автордың кітабын онлайн тегін оқу  Ловушка для Бога. Книга первая

Лариса Хорикова

Оглавление

Посвящается моей матери
Вере Георгиевне Пушкиной

От автора

Желание высказаться зрело давно, но проявляться на бумаге стало как только я прикоснулась к галерейной деятельности в Нидерландах и голландскому образу жизни. Так и возникли молодые дерзкие голландские герои книги и мое путешествие с ними продолжается уже несколько лет. Сюжет романа основывается на реальных событиях и люди, которых я встречала в Западной Европе и России, послужили прототипами героев, действующих в реальном пространственно-временном контексте. И, конечно, сквозь все события романа звучат, не умолкая, голоса близкой мне по духу Эллады, земли философии и науки, и России, моей родины.

Отправляясь вместе с героями в путешествие, читатель, возможно, найдет свой собственный ответ на вызов времени.

Так долго пьем мы Сущее

Из жбана Бытия,

Что вправе вслух предположить,

Зачем здесь ты и я.

Часть 1. Собор

Глава 1. Сон Хермана

Апрель 2012

Херман поставил будильник на половину шестого, нырнул под одеяло и мгновенно заснул. Перед рассветом ему приснился сон. Ему снилось, что он на представлении в цирке. Он сидел в пятом ряду, на арене семья дрессировщиков, одетая в костюмы гладиаторов, принуждала четырех тигров проделывать различные трюки. Арена была отгорожена от зрителей высоким забором из металлических прутьев. Тигры выглядели уставшими, но послушными. Номер завершился прыжками тигров сквозь горящие обручи. Вслед за ними на арене появились клоуны в гладиаторских костюмах. Высокий и худой потрясал трезубцем, толстяк сжимал короткий меч, в другой руке крутил сеть. Поединок закончился тем, что им удалось накинуть сеть на третьего клоуна, изображавшего свинью, и «воткнуть» меч и трезубец, как нож и вилку, в толстый бок «свиньи». Все это энергичное действо сопровождалось громкой веселой музыкой, смехом и аплодисментами зрителей. Херману тоже было смешно и весело. «Что я здесь делаю?» — с удивлением подумал он, и в этот самый момент на арене оказался он сам, одетый в гладиаторский наряд, настоящий, из тех, что он видел в музее в Риме. Вместо меча в руках он держал электропилу. Внезапно погас свет и наступила полная тишина. Херман содрогнулся. Тонкий луч голубоватого света откуда-то из неизмеримой глубины прорезал черноту и осветил гладиатора на арене. Херман стоял в круге света, но это был не луч прожектора — это был луч лунного света, проникающего через круглое отверстие в стене каменного колодца, дном которого и оказалась арена. Херман узнал это место. Он поднял голову — над головой мерцали далекие звезды. Машинально он нашел Полярную звезду. «Приветствую тебя!» — раздался сверху негромкий внятный, хорошо знакомый голос. «Приветствую тебя!» — опять машинально ответил Херман и посмотрел вверх. Вверху на кромке колодца выделялись два силуэта. «Кто второй?» — не успел подумать Херман, как раздался резкий голос незнакомца: «Тема. Какая ваша тема?» — «Тема? Ах да, тема, — судорожно вспоминал Херман, и вдруг неожиданно для самого себя он громко крикнул: — Мраморная метафизика!» — «Что-что?» — переспросил голос, в нем слышалось недоумение. «Мраморная метафизика! Метафизика камня!» — снова громче и уверенней крикнул Херман. «Принято!» — раздалось в ответ, и отблеск от факелов в руках появившихся на кромке колодца людей осветил незнакомца. «Кто ты?!» — крикнул Херман, и голос его дрогнул. «Я…» — донеслось сверху, но странный шум заглушил ответ, и Херман проснулся от звонка будильника. Мариам, его новая подруга (третья за последние полгода), не слышала звонка и, закутавшись в одеяло, продолжала спать. Он уже несколько раз ночевал у Мариам в ее квартирке в самом центре Антверпена, но каждый раз утром чувствовал, что проснулся в чужом доме. Херман лежал с широко открытыми глазами и смотрел в потолок. Затем он встал и пошел в ванную комнату.

Херман взглянул в зеркало. На него смотрел загорелый сероглазый мужчина тридцати восьми лет, лицо украшали пышные русые усы, выделялась чувственная нижняя губа, четко очерченный подбородок требовал бритвы. После отдыха в Тирольских Альпах он посвежел, скинул лишние килограммы — хождения по горам и скалолазание дали свои результаты. Как будто и не было в последние месяцы бесцельного существования с постоянными вечеринками со случайными знакомыми и еще более случайными подружками. Воспоминания о времени, проведенном с Мариам в горах, сладко отозвались в теле. Херман провел рукой по усам, которые он отрастил по ее настоянию. За те три месяца, что они сошлись, он так и не привык к ним. «Горы, камни, нагромождение скал… секс, славно было», — усмехнулся он своим мыслям, включая воду. «А сейчас, сегодня — визит в галерею, завтра — „арена“», — такой поворот мыслей заставил Хермана поспешно собраться, выпить кофе и выйти из дома. На улице моросил холодный дождь. «Да, не повезло», — пробурчал он, садясь в видавший виды джип. Уже рассвело. Улицы Антверпена разворачивались перед ним в пелене дождя, не создавая препятствий, и через четверть часа автомобиль Хермана, вырвавшись из города, принялся заглатывать ленту шоссе. Херман направлялся в Голландию.

Глава 2. Дорога в галерею. Начало истории

1988

Самым главным в жизни Хермана был камень и работа с камнем, поскольку он был скульптором. То, что он стал скульптором, произошло по большей части из-за того, что по дороге в школу ему приходилось проезжать на велосипеде мимо городского собора в Утрехте, в котором шли реставрационные работы. Каменщики, гранитчики и резчики наполняли утренний воздух какофонией звуков от ударов по металлу и камню. Он останавливался и слушал ритмичные пульсирующие звуки от самых тонких и звонких до низких и гулких, завершавшихся глухим ударом от падения тяжелого куска камня, отколотого от блока гранита или песчаника. Возвращаясь из школы, Херман слышал тот же пульсирующий ритм, совпадавший с биением сердца, но все уже было не таким пронзительным: звуки, доносившиеся из-за ограждения собора, перемешивались с криками его друзей, городским шумом, ветром, дождем и звуками его пустого желудка.

Шло время, и реставрация собора подходила к концу. Веселый перезвон от ударов металла по камню стал тише, теперь нередко он перекрывался звуками от электроинструментов. И однажды Херман решился: ясным осенним утром он заглянул в проем ограждения и увидел под огромным навесом резчика. Резчик, пожилой, как ему показалось, но крепкий, четкими точными ударами вырезал руны на плоском куске гранита. Он бил киянкой по металлическому стержню, острому на одном конце и сплющенному от ударов на другом, не останавливаясь, подчиняясь ритму ударов крови в сердце, и камень, казалось, с готовностью расставался со своей плотью, обнажая знаки, сокрытые в нем природой. Херман смотрел, не отрываясь, отдаваясь этому биению жизни, этому ритму толчков крови, ритму его пробуждающегося мужского естества в совсем еще мальчишеском теле. Резчик резко остановился, почувствовав взгляд, и поднял голову.

— Что смотришь? Нравится? — резко и громко спросил он и, облизав губы, покрытые гранитной пылью, сплюнул.

Херман молчал.

— Подойди, парень, хочешь — попробуй, — сказал резчик с усмешкой и протянул Херману инструмент.

Херман, сам не зная почему, послушно взял киянку и резец, хранившие тепло ладоней мастера. Гладкая, светлого дерева, отполированная рукоятка киянки сама легла в правую руку, шпунт толщиной в два пальца тянул левую руку вниз.

— Как бить? — хрипло спросил он.

— Да бей сильней! Здесь! — засмеялся резчик и ткнул пальцем в кусок гранита рядом.

Херман ударил раз, другой — гранит не ответил: ни царапины.

— Сильней! — крикнул резчик и незлобно выругался.

Херман ударил — резец отскочил, оставив вмятину в камне.

— Еще, еще, еще! Сильней! Бей! — задавал ритм мастер.

Херман бил с каждым разом сильней, камень крошился под острым резцом, Херман ударил с еще большей силой — киянка соскочила с расплющенного конца шпунта, и удар со всей силы пришелся по руке. Херман выронил инструмент и сжал зубы от боли, рука сразу же онемела. В этот момент сзади взревела электропила и раздался скрежет металла о камень. Херман обернулся и увидел, что человек в маске режет гранит, почти как сливочное масло, придавая громадной гранитной призме очертания человеческой фигуры. В этом было что-то завораживающее: чувство могущества человека над природой заполнило все пространство, перемешиваясь с ревом и пылью, летящей из-под пилы. Резчик тронул Хермана за плечо.

— Подними инструмент! — крикнул он в лицо Херману.

Из-за шума Херман не разобрал слов, но догадался по губам. Он протянул резец и молоток резчику, тот взял, усмехнулся и сказал:

— Ну что, наработался?

Херман не слышал этого, но прочел по губам.

— Я еще приду! — крикнул Херман и выбежал на улицу.

Апрель 2012

Херману хотелось ехать быстрее, но он опасался видеокамер на дорогах. Шоссе пока оставалось незагруженным, и он успевал проехать основную часть пути без пробок. Он направлялся в Ден Бос, как этот город называют сами голландцы, хотя официальное название города — Хертогенбос, что означает «Герцогский лес». Херман хорошо знал этот старинный город, где однажды подростком провел летние каникулы, а позже еще два года, пока учился в Академии искусств.

Хотя в городе есть и другие впечатляющие достопримечательности, собор Святого Иоанна доминирует над всей старой частью города и создает атмосферу нереальности современной жизни, которая где-то бурлит, но не здесь. Есть здания, способные изменять сознание человека, независимо даже от того, обращает ли человек внимание на архитектурный объект или воспринимает его как нечто, что надо просто обойти или пройти мимо лишь только потому, что так пролегает ежедневный маршрут. Херман осознал еще в юности, что неотъемлемой частью его жизни стал собор в Утрехте, мимо которого он каждое утро проезжал по пути в школу. На самом деле был путь и покороче. Он с приятелями ездил короткой дорогой, но через несколько дней он чувствовал, что ему надо обязательно пересечь площадь у собора, услышать ветер, увидеть тень от здания и подумать: «Самый высокий в Голландии… О чем они думали, когда строили его?» Эта потребность привела его в музей собора. Среди множества исторических фактов его поразило то, что колокольня и часть основного здания собора были разрушены торнадо в XVII веке. Разглядывая старинный рисунок руин, которые после торнадо представляли собою колокольня и основное здание, он подумал о том, что спустя почти сто лет торнадо довершил начатое протестантскими погромами. «Это случай или закономерность?» — подумал он тогда. С тех пор этот вопрос время от времени возникал неожиданно, казалось бы, в неподходящий момент, вызывая беспокойство и неудовлетворенность. Хотелось отмахнуться от него и забыть, и он забывался до нового толчка памяти и снова оставался без ответа.

«Случай или закономерность? Вот в чем вопрос», — вновь пришло на ум Херману, но вопрос оставался без ответа и сейчас. «Если бы я не приехал на летние каникулы в Ден Бос и не увидел собор Святого Иоанна, стал бы я скульптором? Если бы я не встретил Микки у собора с папкой зарисовок гаргулий собора, поступил бы я в академию? Случай или закономерность?» — крутились мысли в голове. «И если бы не приглашение от галереи со странным названием „На новом месте“, я бы не приехал в город моей юности», — почти вслух сказал Херман, заезжая на подземную парковку в центре Старого города.

Машин было немного, и Херман остановился недалеко от парковочного автомата. «Удачно, — подумал Херман, — пока все идет по плану: быстро доехал, дождь прекратился, есть время прогуляться до открытия галереи». Херман достал приглашение. Он получил его на днях. Среди нескольких писем, пришедших в тот день, выделялся терракотовый конверт с серебряной и оранжевой полосами. На серебряном фоне — четкая надпись: «Галерея „На новом месте“». В конверте оказалось приглашение посетить экспозицию скульптора из России. Херман никогда не слышал о такой галерее, но он был заочно знаком со скульптором, вернее, с фотографиями его скульптур, поскольку тот подавал заявку на участие в восьмом симпозиуме.

«Встреча в галерее не займет много времени, потом перекусить — и снова в путь, к „Руинам“, — подумал Херман, и тут он вдруг вспомнил свой сон. — Тема! Я ведь так ничего и не решил… Завтра я должен назвать тему восьмого международного симпозиума по скульптуре и обосновать ее перед правлением „Острова“, а у меня пустота…»

Дождь кончился еще на шоссе перед съездом в Ден Бос, и, когда он поднялся на лифте и вышел из паркинга на улицу, сквозь облака пробивалось солнце. Было около девяти часов утра, у него был по крайней мере час в запасе. Город уже проснулся, люди направлялись по делам, начиналось обычное утро. До галереи было рукой подать, Херман знал это место. В студенческие годы они часто проходили по этой улице, направляясь в пивную. Он припомнил, что где-то там, на пересечении двух улиц, была еще кондитерская, где подавали вкусные пирожные, которые всегда заказывала Микки. Собственно, из-за нее он и заходил в эту кондитерскую и терпеливо ждал, пока Микки справится с огромным круглым темно-коричневым пирожным под названием «Голова мавра». Сейчас этот вид пирожных называется по-другому. Название изменили в силу толерантного отношения к иным этносам и культурам, хотя порой услышишь, как старики между собой употребляют прежнее название.

Август 1998

Микки была худой, невысокой и угловатой, скорее подросток, чем девушка. Длинные соломенные волосы, феньки на запястьях, джинсовая куртка и юбка с психоделическими цветами до середины икры выделяли ее из толпы. Когда они познакомились, хиппи уже успели второй раз выйти из моды, тем более было странно видеть в ее руках папку с рисунками, мольберт и складной стульчик за спиной.

— Рисуешь гаргулий? — поинтересовался Херман. — Не испугаешься ночью одна?

— Уж лучше быть одной ночью с гаргульями, чем с таким придурком, как ты! — ответила она, презрительно оглядев Хермана с головы до ног.

— А ты, я вижу, застряла в эпохе хиппи. Случайно, косячка не найдется?

— Найдется! — вдруг смирившись, ответила Микки и уставилась на Хермана серыми, глубоко посаженными глазами. — Пойдем, модник!

Глава 3. Первые рисунки

Лето 1989

В семье Хермана не придавали большого значения одежде — была бы удобная, привычная и добротная. Главный принцип поколения, к которому принадлежали родители Хермана, был «жить по достатку», и, хотя достаток был по крайней мере не ниже среднего, девиз семьи, впрочем, как и всей Голландии, состоял в призыве «Экономь!». Отец Хермана работал бухгалтером в местном банке, хорошо разбирался в процентах по вкладам, и благодаря жесткой экономии в семье откладывались деньги на образование детей, на черный день и просто откладывались. Отец поначалу планировал, что старший сын пойдет по его стопам, и усердно донимал мальчика устным счетом. Но Херман для бухгалтера был слишком мечтательным, задумчивым, и вместе с тем охотно занимался спортом и не чурался физической работы. В двенадцать лет на экзаменах он не показал высоких результатов и не попал в классы для одаренных детей. Тем не менее дар у Хермана был — он хорошо рисовал. Талант обнаружился случайно.

Когда ему было четырнадцать лет, мать Хермана серьезно заболела, и было решено на летние каникулы отправить Хермана к тетке, которая жила с мужем в небольшом доме на окраине Ден Боса. Два их сына уже давно отделились и жили самостоятельно в разных частях Голландии. Дядя Хэнк торговал канцтоварами: раз в месяц он делал оптовую закупку в крупной компании в Роттердаме, загружал товар в свой старый «Фиат» и через три часа дороги аккуратно складывал коробки и коробочки на полки в бывшей конюшне, приспособленной под склад. Помимо склада в бывшей конюшне удалось найти место под крохотный кабинет и вполне приличную комнату, которую дядя почему-то называл «переговорная». Дядя Хэнк согласился, что племянник приедет, при условии, что он заменит ему курьера по доставке канцтоваров, который работал у дяди два года и зарекомендовал себя исключительно с хорошей стороны. В этом году этот расторопный малый окончил школу и уехал на заработки в Роттердам. Было решено, что так Херман отработает затраты на проживание и стол.

Дом был старый, достался тетке от ее матери, требовал ремонта и вложений, поэтому дядя скрепя сердце согласился сдать «переговорную», которую легко превратили в жилую комнату. Когда Херман приехал, там жил художник. Ранним утром жилец отправлялся на велосипеде в центр города рисовать и возвращался поздно вечером, перекидывался парой слов с хозяином и уходил в свою комнату. Когда погода была дождливой, он сидел под навесом, который примыкал вплотную к конюшне, и рисовал. На Хермана он не обращал никакого внимания. Впрочем, Херман целыми днями был занят доставкой, партии были крошечными, порой несколько заказов умещалось в одной прикрученной к велосипеду корзине, а значит, приходилось колесить по городу в разные концы. Поначалу он с трудом ориентировался, особенно в старой части города, но всегда колокольня собора Святого Иоанна задавала правильное направление.

Однажды в старой части города он ошибся с нумерацией дома, и ему пришлось ехать довольно долго по нечетной стороне улочки вдоль канала до следующего моста. Здесь ему еще не приходилось бывать. Было тихо, безлюдно, темная вода в канале отражала серое небо. Мост уже было видно, после моста канал сжимался, дома становились берегами, один дом стоял поперек канала, а вода утекала в арку, проделанную в цоколе дома. Дома отражались в воде, и создавалась иллюзия глубины. Место притягивало, заставляло остановиться и замереть. И Херман действительно замер — потому, что на мосту он увидел их жильца. Он расположился на низком складном стуле в самом начале моста спиной к Херману. Он рисовал канал и арку, в которую утекала вода. Херман не хотел, чтобы художник его увидел. Но объезжать было слишком далеко. «Если я проеду за его спиной, он, возможно, не обратит на меня внимания, а если обернется, я просто поздороваюсь и поеду дальше», — сказал себе Херман и завернул на мост. Художник не обернулся, Херман быстро проехал, не посмотрев на мольберт.

На следующий день раннее утро обещало, что весь день будет солнечным, но художник не уехал, как обычно, а устроился под навесом. Херману нужно было загрузить свою корзину, и он прошел мимо навеса. Вдруг художник его окликнул:

— Ты знаешь это место в городе? Подойди!

Херман взглянул на рисунок.

— Да, знаю. Очень похоже.

Херман чувствовал, что рисунок передает главное об этом месте, но не знал, какие подобрать слова.

— Похоже, то-то же, похоже, — передразнил его художник и отвернулся.

Херману стало обидно, он подумал: «Подумаешь, художник! Канал нарисовал, кому это нужно?!» Но голос внутри ответил эхом: «Нужно…» — «Возьми и фотографию сделай!» — продолжал злиться Херман. «Возьми и сделай», — вторил голос внутри. «Отстань! Уймись!» — почти кричал Херман, когда уже со всей силы давил на педали, направляясь к центру города. «Стань! Займись!» — дразнил кто-то внутри. «Ну и займусь, — уже соглашался Херман, когда оставалось доставить последний заказ. — Вот заказ отвезу и займусь». Херман был уже у дверей детского сада, куда надо было доставить пачку альбомов для рисования, когда он понял, что ему нужен альбом. Недолго думая, он взял из пачки один альбом и убрал его в сумку, висящую на велосипедной раме. «Может, не заметят, — подумал он торопливо, — а если заметят, я завтра привезу еще один. Если что, скажу, что альбом нечаянно упал в грязь». Кастелянша не стала пересчитывать альбомы, а просто подписала накладную, она была явно чем-то расстроена. Уже через двадцать минут Херман, пристроив велосипед к перилам моста и положив альбом на колени, рисовал канал и воду, утекающую в арку, огрызком карандаша. Он позабыл обо всем на свете.

Когда Херман вернулся домой, солнце уже садилось и стало прохладно. Однако художник все еще сидел под навесом.

— Слушай, сейчас тебе дядя устроит! Звонили из детского сада, недосчитались одного альбома. Столько шума поднялось! — с издевкой сказал художник и с любопытством посмотрел на Хермана.

В этот момент в дверях появился дядя и потребовал объяснений. Херман почему-то сразу признался, что взял альбом, чтобы нарисовать одно место в Старом городе.

— Ну-ка, ну-ка, покажи, — со смехом сказал художник.

Херман вспыхнул и достал из сумки альбом.

— Рисунок неплох, тебе учиться надо, — сказал он и продолжал, обращаясь к дяде: — Я серьезно говорю, у парня талант.

— Завтра отвезешь новый альбом и извинишься, — вместо ответа выдавил дядя и пошел к дому.

Художник посмотрел ему вслед и покачал головой.

— Хочешь взглянуть, что я сегодня сделал? — обернулся он к Херману.

Херман кивнул. Художник подошел к столику под навесом и открыл папку. Херман увидел вчерашний рисунок, но теперь канал, и дома по сторонам, и вода, утекающая в арку в цоколе дома, были перевернуты, и вода, а за нею и канал, и дома уплывали во вторую половину песочных часов, которые стояли на чьей-то раскрытой ладони.

— Здорово! — выдохнул Херман.

Глава 4. Галерея. Знакомство с Лювером

Апрель 2012

Незаметно для себя Херман дошел до кондитерской, о которой он вспоминал, но теперь там кондитерской не оказалось. Вместо вывески La Ligna тянулись три неоновые полосы — терракотового, серебряного и оранжевого цветов. Ниже, над самым входом, на терракотовом фоне стены здания выделялась надпись серебряного цвета «На новом месте», жалюзи опять же терракотового, серебряного и оранжевого цветов с эмблемой посередине закрывали витрину. Херман сверил номер здания в приглашении. Ошибки не было: вместо кондитерской теперь была галерея. До открытия галереи оставалось сорок пять минут. «Успею дойти до моста, посмотрю, как вода утекает в арку», — подумал Херман. Ему почему-то припомнилось, как он в первый раз начал рисовать.

Город нехотя раскрывался перед Херманом, многое расплылось в памяти, он даже сбился с дороги и попал на улицу, по которой едва ли ходил раньше. Там он наткнулся на небольшую скульптуру из местного камня, изображавшую сидящую селянку в обнимку с курицей. «Мило, очень мило», — пробормотал Херман, обходя скульптуру со всех сторон. Наконец он дошел до моста: все было как тогда, на окнах дома поперек канала яркими пятнами выделялись герани. Вода замедляла свой бег перед тем, как навсегда исчезнуть в арке. «Неужели тот мальчик и я — одно? Или он исчез навсегда?» — подумал Херман, и в ответ прозвучало: «Всегда… всегда…»

«О чем думают люди, которые живут в этих домах? У них тоже в голове звучит эхо потому, что это место такое особенное?» — думал Херман, глядя на воду, медленно шевелившую водоросли под мостом. Пора было уже возвращаться. Он медленно окинул взглядом все вокруг, стараясь запомнить каждую деталь. «Я еще приду!» — пообещал он то ли сам себе, то ли каналу и дому с аркой.

Херман шел быстрым шагом по знакомой улице, в памяти всплывали лица, обрывки фраз людей, с которыми он провел немало времени на этих улицах, в барах, в академии. Вдруг что-то зацепило его взгляд. По стене дома на уровне третьего этажа молодой долговязый мужчина, одетый в приличную одежду, энергично карабкался вверх, вернее, невероятным образом удерживался параллельно стене дома. Казалось, еще один рывок — и он заберется на крышу. «Невероятно, физически невозможно», — мелькнуло в голове, и в ту же секунду Херман понял, что это скульптура. «Кто это придумал? Цепляет! Невозможно, но достоверно. А может быть, это возможно, только надо взять разгон…» — продолжал размышлять Херман, хотя дом со скульптурой остался далеко позади.

Теперь Херман подходил к галерее с другой стороны. Еще издалека он увидел, что жалюзи в витрине подняты. «Ага, открылись!» — радостно подумал он. Херман толкнул дверь и вошел. Внутри было тихо, светло и пахло свежим кофе. При входе в маленьком фойе около темно-синего кожаного дивана и таких же двух кресел на стеклянном столике стояла небольшая скульптура, изображавшая старца, выглядывающего из морской раковины. На обратной стороне раковины была изображена мишень с четырьмя рисками. Скульптура называлась «Протей, навигатор».

Около скульптуры лежал листок с комментарием к скульптуре на голландском и английском языках. Херман взял листок и прочитал:

Протей — вещий морской старец, знающий ответы на все вопросы бытия.

Современник зарождения мира, древний Протей не умеет лгать, но для того, чтобы он заговорил, его необходимо крепко связать точным вопросом и не пугаться самой причудливой формы его ответа — истина чаще всего бывает шокирующей.

Прочитанное и сама скульптура его удивили. Прежде всего его поразило, что эту химеру — старика, забравшегося в морскую раковину, — действительно хотелось спросить о самом главном, только вот о чем? «Становление человека современного типа — да, как это было?» — Херман непроизвольно задал вопрос к прочитанному. «Мишень какая-то», — думал он, глядя на концентрические круги, разделенные на четыре части двумя пересекающимися под прямым углом прямыми. «Карта столицы Атлантиды в виде концентрических кругов с перекрестьем каналов», — прочитал он снова, и перед его глазами вдруг возникла карта Амстердама с тремя поясами каналов, соединенных между собой, такая привычная глазу, — он пользовался ею каждый раз, когда приезжал в Амстердам. «Я столько раз бродил вдоль этих каналов и в одиночестве, и с Микки, и со случайными в моей жизни людьми, о многом я думал и говорил, в том числе и об Атлантиде, но никогда в голову мне не приходила мысль о том, что Амстердам похож на легендарную столицу исчезнувшего континента», — поразился Херман. «Видимо, скульптору из России эта мысль пришла, иначе зачем здесь, в Голландии, эта его скульптура. О чем бы я спросил этого навигатора? — с насмешкой подумал он. — Чем он мне сможет помочь?»

— Вам помочь? — раздался приятный голос у него за спиной.

Херман обернулся. Перед ним стояла невысокая девушка со светлыми вьющимися волосами и улыбалась.

— Кофе? Чай? — спросила она привычно, но в глубине глаз переливалась и играла жизнь.

— Нет, спасибо, еще слишком рано, — почему-то отказался Херман и подумал: «Вот уж не ожидал встретить здесь женщину с полотен Боттичелли».

— Добро пожаловать в нашу галерею, — продолжала она. — Эксклюзивная скульптура из России и голландская графика.

Херман кивнул и подумал: «Хорошо говорит на голландском, но не голландка».

— Сейчас в нашей галерее представлены четыре работы русского скульптора, которые в ближайшее время галерея представит на художественной ярмарке в Утрехте. Кроме того, у вас есть возможность увидеть скульптуры, которые будут выставлены на биеннале во Флоренции в конце этого года, — продолжала она, улыбаясь и глядя Херману прямо в глаза.

— Вы итальянка? — неожиданно для самого себя спросил Херман.

— Да нет, я из России, — ответила девушка и опять улыбнулась.

— Мое имя Херман, я скульптор, — представился Херман. — Я знаком со скульптором. Могу я его увидеть?

— К сожалению, его сегодня не будет в галерее, — ответила Вероника (так она назвалась) с неизменной улыбкой, — но вы можете увидеться с директором галереи господином Лювером. Он придет через полчаса. А пока вы можете осмотреть галерею. Прошу!

Херман кивнул и прошел в зал. Галерея была небольшой, в центре зала была размещена скульптура на белых простых подиумах, составленных в две группы, на стенах располагались современные гравюры и фотографии.

— Я буду неподалеку, если понадоблюсь, обращайтесь. У нас есть брошюры с авторскими пояснениями к скульптуре, это бесплатно, — сказала негромко Вероника и прошла к небольшому столику в дальнем конце зала.

Херман начал осмотр с фотографий. Два фотографа, оба с голландскими именами, одна из них женщина, были явно увлечены изучением людской природы. Фотографии, подписанные женским именем, были сделаны широкоформатным фотоаппаратом в Африке и Южной Америке. Это были фотографии людей в толпе: одни стояли в очередях за гуманитарной помощью, за водой, другие бежали или шли в толпе, протестовали, кричали, размахивая руками, палками, флагами. Фотографии другого фотографа были тоже широкоформатными, тоже изображали толпы людей, вероятно, в европейской части, бастующих, протестующих, объединенных общей целью в одно целое. Помимо схожего сюжета, фотографии обоих фотографов объединяло то, что на каждом снимке присутствовал человек, который выделялся из толпы не потому только, что на фотографии он был обведен красной линией, а потому, что он находился в роли наблюдателя, не объединяясь с толпой. И зритель невольно отождествлял себя с этим сторонним наблюдателем. Заканчивалась экспозиция двумя фотографиями, на каждой — толпа людей, тесно прижатых друг к другу на дискотеке, и ни единого наблюдателя. Под потолком были видны камеры наблюдения. Экспозиция называлась «Последние из наблюдателей». Хермана захватило чувство одиночества, которое он порой испытывал, когда спешил в толпе людей на железнодорожном вокзале или просто на улице, особенно под дождем, подчиняясь общему ритму движения, и вдруг мысленно осознавал себя и отделялся от толпы и становился таким же сторонним наблюдателем, как на фотографиях. Не осуждая, а скорее понимая и сочувствуя людям вокруг, которые удивились бы, узнав, что они нуждаются в сочувствии, Херман, казалось, знал все сразу про всех, и это было невыносимо. Чувство осознания было настолько невыносимо, что быстро проходило. Сейчас он испытал двоякое чувство: что он толпа и одновременно наблюдатель. «А она, наверное, наблюдает за мной», — вдруг подумал он и обернулся. В зале никого не было.

За фотографиями шли гравюры. Гравюры были напечатаны на изготовленной вручную бумаге и висели без рам — можно было видеть неровные края. Одна из серий называлась «Время». Темный силуэт женщины переходил с листа на лист с почти неуловимыми изменениями на каждом новом листе, но если сравнить первый и последний листы, то течение времени имело четко выраженные признаки. На одной гравюре туфли, шляпа и воротничок платья были прошиты шелковыми алыми нитками. «Люди не замечают течение времени потому, что не фиксируют своего внимания на изменениях, которые происходят каждое мгновение. А не фиксируют своего внимания лишь потому, что не осознают себя, потому, что они не наблюдатели», — думал Херман, глядя на ряд темных силуэтов. «Да, здоровый пресс. Интересно, где это печатают? Надо спросить у нее», — Херман взглянул, не появилась ли девушка, но опять никого. Херман заметил, что у стола дверь в другое помещение галереи была приоткрыта и оттуда доносились звуки работающей кофемашины. «Наверное, сейчас принесет кофе», — Херману захотелось выпить кофе, сидя напротив Вероники на темно-синем диване, смотреть на ее волосы и спрашивать, откуда она такая здесь появилась.

Взгляд Хермана упал на последнюю в ряду гравюру, совершенно отличную от других и по размеру, и по стилю. Что-то знакомое в этой гравюре притянуло взгляд. Приглядевшись, Херман понял, что перед ним подлинная старинная алхимическая гравюра. «Странно… Что она здесь делает, в этом ряду современных гравюр? Ни по теме, ни по исполнению ей здесь не место. Однако висит тут, на самом виду… — размышлял Херман, рассматривая детали. — Я как будто уже видел такую… Ну не такую в точности, но похожую. Да, она напоминает ту, что у меня хранится, что ко мне попала при странных обстоятельствах! Надо будет расспросить о ней Веронику».

Херман принялся осматривать скульптуру. По фотографиям в заявке на участие в симпозиуме скульптора из России Херман был готов увидеть качественные скульптурные работы. Он сразу осмотрел все четыре работы, потом принялся внимательно рассматривать, проникая в замысел. Скульптуры вызывали сложные, если не сказать противоречивые, чувства: хотелось уйти, не смотреть, отвернуться, но притяжение было сильнее. Подчиняясь, Херман впускал их в свой мир, примирялся с ними, начинал отвечать на вопросы, которые они, казалось, задавали. «Ну а ты, наверное, все знаешь, о древний Пан?!» — с насмешкой подумал он, глядя на скульптуру под названием «Силен». «Да, знаю», — казалось, усмехается древнее существо в ответ.

— Добрый день! — неожиданно раздался громкий, уверенный голос. — Рад вас приветствовать в нашей галерее.

Херман даже вздрогнул от неожиданности и повернул голову. Напротив, с другой стороны от скульптур, стоял подтянутый, средних лет мужчина, одетый в велюровый темно-фиолетовый пиджак и черные джинсы. Из-под пиджака выглядывала бледно-розовая рубашка и малиновый галстук. Довольно длинные вьющиеся каштановые с проседью волосы, бакенбарды и испанская бородка обрамляли свежее слегка загорелое лицо.

— Рад видеть вас, — повторил он, огибая скульптуры, и протянул для приветствия руку. — Разрешите представиться: директор галереи доктор Лювер.

Херман пожал крепкую слегка потную руку.

— Я, знаете ли, шел пешком, спешил. Я здесь хожу пешком, велосипед не для меня, люблю дорогую обувь, — продолжал он, посмеиваясь, и, вытянув ногу, показал на светло-серые из питоновой кожи сапоги с маленькими серебряными шпорами.

Херман невольно взглянул на свои видавшие виды мокасины. «Пижон!» — мысленно обозвал он галериста, а вслух спросил, давно ли открылась галерея.

— О, представьте, всего два месяца тому назад, и такой интерес у общественности! Просто толпы народа! Особенно интересуется молодежь, — громко отвечал Лювер.

«Я здесь уже почти час, и ни одного посетителя! Толпы народа! Как же!» — подумал Херман.

— Видите ли, наша галерея участвует в международном проекте «Традиция в Новое время». Вы, конечно, слышали о этом? — не давая Херману возразить, продолжал он. — Цель проекта — следование традиции путем исследования традиции, поэтому нас интересуют художники, исследующие традицию в своем творчестве. Надеюсь, вам понятно, что я имею в виду.

Не дожидаясь ответа, Лювер жестом указал на скульптуры.

— Мы работаем с этим скульптором, он нас заинтересовал, поскольку он исследует традицию и его скульптуры — результат его исследований, так сказать, каменный отчет, записанный традиционной техникой, — хохотнул Лювер, довольный своими каламбурами.

«Что за клоун?» — невольно подумал Херман.

— Вы ведь, кажется, с ним знакомы, — не спрашивая, а утверждая, продолжил он и, взяв Хермана под руку, подвел его к стойке, взял с нее брошюру и протянул Херману: — Почитайте на досуге, извлечете немало полезного. Комментарии автора к своим скульптурам. Так сказать, мраморная метафизика. Крайне полезно. Особенно вашим друзьям — участникам ваших симпозиумов. — И, не давая Херману и слова вставить, всучил ему две брошюры. — Для вас и ваших друзей. Почитайте, обсудите. Ваш симпозиум — очень, очень важное дело, да и темы всегда такие интересные.

Херман и не заметил, как они оказались у самого выхода.

— А сейчас позвольте с вами проститься: важная встреча, весьма важная. Договоренность, знаете ли, — многозначительно заявил он.

Затем, протянув руку, неожиданно тихо и серьезно Лювер сказал:

— Заходите, всегда будем рады.

Херман машинально ответил на пожатие, но Лювер, задержав руку Хермана в своей, накрыл ее другой рукой — так, что Херман увидел на безымянном пальце левой руки необычный серебряный перстень.

— Рад, весьма рад, — опять тихо сказал Лювер и почти вытолкал Хермана за дверь.

Глава 5. Херман читает брошюру

Апрель 2012

«Да, он из них!» — пронзила мысль Хермана, когда он машинально сделал уже несколько шагов по улице. «Тема, тема, тема, — застучало вновь в голове, — нет темы, у тебя нет темы». Херман внезапно почувствовал, что он голоден. «Спокойно, — сказал он самому себе — спокойно. Сейчас ты найдешь подходящее кафе, поешь и все обдумаешь».

Херман шел по узкой улочке вдоль канала, на пути ему попалось кафе. Столики были выставлены на улицу, часть из них была расположена ниже ярусом у самой воды. Херман заглянул вниз, там не было ни души. На другой стороне канала группа мальчишек, перекликаясь друг с другом, затаскивала в низкую лодку свои вещи, собираясь отплыть. «То, что надо, никто не помешает», — решил Херман и спустился к воде. Было довольно прохладно, но Херман не чувствовал холода, ему становилось жарко при мысли, что завтра он будет стоять на арене в полной темноте, освещенный лучом лунного света, и не знать, что говорить. Подошел долговязый в черном длинном фартуке официант. Херман сразу попросил воды и стал изучать меню. Заказав салат, крокеты и кофе на десерт, Херман немного успокоился и стал смотреть на воду. Мальчишки на лодке уже готовы были отчалить, но почему-то медлили. «Наверное, ждут кого-то», — догадался Херман. И действительно, он увидел, как подросток подкатил на старом велосипеде к месту стоянки, лихорадочно пристегнул велосипед и буквально скатился по ступеням вниз к лодке. Из-за опоздания его встретили неодобрительными возгласами, а он, счастливый, что они ждали и не отплыли без него, улыбался радостно и кричал: «Успел, успел!» — «И я должен успеть, непременно должен успеть», — вторил ему Херман, принимаясь читать брошюру.

На обложке брошюры, посередине, под заглавной буквой М, располагался заголовок: «Мраморная метафизика». Над буквой М было изображено химерическое существо, кусающее себя за хвост. Херман перевернул страницу. Сначала шел текст об общем концепте творчества, следом за ним автор объяснял свой выбор материала, в котором работал, и определял цели своей работы.

Прочитав «Общий концепт творчества», Херман вспомнил, что Лювер несколько раз произнес слово «традиция». «Бесспорно, — думал Херман, — он работает традиционным методом, традиционными инструментами, сейчас во всем мире найдется всего несколько человек, работающих в такой же технике. Но не это здесь самое главное. Ключевое здесь — „исследует традицию“, традицию, родившуюся в незапамятные времена, традицию, направленную на развитие личности».

«Эволюция личности» — эта тема была близка Херману. Работе над развитием личности был посвящен проект «Сад руин», начавшийся более двенадцати лет тому назад и в котором все эти годы Херман принимал непосредственное участие. Херман сам прошел через такое обучение, работая над каменным изваянием. Это была традиция, созданная за тысячелетия общения человека и камня. Это была традиция, соблюдаемая строителями в древности, это была традиция, сохраняемая строителями готических соборов, это традиция, хранимая мастерами в наши дни.

Наблюдая, анализируя свои ощущения, чувства и мысли, возникающие во время создания скульптуры из камня, ученик работал тем самым над своей личностью. В начале работы ученик испытывал полное бессилие перед камнем, и волны отчаяния захлестывали и заполняли сознание. Ему приходилось анализировать каждое движение, добиваясь точности, соразмерять силу удара с тем, что ожидает от него камень в каждой данной точке своей плоти, и соразмерять полученный результат с предполагаемым. Чувства досады, злости, стыда не давали покоя, раздувая пламя в душе, но усилие воли заставляло вновь и вновь бить молотком по резцу, вырывая скрытый в камне образ идеи, владевшей учеником. По мере того, как истирался камень в пыль, истирались и исчезали ложные идеи, заблуждения и предрассудки. Чем больше проявлялся из глыбы камня задуманный образ, тем четче и яснее становились мысли, чувства стремились к гармонии, ощущения все меньше оказывали свое отвлекающее и сбивающее с толку влияние. Это была великая традиция, почти утраченная, но вопреки всему хранимая мастерами. По сути, любая работа, результаты которой доведены до совершенства, способствует эволюции личности и отвечает традиции. Но только работа над скульптурой дает уникальную возможность облечь идею в осязаемый собирательный образ, исполненный гармонии и полноты. Здесь человек подобен Творцу.

Херман вспомнил споры с Корнелиусом, который до хрипоты отстаивал необходимость работать непосредственно над скульптурой не электрическими, а традиционными инструментами, а не пилить, сверлить и снова пилить камень, ставя его в положение раба, заложника, умерщвляя ту жизненную силу, которая заложена в камне, как и в любом другом природном материале. Херман всегда высмеивал Корнелиуса, говоря, что он хочет отменить технический прогресс, что человек всегда использовал инструменты в своей работе, что это так же естественно, как сама природа.

Херман хорошо знал друидическую мифологию, мифы Египта, Древней Греции, даже пытался применить эти знания к нынешней жизни. Его не удивляла практически одинаковая реакция людей, в том числе художников, когда он заговаривал на эту тему или ссылался на мнение древних. У большинства стекленели глаза, появлялась улыбка, как бы говорившая: «Ну занесло его, нашел на что ссылаться. Мифы! Это же выдумки, этого не было… к нам-то какое отношение это имеет?» Хуже всего было то, что чем моложе и, казалось бы, образованнее был собеседник, тем быстрее становился стеклянным взгляд, и на тебя смотрели так, как будто ты пытаешься впарить какой-нибудь хлам из дедушкиного сундука. В лучшем случае кое-кто мог заинтересоваться, подумав: «Хм, винтажно!» В результате такого искусственно воспитанного пренебрежительного отношения к древним знаниям люди, прирученные и приученные к потреблению суррогата в повседневной жизни и в искусстве, несмотря на тягу к истинным ценностям, не осознают в общей массе, что гонка, в которой они принуждены участвовать, — это бег на месте. Попадались люди хорошо образованные, но не понимающие истинного смысла, заключенного в мифах, — им не хватало смелости и внутренней свободы. Встречались как ученые, так и любители, всерьез занимающиеся мифологией. Добытые ими в этой области знания такие люди рассматривали как свое личное достижение, поскольку обрести эти знания можно, одержав победу над своей косностью, невежеством, ленью. Часто из таких людей получались настоящие хранители. Впервые Херман подумал о Седыне как о хранителе, когда от него пришла заявка на участие в симпозиуме. В соответствии с требованиями скульптор прислал свое резюме, фотографии нескольких работ и краткое их описание. Сами работы выделялись необычностью тематики и мастерским исполнением, насколько позволяли судить фотографии, но не менее удивительными были описания работ. Кратко, четко излагались фундаментальные философские идеи и понятия, воплощенные в образах, навевающих воспоминания о Древней Греции, и поражало то, что эти идеи имеют самое непосредственное отношение ко дню сегодняшнему. И вот теперь им заинтересовались, теперь с ним «связывают традицию».

«По большому счету он прав, настоящее искусство — это взаимодействие, гармония, разумное сочетание принуждения и любви как к материалу, изображаемому объекту, так и мастера к самому себе», — размышлял Херман. Ему казалось, что все это он давно знал и чувствовал, еще тогда, когда в первый раз начал рисовать, и потом в юности, когда начал учиться в академии дизайна, но только как-то забыл, запамятовал за всякой суетой: учебой, разговорами, пленэрами, выставками, авторитетами от искусства, критиками.

Херман продолжил чтение брошюры. Прочитав, почему предпочтение отдано мрамору, Херман подумал: «На самом деле не так и много мастеров, способных работать в мраморе. До работы в мраморе надо еще дорасти, недаром ученики начинают работать в граните или известняке, и никогда — в мраморе. Мало кто способен честно признаться, что просто не умеет работать в этом материале, что просто еще не дорос, чтобы стать равноправным партнером мрамору, а пилить каждый может, и я в том числе». «Но мрамор для него все же средство, идеальное, с его точки зрения, для выполнения поставленных задач — познать самого себя и помочь хотя бы в малой степени осознать роль и предназначение человека», — заключил Херман, изучив раздел «В чем загадка?».

Прочитав брошюру до конца, Херман глубоко задумался. Прошло четверть часа, Херман, казалось, ничего не замечал вокруг. Затем он быстро съел уже почти остывшую еду, попросил счет, расплатился, встал и решительно направился в центр города.

Херман шел к собору Святого Иоанна. Город наполняли звуки колоколов с башни собора. Знакомая Херману мелодия звучала уже давно, она долетела до его слуха, когда он еще только вышел из галереи, и будоражила, звала, воспоминания всплывали сами собой — ярко, заставляя сердце биться с удвоенной силой. Ему нужно было вновь увидеть это здание, утопающее в зелени старых платанов, окруживших его со всех сторон, увидеть воочию «традицию», о которой говорил Лювер, многое вспомнить, о чем рассказывал ему художник, когда он подростком впервые начал рисовать, и пережить моменты, связанные с его молодостью, с Микки.

Глава 6. Гравюры Иеронима

Лето 1989

Одним ранним воскресным утром Херман проснулся с ощущением ожидания чего-то нового, необычного, радостного. Так просыпаешься только в юности. Еще не открыв глаза, уже знаешь, что на улице солнце. По тому свету, который проникает сквозь веки, по щебету птиц, по звукам, доносящимся с улицы с особой четкостью и свежестью, по запаху воздуха, пронизанного мириадами солнечных частиц, заряжающих все вокруг. Открыв глаза и убедившись в правильности своей догадки, что на улице действительно солнце, Херман вскочил и, второпях умывшись, вышел в маленький садик перед бывшей конюшней. Было еще рано. Солнце только поднялось над городом, окрасив розово-золотистым светом высокие деревья вдоль улицы. Облака тонкими белыми перьями прочертили высокое небо. Легкий теплый ветерок теребил волосы, и Херман почувствовал: сегодня произойдет что-то очень важное.

Он пошел по дорожке мимо небольшого цветника, разбитого тетей Хильдой. Цветы росли хорошо, растения любили тетю Хильду. Казалось, самый захудалый росток, обреченный на верную погибель, в ее крупных ладонях обретал новую силу и потом рос с такой отчаянной жаждой к жизни, что тетя Хильда, посмеиваясь, говорила: «Вот ведь настырный! Всех перегнать хочет!» Ее гордостью было несколько кустов роз. Цветки роз были крупные, тяжелые, необыкновенно, изысканно ароматные. Тетя Хильда, проходя мимо, каждый раз останавливалась и говорила, независимо от того, был кто-нибудь рядом или она была одна: «Старые сорта! Старые времена! Теперь таких не найдешь…» Херман постоял немного, глядя на розы, передразнил тетю Хильду, негромко произнеся: «Старые времена! Теперь таких не найдешь…» И покачал головой точь-в-точь как она.

Тут Херман вспомнил, как вечером художник, порывшись в большой сумке, достал набор инструментов для изготовления пластин для получения оттисков. Набор изготовлен был очень давно и достался художнику после смерти его учителя — гравера, который прожил последние годы своей жизни в полном одиночестве на окраине Ден Боса. Художник навещал своего учителя, иногда они вместе изготавливали гравюры по старинным образцам. При доме была небольшая мастерская, посередине которой стоял большой пресс. Пресс достался граверу от его деда, тоже гравера. Бережно открыв деревянный ящичек с инструментами, художник любовно провел по ним рукой и сказал:

— Старинные — теперь таких не найдешь!

— Что ими делать? — спросил Херман.

Художник вдруг с горячностью принялся объяснять Херману, как они изготовляли гравюры этими старинными инструментами, как кропотливо вырезали рисунок, вернее его зеркальное отражение, на пластине, как наносили краску, как зажимали прессом особую, сделанную вручную, бумагу. А потом смотрели на полученные оттиски и отвергали их как несовершенные — и начинали работу сначала. Заметив, что Херман заскучал, слушая подробный рассказ, художник воскликнул:

— Я тебе сейчас покажу несколько гравюр. Из тех.

Он стал перебирать листы, сложенные отдельно в старой затертой тонкой папке. В папке оказалась еще одна совсем тонкая папка, которую художник и положил на стол перед Херманом.

— Ты когда-нибудь видел гравюры Дюрера? — спросил он Хермана.

— Да, одну, в учебнике по истории, я не очень хорошо помню, — признался Херман, и кровь прилила к его щекам.

— Ну, еще увидишь, настоящие, в музее, — усмехнулся художник и продолжал: — А у меня есть книга о Дюрере, там есть иллюстрации с его гравюр. Сейчас покажу.

Он оглядел комнату.

— Где же она может быть? На полке, что ли?

Он открыл папку. Несколько гравюр на толстой желтоватой бумаге, сделанной вручную, лежали стопкой, и видно было только первую гравюру, на которой была изображена мельница с колесом, вода, запруда, по берегам которой рос густой кустарник. Гравюра была высокого качества, извилистые линии рисунка передавали малейшие детали, плавно переходили одна в другую, создавая лабиринт, из которого мозг невольно искал выход.

— Ты смотри, а я сейчас найду эту книжку, — сказал художник и отошел к полке с книгами.

Херман несмело отодвинул первую гравюру в сторону.

— Смотри, смотри! — ободряюще сказал художник, перебирая стопку книг, отложенных на комоде рядом с кроватью, на которой лежали еще две папки с рисунками.

Херман принялся разглядывать гравюры, аккуратно складывая их в другую стопку. На гравюрах были улицы, каналы, дома, мосты, по которым Херман колесил уже целый месяц, развозя канцтовары. На двух гравюрах Херман узнал собор Святого Иоанна. На одной было привычное изображение собора, на другой та же сторона собора была изображена под другим углом, как-то сбоку и как будто с высоты, из окна высокого дома, что ли. И с этой необычной точки были видны полуарки, примыкающие в стене собора, как будто ребра какого-то исполина, и на этих полуарках виднелись силуэты человеческих фигур. Изображение было четким, но маленькие фигурки были трудноразличимы. Но если присмотреться, то некоторые из этих фигур только походили на человеческие: в них было что-то от различных животных, это были какие-то существа, только напоминавшие человека. «Я никогда не видел такого, неужели это собор? — с удивлением подумал Херман — Я столько раз проезжал мимо, иногда останавливался, чтобы передохнуть, свериться с картой и посмотреть на колокольню, арки собора, но такого я не замечал». Последняя гравюра заставила Хермана вздрогнуть: крупным планом, не тонкими линиями, а пятнами от серого до черного оттенков, совсем в другой манере, было изображено существо. Херман, конечно, и раньше слышал слово «химера», но значение этого слова он понял только теперь, глядя на гравюру. Существо сидело верхом на ребре полуарки, зажав в руках-лапах книгу. Морда, вобравшая в себя черты многих животных, отдаленно напоминала человеческое лицо, но не столько строением и чертами, сколько своим выражением. Подняв морду и как бы вперив пустой взгляд в зрителя, это существо изрекало нечто, то, что оно увидело в книге. Книга в толстом кожаном переплете прогнулась и, казалось, готова распасться на две части под тяжестью хватки трехпалых лап, каждый палец которых заканчивался острым когтем.

«Что оно может понять в этой книге? Что он изрекает и на каком языке? И кому он это говорит?» — с ужасом подумал Херман, невольно отнеся эту химеру к мужскому роду. Действительно, туловище было мужское, вполне человеческое, если бы не жуткие когти на пальцах рук и ног. Херман был так поражен увиденным, что не услышал, как к столу подошел художник.

— Нравится? — как всегда, с насмешкой спросил он.

Херман от неожиданности снова вздрогнул.

— Что… кто это? — выдавил Херман.

— А… это… — художник подбирал слова, — это человеческое существо.

— Таких не бывает! — горячо воскликнул Херман.

— Бывает… — опять горько усмехнувшись, ответил художник.

— У человека пять пальцев и нет когтей, и лицо, а не морда! — настаивал Херман.

— Ну, во-первых, у него четыре пальца, большой палец просто не видно за книгой, к тому же он небольшого размера. А морда… ну не всем же быть красавцами, — возразил художник.

Затем примирительно добавил:

— Вот уши — да, уши подкачали, слишком торчат, это верно.

— А кто сделал эту гравюру, ты? — спросил Херман.

— Мой учитель и я. Вернее, я увидел у него несколько рисунков с такими вот химерами. Он сделал эти рисунки много лет назад, хотел перевести их в гравюры, да все не решался. Ну я и предложил ему сделать их вместе. Было ясно, что эти гравюры надо делать в другой технике, ему непривычной. Но я убедил его, и мы попробовали, — рассказывал он. — Вот эта первая, не самая хорошая, — вздохнул художник, указывая на изображение химеры.

— А где же остальные? Вы их сделали? — с интересом спросил Херман.

— Нет, — глухо ответил он, — не успели.

— Но почему?

— Потому, что учитель умер. Я тогда учился в Академии искусств в Ден Босе. Настали рождественские каникулы, и я поехал в другой город домой к родителям встречать Рождество. Когда я приехал, все было уже кончено. Как мне потом сказали, сердечный приступ. Он был уже действительно стар, хотя при мне ни разу на сердце не жаловался. Я ничего не знал, и когда я пришел в дом к учителю, то застал там совершенно незнакомых мне двух пожилых женщин, его родственниц, которые уже навели там порядок. Родственницы приходились учителю двоюродными сестрами и, как оказалось, были двойняшками. Обе никогда не были замужем и жили вдвоем в доме своих давно умерших родителей в Зволле на севере Голландии. По вступлении в наследство они планировали продать дом учителя. Все рисунки и гравюры они собирались передать в дар музею Северного Брабанта. Но, по их словам, служащие музея отнеслись к их дару без энтузиазма и отказались принять его, мотивировав отказ тем, что испытывают острую нехватку помещений. Старинный пресс — единственное, что их заинтересовало, они сказали, что могут выкупить его за незначительную сумму и пришлют сотрудника взглянуть на пресс. Сестры было уже решили пойти в антикварную лавку, чтобы оценить кое-какие гравюры, как неожиданно получили очень выгодное предложение. Утром, едва они закончили пить утренний кофе, хорошо одетый господин средних лет постучал в дверь. Именно постучал, а не позвонил, хотя на двери был установлен электрический звонок. Он представился как профессор истории из университета, сказал, что он изучает историю Северного Брабанта и хотел бы ознакомиться с рисунками и гравюрами, поскольку они изображают реальные места, интересные ему с исторической точки зрения. Он был очень любезен, и они пригласили его в дом. Отказавшись от предложенного кофе, господин приступил сразу же к делу. Бегло просмотрев все рисунки и гравюры, он поинтересовался, не осталось ли каких-либо гравюр и рисунков еще, из недавних. Он особенно подчеркнул слова «из недавних». «Это все, что есть. Мы даже опись составили для музея», — заверили его сестры. При слове «музей» господин нахмурился, но, когда узнал, что музей отказался взять всю коллекцию в дар, рассмеялся и сказал, что это очень хорошо, так как он готов выкупить всю коллекцию целиком прямо сейчас. И он назвал «вполне приличную сумму», как заверили меня старушки. Словом, сделка состоялась. Господин расплатился наличными и оставил свою визитку, сказав, что если вдруг они обнаружат еще рисунки и гравюры, принадлежавшие их двоюродному брату, то он с удовольствием приобретет их по хорошей цене. «Он так и сказал: „По хорошей цене“», — повторили сестры и обе одинаково закивали головами. Потом, убедившись в том, что я действительно Иероним Баккер, старшая из сестер передала мне папку с несколькими гравюрами. На обложке старой папки было написано рукою учителя: «Для Иеронима Баккера. Лично в руки». Эти гравюры ты и видишь сейчас, — закончил свой рассказ Иероним.

— А где же его рисунки химер? У этого господина? — спросил Херман.

— Это я и сам хотел бы знать, — ответил художник. — Я спросил сестер, не видели ли они такого рода рисунки, но они заверили меня, что таких страшных рисунков они не видели, хотя «пересмотрели каждый листочек и сделали полную опись для музея до того, как приходил профессор». Выходит, что рисунки пропали, — заключил он. — Я попросил показать мне визитку того профессора, но сестры не смогли ее найти.

Вновь открыв папку, Иероним довольно долго смотрел на гравюру с химерой и наконец сказал:

— Часто бывает, что человек с виду как человек, а внутри как питекантроп, и горе, если такому дана власть над людьми. Он захватил право изрекать истины, смысл которых не способен понять, исказил их до неузнаваемости и принуждает людей слушать свой бред. А люди слушают и верят.

Он хотел что-то добавить еще, но, увидев, что Херман не понимает его, рассмеялся и сказал:

— Тебе многое надо узнать, много книг предстоит прочесть, чтобы не быть как это чудище.

Херман с обидой крикнул:

— Я не чудище!

Он отвернулся, чтобы скрыть почему-то неожиданно выступившие на глазах слезы.

— Я знаю, ты — человек, — спокойно и твердо сказал Иероним.

Херман продолжал стоять отвернувшись. Тогда Иероним подошел к кровати, порылся в папках и, вынув несколько листов, подошел с ними к Херману.

— Вот, взгляни на моих химер, — мягко сказал он и положил руку на плечо Хермана.

Херман дернул плечом, стряхивая руку, однако повернулся и посмотрел. То, что он увидел, поразило его не меньше, чем первая химера.

— Таких не бывает, где ты их видел? — с вызовом, продолжая обижаться на слова художника, спросил Херман.

— Да они тут, рядом с нами живут. Хочешь, завтра покажу? — спросил серьезно Иероним. Херман кивнул.

— Договорились. Уже поздно. Приходи рано утром ко мне, поедем в город, и увидишь сам, — с такими словами, провожая Хермана, художник закрыл дверь своей комнаты.

Херман прошел по дорожке мимо цветника к дому, прошмыгнул мимо тетушки наверх и долго лежал в темноте с открытыми глазами, представляя то одну гравюру, то другую, с ужасом вспоминая увиденных химер, вспоминая рассказанную художником историю о его учителе. Наконец, незаметно для себя, он погрузился в крепкий сон.

И вот сейчас, ранним свежим утром, он стоял перед цветником тети Хильды, смотрел на прекрасные розы и готов был идти хоть на край света, чтобы узнать все тайны вселенной. Идти, впрочем, пока было недалеко — до бывшей конюшни. Под навесом Херман увидел художника, укладывающего мольберт и другие нужные вещи в сумку на раме велосипеда. На груди у него висел большой бинокль.

— Молодец! Вовремя! — вместо приветствия сказал художник.

— Доброе утро! А бинокль зачем?

— Узнаешь, все узнаешь. Поехали! — весело ответил тот и взъерошил волосы Хермана.

Глава 7. Иероним открывает Херману тайну собора

Лето 1989

Иероним ехал на велосипеде очень быстро, Херман не отставал — на велосипеде он гонял с малых лет. Через полчаса езды они уже подъезжали к собору. У самого собора художник остановился, слез с велосипеда и, держа его за руль, подвез к высокому старому платану, раскинувшему крепкие гладкие ветви неподалеку от колокольной башни. Приставив к стволу, он ловко вскарабкался на велосипед. Встав на его седло, он смог, хотя и с трудом, дотянуться до первой ветви. Там была спрятана короткая самодельная веревочная лестница, верхний конец которой был накрепко привязан к ветви, другой конец свободно свешивался вдоль ствола и почти доставал до седла велосипеда.

— Лезь наверх, там на ветках есть доска, — негромко скомандовал он.

Херман удивленно взглянул на Иеронима:

— А велосипеды?

— Никуда они не денутся, оставь под деревом. Ну, полезай же! — нетерпеливо повторил он.

Херман легко взобрался по узким ступенькам, сделанным из аккуратно нарубленных довольно толстых сучьев и перевязанных по краям двумя толстыми веревками, переступил на нижнюю толстую ветвь и дальше, как по лестнице, с ветви на ветвь поднялся до развилки почти у самой вершины, на которой были пристроены две узкие доски для сидения.

— Садись на левую, — донесся снизу голос Иеронима, и почти сразу же показалась голова, а затем и весь Иероним.

— Садись, садись же. Да нет, в другую сторону! — И художник перебрался на правую доску и ловко уселся на нее, свесив ноги.

Херман наконец устроился на доске, и в проеме, проделанном в густой листве, он увидел, как на ладони, полуарки собора Святого Иоанна.

— Видишь полуарки, как на гравюре? — нетерпеливо говорил Иероним. — Видишь? Теперь смотри в бинокль.

Он перекинул ремень от бинокля через шею Хермана. Херман поднес бинокль к глазам. В голубоватой дымке раннего утра он увидел то, что было скрыто от глаз людей.

— Видишь полуарки? Видишь фигурки на ребрах? Видишь гаргульи, по одной над каждой полуаркой? А галерею и проход над ними? А дверь в стене под самой крышей? — спрашивал художник.

Херман кивал:

— Да, да, вижу.

Наконец оторвавшись от бинокля, Херман спросил:

— Что это?

— Это тайна, — серьезно ответил Иероним.

— Чья? — выдохнул Херман.

— Строителей собора, вернее, цеха каменщиков, — ответил художник, — их каменная книга о прошлом, настоящем и будущем человека и человечества.

— Зачем? Для чего? — недоуменно воскликнул Херман.