И впервые задумался о том, как сокрушительно серьезное искусство для женщины, дерзнувшей приобщиться к нему. Занявшись мужским ремеслом — будь то врачевание, писательство, космонавтика или квантовая механика, она, скорей всего, справится — ну, разве что, физически надорвется, имея в тылу, как водится, не поддержку, а ревниво требующего свое супруга и детей в придачу. Но любая деятельность, доведенная женщиной до стадии всепоглощающего искусства, неизменно подкосит в ней женское естество и породит неисправимый духовный изъян. А, может, этот изъян первичен — и именно он побуждает женщину предаться своему делу как служению, видеть в нем личную миссию на земле?
1 Ұнайды
Занявшись мужским ремеслом — будь то врачевание, писательство, космонавтика или квантовая механика, она, скорей всего, справится — ну, разве что, физически надорвется, имея в тылу, как водится, не поддержку, а ревниво требующего свое супруга и детей в придачу.
1 Ұнайды
но нигде, кроме как в однажды заклятом на пустоту45 и сумевшем ее побороть Петербурге, так не стиснет сердце при виде застиранного лоскута далекого неба над грозно обступившими со всех сторон многоглазыми стенами…
— Дурак ты, Клим, — горько и оттого как-то необидно сказала Оля. — Поговорку знаешь? «Кто платит — тот и музыку заказывает»… А вот я не хочу, чтобы музыку кто-то для меня по своему вкусу заказывал. Потому что это не музыка, а моя жизнь.
Желание обладать небольшим глиняным жбаном со свежим молоком побеждало любые приличия, нивелировало жалкие светские условности; нравы сдвинулись; голод, страх и нищета уравняли всех.
Господи… Как же это случилось… Что есть вот такие фотографии в газетах… В обычных газетах… И Ты еще не уничтожил этот мир…
Не нужно больше никого утешать — потому что утешить давно уже нечем, и ничего обещать — ибо что может обещать смертный?
Сколько душ погубила эта книга, размышлял через тридцать с лишком лет взрослый Савва, — не сосчитать…
Савва и в молодости — правда, был он человеком созревшим и настрадавшимся довольно рано — интуитивно считал этот роман гениальной гнусностью, который нанес бы, как ни странно, меньше вреда, будь опубликован сразу по написании и прочтен теми людьми, для которых — и с которых! — писался. Людьми, прекрасно помнившими каноническое Евангелие, — ведь большинство из них еще приготовишками учило до революции Закон Божий. Подмену бы могли, мягко говоря, не одобрить. Образ «хорошего Сатаны» поняли бы интуитивно правильно — как прелестника, переворачивающего все вверх ногами, а доверившихся ему страсти ради смертных гордецов — заслуженно ввергающего в ад. И Маргаритой бы никто особенно не восхитился — любовь мужчины и женщины не успела тогда до конца извратиться и низвергнуться с небес. Тогда же — и туда же! — книга и сгинула бы вслед за главными героями. Но весь ужас, по дьявольскому без кавычек плану, заключался в том, что доступна-то она стала интеллигентным, а следовательно, падким на «альтернативные мнения» читателям после десятилетий безбожной власти, когда мало кто мог подержать в руках настоящее Евангелие… И вот этим дремучим, полностью невежественным в религиозном отношении людям попал в руки еще недавно запрещенный — а значит, априори заслуживающий доверия! — текст. Счастливые читатели упоенно изучали Евангелие «от Булгакова» и нравственные ориентиры брали из его же книги… А как упивались этим большим и вкусным «глотком свежего воздуха»!
И впервые задумался о том, как сокрушительно серьезное искусство для женщины, дерзнувшей приобщиться к нему. Занявшись мужским ремеслом — будь то врачевание, писательство, космонавтика или квантовая механика, она, скорей всего, справится — ну, разве что, физически надорвется, имея в тылу, как водится, не поддержку, а ревниво требующего свое супруга и детей в придачу. Но любая деятельность, доведенная женщиной до стадии всепоглощающего искусства, неизменно подкосит в ней женское естество и породит неисправимый духовный изъян. А, может, этот изъян первичен — и именно он побуждает женщину предаться своему делу как служению, видеть в нем личную миссию на земле?