автордың кітабын онлайн тегін оқу  Однажды в Гарлеме

Колсон Уайтхед

КОЛСОН УАЙТХЕД

Однажды
В ГАРЛЕМЕ

Перевод с английского Юлии Полещук

Москва, 2026

18+

 

Colson Whitehead

HARLEM SHUFFLE

Copyright © 2021 by Colson Whitehead

 

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2025

 

Перевод с английского Юлии Полещук

 

Уайтхед К.

Однажды в Гарлеме / Колсон Уайтхед; пер. с англ. Ю. Полещук — М.: Синдбад, 2026. 

ISBN 978-5-00131-755-5

1960-е, Гарлем. Рэй Карни, владелец небольшого мебельного магазина на 125-й улице, работает не покладая рук, чтобы обеспечить достойную жизнь своей семье. Но торговля подержанной мебелью — не самое прибыльное дело. С деньгами всегда туго. А Карни мечтает перевезти семью из тесной квартирки в жилье попросторнее — они с женой ждут второго ребенка. Поэтому, когда кузен Фредди время от времени приносит ему кольцо, ожерелье или браслет, Карни не интересуется их происхождением. Он знает ювелира, который заплатит, не задавая вопросов.

Но Фредди мечтает о большем. Он «подписывается» на участие в ограблении лучшего в Гарлеме отеля и втягивает в это дело Рэя для сбыта краденого. Ограбление идет не по плану, и, разбираясь с последовавшими проблемами, Карни придется столкнуться с местными гангстерами, продажными полицейскими, торговцами контрафактом, порнодельцами и прочими темными личностями.

«Однажды в Гарлеме» — захватывающий криминальный роман и впечатляющий, живой портрет Гарлема 1960-х, где кривыми дорожками ходят все — иначе просто не выжить.

 

Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Корпус Права»

 

 

 

Беккету

Пикап

1959 год

Дорожки Карни выбирал не то чтобы кривые — просто не очень прямые...

1.

Жарким вечером в начале июня кузен Фредди впутал его в гоп-стоп. Рэй Карни в тот день, как обычно, мотался по городу — туда-сюда, то в Верхний, то в Нижний Манхэттен. Работа кипела. Сначала в Радиоряд, отвезти три последних напольных радиоприемника, два РКА и «Магнавокс», и забрать телевизор, который он там оставил. С приемниками он завязал — за полтора года не продал ни штуки, как ни сбрасывал цену, как ни уламывал покупателей. Теперь эта рухлядь лишь занимает место в подвале, а оно ему нужно под новые кресла, которые на следующей неделе привезут из «Арджента», ну и под то, что он сегодня заберет из квартиры покойной леди. Три года назад эти приемники — корпуса гладкие, из красного дерева — считались последним словом техники, теперь же, завернутые в стеганые одеяла и привязанные к кузову кожаными ремнями, трясутся в пикапе по жутким колеям Вест-Сайд-хайвей.

Не далее как сегодня утром в «Трибьюн» вышла очередная статья о том, что город-де добивает эстакаду. Шоссе с самого начала было узкое, со скверным покрытием: строили его тяп-ляп. В лучшие дни там стояли мертвые пробки, бампер в бампер, ругань, гудки, в ливень коварные рытвины превращались в лагуны — сплошь унылая серая жижа.

На прошлой неделе в магазин Карни заглянул покупатель, голова обмотана, как у мумии, — получил по башке отвалившимися перилами, когда проходил под этой чертовой эстакадой. Сказал, что подаст в суд. «Имеете полное право», — согласился Карни. В районе Двадцать третьей его пикап угодил колесом в яму, он уж думал, приемники улетят из кузова прямиком в реку Гудзон. И когда наконец очутился на Дуэйн-стрит, выдохнул с облегчением.

Лавка его знакомца из Радиоряда находилась на Кортленд, сразу за Гринвич, в самой гуще района. Он отыскал местечко возле «Чудо-приемников Сэмюэла» — «ЧИНИМ ВСЁ» — и пошел посмотреть, на месте ли Ароновиц. Дважды за прошлый год, среди бела дня притащившись в Нижний Манхэттен, Карни обнаруживал, что магазинчик закрыт.

Еще несколько лет назад — проходишь мимо витрин, уставленных товарами, и кажется, будто крутишь ручку настройки: из одного магазина сквозь рупоры гремит джаз, из другого немецкие симфонии, из третьего регтайм, ну и так далее. «Электроника С&С», «Лучшая техника Лэнди», «Стейнвей, король радио»… Теперь-то здесь скорее услышишь рок-н-ролл — отчаянная попытка привлечь в магазин молодежь, — а в витринах увидишь телевизоры, последние чудеса «ДюМонта», «Моторолы» и прочих. Тут тебе и напольные радиоприемники в корпусах из светлого дерева твердых пород, и округлые новенькие портативные, и системы «три в одном» с высоким качеством звука: телик, радио и проигрыватель для пластинок, всё в одном корпусе, класс. Не изменилось только одно: Карни, как и прежде, пробирался по тротуару, огибая громоздкие баки и ведра с электронно-лучевыми трубками, аудиотрансформаторами и конденсаторами, которые притягивали сюда умельцев со всего Большого Нью-Йорка. Любая деталь, какая только понадобится, все модели и марки, по разумной цене.

На Девятой авеню, там, где некогда шла надземка, ныне зияла дыра. Железная дорога исчезла. Когда Карни был маленьким, отец раз-другой брал его сюда по каким-то своим непонятным делам. И по-прежнему за музыкой и уличным гомоном ему мерещился стук колес.

Ароновиц скрючился над стеклянным прилавком и, вставив в глазницу лупу, ковырялся в каком-то приборчике.

— Мистер Карни, — кивнул старик.

Мало кто из белых называл Карни «мистером». По крайней мере, в центре города. Когда он впервые заехал по делу в Радиоряд, белые продавцы не видели его в упор и обслуживали радиолюбителей, которые пришли после него. Карни и покашливал, и жестикулировал, но все равно чувствовал себя чернокожим призраком. Так и собирал от лавки к лавке обычные унижения, пока, наконец, не поднялся по черным железным ступеням в магазинчик «Ароновиц и сыновья» и хозяин не спросил его: «Чем я могу вам помочь, сэр?» Причем на полном серьезе. А не «что ты здесь позабыл». Рэй Карни в свои годы отлично чувствовал разницу.

В ту первую встречу он ответил Ароновицу, что принес приемник, нуждающийся в ремонте (Карни тогда как раз в дополнение к остальному занялся подержанной техникой). Он начал было объяснять, что случилось, но Ароновиц его прервал и принялся разбирать корпус. В последующие визиты Карни уже воздух не сотрясал, просто ставил перед маэстро приемник, а дальше пусть сам как хочет. Так и повелось: Ароновиц покряхтывал, вздыхал устало, доискивался, в чем дело, сверкал серебром инструментов и тыкал в прибор отверткой. Своим «диагнометром» он проверял предохранители, резисторы, регулировал напряжение и, когда требовалось заменить деталь, рылся в безымянных ящиках стальных шкафов, выстроившихся вдоль стены в сумеречном помещении. Если поломка оказывалась непростой, Ароновиц, крутнувшись в кресле, спешил в мастерскую в глубине магазина, и кряхтение доносилось уже оттуда. Он напоминал Карни белку в парке, суматошно снующую от ореха к ореху. Может, прочим белкам из Радиоряда такое поведение и понятно, но на глаз человека простого смахивает на помешательство.

Карни частенько уходил перекусить сэндвичем с ветчиной и сыром, чтобы не стоять у мастера над душой.

Не было случая, чтобы Ароновиц не починил прибор, не нашел нужной детали. Правда, новые технологии его раздражали, и, если Карни привозил телевизор, Ароновиц говорил, чтобы Карни зашел завтра или на следующей неделе, когда привезут нужный кинескоп или лампу. Мог бы, конечно, пройтись по соседям, выпросить недостающее, но не хотел позориться. Вот так Карни в то утро и оказался здесь. На прошлой неделе он оставил Ароновицу телевизор «Филко» с диагональю экрана в двадцать один дюйм — надо забрать, а если повезет, удастся сбыть с рук и приемники.

Карни втащил в магазинчик один из громоздких «РКА» и отправился за вторым.

— Я бы отправил парнишку помочь вам, — сказал Ароновиц, — но мне пришлось его сократить.

Насколько помнилось Карни, парнишка, Джейкоб, угрюмый рябой подросток из трущоб Ладлоу-стрит, не проработал в лавке и года. «…и сыновья» на вывеске всегда было мечтой — жена Ароновица давным-давно перебралась к сестре в Джерси, — но в Радиоряде все магазинчики держались на браваде и похвальбе: «Лучший в городе», «Дом ценностей», «Непревзойденный». Много лет назад бум электроники превратил этот район в театр иммигрантских амбиций. Повесь вывеску над магазинчиком, разрекламируй товар и вырвись из суматохи съемных квартир. И если тебе повезет, расширишь торговлю, откроешь второй в разорившейся соседней лавке. А в старости передашь дела сыновьям и поселишься на Лонг-Айленде, в одном из новеньких пригородов. Если тебе повезет.

Лучше б Ароновиц заменил это «…и сыновья» на что-нибудь пофасонистей, думал Карни: «Радио и телевизоры эпохи атома», «Электроника реактивного века». Но молчал, поскольку у них с Ароновицем было заведено ровно наоборот: старик советовал ему, как коммерсант коммерсанту, но получалось нечто вроде «врач, исцели себя сам». Карни не нуждался в его подсказках, как вести бухучет и расставлять товар. Диплом специалиста по управлению бизнесом, выданный Куинз-колледжем, висел у него в кабинете возле фотокарточки с автографом певицы Лины Хорн.

Карни занес все три приемника в магазин. На тротуарах в Ряду уже нет былой толчеи.

— Нет, они не сломались, — пояснил Карни, едва Ароновиц развернул чехол с инструментами. Чехол был из зеленого войлока, с несколькими отделениями. — Я просто подумал, вдруг вы захотите их купить.

— То есть чинить их не нужно?

Как будто исправная вещь — такая уж диковина.

— Все равно мне надо было к вам за телевизором, вот я и решил предложить. — С одной стороны, зачем бы торговцу приемниками лишний приемник, с другой — у всякого бизнесмена есть приработки. У Ароновица они точно были, и Карни это знал. — Может, разберете на детали?

Ароновиц понурил плечи.

— Детали. Клиентов у меня нет, мистер Карни, это уж точно, зато деталей в избытке.

— Я ваш клиент.

— Вы мой клиент, мистер Карни. Причем очень надежный. — Старик спросил, как поживают жена и дочь Карни. Скоро родится еще один? Мазл тов, поздравляю. Провел пальцем по черным подтяжкам, задумался. — Есть у меня знакомец в Кэмдене, — произнес он наконец, — это по его части. Любит «РКА». Может, и заинтересуется. Или нет. Оставьте, а в следующий раз, как придете, я вам скажу, как и что.

— Но как быть с «Магнавоксом»? Корпус из грецкого ореха, динамик восемнадцать дюймов, проигрыватель-автомат британской фирмы «Колларо». Три года назад был последним словом техники.

— Его тоже оставьте, посмотрим.

Лицо у Ароновица всегда было вислым — заметные брылы, мочки оттянуты книзу, веки набрякли, — и тело его, казалось, тоже клонилось к земле. Словно, пока он дни напролет просиживал над приборами, те всасывали его в себя. Последнее время старик заметно ссутулился, точно смирился с житейскими обстоятельствами. Другие товары, новая клиентура, на одном задоре не выедешь. Но и в эти темные дни ему было чем заняться.

— У меня же ваш телевизор.

Ароновиц кашлянул в выцветший желтый платок. Карни проследовал за хозяином в дальнюю комнату.

Название магазинчика — крупными золотыми буквами на витрине — сулило одно, облезлый прилавок другое, а эта комната и вовсе сообщала третье, духовное. Атмосфера здесь царила иная, сумеречная, однако благоговейная; гомон Радиоряда сюда доносился слабо. Разобранные приемники, кинескопы всех мастей, на металлических полках в беспорядке — внутренности механизмов. В центре комнаты рабочий стол с лампой, свободное место на рубцеватой столешнице дожидается следующего пациента, вокруг аккуратно разложены инструменты и коробкообразные измерительные приборы. Полвека назад большинства этих предметов не существовало, разве что в виде проекта, мелькнувшего в воображении изобретателя, — и вдруг появились такие вот комнатки, а с ними хранители их секретов.

А потом выходила очередная новинка.

Там, где некогда был стол помощника, ныне вытянулась армейская раскладушка со сложенным в несколько раз клетчатым шерстяным одеялом. Неужели старик здесь ночует? Карни заметил, что Ароновиц еще сильнее похудел. Карни подумал было спросить его о самочувствии, но решил, что не стоит.

Транзисторные приемники пылились на витрине у входа в лавку, в задней же комнате предметы сменялись чаще. «Филко 4242», принесенный Карни, стоял на полу. Фредди привез его на скрипучей тележке в магазин Карни, божился, что «состояние первый класс». Порой Карни так и подмывало надавить на кузена, пока не сломается и не признается, что соврал, но порой его переполняла такая любовь к парню, что он стыдился, если в душе шевелилось подозрение. Карни вставил вилку в розетку, включил телевизор, но получил лишь белую точку в центре экрана и раздражающий гул. Карни не спросил, где Фредди взял телевизор. Он никогда не спрашивал. Если верно назначить цену, телевизоры быстро исчезают из отдела чуть подержанных товаров.

— До сих пор в коробках, — заметил Карни.

— Что? А, эти.

У двери туалета стояли друг на друге четыре телевизора «Силверстоун», напольные, в корпусах из светлого дерева, модель «Лоубой», все каналы. Их выпускает «Сирз», а покупатели Карни уважают «Сирз» с детства, еще с той поры, когда их родители заказывали по каталогам, потому что белые продавцы в их южных городках не продали бы им ничего или взвинтили бы цену.

— Их принесли вчера, — пояснил Ароновиц. — Сказали, что они якобы выпали из кузова.

— Коробки вроде не мятые.

— Значит, невысоко падали.

В розницу сто восемьдесят девять, да еще долларов двадцать сверху — гарлемский налог на товары из белого магазина; к югу от линии Мэйсона — Диксона не возбраняется запросить лишнего.

— Пожалуй, один я бы продал, — сказал Карни.

За полторы сотни в рассрочку его с руками оторвут и еще пропоют американский гимн.

— Я готов расстаться с двумя. И за ремонт «Филко» не возьму ничего. Там всего-то проводок отошел.

Ударили по рукам. Карни уже собрался уходить, но Ароновиц спросил:

— Вы не поможете мне перенести приемники в заднюю комнату? В зале я стараюсь держать только презентабельный товар.

На север Карни поехал по Девятой авеню, трястись по шоссе с новыми телевизорами не рискнул. Минус три приемника, плюс три телика — неплохое начало дня. Велел Рыжему отнести телевизоры в лавку и укатил на Сто сорок первую, к дому покойной леди. По пути перехватил в «Чок Фулл о’Натс» пару хот-догов и кофе.

* * *

Лифт в доме № 3461 по Бродвею не работал. Причем, судя по объявлению, не первый день. Карни поднялся на четвертый этаж, считая ступеньки. Если он что-нибудь купит и потащит в машину, лучше бы понимать, сколько ступенек приведется проклясть на обратном пути. На втором этаже варили свиные голяшки и, судя по запаху, старые носки. Похоже, зря он сюда прокатился.

В квартире 4G его встретила дочь покойной, Руби Браун. Дом оседал, и, когда женщина открывала дверь, та скребла по полу.

— Рэймонд, — сказала Руби.

Он ее не узнал.

— Мы с тобой вместе учились в Карвере, я на несколько классов младше.

Он кивнул, будто вспомнил.

— Соболезную твоей утрате.

Руби поблагодарила и на миг опустила глаза.

— Я приехала уладить дела, и Тимми Джеймс посоветовал мне обратиться к тебе.

И его Карни тоже не помнил. Когда он только-только обзавелся пикапом и начал сдавать его напрокат, а потом скупать мебель, то знал всех и каждого. Теперь, много лет спустя, слухи о нем разошлись за пределы старого круга общения.

Руби включила свет в коридоре. Они прошли узкую длинную кухоньку и две спальни. Стены обшарпанные, местами сквозь дыры проглядывает штукатурка: Брауны жили в этой квартире давно. Зря прокатился. Впрочем, те, кто звонит ему насчет мебели, как-то уж очень странно представляют себе, что он ищет. Думают, он возьмет любую рухлядь: и продавленный диван с торчащими, как вихры, пружинами, и кресло с насквозь пропотевшими подлокотниками. Но он все-таки не старьевщик. Удачные находки окупаются, а пустые поездки лишь отнимают время. Будь у Рыжего чутье или вкус, Карни отправлял бы его на такие задания, но ни чутья, ни вкуса у Рыжего не было. Притащит какую-то дрянь, набитую конским волосом, в котором, судя по виду, долго гнездились еноты.

На этот раз Карни ошибся. Светлая гостиная смотрела на Бродвей, и за окном ревели сирены скорых. В углу обеденный гарнитур тридцатых годов, выцветший и щербатый, на полу линялый овальный ковер с вытоптанными дорожками, а вот диван и кресло в заводском состоянии. «Хейвуд-Уэйкфилд» того кремового оттенка, который сейчас все так любят. И в прозрачных пластиковых чехлах.

— Я теперь живу в Вашингтоне, — сказала Руби. — Работаю в больнице. Я годами твердила маме, чтобы выбросила свой диван, он совсем древний. И два месяца назад купила ей новый.

— В Вашингтоне? — Он расстегнул чехол.

— Мне там нравится. В нем меньше всего вот этого, знаешь? — Она указала на окно, на суматошный Бродвей.

— Понятно. — Он погладил зеленую бархатную обивку: новехонькая. — Это от мистера Гарольда? — Диван Руби брала не у него, Блюмштейн таким не торгует, значит, мистер Гарольд, больше некому.

— Да.

— За мебелью хорошо ухаживали.

Закончив осмотр, Карни снова взглянул на Руби. В сером платье, круглая, пухлая. Взгляд усталый. Волнистые волосы острижены коротко, под итальянскую киноактрису. Он вдруг вспомнил ее — Руби Браун, худышка, ножки-палочки, волосы забраны в два длинных индейских хвоста, голубая блузка с круглым белым отложным воротничком, как у Питера Пэна. В школе она дружила с отличницами и зубрилками. Строгие родители, все такое.

— Точно, средняя школа Карвер, — сказал он.

Интересно, проводили ли уже Хейзел Браун в последний путь, подумал Карни, и каково это — хоронить отца или мать, какие мины корчат люди в такие минуты. Какие случаи приходят на память, пустячные или важные, и куда девать руки. Его родителей нет на свете, но хоронить их ему не пришлось, вот он и гадал, что да как.

— Соболезную твоей утрате, — повторил Карни.

— У нее было больное сердце, ей доктор сказал в прошлом году.

Он учился в двенадцатом, она в десятом. Одиннадцать лет назад, в 1948-м, он тогда пытался как-то освоиться в жизни. Вылепить из себя хоть что-то приличное. Помочь ему желающих не нашлось, и приходилось крутиться. Учиться готовить, оплачивать счета, когда присылали уведомления о просрочке, заговаривать зубы хозяину.

Ребята помладше, одноклассники Руби, вечно к нему цеплялись. Хулиганы-ровесники Рэя не трогали, они давно его знали и не приставали к нему, поскольку раньше вместе играли, а вот Оливер Хэнди и его шайка были уличные, шальные. Оливер Хэнди — два передних зуба ему выбили бог знает когда — проходу ему не давал.

Оливер Хэнди и его шайка смеялись над пятнами на одежде Рэя, та вдобавок сидела нескладно, и над этим они тоже смеялись, говорили, что от него воняет, как от мусоровоза. Каким он тогда был? Тощий, пугливый, заикался на каждом слове. В одиннадцатом вытянулся на целых шесть дюймов, будто тело его осознало: надо бы наверстать, чтобы справиться с взрослыми обязанностями. Карни в старой квартире на Сто двадцать седьмой, матери нет, отец или где-то шляется, или дрыхнет. Утром Рэй уходил в школу, закрывал дверь пустой квартиры и скрепя сердце готовился к встрече с тем, что за ее пределами. Но дело в том, что, когда Оливер потешался над ним — у кондитерского магазина, в школе на черной лестнице, — Рэй уже научился как следует застирывать пятна, подшивать брюки и перед уроками хорошенько мыться. Оливер потешался над тем, каким Рэй был, пока не взялся за ум.

Кончилось это лишь после того, как Оливер получил по морде железной трубой. У-образной, как из-под раковины. Труба появилась в руках у Карни словно из ниоткуда, на пустынной стоянке на углу Сто тридцать пятой и Амстердам, где его окружили. Голос отца: вот так и поступают с ниггером, который тебя достает. Когда Карни увидел Оливера в школе — тот с распухшей физиономией шмыгнул мимо него, — то даже устыдился. Позже он узнал, что его папаша надул папашу Оливера в какой-то афере — кажется, с ворованными покрышками, — может, поэтому Оливер и цеплялся к Карни.

Больше он никогда и ни на кого не поднимал руку. Если жизнь нас чему и учит, полагал Карни, так это тому, что необязательно жить, как тебя учили. И неважно, откуда ты происходишь, — главное, куда идешь.

Руби выбрала другой город, а Карни — торговлю мебелью. Семью. Что угодно, кроме той жизни, которую он знал в детстве.

Они с Руби помянули недобрым словом и старую школу, и ненавистных учителей. Кое в чем совпали. У нее было милое круглое лицо; когда Руби смеялась, Карни думал: правильно она сделала, что переехала в Вашингтон. Была бы возможность вырваться из Гарлема, а уж в причинах недостатка не будет.

— Твой отец работал в автомастерской тут неподалеку, — сказала она.

Отец Карни и впрямь время от времени работал в мастерской под названием «Чудо» — когда иссякал основной источник его доходов. Стабильная работа с почасовой оплатой. Пат Бейкер когда-то был подельником Карни-старшего, но потом завязал. Правда, завязал он не слишком туго: нельзя сказать, чтобы документы на все машины, стоявшие во дворе его мастерской, были выправлены по всей форме. В мастерской была текучка — так называл это Карни, — как и в лавке Ароновица. Как и у него самого. Товары приходили и уходили, подобно приливам и отливам.

Пат был должен его папаше еще с тех времен и при необходимости подбрасывал работенку.

— Работал, — согласился Карни, ожидая подвоха.

Обычно, если заводили речь о его отце, рассказывали какую-нибудь неприглядную историю. «Я видел, как два полицейских выволокли его из “Финиана”», или «Он лупцевал этого придурка крышкой помойного бака». А Карни гадал, какую мину скроить.

Но Руби не стала травить сомнительных баек.

— Мастерская закрылась несколько лет назад, — добавил он.

Они договорились о цене на диван и кресло.

— Может, возьмешь и радио? — спросила Руби.

Приемник стоял возле книжного шкафчика. Хейзел Браун ставила на приемник красную вазу с искусственными цветами.

— Радио не возьму, — ответил Карни.

Он заплатил управляющему несколько баксов, чтобы тот помог отнести диван к машине, а за креслом он завтра пришлет Рыжего. Шестьдесят четыре ступеньки.

* * *

В помещении, где ныне располагался магазин «Мебель Карни», раньше тоже был мебельный, как и до него. Магазин Карни работал уже пять лет — дольше, чем Ларри Эрли (отвратительный тип, продавец из него никудышный) и Гейб Ньюман: этот смылся среди ночи, оставив разгневанных кредиторов, семью, двух любовниц и бассет-хаунда. Человек суеверный решил бы, что место проклято и мебельный здесь прогорит. Помещение и впрямь неприглядное, но и в таком, чем черт не шутит, можно сколотить состояние. Незадавшиеся махинации и несбывшиеся мечты предыдущего арендатора стали той плодородной почвой, на которой расцвели честолюбивые замыслы самого Карни: так поваленный дуб гниет и питает желуди.

Арендная плата для Сто двадцать пятой улицы была умеренной, местоположение — удачным.

По причине июньской жары Рыжий гонял вентиляторы. Была у него надоедливая привычка сравнивать погоду в Нью-Йорке со своей родной Джорджией, по его рассказам, краем чудовищных ливней и адского зноя. «Это еще что!» Во всех несрочных делах Рыжий проявлял чувство времени, свойственное жителям маленьких городков. Прирожденным торговцем он не был, но за два года у Карни обзавелся своего рода простоватым обаянием, покорявшим некоторых покупателей. Недавно он выпрямил свои густые рыжие волосы — спасибо парикмахерской Чарли на Ленокс — и преисполнился новой уверенности, что сказалось на росте продаж.

Выпрямил не выпрямил, а в тот понедельник в магазине не происходило ничего.

— Ни души, — сообщил Рыжий, когда они заносили диван Хейзел Браун в отдел подержанной мебели, причем сообщил так жалобно, что Карни даже растрогался. К стандартной схеме продаж Рыжий относился подобно фермеру, озирающему небеса в поисках грозовых туч.

— Жарко, — ответил Карни. — Людям не до того.

«Хейвуд-Уэйкфилд» они поставили на видное место. Отдел подержанной мебели теперь занимал двадцать процентов торгового зала — Карни высчитал площадь до дюйма, — а в прошлом году всего десять. Продажи подержанной мебели медленно, но пошли в рост, едва он заметил, что такого рода товары привлекают тех, кто ищет, где подешевле, тех, кто прогуливается по магазинам, потому что сегодня получил зарплату, да и тех, кто просто проходил мимо и решил заглянуть к нему. Новая мебель у него первый сорт, он официальный представитель «Арджент» и «Коллинз-Хэтэуэй», но и подержанная тоже неизменно пользуется спросом. Если уж выбирать, ждать ли товар со склада или сразу уехать домой с вольтеровским креслом, кто же откажется от своей выгоды? Внимательность Карни гарантировала, что мебель клиенты получат отличную; так же внимательно он выбирал и подержанные лампы, и технику, и ковры.

Карни любил до открытия магазина пройтись по торговому залу. В эти полчаса утренний свет лился сквозь большие витрины, от банка на другой стороне улицы. Карни отодвигал диван от стены, поправлял табличку «РАСПРОДАЖА», аккуратно раскладывал рекламные буклеты производителей. Его черные туфли стучали по половицам, бесшумно ступали по плюшевым коврам, а там, где кончались ковры, снова стучали по полу. Карни был убежден, что зеркала привлекают внимание к разным секторам зала, и в утренние обходы проверял правильность этого убеждения. После чего открывал магазин Гарлему. Здесь все принадлежало ему, в этом невероятном королевстве, сколоченном его трудолюбием и смекалкой. На вывеске его имя, пусть все знают; правда, лампочки перегорели, и оттого вечерами вывеска навевает уныние.

Карни сходил в подвал, проверил, поставил ли Рыжий телевизоры куда просили, и удалился к себе в кабинет. Обычно он носил пиджак — старался выглядеть представительно, — но не в такую жару. Он был в белой рубашке с коротким рукавом, между средних пуговиц заткнут галстук из ацетатного шелка. Карни засунул его туда, когда грузил приемники, — чтобы не мешался.

Он уселся за стол, проверил счета: минус то, что заплатил за приемники несколько лет назад, минус деньги за телевизоры и мебель миссис Браун. Остаток наличности в кассе глаз не радовал, особенно если жара не спадет и покупателей не прибавится.

День убывал. Цифры не сходились, впрочем, как и всегда. Ни сегодня, ни в любой другой день. Он еще раз проверил, кто просрочил платеж. Слишком многие. Он давно уже думал об этом и наконец решил: хватит, никаких больше рассрочек. Конечно, клиенты их обожают, но он больше не может ждать. А посылать к ним коллекторов — противно. Он все-таки не гангстер, чтобы натравливать на людей громил. Отец его пробавлялся такими делишками: колотился к кому-нибудь в двери, так что соседи высыпали в подъезд посмотреть, что за шум. А порой приходилось и воплощать угрозы в жизнь… Карни осекся. Неплательщиков он навидался и всегда пасовал, когда его умоляли продлить срок, дать второй шанс. У него сейчас не те обороты, чтобы соглашаться. Элизабет его успокоит, убедит, что он прав.

Время почти к закрытию. Карни уже представлял, как подходит к дому, но вдруг услышал голос Рыжего: «Этот товар у нас один из самых ходовых». Карни выглянул в зал. Первые клиенты за день, молодая пара; беременная жена, муж внимательно слушает болтовню Рыжего и кивает. И не только у нас, но и вообще на рынке, даже если они этого и не знают. Жена, обмахиваясь рукой, сидела на новом диване «Коллинз-Хэтэуэй». Судя по всему, рожать ей со дня на день. Того и гляди, родит прямо здесь, на пятностойких подушках.

— Принести вам воды? — спросил Карни. — Рэй Карни, владелец этого магазина.

— Да, спасибо.

— Рыжий, принеси юной леди стакан воды. — Карни вытащил галстук из-за пуговиц.

Взгляду его предстали мистер и миссис Уильямс, новые обитатели Ленокс-авеню.

— Если диван, на котором вы сейчас сидите, кажется вам знакомым, миссис Уильямс, так это потому, что месяц назад его показывали в «Шоу Донны Рид». Помните эпизод в кабинете врача? В общем, диван теперь нарасхват. — Карни вкратце описал модели «Мелоди». Силуэт, достойный эры освоения космоса, удобство, проверенное с научной точки зрения.

Рыжий принес миссис Уильямс стакан воды — он не спешил возвращаться, чтобы облегчить Карни задачу. Миссис Уильямс, запрокидывая голову, прихлебывала воду и задумчиво слушала — то ли рекламные речи Карни, то ли существо в своей утробе.

— Если честно, сэр, — сказал ее муж, — сегодня такая жара, что Джейн просто нужно было на минутку присесть.

— На диванах сидеть удобно, их для того и делают. Кем вы работаете, мистер Уильямс, если не секрет?

Он преподает математику в крупной начальной школе на Мэдисон, уже второй год. Карни соврал, что математика у него всегда шла туго, и мистер Уильямс оживился, заговорил о том, как важно заинтересовать детей с первых классов, чтобы они не боялись предмета. Тараторил привычно, точно вызубрил наизусть новую методичку. Каждый что-то да рекламирует.

Через две недели миссис Уильямс должна родить их первенца. Июньский ребенок. Карни силился вспомнить какую-нибудь народную мудрость про июньских детей, но на ум ничего не пришло.

— А мы с женой в сентябре ждем второго, — сказал он, и это была правда. Карни достал из бумажника снимок Мэй. — В этом платье она была на дне своего рождения.

— По правде говоря, — ответил мистер Уильямс, — вряд ли мы с женой сможем в ближайшее время позволить себе новый диван.

— Ничего страшного. Давайте я вам покажу, что у нас есть, — предложил Карни.

После стакана воды не изобразить интерес было просто невежливо.

Трудно с толком провести покупателей по торговому залу, когда один из них не двигается с места и тяжело дышит. Муж отшатывался от товаров, точно боялся, что, если подойдет ближе, они вытянут деньги у него из кармана. Карни вспомнил ту пору, когда они с Элизабет только что поженились, пробивались в жизни сами, без помощи, и все было для них очень дорого и вместе с тем очень нужно. На стенах его магазинчика еще толком не высохла краска, и никто, кроме Элизабет, не верил, что Карни чего-то добьется. По вечерам она подбадривала его, говорила: «Всё у тебя получится», он же дивился этим ее диковинным дарам. Вера и доброта: он не знал, как к ним относиться.

— Секции спроектированы таким образом, чтобы гостиная стала удобнее до последнего дюйма, — говорил Карни.

Он расписывал преимущества нового раздвижного дивана «Арджент», в которые искренне верил, — благодаря новой обивке сидений и коническим ножкам кажется, будто диван парит в воздухе, посмотрите, — но мысли его витали далеко. Эти ребята и их усилия. Актеры делают это каждый вечер, решил Карни, лучшие из них произносят текст, а сами прокручивают в голове вчерашнюю ссору или вдруг, увидав лицо зрителя в пятом ряду, похожего на клерка из банка, вспоминают о просроченном счете. Чтобы заметить, что актер ошибся, нужно ходить на представления каждый вечер. Или быть участником труппы, и тоже отвлекаться на что-нибудь и кого-нибудь узнавать. В этом городе без помощи трудно начинать жизнь, думал Карни…

— Дайте взглянуть, — произнесла миссис Уильямз. — Хочу попробовать, каково на нем.

Она вскочила. Они втроем выстроились перед «Арджентом» с бирюзовыми подушками цвета прохладной воды, манящей в знойный день.

Оказывается, она все это время слушала, допивая воду. Миссис Уильямс сбросила туфли и легла, положив голову на изогнутый левый подлокотник. Со вздохом закрыла глаза.

Договорились о первом взносе меньше обычного и щедрой рассрочке. Смех и грех. После того как оформили документы, Карни запер дверь за клиентами, чтобы опять не сглупить. Модель «Метрополитен» — разумное вложение средств: обивка букле со специальной пропиткой, пенополиуретановый наполнитель (четверо из пяти респондентов на слепых испытаниях назвали его самым удобным). Хватит надолго, выдержит не одного ребенка. Хорошо еще, Карни не успел сообщить ни Рыжему, ни Элизабет, что отказывается от рассрочки.

Рыжий уже ушел, и в магазине был только Карни. На сегодня хватит, он и так немало потратил. Откуда брать деньги на оплату квартиры, непонятно, но месяц только начался. Никогда не знаешь, что будет дальше. Телевизоры первый класс, Уильямсы славная пара, приятно сделать для них то, чего никто не делал для него, когда он был юн: протянуть руку помощи. «Может, я и бедный, но точно не жлоб», — сказал он себе, как обычно в такие минуты. Когда бывал в настроении. Устал, приуныл, а на сердце легко.

Карни выключил свет.

2.

— А, да, Руби. Мы с ней когда-то играли в волейбол, — сказала Элизабет. — Она милая.

Дочку покойной миссис Браун его жена помнила со школы, а человека, за которого впоследствии вышла замуж, нет: так уж у них сложилось. Карни с будущей женой вместе ходили на биологию и основы гражданственности, а однажды в четверг — дождь лил как из ведра — он провожал ее четыре квартала под своим зонтом, при том что ему было даже не по пути. «Ты уверен? — спрашивала Элизабет. — Мне казалось, меня тогда провожал Риччи Эванс». В ее девической памяти Рэй оказывался пустым местом — вроде того, что остается, когда она вырезает из бумаги куклу для Мэй. Карни так и не придумал, как отшучиваться в ответ на ее подколки из-за того, что в школе она его не замечала: «Я же не виновата, что ты — это ты». Ничего, когда-нибудь придумает.

На ужин была курица «коу-коу». Вообще-то рецепт позаимствован из женского журнала «Макколз», но Элизабет вместо «коллз» выговаривала «коу», и название прижилось. Курица была пресная — из приправ разве что панировочные сухари, — но им с женой нравилось.

— А если малышка не любит курицу? — спросила однажды Элизабет.

— Курицу любят все, — ответил Карни.

Быт у них обустроен, если б еще не хлипкие трубы канализации. Грядущее пополнение, возможно, изменит жизнь их маленькой семьи из трех человек. Пока же они, как ни в чем не бывало, смаковали готовку Элизабет; на гарнир к курице был рис и тушеная стручковая фасоль, в кастрюле с которой плавали белесые ленты бекона.

Мэй раздавила фасоль в пюре. Половина попала к ней в рот, половина на крапчатый слюнявчик. Линолеум под ее высоким стульчиком пестрел пятнами. Мэй пошла в мать и бабку: у девочки, как у всех женщин семейства Джонс, были большие карие глаза, которые все замечали, а выражали лишь то, что считали нужным. Еще она унаследовала их волевой нрав: упрямая, как ослица, и непробиваемая. Только взгляните на эту фасоль.

— Альма ушла пораньше? — спросил Карни.

Элизабет предписали постельный режим, и ее мать приходила помочь им. Она занималась с Мэй, но на кухне от тещи нет толку. И пусть сегодня жена приготовила не одно из своих коронных блюд, получилось все же съедобно, а значит, Альма к ужину руку не приложила. Мать Элизабет и на кухне, и во всем остальном умудрялась пересолить. Да так, что соль на зубах скрипела.

— Я сказала ей, что сегодня нам помощь не понадобится, — пояснила Элизабет.

Эвфемизм: просто Альма вечно лезет куда не просят, а Элизабет психует, и потом ей нужно остыть.

— Ты не перетрудилась?

— До магазина и обратно. Надо же выходить.

Рэй не стал возмущаться. Месяц назад Элизабет упала в обморок, и доктор Блэр посоветовал ей больше лежать, отдыхать от работы. У ее организма сейчас есть задачи важнее, вот пусть ими и занимается. Но покой не в ее характере: чем больше у Элизабет дел, тем она счастливее. Она и так несколько месяцев не жила, а существовала, и уже выла от скуки. Еще и Альма все время зудит, тут поневоле свихнешься.

Карни переменил тему. В магазине весь день тишина, и только под вечер пришли клиенты, сказал он.

— Они живут в Ленокс-Террас. Он сказал, что в их доме вроде бы еще сдают четырехкомнатные квартиры.

— И почем?

— Не знаю, но дороже, чем мы платим сейчас. Я решил, что схожу посмотрю.

О переезде Карни не заговаривал уже недели две. Прощупать почву не повредит. Альма зудела еще и из-за того, что квартирка у них тесновата, и тут в кои-то веки он был с ней согласен. Их маленькая квартирка служила матери Элизабет очередным доказательством, что дочь ее довольствуется меньшим, нежели заслуживает.

«Довольствуется меньшим» Альма произносила с тем же умыслом, с каким люди менее воспитанные говорят «сукин сын»: этой фразой, как стамеской, она вскрывала определенные чувства. Элизабет довольствовалась работой в турбюро, хотя родители всеми правдами и неправдами старались вывести ее в люди, сделать из нее уважаемого врача-негритянку, уважаемого адвоката-негритянку. Они ведь растили дочь не для того, чтобы она бронировала гостиницы и билеты на самолет.

Она довольствовалась Карни, что уж там говорить. Эта его семейка. Тесть — Карни до сих пор это слышал — нет-нет да называет его «этот торговец коврами». Однажды Элизабет привела родителей показать магазин; в тот день как раз завезли роскошные марокканские ковры. Первоклассный товар, разбирают ковры мгновенно, но грузчики были растрепанные, с похмелья — ну как всегда, — и, увидев, как они спускают ковры по желобу в подвал, мистер Джонс проворчал: «Он что, торгует коврами?» Хотя прекрасно знал, что Карни продает самые разные товары для дома, причем отменного качества. Зайдите в магазин к любому белому в центре — там все то же самое, марокканские ковры продают везде. Да и что плохого в том, чтобы торговать коврами? Уж всяко почетнее, чем помогать уходить от налогов, как сам мистер Джонс, пусть и называет это красиво.

Их дорогая Элизабет довольствовалась темной квартиркой — заднее окно смотрит в вентиляционную шахту, переднее на Первую линию надземки. В одно без конца доносятся неприятные запахи, во второе — грохот поездов. Словом, дочь попала в ту самую обстановку, от которой они всю жизнь старались ее уберечь. Или хотя бы старались, чтобы дочь видела подобное только издали. Страйверс-роу, где Альма и Лиланд Джонс растили Элизабет, бесспорно, один из самых красивых уголков Гарлема, но все-таки островок — заверни за угол, и сразу вспомнишь, что ты не лучше здешних жителей, ты всего лишь один из них.

К надземке можно привыкнуть. Карни твердил это изо дня в день.

Он не разделял мнение Альмы об их соседях, но и Элизабет, и вся их семья достойны лучшей квартиры: что да, то да. Эта слишком близко к тому месту, где прошло его детство.

— Незачем торопиться, — сказала Элизабет.

— Чтобы у детей были отдельные комнаты.

В квартире стояла жара. С тех пор как Элизабет предписали постельный режим, она день-деньской не снимала халат — почему нет? Не так уж и много теперь у нее удовольствий. Волосы она собрала в пучок, но несколько прядей выбились и прилипли к потному лбу. Усталая, на шоколадных щеках румянец. Элизабет моргнула, как Руби сегодня утром, и вновь показалась ему такой, какой была в тот дождливый день под его зонтом: темные миндалевидные глаза с длинными ресницами, хрупкая, в розовом кардигане, краешки губ устремлены вверх — улыбается своей странной шутке. И понятия не имеет, как действует на людей. И на него — столько лет спустя.

— Что? — спросила Элизабет.

— Ничего.

— Не смотри так, — сказала она. — Девочки могут делиться.

Она уже решила, что у них будет дочь. Во многом Элизабет оказывалась права, вот и отваживалась предполагать при вероятности пятьдесят на пятьдесят.

— Возьми у нее курицу, и увидишь, как она любит делиться. — В доказательство он потянулся и подцепил вилкой кусочек с тарелки Мэй. Она зашлась ревом и не успокоилась, пока он не засунул этот кусочек ей в рот.

— Ты же сам мне только что сказал, что у тебя весь день не было покупателей, и теперь предлагаешь переехать. Ничего с нами не случится. Подождем, когда будут деньги. Верно, Мэй?

Мэй улыбнулась — бог знает чему. Наверное, что-нибудь замышляла, как водится у девочек из семейства Джонс.

Элизабет встала, чтобы приготовить дочери ванну, и Карни сказал:

— Я отлучусь ненадолго.

— Фредди заходил?

Она не раз ему указывала на то, что «отлучусь ненадолго» он говорит, лишь когда встречается с братом. Карни даже пытался подбирать другие слова, но потом махнул на это рукой.

— Передал через Рыжего, что ему нужно меня видеть.

— И как у него дела?

С Фредди они встречались нечасто. И одному Богу известно, во что он впутался на этот раз. Карни пожал плечами, поцеловал на прощание жену и дочь. Вынес мусор, закапав жиром подъезд до самой улицы.

* * *

В бар «Ночные птицы» Карни пошел долгой дорогой. Хотелось взглянуть на тот дом: такой уж выдался день.

Сегодняшняя жара была репетицией лета. Оркестранты за зиму подрастеряли форму, но постепенно вспоминают и свои партии в симфонии, и соло. На углу два белых копа, ругаясь, закрывают пожарный гидрант. Детвора несколько дней гоняла по брызгам. На пожарных лестницах сушатся старые одеяла. Мужчины в майках облепили крылечки — пьют пиво, треплются под гомон транзисторных приемников; дикторы между песнями вещают о чем-то, будто друзья, которые дают тебе дурной совет. Все, что угодно, лишь бы не возвращаться в душные жаркие комнаты, к расколотым раковинам и загустевшей липучке от мух: то и другое напоминает о твоем месте в жизни. Невидимые на крышах, завсегдатаи битумных пляжей указывали на огоньки мостов и ночных самолетов.

Последнее время в районе участились налеты, старушка несла из магазина продукты, ей дали по голове, Элизабет такие новости очень тревожили. К Риверсайд-драйв Карни направился по освещенной улице. Миновал Тиманн-плейс, и вот оно. В этом месяце он присмотрел дом № 528 по Риверсайд, шестиэтажный краснокирпичный особняк с изысканной белой отделкой. С крыши за прохожими следили каменные не то соколы, не то ястребы. В ту пору Карни нравились квартиры на четвертом или выше — кто-то ему сказал: чем выше этаж, тем меньше загораживают вид деревья Риверсайд-парка. Он об этом не подумал. Итак: квартира на четвертом этаже в доме № 528 по Риверсайд-драйв, шесть комнат (так грезилось Карни), настоящая столовая, две ванные. И хозяин, который не прочь сдать жилье негритянской семье. В такие вечера, как этот, Карни стоял бы, опершись на подоконник, и смотрел на реку, а город и не замечал бы, словно того и нет. Всей этой сутолоки, криков, людей и бетона. Или же город есть, но Карни у подоконника силой воли сдерживает его натиск. Это ему по плечу.

Неугомонный Манхэттен выдыхался на Риверсайд, его загребущие руки не дотягивались ни до парка, ни до святого Гудзона. Когда-нибудь Карни поселится на Риверсайд-драйв, на этой тихой пологой улице. Или за двадцать кварталов к северу, в какой-нибудь новой высотке, в квартире под литерой J или K, на одном из верхних этажей. Все семьи за дверьми между ним и лифтом, дружелюбные или нет, живут в одном доме, никто не лучше и не хуже других, все на одном этаже. А может, он будет жить к югу от Гарлема, где-нибудь на Девяностых, в величественном довоенном особняке, или в какой-нибудь известняковой цитадели в районе Сто пятой или вроде того, в доме, припавшем к земле, как злобная старая жаба. Если Карни сорвет джекпот.

По вечерам Карни отправлялся на разведку, разглядывал с разных ракурсов вереницы домов, прогуливался по улицам, присматривался, прикидывал, какой вид открывается здесь на закате, выбирал сперва дом, потом квартиру. Ту, что с синими занавесками, или другую, с полуопущенными жалюзи, шнур висит незаконченной мыслью. Створчатые окна. Под теми широкими карнизами. Представлял, что там внутри: батареи шипят, на потолке пятно — затопили соседи, а квартирный хозяин не спешит делать ремонт — ну да ничего страшного. Там уютно. И Карни этого достоин. Наконец дом ему надоедал, и он вновь принимался искать квартиру, заслуживающую его внимания, на той же авеню.

В один прекрасный день, когда у него будут деньги.

В «Ночных птицах» ему неизменно казалось, будто только что здесь бушевала крупная ссора, но никто тебе не расскажет, что случилось. Все разошлись по углам, прокручивают в голове нокауты и удары ниже пояса, запоздало придумывают, как можно было б ответить. Ты не знаешь ни в чем дело, ни кто победил, видишь только, что никто не хочет об этом разговаривать: все друг на друга поглядывают, затаив в кулаках злобу. Когда-то в лучшую пору здешний шалман был средоточием всяких афер: за одним столиком жулики, за другим их боссы, посередине кантуются фраера. Время закрытия — значит, молчок. Всякий раз, как Карни оглядывался через плечо, глазу его открывалось унылое зрелище. Краны с пивом «Рейнголд», в двух-трех местах на стенах — неоновые вывески «Рейнголд»: пивоварня пытается выйти на негритянский рынок. На жесткой искусственной коже красных старых диванчиков такие глубокие трещины, что можно порезаться.

Впрочем, Карни вынужден был признать, что со сменой руководства здесь стало приличнее. Город его отца исчезает. В прошлом году новый владелец, Берт, сменил номер на таксофоне, угробив и алиби, и сомнительные делишки. В былые дни оставшиеся без гроша, сгорбившись над телефоном, униженно ждали звонка, после которого им наконец подфартит. Берт повесил на потолок новый вентилятор и вышвырнул проституток. Сутенеров не тронул, они щедро дают на чай. Мишень для дартса убрал — никто не мог взять в толк, что за новая мода, но Берт объяснил, что его дяде «в армии так выкололи глаз». Берт пристроил на то же место портрет Мартина Лютера Кинга, и лишь замурзанный ореол напоминал, что прежде здесь обреталась мишень.

Часть завсегдатаев перебралась в соседний бар, но Берт с Фредди вскоре поладили, Фредди с его природной смекалкой мгновенно оценивал обстановку на поле и умел приспособиться. И когда Карни вошел в бар, его двоюродный брат обсуждал с Бертом сегодняшние скачки.

— Рэй-Рэй. — Фредди обнял его.

— Как дела, Фредди?

Берт кивнул им и тут же ослеп и оглох, притворяясь, будто проверяет, достаточно ли виски за передними столиками.

Карни с облегчением отметил, что вид у Фредди здоровый. Он был в рубашке с коротким рукавом, оранжевой в голубую полоску, и в черных брюках, оставшихся с тех времен, когда Фредди — впрочем, недолго — работал официантом. Фредди всегда был худой, и если не заботился о себе, становился болезненно тощим. «Посмотрите на них, ну чисто кожа да кости», — говаривала тетя Милли, когда они, наигравшись на улице, возвращались домой. Если Карни долго не виделся с братом, это значило, что тот и к матери не заглядывает. Фредди до сих пор жил с ней. Уж она-то следила, чтобы он не забыл поесть.

Они были двоюродными, но едва ли не все принимали их за родных, хоть и отмечали, что многим они различаются. Например, в том, что касается здравого смысла. У Карни он был. У Фредди же словно вываливался из дыры в кармане: надолго его не хватало. Например, здравый смысл подсказывает тебе не связываться с нелегальными лотереями Пиви Гибсона. Еще он подсказывает, что если уж связался, то в твоих интересах не облажаться. Но Фредди делал то и другое, однако же умудрился сохранить все пальцы целыми. В том, чего ему не хватало, всегда выручала удача.

О том, где он был, Фредди сказал уклончиво:

— Кое-чем занимаюсь, кое с кем живу. — Все занятия его были незаконными, а жил он обычно с женщинами доверчивыми и с хорошей работой — такие если что и замечали, то не докапывались до истины. — Как дела в магазине?

— Еще наладятся.

Они попивали пиво. Фредди с восторгом рассказывал о новом заведении с душевной едой, расположенном неподалеку. Карни ждал, когда наконец брат выложит, что у него на уме. Для этого потребовалось, чтобы в автомате заиграл Дейв «Малыш» Кортес, эта дрянь про орган, громкая, суматошная.

Фредди подался к Рэю.

— Помнишь, я рассказывал тебе про этого ниггера, Майами Джо?

— Это который по лотереям?

— Нет, это чувак, который ходит в фиолетовом костюме. И в шляпе.

Кажется, Карни вспомнил, о ком речь. Хотя фиолетовые костюмы в их квартале не были редкостью.

Майами Джо не занимается лотереями, он промышляет гоп-стопами, пояснил Фредди. На прошлое Рождество бомбанул в Куинсе грузовик с пылесосами.

— Тогда еще говорили, что он же сработал Фишера.

— Это еще что такое?

— Он подломил сейф в универмаге «Гимбельс», — сказал Фредди.

Можно подумать, Карни обязан об этом знать. Можно подумать, он выписывает «Криминальную газету» или что-нибудь в этом роде. Фредди немного расстроился, но продолжал расхваливать Майами Джо. Тот задумал большое дело и пришел с этим к Фредди. Карни нахмурился. Вооруженное ограбление? Что за бред. В былые времена его братец с тяжкими все же не связывался.

— Там будут хрусты и куча камушков, вот ими и надо заняться. Меня спросили, нет ли у меня нужного человечка, и я ответил, что есть.

— И кто он?

Фредди поднял брови.

Карни оглянулся на Берта. Впору в музее выставлять — воплощенное «не вижу, не слышу, не говорю», разве что с брюшком.

— Ты назвал им мое имя?

— Пришлось, раз уж я сказал, что знаю кое-кого.

— Ты назвал им мое имя. Хотя тебе известно, что я с таким не связываюсь. Я продаю товары для дома.

— Что-то ты особо не жаловался, когда я на прошлой неделе принес тебе телевизор.

— Телевизор почти как новый, на что тут жаловаться?

— И прочее всякое, не только же телевизоры. Ты ни разу меня не спросил, откуда что взялось.

— Меня это не касается.

— Ты ни разу меня не спросил — а таких раз было немало, — потому что знаешь, откуда они. И не надо делать такое лицо — «Боже мой, господин полицейский, я впервые об этом слышу»!

Фредди так это произнес, что у стороннего наблюдателя могло сложиться впечатление, будто Карни нередко приторговывал краденым, но сам он считал иначе. Товары приходят, товары уходят, вещи меняют хозяев, и так всю жизнь, круговорот имущества, а Рэй Карни им помогает. В качестве посредника. Законно. Любой, кто заглянет в его бухгалтерские книги, сделает тот же вывод. Карни гордился состоянием своих бухгалтерских книг, но редко делился с кем-либо этой гордостью: никому, в общем-то, не были интересны его рассказы о том, как он учился в бизнес-школе и по каким предметам успевал. Например, по бухучету. Все это он выложил Фредди.

— Посредник. То есть скупщик краденого.

— Я продаю мебель.

— Ой, да ладно тебе, ниггер.

Фредди действительно время от времени таскал ему ожерелья. Или наручные часы, то одни, то пару, первый сорт. Или кольца в серебряной шкатулочке с инициалами. И у Карни действительно был знакомец на Кэнал-стрит, помогавший отправить эти вещички в дальнейшее путешествие. Время от времени. Карни подсчитал в уме такие случаи: вышло больше, чем он полагал, ну да какая разница.

— Ничего такого, о чем ты сейчас говоришь.

— Ты сам не знаешь, Рэй-Рэй, на что ты способен. И никогда не знал. Поэтому у тебя и есть я.

Шайка шпаны с пистолетами и то, что они вытворяют с помощью этих пистолетов; что за чушь.

— Это ж тебе не конфеты воровать из лавки мистера Невинса.

— Это не конфеты, — согласился Фредди. И улыбнулся. — Это отель «Тереза».

В бар, переругиваясь, ввалились двое. Берт потянулся за Джеком Молнией, бейсбольной битой, которую держал у кассы.

Лето пришло в Гарлем.

3.

Он предпочитал кабинки, смотревшие на улицу, но сегодня в «Чок Фулл о’Натс» было людно. Может быть, наверху какой-нибудь съезд. Карни повесил шляпу на вешалку и присел за стойку. Сандра — она, как всегда, патрулировала зал с кофейником на изготовку — налила ему кофе.

— Что еще тебе принести, малыш? — спросила она.

В молодости Сандра танцевала в лучших ревю, в клубе «Барон» и в бальном зале «Савой», была главной солисткой «Аполло». Она так плавно скользила по дешевому серому линолеуму кафе, что в ней по сей день можно было узнать профессиональную танцовщицу. В некотором смысле она так и не ушла со сцены: работа официантки — играть даже для самых дешевых мест.

— Только кофе, — ответил он. — Как прошел визит твоего сына?

В «Чок Фулл о’Натс» по утрам Карни заглядывал с тех самых пор, как открыл мебельный магазин.

Сандра громко вздохнула.

— Ну, приезжал. Я его даже не видела. Шатался все время со своими дружками. — Она взмахнула кофейником, не пролив ни капли. — А мне оставил записку.

К сожалению, зной так и не схлынул. От кухонного жара делалось только хуже. Со своего табурета Карни видел Седьмую авеню; из дверей отеля то и дело выходили постояльцы. Носильщики дули в свистки, ко входу в отель один за другим подкатывали желтые таксомоторы.

Обычно Карни не обращал внимания на жизнь «Терезы», но разговор с Фредди его взбудоражил. Когда-то давным-давно он впервые увидел представление, разворачивавшееся на улице перед входом в отель, и Фредди тогда был с ним, тетя Милли их куда-то водила. Карни было лет десять-одиннадцать, раз его уже взяла под крыло тетя Милли. Беспокойное было время.

— Пойдем посмотрим, из-за кого весь этот шум, — сказала тетя Милли.

Они возвращались домой из кафе-мороженого «Томфордс», пили там газировку, ели мороженое, что-то праздновали — что именно, Карни уже не помнил. Внимание тети Милли привлекла толпа, собравшаяся под синим козырьком отеля «Тереза». Молодые люди в униформе отеля отгоняли зевак; подъехал большой автобус. Карни, Фредди и тетя Милли подошли посмотреть.

На красной ковровой дорожке гарлемского «Уолдорфа» каждый день — а порой каждый час — разворачивалось представление: то какой-нибудь чемпион-тяжеловес машет рукой поклонникам, усаживаясь в «кадиллак», то выжатая как лимон джазовая певица в три часа ночи вываливается из такси, напевая блюз… «Терезу» десегрегировали еще в 1940-м, после того как евреи и итальянцы свалили из Гарлема, а на их место пришли чернокожие из южных штатов и выходцы из Вест-Индии. Всякому, кто селился в этом районе, так или инач

...