасно и для остальной армии…»

ГЛАВА 14

Начало марта, Пески
Ангелина

Маленькая огненная саламандра шустро пробежала по столу, ловко лавируя между важнейшими бумагами, и поспешно метнулась к углублению в стене кабинета, свернувшись там невинным потрескивающим шариком молнии. Помчавшийся было за ней с лаем тер-сели тявкнул пару раз, виновато поджал хвост и утек сквозь стыки плит пола. Под ледяным взглядом Владычицы даже стихийные духи вели себя прилично.

— Призвала на свою голову, — с иронией сказала она Нории, который зашел к супруге перед отлетом в Лонкару. — Теперь не знаю, куда деться от этого зверинца.

Владыка, с удовольствием поглаживая анодари, который сидел на его ладони, усмехнулся. Ани попробовала призвать огнедухов сразу после возвращения с Королевского совета, закончившегося обедом у Василины. Призыв получился очень легко, и теперь во дворце то и дело появлялись незваные маленькие огневики, ластясь к старшей Рудлог. Дракона они инстинктивно избегали, а вот к Ангелине стремились, и нередко теперь, когда Нории заходил в их с супругой покои, во все стороны прыскали духи-искорки, затаиваясь в пламени свечей, в глубоких кувшинах или, как сейчас, в нишах стен.

— Представляю, что творится у Василины во дворце, — качала головой Ани, последний раз видевшая сестру неделю назад, когда королева призвала огненного гепарда Ясницу.

 

 

В тот день молодая Владычица вернулась в Истаил задумчивой. Она вспоминала малую коронацию: обряд провели после того, как у старшей Рудлог начались лунные дни. Ангелине было двенадцать, когда тело начало меняться, а она сама по ночам стала ворочаться от приступов жара.

В отличие от коронации большой, малая проходила в семейной часовне, в присутствии только священника. Стране было объявлено, что старшая принцесса готовится трехдневным постом к ритуалу, после которого получит статус наследницы.

— Это церемония представления тебя нашему богу, — говорила Ирина-Иоанна, с гордостью разглядывая повзрослевшую дочь. — Красный должен посмотреть на тебя, одобрить и благословить для будущего правления, как меня когда-то. Малая корона — всего лишь украшение, главное — обряд. После него твое тело будет постепенно готовиться принять ту силу, которая обрушится на тебя после большой коронации. Иначе можешь не выдержать.

— Мне придется делать что-то особенное во время ритуала? — поинтересовалась Ангелина. — Хочу быть готовой, чтобы не совершить ошибок.

Мать улыбнулась.

— Это таинство, поэтому я не могу тебе рассказать. Просто помни, что Красный Воин превыше всех добродетелей ценит смелость.

Малая коронация запомнилась Ангелине обрывками. Помнилось ей, как она, ослабленная трехдневным голоданием, босая и простоволосая, в одной нательной сорочке, вошла в храм, где священник напевом читал славословия. Поклонилась своему богу: на статуе Вечного Воина из красноватого металла играли блики от свечей, а сам великий, словно присевший отдохнуть, внимательно смотрел на свою дочь. Ей, надышавшейся сладким дымом, казалось, что он поворачивает голову, разглядывая ее, и улыбается, довольно похлопывая себя по колену. И боязно было ей, и радостно от
этого.

«Зачем ты пришла?»

— Отец твой спрашивает, зачем ты пришла, — шепнул священник эхом.

— Попросить благословения, — твердо сказала Ани. — Получить малую корону.

— Достойна ли? — шепнул то ли священник, то ли сам бог.

— Проверь, отец, — ответила она и расправила плечи. Бог усмехнулся — или свечи задрожали?

— Вот твоя корона, — шептал служитель, и губы Красного двигались под этот шепот, а у ног его наливался золотом малый венец. — Если сможешь, возьми ее.

Помнилось Ангелине, как сдернуло ее с места и перенесло в огненный кошмар — то ли в кальдеру вулкана, то ли в лавовую долину. Юная принцесса стояла на плоском прохладном камне, а земля вокруг горела, сочилась расплавленной породой, брызгала пылающими фонтанчиками; рядом клубился пар и ревели огненные вихри. И золотая корона висела в десятке шагов впереди, прямо там, в огненном
безумии.

«Сможешь — возьми».

Ани, прикрыв ладонью лицо, шагнула вперед. Дышать мгновенно стало нечем, глаза начали слезиться от жара, тело опалило — а она двигалась вперед, пока в голове не помутилось.

«Хорошо».

Тут же огонь стал ласковым и теплым, а ее выбросило в холод и сумрак, на каменный тонкий мостик меж двух высоких гор. Внизу оказались километры пустоты, мост был разрушен — посреди зияла широкая трещина, не переступить, да и перепрыгнуть вряд ли получится. А корона висела в воздухе на той стороне, в нескольких шагах от трещины.

«Сможешь — возьми».

Ангелина, почти окоченевшая от ледяного ветра, отошла подальше, разбежалась и прыгнула. И несколько минут потом барахталась на сколе трещины, пока не сумела выбраться. Руки принцессы были изранены, но она, едва выбравшись, побежала к короне — и то ли схватила ее, то ли нет.

«Хорошо».

В памяти мелькали темные холодные воды бурной реки, топь
болот, отвесные стены скал… многое мелькало. Помнилось ей, как в конце концов, уставшая и замерзшая, равнодушная ко всему, она снова оказалась в храме, и в руки ей легла золотая чаша, заполненная кровью, — и Ани, лишь секунду поколебавшись, сделала глоток. Кровь в чаше полыхнула огнем — но принцесса не дрогнула, выпила все. И опьянела: закружилась голова, чаша выскользнула из рук, со звоном падая на пол. Наследницу окутало пламя, и показалось ей, что Красный в клубах сладкого дыма встал с пьедестала, подошел и, взяв свою дочь за плечи, по-отечески коснулся губами
ее лба.

— Сердцем ты крепка и полна смелости, — раздался громовой голос, — благословляю.

Утром Ангелина очнулась на полу храма, сжимая в руках малую корону. Могла ли старшая Рудлог подумать тогда, что ей предстоит править в иной стране? Могла ли вообще представить, что все так обернется?

Теперь Василине приходилось наверстывать то, что было дано старшей сестре на малой коронации. Если бы Ангелина понимала, что именно ей было дано! Если бы знала, что обряд делает ее способной подпитываться от огня!

После возвращения с обеда у Василины она решила проверить это свое умение: зажгла в спальне свечу, коснулась ее пальцами. Огонек остался плясать на коже, не впитываясь и не затухая. Впрочем, и раньше, когда Ани топила печь в их деревенском доме, ничего похожего на подпитку она не ощущала.

— Что-то не выходит, — сказала она Нории. — Может, огнедух ошибся, и малая коронация не дает такого умения?

— Нет, просто сейчас тебе не нужна энергия — твоя аура полна и цела, шари, — пророкотал дракон, наблюдающий за изысканиями супруги с кресла. — Стоит тебе истощиться, и подпитка произойдет сама собой.

Она задумалась. Сердце кольнуло.

— Значит, — сказала она медленно, разглядывая мужа, — когда ты остановил меня в пустыне, я могла исцелиться от истощения, просто ступив в огонь?

— Да. — Нории не отвел взгляда.

— Тогда почему ты не подсказал мне? — ледяным тоном спросила она — и вдруг опять пахнуло между ними старым противостоянием.

— Огонь напитал бы твою ауру, восстановил виту, но не поправил бы душевную усталость, — проговорил Нории и легко улыбнулся. — А у меня был выбор: предоставить тебя огню или питать самому каждую ночь. Неужели ты не понимаешь, почему я выбрал второе?

Она сердито покачала головой и отвернулась.

— Я сделал много ошибок, Ани-эна, — пророкотал Владыка мягко. — Ты хочешь вспоминать об этом?

Она стояла спиной к нему, затем плечи ее расслабились, и Ангелина повернулась к мужу. Протянула руку, и дракон поднялся и подошел, приобнял жену.

— Нет, — сказала она совершенно искренне. — Не хочу.

 

 

С тех пор Ангелина касалась огня регулярно — и однажды, вечером особо трудного дня, когда она устала до невозможности, пламя обвило ее руку и впиталось в кожу. По телу пробежала горячая дрожь удовольствия — как будто опускаешься в горячую ванну, — и в глазах просветлело, и по мышцам плеснуло бодростью.

— Так вот как это работает, — пробормотала Ани изумленно.

Оставалось надеяться, что у Василины это получится без ее помощи — пока с младшей сестрой увидеться не получалось. Телепорты то и дело переставали работать — и, как бы Ангелина ни хотела поделиться знанием, пользоваться порталами она избегала. Каролину, которая снова вернулась в Тафию, решено было временно оставить там — или возвращать обратно на драконе, если понадобится. Да и дел было столько, что Ангелина часто засиживалась теперь до раннего утра, как и Владыка, — и это несмотря на то, что уже функционировал кабинет министров и постепенно прибывали выписанные из Рудлога и других стран специалисты.

Прежде всего, конечно, нужно было справиться с потоком беженцев. Решением Нории их встречали на границе — на южной дороге со стороны моря и в узкой долине, что разрезала Милокардеры на севере, где был стык границ Рудлога, Йеллоувиня и Песков. Вдоль моря шли инляндцы и жители Юга Рудлога, с севера прибывали в основном блакорийцы и рудложцы. Беженцев там же, на границе, селили во временные лагеря, осматривали на предмет хворей — велика была опасность, что от принесенной заразы среди изолированных от окружающего мира жителей Песков может начаться эпидемия. Выясняли профессии и сразу распределяли по городам, пока — по трем основным: приморской Лонкаре, Истаилу и Тафии.

Беженцы шли кто налегке, кто ехал на машинах с тем скарбом, что сумел захватить. Многие ушедшие из Блакории были бы рады остаться в Рудлоге, но и там с двух сторон поджимала война, поэтому измотанные бегством люди предпочитали провести в пути на неделю-две больше, но поселиться в стране, где войны точно нет.

— Еще немного, и нам придется закупать продовольствие в огромных масштабах. Иначе мы не сможем прокормить ни свой народ, ни пришедших сюда, — сообщила Ани неделю назад на совещании, после того как просмотрела отчет по количеству прибывающих людей. — Однако закупки истощат нашу казну. С одной стороны, мы получили много квалифицированных работников, с другой — проблему, как их прокормить.

Нории тогда полдня провел с советниками по сельскому хозяйству и с тех пор почти все время отсутствовал — посетил несколько эмиратов, встретился с Иппоталией, с Хань Ши. Вокруг городов спешно начали расчерчивать пахотные земли, а беженцам, работавшим на земле, — выдавать верительные грамоты на наделы с обязательством обрабатывать их, выращивать урожай и двадцатую часть отдавать государству вместо налогов. В Пески по старым дорогам пошли машины с семенами, саженцами и зерном, комбайнами и топливом.

В Йеллоувине закупили мини-электростанции, работающие на сырой нефти, и заключили контракт на изготовление еще сотни таких же. Воюющему Рудлогу было не до массовой торговли, поэтому Ани скрепя сердце обратила свой взор к другим странам: она обязана была думать прежде всего о благополучии Песков. Уже нашли первые нефтяные слои — трудно было не найти: кое-где нефть сама проступала на поверхности — и направлялись к ним (после бурных дебатов, заключения договоров и дележа разрабатываемых областей между заинтересованными компаниями) буровые установки для пробного бурения. Заработали старые золотые прииски и копи, в которых пятьсот лет назад добывали драгоценные камни, — казну нужно было пополнять.

Пески тяжело, медленно, постоянно пробуксовывая, но начали свое движение к цивилизации. Путь этот обещал быть очень долгим и сложным, и Ангелина заставляла себя терпеливо ждать. Ждать, пока начнется добыча нефти, газа и угля. Ждать, пока на привозных мощностях возле Истаила будет построена первая огромная солнечная электростанция, а за ней и другие рядом с остальными городами — чего-чего, а солнца в Песках всегда было довольно, — и мечтать, что вскоре рядом появятся и другие, работающие на газе и угле.

Что делать, современная цивилизация строится на электричестве — техномагии, энергии, упакованной в провода и приводящей все в движение. Мага в каждый дом не подселишь, а вот электрический провод протянуть можно. Люди привыкли и не воспринимают сияющую лампочку или закипающий за две минуты чайник как чудо. И только попав туда, где электричества нет, понимаешь, что на самом деле является настоящей магией, настоящим богом прогресса. И именно тонкая электрическая дуга отделяет нынешний мир с его скоростями, светом и теплом от холодных темных веков.

 

 

Ангелина аккуратно сложила бумаги, дракон, легонько стряхнув с ладони возмущенно присвистнувшего анодари, поднялся — и они направились к выходу. Во внутреннем дворе, где пахло теплой травой и бархатистыми розами, Владыка сменил ипостась, привычно подставил крыло для супруги — и Ани уже собралась подняться, когда он гортанно и рычаще напомнил:

— Плащ, Ани-эна.

— Ты умеешь говорить в этом облике? — с изумлением поинтересовалась Ангелина, принимая из рук слуги теплый плащ.

— Умею, но не люблю, — пророкотал Нории. — Владыки могут генерировать звук магически, но это тяжело. Драконье тело плохо предназначено для речи.

— Значит, и Четери может?

— Он еще молодой Владыка, — рычаще проговорил огромный ящер, — сейчас не может, но со временем научится. Поднимайся, шари. Я отвечу на все вопросы, когда обернусь.

Они вдвоем направлялись в Лонкару на очередную встречу с Иппоталией. Собирались прилететь туда и Четери со Светланой. Так как телепортами пользоваться сейчас было опасно, царица со свитой прибыла в портовый город на корабле, а Владыки летели на своих крыльях. Встречал их там Мири, драконий бард, которому сначала пришлось взять на себя роль отца для молодых близнецов Марита и Дарита и юной драконицы Медиты, а затем и управление Лонкарой до того, как в городе появится свой Владыка.

Сейчас у Мири было полно хлопот: после брачного полета в Лонкару начали прилетать драконицы и занимать земли вдоль побережья. Воздух здесь был теплый и влажный круглый год, в море достаточно крупной живности, чтобы прокормиться, не улетая далеко от кладки, и женщины драконьего народа рыли норы в холмах у моря, занимали пещеры в скалах — берег издалека казался изрытым гнездами гигантских ласточек. Драконицы очень нервно относились к чужакам на территории около кладки, поэтому пришлось запретить людям выходить на побережье и следить, чтобы никакой корабль не нарушил покоя нервных будущих матерей.

 

 

После переговоров с Иппоталией и ее министрами, когда на Лонкару начали опускаться сумерки, сильнее запахло морем и стало немного зябко, гостеприимный хозяин города позвал гостей на широкую террасу, на которой накрывали ужин. Терраса находилась высоко, и с нее открывался превосходный вид и на небо, на котором уже проступали звезды, и на красно-фиолетовую дугу горизонта с заходящим солнцем, и на спокойную водную гладь. Присутствующие, уставшие после долгих разговоров, сидели в плетеных креслах вокруг большого стола, умиротворенные красотой этого места, и тихо переговаривались.

Ангелина, прислушиваясь к разговору, вгляделась в небо: ей показалось, что среди легких облаков что-то движется, — и прикоснулась к локтю Нории:

— Посмотри.

Далеко перед ними, мимо террасы, целеустремленно летел куда-то длинный и огромный клювастый змей. Перья, обрамляющие его голову, струились вдоль тела, крылья лениво двигались вверх-вниз, лапы были поджаты к брюху, а тело периодически легонько извивалось — и тогда он чуть менял направление полета.

— Надо же, он уже здесь, — тепло произнесла царица Иппоталия.

— Кто это? — нетерпеливо поинтересовался Четери, разглядывая странное существо. Светлана рядом с ним выглядела испуганной. — Вижу, что сын Воздуха…

— Ты знаешь, Иппоталия? — Ани вопросительно глянула на царицу и вновь на змея — тот, словно мог слышать их разговор, вдруг остановился, завис вертикально в воздухе, изогнувшись инляндской буквой S, завертел головой.

— Знаю, — кивнула Иппоталия. — И ты его знаешь, Ангелина.

Змей закончил оглядываться и вдруг посмотрел прямо на них.

— Ауры почувствовал, — пророкотал рядом Нории. — Любопытно, что ему здесь нужно.

— А я догадываюсь что, — сказала царица ласково.

— Сплошные загадки, — с любопытством проворчала Ани.

— Сейчас сама все увидишь, — пообещал Нории. Змей, ненадолго зависнув в воздухе, теперь двигался к ним, увеличиваясь в размерах. И хорошо было видно, что в клюве у него что-то зажато.

Света ойкнула и вцепилась Чету в руку, с ужасом разглядывая огромное чудовище.

Змей приблизился и некоторое время парил у террасы, разглядывая присутствующих огромными сияющими глазами с голубым зрачком. Затем вежливо склонил голову, потянулся к людям, хлопая крыльями, и аккуратно поставил на мраморный пол большой ящик, на котором было написано «Коньяк „Старый замок“».

Нории рассмеялся и сделал приглашающий знак рукой:

— Присоединяйся к нам, брат.

Чудище, радостно щелкнув клювом, засияло белым светом и превратилось в человека, который, улыбнувшись невозмутимой Ани, поклонился присутствующим.

— Приветствую вас, Владыка, Владычица, — он поцеловал бывшей невесте руку, усмехнулся каменному выражению ее лица, — царица, Владыка Четерии, госпожа Нойрентин, господин Мири… Прошу прощения за вторжение. Как удачно, что вы здесь, — я как раз летел в Истаил… и, так как понятия не имел, как до него добраться, надеялся, что встречу кого-то из драконов и мне все объяснят.

— Ты как раз летел к берегу наших дракониц, — проворчал Мири, — они бы тебе действительно все объяснили. Летел бы оттуда быстрее ветра, если бы не разодрали.

— Мне последнее время удивительно везет на добрых женщин, — с изрядной долей юмора согласился гость.

Света разглядывала его недоверчиво и восторженно. Испуг из ее глаз уже ушел.

— Прошу за стол, лорд Дармоншир, — проговорила Ангелина.

Он опять усмехнулся, отодвигая стул.

— Сегодня днем я слышал те же слова от вашей сестры Василины. Забавный получился день: завтракал я в Инляндии, обедал у королевы Рудлога, а ужинаю у Владыки Песков.

Ани кивнула, показывая, что услышала и расспросит про сестер позже. Засуетились слуги, выкладывая дополнительные приборы, а Люк вдохнул теплый морской ветер и продолжил:

— Нории, как видите, я принес вам коньяк. Продолжаю раздавать долги.

— За этим ли только прилетел ты, брат? — с улыбкой спросил дракон.

— Нет, конечно. — Дармоншир мгновенно из расслабленного и наслаждающегося покоем человека превратился в собранного и серьезного. — Вы знаете, что на мою землю движутся враги, а я слишком мало умею, чтобы им противостоять. Ты сын Воздуха, прошу, научи меня управлять нашей стихией. Мне больше не к кому обратиться, я готов заплатить тем, чем скажешь. И, боюсь, придется просить тебя поторопиться, потому что на долгое ученичество у меня нет времени.

Нории какое-то время, чуть сощурившись, глядел то ли на него, то ли сквозь него, потом перевел вопросительный взгляд на Иппоталию, и та с усмешкой кивнула, отвечая на немой вопрос.

— А что у тебя с аурой? — беззастенчиво поинтересовался менее деликатный Четери. — Я такую никогда не видел. Как две одежки вместо одной.

Люк иронично-сокрушенно пожал плечами.

— Хотел бы я сам знать, Владыка.

— Узнаешь рано или поздно, — пророкотал Нории. — Я помогу тебе, хотя наши умения отличаются: у меня в предках не только Целитель, но и Богиня. Помогу без всякой оплаты. Пусть это будет моим даром
тебе.

Незваный гость хмыкнул, с удовольствием разглядывая поставленные перед ним кушанья, и вновь втянул носом морской воздух.

— Как удачно, — сказал он, и в голосе его слышалось облегчение, — у меня как раз завтра день рождения. Благодарю, Владыка. От всего сердца благодарю.

Три дня спустя, Иоаннесбург
Василина

Королева Рудлога упорно отказывалась от еды уже третий день. А так как от всего остального, связанного с управлением страной, отказаться возможности не было, ее величество таяла на глазах.

Байдек, глядя на изможденную супругу, молча напоминал себе, что он не должен ни словом, ни взглядом подрывать ее уверенность. И порывы настоять на том, чтобы она поела, северянин давил в зародыше. Наверное, впервые он поставил что-то выше безопасности и здоровья супруги. Правда, это «что-то» было прежде всего ее душевным спокойствием и верой в себя, и только потом — благополучием Рудлога.

Василина, отказываясь от пищи, все так же пыталась пить кровь, надеясь, что голод притушит рвотный рефлекс, но все так же ее выворачивало после первых глотков.

— Может, мне отказаться и от воды? — спросила она на второй день, когда отдышалась от тошноты. Глаза ее были совершенно серьезными. — Думаю, жажда заставит воспринимать кровь как благо.

— Вероятно, — стараясь сохранять спокойствие, согласился Мариан. — Но для начала попробуй обойтись только голоданием, Василина.

Если бы только он мог пройти это вместо нее! Но такой возможности у него не было — и он делал то, что умел. Поддерживал ее.

В ночь на четвертые сутки Василина спала беспокойно. Тело ее было холодным, она ворочалась и прижималась к мужу, и Байдек сторожил жену, слушая неровное дыхание и тревожный стук ветра в окна. Ему почему-то было не по себе, будто предстояло что-то нехорошее.

Утром королева, позавтракав парой стаканов воды, посеревшая и тихая, пошла на очередное совещание. Глаза ее заметно посветлели, и Байдек, почти озверевший от тревоги и предчувствия, следовал за ней по пятам.

На совещании Василина, странно склоняя голову, обводила присутствующих взглядом все более светлеющих глаз. В зале заметно холодало, и министры ежились. Не сразу она отвечала на вопросы, отрешенно взирая прямо перед собой и то и дело поворачивая голову
к окну.

— …В результате мы можем перекинуть к Дармонширу всего семь установок залпового огня… — говорил министр обороны.

В окно вдруг застучало — то, увлекшись, погналась за какой-то мушкой малая пташка. Василина медленно повернула голову на звук — и в наступившей тишине все услышали, как утяжеляется ее дыхание. Полыхнул огонь в камине, лизнув лазурные изразцы фасада, и от королевы тоже повеяло жаром.

Мариан сделал знак министру обороны, но тот сам понял, что происходит что-то нестандартное. От королевы потихоньку отодвигались — только муж сидел рядом, она с силой сжимала его руку, но принц-консорт не морщился и не пытался отвлечь, понимая, что сейчас его не услышат.

Королева облизнулась. Глаза ее стали совсем светлыми, льдистыми, по телу потек огонь — и она, неуклюже махнув руками и покачнувшись на стуле, полыхнула, окутываясь пламенем. Очертания ее тела поплыли, переплавляясь в большую огненную соколицу — и та, издав пронзительный крик, дернула крыльями раз, другой и, сорвавшись с места, вылетела в окно, оставив после себя оплавленную дыру в стекле и тлеющие рамы.

В кабинете продолжали молчать. Принц-консорт на секунду прикрыл глаза и проговорил:

— Продолжайте, Геннадий Иванович. Я все передам ее величеству, когда она вернется.

* * *

Голод. Голод и холод.

Внизу много камня и много людей. Кровь и плоть… но ей хочется иной добычи. Добычи яростной, сильной. И она летит по дуге над городом, и в полыньях реки Адигель отражается пылающая огнем соколица.

Кончился город. Пошли деревеньки, черные поля, едва тронутые зеленью леса. Много в них живности, видит крылатая королева с высоты даже мышь в норе, но все не то. Вот поскакал поперек поля заяц — и она обрушилась на него, пробила ударом клюва череп и в несколько рывков заглотила. Но только раздразнила себя этой кровью, не насытила. Взмыла высоко в небеса и понеслась дальше над лесами, высматривая добычу.

Тянет внутри то ли тоской, то ли жаждой. Не только едой насытиться хочется — кипит в крови человеческой божественный огонь, поет о вдохновении битвы.

Еще быстрее полетела соколица над лесами — и вдруг окутало ее легким туманом, и выбросило не пойми где: сбоку невысокая гора дымится, вершина как ножом срезана и красным из нее светит. Под крыльями чаща высокая, деревья дымкой зеленой подернуты, и стволы у них такие, что, возьмись за руки и пять человек, — не обхватят. Темными пятнами стоят в лесу красавицы-ели, и нет среди них той, которой меньше ста лет.

Древностью веяло от этого леса, силой веяло. И добычи в нем много: вот гордый красавец-олень с пятнистыми боками, вот рысь, а дальше медведь кору дерет. Порхали пичужки, молниями носились зайцы и белки — а соколица замерла и упала вниз с жадным, хищным криком-свистом на спину огромного вепря размером с бизона, что глодал корни великана-дуба на пригорке.

По себе ли добычу выбрала? Шкура бурая — не проткнуть когтями, не пробить клювом. Взревел зверь, сбрасывая соколицу, развернулся к ней — глаза кровью налиты, клыки размером с ладонь, — и бросился вперед.

Полыхнула дочь Красного огнем и превратилась в огромную волчицу цвета заката. Дернулась в сторону, пропуская кабана мимо, прыгнула ему на спину, вцепляясь зубами, — врезался кабан в дерево с ревом, притер волчицу к стволу, клыками ударил, и потекла огненная
кровь.

Извернулась волчица, зарычав от боли. Своя кровь в ноздри ударила, в глаза яростью плеснула. Запело внутри удовольствие от боя — незнакомое, острое, — снова кинулась она на вепря, вцепилась зубами в бок, вырывая кусок плоти, кое-как отскочила от страшных клыков, покатилась по земле от кабаньих копыт. Вепрь давил ее с рыком и визгом, сопел, и из пасти его хлопьями падала желтоватая пена, а волчица щелкала клыками, вцепляясь то в ноги, то в морду, рыча, рвала его когтями.

Скоро оба они были изранены, но никто не желал сдаваться. Взбесившийся кабан мотнул башкой, пытаясь полоснуть клыками, — а волчица нырнула к земле, уклонившись, и вдруг вцепилась в обнажившееся горло, сдавливая и прокусывая его насквозь. Вепрь хрипел и выл, мотал головой, дергался в стороны — но он уже умирал, и дочь Красного, упираясь лапами, чувствовала, как бежит в горло сладкая кровь, и сильнее сжимала зубы. И вот наконец рухнул лесной великан на бок, подергиваясь, и глаза его затянуло смертной мутью, а волчица принялась рвать горячую плоть, рыча и давясь от ярости и голода. Раны ее затягивались на глазах.

«Хорошо», — прогрохотало у нее в голове. Она лишь огрызнулась, впиваясь в ребра добычи, — и кто-то невидимый с громовым смешком потрепал ее по холке.

 

 

Через несколько часов над старым лесом поднялась красная соколица, сжимая в лапах башку огромного вепря с торчащим куском позвоночника и ошметками шкуры. Крылатая королева долетела до огнедышащей горы и сбросила кровавую жертву в чашу, в которой лениво ворочалось лавовое озеро.

«Хорошо», — снова произнес кто-то невидимый и словно дунул ей в спину: пахнуло теплом и озоном, пронесло красную птицу сквозь туман — и вылетела она прямо над столицей, из которой улетала днем.

* * *

Мариан Байдек стоял на крыльце дворца. Он много раз за день выходил сюда, всматриваясь в прозрачное весеннее небо: солнце мирно шествовало по горизонту и сейчас опускалось за деревья парка. Пахло зябкой весной, а на душе у северянина было тревожно до боли. Он провел все нужные встречи, пообщался с детьми, позанимался делами гвардейского полка, но все его мысли были о том, что где-то в небесах пропадает его Василина. И она там совсем одна, и он не в состоянии ей помочь.

Словно чувствуя нечто неладное, затих дворец, и придворные попрятались по своим комнатам. Парк был пуст. А над деревьями вдруг появилась точка и начала расти, превращаясь в огромную соколицу.

Птица приземлилась, распахнула крылья, оборачиваясь королевой Василиной — нагой, с безумными глазами, — и гвардейцы у дверей молча и быстро отвернулись, а Мариан сбежал по ступенькам и накинул на супругу плащ, обнял ее крепко, сжал, не в силах отпустить.

— Моя кровь сотворила из меня чудовище, — шепот ее был болезненным и слабым, — что я делала, Мариан, что я делала!

Он лишь сжимал ее крепче, от облегчения неспособный говорить. Тело Василины снова нагревалось.

— Мариан… — шептала она, — теперь я слышу его, снова слышу. О, как он зовет! Прошу, пока я еще в состоянии оставаться на месте, — не ищи меня, заботься о детях, займи мое место как регент. Я вернусь, но сейчас мне нужно идти…

— Как мне отпустить тебя? — проскрежетал Мариан, уткнувшись лбом ей в плечо. Пальцы его впивались ей в плечи и наверняка причиняли боль, но он никак не мог их разжать, хотя было уже совсем горячо.

Королева ласково погладила его обжигающей рукой по лицу, заставляя поднять на нее взгляд, — и Байдек увидел в ее глазах, как страшно жене сейчас и тяжело. По коже Василины словно разряды молний пробегали.

— Надо, — по щекам ее потекли слезы. — Не держи меня, Мариан. Нельзя.

Гвардейцы стали отходить в сторону, прикрывая лица руками, — тело Василины засияло, а вокруг, наоборот, повеяло морозом. Она застонала, умоляюще глядя на Байдека, — и он, чувствуя, как деревенеют пальцы, с усилием оторвался от нее, отпуская. Королева со свистом вздохнула, закрывая глаза и раскидывая руки, приподнялась над землей, окутанная пламенем, и полетела во дворец. Мариан бросился следом, едва успевая: жена его прожгла запертую дверь в подвал, потоком пламени просочилась сквозь плиты подъемного механизма, а за ним и «шахматный» проход в подземелье, найденный Полиной, и, когда Байдек вошел туда, супруги он уже не увидел.

Он понесся по замороженному, покрытому инеем ходу вперед. Впереди что-то шипело и скрежетало. Добежал до завала, перекрывавшего путь в усыпальницу Иоанна… там толпились испуганные рабочие, а в центре завала зиял широкий проплавленный ход, исходящий дымом.

— Очень горячо! — предупреждающе охнул кто-то, но Байдек, не обращая внимания, прыгнул в проход. Ноги ступили на обжигающий камень, и предплечье тут же кольнул браслет, подаренный огнедухом Ясницей. Барон побежал вниз по наклонному ходу и вышел в огромном зале, в центре которого пылал лавовый огневорот, окружающий возвышение, где покоилось тело первопредка дома Рудлогов.

Королева, уже не сияющая, а очень маленькая и дрожащая, стояла у края пышущего жаром озерца, чей уровень был вровень с полом. На поверхности лавы стреляли огненные язычки, она светила красным и золотым, беспрестанно покрываясь черной вязью остывающей и тут же плавящейся породы.

— Василина! — сдавленным горлом крикнул Байдек в ужасе. Ноги его жгло, но он бежал к ней.

Королева повернулась к нему, покачала головой и, рвано вздохнув, шагнула в лаву. Ее окутало пламя — и она растворилась в нем, погружаясь в огневорот. В усыпальнице полыхнуло белым. Мариан, не добежавший нескольких шагов до жены, рухнул на спину, застонал: из центра расходились волны жара, яростно стегая его, отражаясь от стен, заставляя корчиться и закрываться руками.

 

 

Он поднялся обратно в подземный ход только через несколько часов, в течение которых вглядывался в лавовое озеро и шептал молитвы Красному Воину. Никто не посмел последовать за королевой и ее супругом вниз, а вспышки жара и белого света напугали рабочих так, что они послали за охраной.

Наверху Мариана ждали Тандаджи и Стрелковский, обеспокоенный премьер Минкен, министры. Байдек посмотрел на их серьезные, тихие лица и проговорил:

— Проход нужно закрыть решеткой, чтобы никто не смог проникнуть внутрь и нарушить покой усыпальницы. Моя супруга удалилась по зову своей крови. На время ее отсутствия она назначила меня регентом.

— Сколько ее величество будет отсутствовать? — после продолжительного молчания поинтересовался Тандаджи.

Принц-консорт и новоиспеченный регент устало потер красное лицо и ответил:

— Я не знаю. Но какое-то время стране придется жить и воевать без королевы, господа. А мне, — добавил он тяжело, — без жены.