Глава первая

Дом, (не) милый дом

Скарборо. Штат Мэн. 29 августа 2020 года

Три. Два. Один.

Мама провернула ключ в замке и толкнула дверь. Та стукнула о стену в коридоре, и первым делом в столбах солнечного света затанцевала поднявшаяся пыль.

Мы дома.

– Какой-то он старый, – сказала Хэлен и скривилась. – И двор дурацкий. У соседей совсем нет детей? Только кошки?

– Кошки – это даже хорошо, – сказала я. – Лучше кошки, чем дети.

– Мне здесь не нравится, – заявила Хэлен.

Мама не слушала. Она спустилась с крыльца и уже вовсю командовала грузчиками. Кому что выносить из грузовика, где ставить коробки и как лучше разместить диван в гостиной. Накануне она наняла человека, который очистит дорожки и лужайку от сорняков. Это было очень кстати: дорожка чертовски заросла, и было вообще не видно, где гранитные плиты вдавились в землю.

Хэлен полезла в почтовый ящик и сообщила, что нашла там паука.

– Замечательно, – сказала мама и вздохнула, с видом великомученицы оглядев наш дом от фундамента до конька старой черепичной крыши. – Что ж, он малость запущен, но здесь сносно.

– В Чикаго было лучше, – буркнула Хэлен.

Мама ничего не ответила. Оживившись, она крикнула грузчикам, чтобы были поаккуратнее с её письменным столом: это винтаж. Винтажным она называла свой старый нелепый стол из Чикаго, ага.

Я молчала, потому что жаловаться, возражать и ругаться было бесполезно. Мы уже приехали сюда. Мы проехали тысячу сто двадцать миль не для того, чтобы Хэлен сказала «Мне здесь не нравится, мам» и матушка прозрела, собрала вещички и бросила нам: «Поехали отсюда, девочки!» Вовсе не для этого. Хуже того, маму можно было запросто взбесить ворчанием. Она сидела на триптофане последние три месяца. Полагаю, даже убойная его доза, которую она с невозмутимым лицом приняла после приземления в Бангоре, не спасёт нас от её праведного гнева.

– Возьми лёгкие коробки и помоги носить, – скомандовала она, будто не слышала Хэлен.

Мы переглянулись. Хэлен было четырнадцать. Самый бунтарский возраст. Она всё ещё думала, что мама в относительном порядке и, если немного потерпеть, можно дождаться от неё нормального диалога. Когда тебе четырнадцать, ты вообще склонна верить всяким глупостям. Я потрепала Хэлен по пшеничной макушке и сказала:

– Зато ты можешь выбрать себе лучшую комнату.

– Правда? – Она немного оживилась.

– Конечно. Если будешь первой.

Ведь их тут всего три, и мама уже знает, кто где будет жить. Чёртова иллюзия свободы, но Хэлен помчалась разгружать поклажу. Я – за ней.

Дом встретил знакомыми старыми стенами. Я помнила их, потому что жила здесь, когда мне было шесть. Старые откосы. Старые деревянные колонны на широкой дощатой террасе. Старые доски на полу. Это дом папиной мамы, моей бабушки. Натали Клайд, моя мама, её терпеть не могла, и после смерти ба долгое время здесь хозяйничали только пауки и мокрицы, а теперь – мы.

В отличие от Хэлен, я знала, что в этом доме нет лучших комнат – они все одинаковые, но мне однозначно достанется самая тёмная – та, с видом на длинную улицу, уходящую на западную окраину города.

Я вернулась в Скарборо двадцать девятого августа, когда на ветках высоких клёнов и узловатых вязов, окруживших мой дом и протянувшихся стройными рядами через всю улицу, уже начали желтеть листья. Здесь вообще осень и зима приходили слишком рано.

Когда мы таскали коробки с вещами и ставили их друг на друга в прихожей и гостиной, задул холодный ветер, какой бывает только сырой ранней осенью. Я была в одной футболке и джинсовых шортах. Очень опрометчиво для штата Мэн. По плечам пробежали мурашки, затылок пощекотали растрепавшиеся в узле волосы. Я успела забыть, какой он – здешний ветер. Злой, колючий и очень, очень сердитый.

Мы носили вещи, пока руки не начало ломить. Я со стоном взяла ещё одну коробку из грузовика. Тогда какой-то высокий рабочий в перчатках, толстовке и бейсболке отложил метлу с металлическими прутьями, которой смахивал листья с лужайки, положил секатор к себе в поясную сумку и сказал:

– Идите в дом, я отнесу!

И забрал у меня коробку, взвалив её на ещё одну.

– Спасибо, – кивнула я ему и по ступенькам поднялась в дом.

Затем, не оборачиваясь и стараясь не вслушиваться ни во что (мама в кухне уже вовсю командовала, куда поставить коробку с надписью «Бьющееся!»), поднялась на второй этаж. Надеюсь, моя старая комната выглядит не так убого, как я её помню.

* * *

Меня зовут Лесли Клайд, и двадцать восьмого августа, вчера в полдень, мне исполнилось восемнадцать. Мы совсем не отмечали мой день рождения, потому что – первое, были заняты переездом из Чикаго в Скарборо. Второе – четыре месяца назад умер мой отец, Роберт Клайд, и все мы оказались в одной могиле с ним. Хотя его уже отпели в церкви, а мы были всё ещё живы.

Все по-разному переживают утрату. Кто-то пускается во все тяжкие. Тратит кучу денег, становится адреналиновым наркоманом, дурманит себя алкоголем. Кто-то теряет волю к жизни. Наша мама не из таких. Ей уже сорок два, и она точно не будет пить, чтобы заглушить свою боль, и не пойдёт в групповую терапию. Как она говорила – «смотреть на идиотов, которые сидят в кружочке и платят за это двадцать два бакса в неделю?! Вот уж нет, чем мне там помогут? Я найду, как потратить эти деньги с большей пользой».

У каждого есть свой способ бороться с болью. Я просто пережила папину смерть как положено, со смирением. Он не ушёл внезапно. Неожиданностью это не было, он долго болел. Хэлен восприняла это тяжело. Неделю плакала, потом, осунувшаяся и бледная, всё же взяла себя в руки и вернулась к жизни.

А мама вот борется радикально.

Четыре месяца нашего безрадостного существования были квёлыми, как сгнившие яблоки. Мы с Хэлен старались не отсвечивать и жили по-тихому, не как раньше. У нас дома больше не слышно маминого смеха или громкой музыки. Мы стараемся вести себя сдержанно, порой даже слишком. Мы скованы цепями траура, в котором устали пребывать. Но мама погружена в него по самую макушку, хотя утверждает, что это не так, и ей недостаточно было попрощаться у гроба со своим мужем и бросить на лакированную крышку горсть земли. Откровенно говоря, всем нам недостаточно этого, и память об отце никто не собирался перечёркивать. Но и ложиться в один гроб с ним – тоже.

Мне казалось, никто из нас. Но потом пришлось внести правки для ясности – никто из нас, кроме матери.

Она ходила к психологу, потому что на этом настоял прежний работодатель. Она уволилась с работы. Ей выписали медикаментозное лечение и успокоительные. Она заплатила психологу по чеку внушительную сумму – какую, не говорила, но я оценила примерный масштаб по тому, что ей пришлось залезть в мой накопительный счёт. В терапию она не верила. Всё, что ей пригодилось, – выписка на лекарства. Она немного забыла, что нам с Хэлен тоже больно и тяжело и что девчонка в четырнадцать не может уничтожать себя из-за онкобольного отца, угасавшего целых мучительных полтора года. Вовсе не может. И я не могу тоже.

Когда терапия, таблетки, группы помощи для тех, кто потерял близких, были отвергнуты, а погружения в работу с головой стало мало, мама решила проблему по-своему. Она отрезала всё наше прошлое. И всё, что мы помнили, знали и любили. Она не хотела оставаться в доме, где каждая вещь напоминала ей о папе, и решила, что мы не будем там жить. Вот так за всех сразу решила. Мы ещё жевали свои утренние хлопья в середине августа, а она уже продала наш таунхаус в Чикаго (сожгла мосты, считай) и сказала:

– Собирайтесь. Мы переезжаем в Скарборо. В старый дом.

Хэлен тогда спросила, где это, а я пошутила, что на другой планете. Видели бы вы, как мать на меня взглянула.

Мы не спорили, помыли свои чашки и начали сборы. Противостоять маме – всё равно что плевать против урагана «Катрина». Бессмысленно, глупо и опасно для жизни.

Вот так я оказалась в Скарборо. Подпёрла дверь коробкой и осмотрелась. Комната взаправду была такой, какой я её помнила. Маленькой, тёмной, обклеенной старыми лавандово-сизыми обоями. С деревянной кроватью, со встроенным в стену шкафом о двух решётчатых дверцах. С комодом, полкой и большим окном, правда, с видом самым унылым – на улицу, деревья и крыши соседских типовых домов. Блеск.

Ванная и туалет были общими на втором этаже. Мама оборудовала себе кабинет в дальнем конце коридора – раньше там была бабушкина швейная комната. Хэлен досталась спальня посветлее. И слава богу, ей эта депрессия вообще ни к чему.

На первом этаже была большая гостиная со стенами, обшитыми старыми деревянными панелями под морёный дуб. Там стояли два больших голубых дивана с бархатными подушками, кресло и – теперь вместо старого телевизора, который грузчики временно снесли в подвал, – огромная отцовская плазма, которую мы взяли больше как память о нём, нежели как реально нужную вещь. Не думаю, что мы будем собираться по вечерам за телевизором всей семьёй. Упаси господи.

Ещё на первом этаже был коридор в тёмно-зелёных тонах, с зеркалом, обувным комодом и крючками для верхней одежды. А также кухня со старой плитой, тёмного дерева гарнитуром и кухонным островом, с большим окном, выходящим на задний двор, и мойкой против него. Обедать полагалось за овальным деревянным столом. Обстановка была такой, что я чувствовала себя в декорациях девяностых годов. Эта трогательная классика прямо из фильмов «Бетховен» чертовски забавляла.

Целый день мы разбирали коробки, но не одолели и половины. После обеда мама закрылась у себя в кабинете. Обедали мы здешней пиццей – в порядке исключения. Мама считала, что пицца как еда – это в принципе плохая идея, но даже она в день переезда сдалась от усталости.

Пицца на вкус была пластиковой, с крахмальными грибами и несколькими тонюсенькими кружочками колбаски пепперони. Зато нам дали в подарок прохладную литровую колу, и я сразу с наслаждением выпила полстакана. Никогда так не уставала, как в тот день.

Новый дом – новые хлопоты. Вода в застоявшихся трубах шла рыжая и ржавая, пока не стекла до нормальной. Одна ванная комната на троих – тоже такое себе удобство. Хэлен привыкла торчать под душем часами, но тут вынуждена была пулей вылететь из душевой. Вдобавок завопила, что там, в сливе, видела мокриц.

До ночи я кое-как привела свою комнату в порядок. Всё, что успела выложить из коробок, распихала по местам. Остальные коробки затащила в шкаф и заперла с глаз долой.

Ночь пришла так быстро, что мы даже не успели осознать: она для нас первая на новом месте, в новом доме. Точнее, в доме, который принадлежал когда-то отцу, а до того – его родителям. Мы жили здесь недолго, в Скарборо, пока папа не получил повышение и не перевёз нас в Чикаго: тогда Хэлен была совсем маленькой. Она, наверно, и не помнит этот дом.

Постельное бельё пахло пылью. Подушки – затхлостью. Стены скрипели, вязы с улицы бросали длинные тени на пол. Я косилась в окно и не могла уснуть. Мне казалось, на меня кто-то смотрит. Дом говорил на все лады, и я готова была спорить – никто из нас толком не спал в ту ночь. А когда накатила усталость от перелёта и переезда, помноженная на многомесячные заботы о человеке, который был обречён умереть с самого начала, пришёл резкий, как чёрная яма, сон. Меня толкнули туда, и я растворилась в нём.

Чтобы стать во тьме – никем. И начать свой долгий путь к себе.

* * *

Он знал: в этом доме свет горит так поздно потому, что никто не спит, хотя в других домах окна уже черны. Но он был терпелив и дождался, когда и в этом всё погаснет. Он хорошо прятался в поздних сумерках, непроглядных и чернильных, какие бывают только в маленьких городах вроде этого. Да, он дождался, когда свет выключат и дом номер одиннадцать погрузится в такую же млеющую сонную тишину, как все остальные.

Если подтянуться на террасной балке и уцепиться за черепицу на низкой крыше над ступеньками, можно взобраться на узкий выступ, куда поместится только половина стопы. Затем, если ты достаточно ловок, можно пройти по нему и вскарабкаться на второй этаж.

Там, с западной стороны, есть окно с пыльными тёмными стёклами. Сколько ни заглядывал он в него до, там не было почти ничего интересного. Только старые фотографии, приклеенные цветным скотчем к лиловым обоям, и на них – девочка лет пяти или шести с каштановыми тёмными волосами, со смуглым личиком, с наивной широкой улыбкой. Там были ещё другие люди, но девочка казалась ему лучше всех.

Он иногда смотрел в это окно. В окно дома, который долгое время пустовал. Он всегда нравился ему, этот дом. Он мечтал поселиться в таком однажды. Думал, что никто сюда никогда не явится, но сегодня случилось что-то удивительное: девочка сошла с тех фотографий. Она очень даже выросла, но улыбка была, кажется, такой же славной, как в детстве. Вот только девочка превратилась в девушку.

Ему нужна была девушка, и эта была прекрасна.

Он легко прыгнул без разбега, вскарабкался по той самой балке на ту самую крышу. Затем прыгнул ещё – мимо выступа, сразу цепляясь за оконный карниз сильной рукой, подтянулся и заглянул в окно, где уже крепко спала она. Он увидел её сразу, пусть в комнате и было дьявольски темно. С этим не беда, его самого частенько звали дьяволом.

Он приложил козырьком ладонь к лицу и сгорбился, крепко держась рукой за ржавый откос. Прильнул к стеклу ещё ближе. А ну как она проснётся? Что тогда увидит?

Маску, зашившую ему рот, иначе тот, верно, отпал бы в немом вопле, как с картины Модильяни. Он задумался. Хотел бы показаться ей сейчас?

Нет. Пока слишком рано. До этого нужно ещё много всего сделать.

Он склонил голову чуть вбок, прищурился в прорезях глазниц. Никто не видел тень от тени в темноте оконного навеса. Это было самое желанное и самое безопасное место на земле. Девушку за окном звали Лесли, и она повернулась набок, скинув одеяло. Под ним показалось обнажённое бедро. Облегающая короткая майка, в которой она спала, облепила тело, как вторая кожа. Лучше, чем кожа.

Он посмотрел в небо, откинув назад голову и обнажив кадык над тугой горловиной чёрной футболки. Да. То, что она приехала, – знак.

Он скоро всколыхнёт этот город. Изменит всё, чем живут люди здесь. Хорошо это или плохо? Это неотвратимо, как дождь, буран, торнадо или буря. Это перемены.

К лучшему или к худшему? Перемены случаются, как стихийное бедствие. Они есть, и от них не сбежать. Очень скоро всё здесь переменится.

Он взглянул в последний раз за эту ночь на неё, обещая себе, что у них будут другие ночи. Что он придёт к ней и завтра. И послезавтра. И когда захочет.

И очень скоро перевернёт её жизнь, потому что теперь она принадлежит ему, как и всё в этом городе. И потому что он так решил.

* * *

Если бы его могучая грудь не подымалась и не опускалась, можно было бы с лёгкостью подумать, что пленник, заключённый в камеру с толстыми бетонными стенами, мёртв. Но даже если бы он не дышал, Иктоми не решилась бы сказать однозначно, слышит он её или нет. Потому что он умел притворяться и был плутом и мастером лжи, пускай не он был богом обмана, а Йелль или Койот – а может, оба сразу. И, хотя он был погружён в глубокий искусственный сон, она не могла также утверждать, что он не проснётся, если уже не проснулся.

Она не доверяла ему.

Он был опасен из-за колоссальной мощи, которой обладал и которой так небрежно распоряжался. Но теперь Иктоми нашла способ сделать так, чтобы он служил ей, хочет того или нет.

– Всё спокойно, мэм, объект не подавал признаков активности, – сказал Джо Кассиле, которого она наняла как одного из лучших специалистов по совету вышестоящего руководства.

Собственно, этой рекомендации он заслуживал, хотя Иктоми поспорила бы с этим. Лучшим в её глазах был Кит, но Кит принадлежал ей и только ей, и он был слишком хитёр, а она не могла позволить ему наблюдать за пленённым повелителем кошмаров.

– Хорошо. – Она медленно подняла руку и постучала длинным, острым тёмным ногтем по пуленепробиваемому стеклу в толстой запечатанной двери.

Тонкая, высокая, гибкая женщина в отлично пошитом костюме-двойке и с чёрными волосами, убранными в гладкий узел, замерла среди громады железа, стали и бетона, спрятанных под толщей стекла в небоскрёбе, принадлежавшем компании «Энтити Инк».

– Я хочу, чтобы вы удвоили охрану и вели за ним постоянное наблюдение, – сказала она, неприкрыто любуясь тем, кто был заточён её же стараниями в бетонную тюрьму.

– Мы осуществляем непрерывный контроль через камеры, датчики движения и охранника.

Иктоми повела изящной, ухоженной рукой, и Кассиле замолчал.

– Нет. Вы не знаете всех его возможностей. И не всё за вас сделают камеры, а одного наблюдателя недостаточно. Он способен влиять на технику. Хотя мы и глушим сигналы с той частоты, с которой он способен повелевать ею, но человека обмануть сложнее, чем машину. А единственный наблюдатель может устать или отвлечься, и тогда случится то, чего допустить никак нельзя.

Иктоми с лёгкой вежливой улыбкой и абсолютно холодными глазами взглянула на наёмника. От улыбки этой, похожей на хищный оскал, у Джо по спине под бронежилетом пробежали мурашки.

– Думаете, я предлагаю вам такие выгодные контракты за то, чтобы вы выполняли работу пары операторов за пультом контроля видеокамер? Поверьте, мистер Кассиле, – Иктоми приблизилась к двери, обдала дыханием стекло и вгляделась в болотный туман, окутавший колодезное тёмное помещение, точно густой белёсый пар, – в случае с ним лучше смотреть в оба. И порой человеческий глаз увидит быстрее и больше. Пусть наблюдателей будет двое. А лучше – четверо. Если у вас не хватает людей, увеличьте свою команду.

– Но, кроме них, больше нет других кандидатов, – тихо сказал Кассиле и сглотнул, когда Иктоми взглянула на него через плечо. – Нас и так только четверо, мэм. Не считая тех троих. Но я не доверяю этим пинто [8], мэм, как хотите!

В её тёмных глазах, возле едва приметных двойных зрачков, отливавших странным сиреневым бликом, не было ничего человеческого. Она покачала головой, и Джо замолчал, поняв, что её не стоит перебивать.

– Тогда создайте новых, – велела Иктоми и, взглянув на дорогие наручные часы, степенно отошла от камеры. – Хотя бы из тех, на кого охотятся в Овхаре. Выберите среди них кого получше.

Джо Кассиле, потерев гладко выбритый затылок, с трудом удержался, чтобы не выругаться. Проблем не оберёшься с этой компанией, пусть стерва Паучиха и платит весьма прилично, а тут ещё это!

– Позови Уокера, – резко сказал он наблюдателю. – Пусть сменит тебя, а ты поднимайся в центр, есть разговор.

– Хорошо, командир.

Последний раз бросив короткий раздражённый взгляд на бессознательного узника, из-за которого у них было столько мороки, Кассиле пошёл к служебным лифтам, доставая из-под форменной куртки спецпропуск. Вскоре его шаги, гулко отдающиеся в пустом коридоре, стихли, и некоторое время всё было спокойно.

Но камеры не уловили, как на лице пленника, закутанного в кокон из алых нитей и подвешенного за их бесчисленное множество в самом центре бетонного колодца, точно в паутине, приоткрылись три пары узких красных глаз. Веки дрогнули, послышался короткий вдох – и он втянул в грудь воздух, которым дышала богиня Иктоми.

А затем вновь погрузился в сон.

Глава вторая

Бай-бай, Кейси

Скарборо. Штат Мэн. 17 сентября 2020 года

– Лесли. Лесли!

– Боже, она цела?!

Кто-то убрал упавшую стремянку. Потом меня подняли. Несколько пар рук трогали и ощупывали руки-ноги. Послышался чей-то смешок. Я принялась слабо отбиваться.

– А крепко её головой приложило, – сказал какой-то парень. – Гляди-ка, она меня оцарапала!

Когда звон в ушах стих, поняла, что это был Энтони.

Болел лоб. Ещё – колено и лодыжка. Нужно же было умудриться и упасть почти с семи футов! Какому светлому уму понадобилось поставить меня на стремянку? Я потёрла кулаком глаза. В них то темнело, то светлело.

– Ты в порядке? – очень медленно, почти по буквам, спросила Дафна, склонившись надо мной.

Я моргнула раз-другой, сфокусировала взгляд на ней и заявила:

– В большем порядке, чем твоя причёска.

Дафна вздохнула, отвела со лба редкую чёлку и объявила:

– Она бредит.

Я осторожно села: с двух сторон меня поддержали. Внимательно посмотрев на поваленную стремянку, спросила:

– Красиво хоть грохнулась?

– Нет, прям камнем. Помнишь? – обрадовалась Дафна.

Энтони нахмурился.

– Не думаю, что помнит. Не стоит к ней сейчас особо с этим приставать.

– Почему? Она должна знать, что опозорилась. А мы поймём, в каком она состоянии. Если даже не покраснеет, всё о’кей. Может, вызвать такси и съездить в больницу?

Больница! Ох, нет. При одном слове всё внутри сжалось. Сердце стало как сплошная рана, но я сделала беспечный вид и отмахнулась:

– Обойдусь.

Энтони и школьный рабочий в оранжевом жилете подхватили меня под локти, я медленно встала и посмотрела по сторонам. Голова была точно колокол.

– Всё в порядке? – спросил немолодой усач в таком же жилете. Он стоял неподалёку и с укором глядел на меня.

– Вполне.

Он покачал головой и сделал знак второму:

– Ты бы, милочка, поосторожнее себя вела. Так и разбиться недолго. Вик, бери лестницу и тащи в фургон. А вы, ребята, – и он неодобрительно осмотрел нас троих, – постарайтесь теперь без травм.

Он побрёл за напарником, который легко поднял стремянку и уложил её в кузов грузовика, припаркованного на школьной стоянке. Мы молчали – все трое, пока рабочие не уехали вместе с проклятой лестницей. Дафна вздохнула:

– Украсили, называется, школу к Хэллоуину. Что скажешь в своё оправдание?

– Что до Хэллоуина времени – больше месяца.

– Мне кажется, ей сейчас не до твоих расспросов, – заметил Энтони. – Не ты полетела вниз головой на асфальт.

– Я думала, у тебя с координацией всё в порядке.

– Вообще-то, никаких проблем. Просто я не ожидала, что ты установишь лестницу неправильно. – Я посмотрела на содранные колени и расстроенно цокнула языком.

– Кто? – возмутилась Дафна. – Я?! Меня решила обвинить, значит?!

– Не шуми. Дай лучше попить.

Небо по-осеннему хмурилось, зелёные кроны уже тронули золотые и оранжевые цвета. Совсем немного, и скоро их переоденут в другие наряды. На лужайке был вкопан высокий столб с табличкой «Старшая школа Скарборо».

– Хочу домой, – пожаловалась я и отпила воды из спортивной бутылки Дафны. – Украсим двор потом?

– Завтра?

– В никогдабре.

Энтони хохотнул, неторопливо поднял с травы мой рюкзак и закинул его на плечо. Он потрепал меня по волосам, а другой рукой обнял Дафну за плечи.

– Пошли, никогдабрь. Я угощу тебя какао.

* * *

Мы прогуливались по осенней улице, пили какао из автомата и наслаждались вязкой тишиной, какая бывает только в маленьких городах вроде этого. После бесконечного гомона и галдежа школьных коридоров это было прекрасно – просто молчать и идти, слушая, как под ногами шуршат листья.

– О чём задумалась? – спросил Энтони.

Я пожала плечами и отпила какао, не торопясь отвечать. На это не было совсем никакого настроения.

– Ну как хочешь, – равнодушно сказал он.

Я поморщилась и посмотрела в сторону:

– Устала от всего. Думала, хоть шею на лестнице сверну, а нет. Вы с Дафной прямо служба спасения.

– Вот дура, – восхитился он. – А я весь день только и думаю о Камминге и Кокс. Обо всех них. Собакам собачья смерть, конечно, но не до такой же степени я их ненавидел.

– О ком?

Он округлил глаза:

– Точно головой стукнулась… – и отдал мне свой смартфон. – Весь день о них сплетничают! Ты в каком мире живёшь?

– В чудесатом. Я очень плохо знала тех ребят. В курсе, что кого-то грохнули, конечно, все только об этом и говорят… Кто они такие?

– Иногда полезно общаться не только с нами. – Почесав в затылке, Энтони щёлкнул пальцами. – О’кей, помнишь рыжую девчонку с биологии? Прямые волосы. Высокая.

– Ты думаешь, я замеряю их ростомером?

– Я думаю, ты язва. Это одна из самых популярных девушек в старшей школе, как ты вообще можешь не знать такого?

– Я мало заинтересована в социальных взаимоотношениях. Дай мне скидку! Я здесь каких-то две недели.

– Это не оправдание. Так и скажи, ты – одиноко одинокий одиночка.

Его правда. Слишком человеколюбивой я никогда не была, хотя изгоем – тоже, так, серединка на половинку, но с Энтони Валорски и Дафной Льюис сошлась очень быстро. Хотя, буду честна, Дафну я знала с детского сада, только потом мы с ней не общались, когда мы с семьёй уехали в Чикаго. Так что это не считается.

– Ладно, что теперь? – лениво спросила я. – Это из их компании кого-то убили?

Энтони загадочно улыбнулся и открыл на телефоне передовицу «Скарборо сегодня».

– Ты хотела сказать, всю их компанию?

Я опустила глаза на экран и прочла:

РЕЗНЯ В ПРИГОРОДЕ СКАРБОРО

КТО СЛЕДУЮЩИЙ?

Ночью с шестнадцатого на семнадцатое сентября в доме семьи Кокс были найдены убитыми пятеро подростков-одноклассников, учащихся Старшей городской школы. Согласно последним данным и свидетельским показаниям, четверо из них были зарезаны. Полиция не разглашает деталей. Тело своей единственной дочери, Кейси, уже опознали её родители, Карл и Рейчел Кокс. Кейси была жестоко выпотрошена. По предварительным данным, опрошенные соседи не были свидетелями ничего подозрительного в тот вечер. Полиция начала расследование по делу…

Я вскинула брови:

– Ничего себе.

– Их всех прирезали, как свиней. Дэрил сказал, кухня и внутренний дворик все в крови. И у них не досчитались языков и много чего другого… а саму Кокс подвесили к забору, вывернув буквально наизнанку, и снесли нижнюю челюсть. Можешь представить себе, какой её положат в гроб?

Меня передёрнуло. Тревога стиснула сердце холодной рукой. Я посмотрела в серое осеннее небо и нахмурилась, словно пытаясь отстраниться от новости, которая потрясла весь город. Она была дурной настолько, что отпускать так сразу не хотела.

– Вот уж некстати матушка сюда переехала, – пробормотала я. Энтони что-то вопросительно промычал. – Нет-нет, я сама с собой.

– Ты с этим завязывай, – усмехнулся он. – Так и свихнуться недолго. Слушай. Хочешь ко мне? Дома братец, но он приезжает только на обед, а потом свалит в участок допоздна… Давай, что ли, посидим, пожуём чего-нибудь. Включим фильм. Да просто отдохнём от всей этой белиберды.

– Лучше домой. Прости, Тони. Правда устала.

Остаток пути мы молчали, погружённые каждый в свои мысли. Тони активно с кем-то переписывался, а я в который раз с удовольствием разглядывала Скарборо. Такой типичный небольшой американский городок. Место тихого ужаса. Здесь, часом, нет своей улицы Вязов? Антураж и небольшие атмосферные магазинчики наталкивали на мысль, что есть. Большинство частных, похожих друг на друга домов располагались в специально отстроенном жилом районе, сначала на небольшом расстоянии друг от друга, затем – всё дальше и дальше. Люди при деньгах предпочитали жить в пригороде, как те же Коксы. Земли там было больше, соседи не мешали. В центре были отстроены пятиэтажные дома с квартирами. На западе Скарборо высились недостроенные высотки, которые должны были сначала стать офисным комплексом, затем – жилыми домами, первыми в новом квартале, а после – торговым центром. Ни то, ни другое, ни третье не помогло строительству завершиться. Долгострой так им и остался и переходил от одной компании к другой, словно эстафетная палочка.

Между старых тополей и вязов наконец показался мой дом. Каре зелёной лужайки, заросшие кусты, корявые тёмные вязы по обе стороны дороги. Серая крыша и светлые стены с краской, которая успела кое-где облупиться из-за времени и сырой скарборской погоды. Тони вздохнул:

– Мы на месте, босс. Ты точно в порядке?

– Да. Конечно.

– Приложи дома лёд к голове, – посоветовал он.

– Я не ударилась головой.

– По твоей реакции так не скажешь.

– Да иди ты!

Тони с довольной улыбкой бросил «пока» на прощание и поплёлся по дорожке между деревьев к себе домой, а я зашла за наш низенький, некогда белый, а теперь посеревший от времени и непогоды штакетник. Сунула руку в карман джинсовки и нашла ключи. Домой не хотелось, но нужно было идти. Я разочарованно посмотрела на дорогу, уходящую лентой за холмы, вдаль, к горизонту.

Медленно гаснущий закат уже начал разливаться персиковым и алым. Смеркалось. Я поднялась на террасу и провернула ключ в замочной скважине. Тихо открыла дверь.

Как толчок в грудь, меня оглушил громкий мамин голос:

– Господи боже, Лесли! Ты видела, который час?..

Час расплаты?

* * *

Наказание всегда должно быть соразмерным преступлению.

Так писали в учебниках социологии, так говорили во всех правовых передачах. Очевидно, мама никогда в жизни не была знакома с этой простой истиной, потому что я опоздала всего на полтора часа, но распекали меня так, словно домой не явилась вовсе.

Я смотрела ей в лицо, в усталые тёмные глаза. И ещё – на плотно сжатые челюсти и скрещенные на груди руки. Она осунулась за эти четыре месяца. Странно, но даже когда отец уже неизлечимо болел, она была этакой живой весёлой пышкой. Когда он ушёл, жизнь начала стремительно слезать с костей вместе с мясом. Но разве не должна была она пережить пик своего горя за полтора года рабского ада – ада, где все живые и здоровые члены семьи поклоняются своему умирающему идолу?

И вот теперь она стояла на верхней ступеньке лестницы и смотрела на меня драматично – сверху вниз. Лицо было заткано закатными тенями из узеньких окон по обе стороны двери, волосы – в полном порядке, убранные в небольшой пучок, но что-то в выражении глаз придавало Натали Клайд странной жёсткости. Юбка воланом, как агрессивный росчерк, шла выше щиколоток. Каждая черта была знакома как собственное отражение. Даже больше. Но я покрылась холодом, когда она покачала головой:

– Эта безответственность…

Узнаю тон. Мне от него дурно. Кажется, я в одном из своих кошмаров, но только этот – наяву. И вроде бы она ничего ужасного не говорит и не делает, но хочется сбежать. Или чтобы это скорее кончилось. От собственного безволия меня передёрнуло. Я знала: иногда проще и лучше сказать не то, что думаешь, а то, что от тебя ждут:

– Прости, мам. Этого больше не повторится.

И вот я опять оправдываюсь. Она посмотрела на меня с презрительным выражением лица, как на моль, на муху, на ничтожество, на пыль, – и сложенные в замок руки знаменовали жест «я так недовольна тобой». От него одного у меня вся спина была в мурашках. Не знаю почему. Какой-то странный священный ужас ребёнка перед родителем.

– И это всё? – Голос звучал эхом былого гнева, сейчас в нём было лишь разочарование. – Хэлен должна была поехать с тобой в церковь на хоровое пение, но ты опоздала, и теперь я повезу её на машине. Вместо того чтобы работать.

Говорилось с укором и в упрёк. Я попыталась всё исправить:

– Я отвезу её на такси. Никаких проблем.

– Ты всегда создаёшь проблемы. – Как она так умудряется? Говорит спокойно, а лучше бы, кажется, кричала. – Из-за твоей безответственности вечно всё так.

– Прости, я правда не хотела. Мисс Хилл оставила меня после уроков. Я вообще-то сказала, что занята…

Она брякнула ключами в руке и начала спускаться. Когда последняя ступенька тихо скрипнула под её ногами, мама, совершенно игнорируя меня, прошла мимо, сняла с крючка пальто и неторопливо оделась, крикнув в тёмную гостиную:

– Хэлен! Сколько раз ещё повторять? Я выхожу через две минуты. Ты к тому времени уже должна была собраться.

– Сейчас!

Я стояла с рюкзаком на плече и виноватым лицом, не смея раздеться.

– Хэлен! – снова позвала мама. Меня в прихожей словно не было. – Долго будешь копаться?

Хэлен вышла из гостиной полностью одетой. В одной руке у неё был внушительного размера красный рюкзак, в другой – концертный костюм в чехле. Она отдувалась и недовольно косилась на маму, но, когда встала напротив меня, голубые глаза метали молнии уже в мой адрес.

– Ты, – говорит и тычет в меня пальцем, как в предательницу, – ты опоздала!

– Я случайно, малышка.

Вряд ли это её убедило. Мама поджала губы:

– Садись в машину. И быстро.

Сестра прошмыгнула мимо нас в дверь, впуская в тёмный коридор остатки последнего закатного света. Мама неодобрительно покачала головой:

– Ну и вид у тебя…

– Я упала со стремянки, – пришлось сознаться.

– Что ж, ничего другого я от тебя не ожидала. – Она посмотрелась в зеркало и набросила на шею платок. – Всё потому, что ты жуткая растяпа. Ты неорганизованная. Однажды сломаешь шею из-за своей невнимательности. Ладно, всё равно… – она поправила волосы и оценивающе повернулась боком в зеркале, – это бесполезно. Тебя уже не перекроишь. Так. На кухне размораживается курица, приготовь её к ужину. И наведи порядок в своей комнате. Вещи так и остались неразобранными. Неужели тебе нравится жить в таком свинарнике?

– Мам.

Она осеклась и сузила глаза.

– Ты в курсе, какой в шкафу бардак? Поэтому ты всегда ходишь такой помятой…

Я небрежно бросила:

– Ма. Ты вроде как на хоровое пение опаздывала. Может, поторопишься?

– Что ж. – Взгляд её был ледяным, тон – бритвенно-острым. – Оставайся. – Она резко взялась за дверную ручку и потянула на себя. – Раз тебе всё равно, как ты живёшь, так мне тем более плевать. Это твоя жизнь. Только твоя.

– Ма, я всё сделаю. Просто давай не будем ругаться. Знаешь, я…

Но она уже вышла за дверь и хлопнула ею. И пусть на языке оставался противный кислый привкус ссоры, всё равно стало легче. Как и всегда – одной.

* * *

– По последним данным, расследованием занимается Департамент полиции округа Скарборо. Неизвестный убийца ярко заявил о себе, оставив кровавый росчерк в истории города и убив пятерых учащихся Старшей школы. Пока тайна следствия не разглашает всех деталей совершённого преступления, полиция отрицает, что Скарборо стал одним из городов, где появился свой маньяк. Но это событие уже всколыхнуло спокойную жизнь города и навсегда отпечаталось в памяти жителей датой скорби. Независимые свидетели заявили прессе, что убийство было совершено с особой жестокостью: однако следствие не торопится разглашать подробности. Шериф Эрик Палмер на сегодняшней пресс-конференции сообщил, что на орудиях убийств и месте происшествия не было найдено посторонних отпечатков пальцев. Но жители хотят знать: неужели дружеская вечеринка закончилась бойней из-за личных распрей участников? Завершится ли кошмар в Скарборо на этой трагической ноте или нас ожидает новый акт жестокости? Эбигейл Виздом, третий канал.

Я удобно устроилась на диване, поджав под себя ноги и не отрываясь от телевизора. Курица подрумянивалась в духовке. Кукурузные хлопья давно размокли в чашке с молоком, и я отставила их в сторону: мне было всё равно. Гораздо важнее совсем другое. За спиной репортёра, вещавшей из ухоженного дома, огороженного жёлтыми полицейскими лентами и окружённого рощицей из пышных деревьев, парамедики выносили тела, накрытые специальными простынями.

Я щёлкнула пультом. Экран погас, в гостиной сразу стало очень тихо. Я сунула в рот ложку хлопьев, прожевала. Интересно, почему копы так категорично заявили, что в доме не было никого постороннего? Там ведь такая глушь. На несколько миль – ни соседей, ни единой живой души. Значит, они нашли доказательства, что убийца – один из приглашённых гостей?

Есть, конечно, такие убийцы, которые сами желают открыть миру свои личности. Ну вот Зодиак например. Он оставлял письма полиции с каждым новым преступлением. Или Карточный убийца в Испании. Он убивал красивых девушек и рядом с их телами подкладывал игральные карты. Вопреки убеждению, на самом деле немногие маньяки имеют свой фирменный почерк. Это просто красивое голливудское клише. Не у всех на это хватает мозгов, желания и фантазии. Не все убивают ради послания. Но если этот наш скарборский убийца – один из одержимых своей манией величия урод, развесивший кишки убитой девушки по деревьям и забору, – то у нас большие, очень большие проблемы, а копы просто чего-то недоговаривают.

Я встала с дивана и задумчиво остановилась против окна.

Снаружи давно стемнело, только подъездные дорожки и палисадники в соседских домах освещались фонарями. Улица казалась безжизненно тихой. Почти возле каждого дома стояло по припаркованной машине. Это значило – все, кто должен быть дома, уже и так дома.

Я сняла тонкий трикотажный жилет и осталась в домашней юбке и майке на бретельках. Жёсткая ткань юбки саднила разбитые коленки. Я неторопливо взяла ложку и миску с остатками хлопьев, прошла на кухню и помыла посуду. Возле раковины было ещё одно окно. Отжимая губку от пены, я внимательно рассмотрела наш задний дворик, пустой и тихий, как всегда.

Чтобы побороть тревожное чувство после просмотра новостей, где по местным каналам говорили только об убийстве школьников, нужно занять себя чем угодно, хотя бы уборкой. Но первым делом прошлась по дому и второй раз за вечер тщательно проверила щеколды на окнах и замки на двух дверях – входной и во двор. Не то чтобы я верила, что пресловутый маньяк обязательно заберётся ко мне в дом после просмотренного новостного эфира… но всё же.

Я поплелась наверх и, щёлкнув выключателем в комнате, уныло обвела взглядом неразобранные коробки и одежду, которая была разложена где угодно, но не там, где нужно, и бардак на письменном столе. Мне не нравилась эта спальня и не нравился этот дом. Ужасно не хотелось жить здесь, приводить в порядок это место и делать его своим. И, хотя сам Скарборо был весьма неплох, домой меня не тянуло. Ни капельки.

Я открыла одну из коробок, уже позабыв, что туда сложила. Оказалось – тёплые вещи: пуховик, свободное шерстяное пальто и пару курток. В другой коробке были книги. Раз полки в старом шкафу пустуют, пришло время расставить их по местам. Я отпихнула коробку с одеждой в сторону и с трудом подтащила к стеллажу книжки, доставая их – одну за другой. И куда мне столько? Все давно прочитаны, а перечитываю лишь единицы. Не к каждой истории хочется вернуться. Я провела ладонью по «Коллекционеру» Фаулза и достала следом «Игуану» Васкес-Фигероа. Страшные истории о страшных событиях. Слишком тяжёлые, чтобы расслабиться, но такие притягательные.

Вдруг зазвонил телефон. Он лежал на туалетном столике с овальным зеркалом на стене. Экран моргал во время вызова, на нём высветился номер какого-то Д. Такета. Кажется, это тот высокий парень с литературного класса, который всегда сидит в наушниках: мы недели две назад обменялись книгами. Такое было учительское задание. Он отдал мне Мелвилла, я ему – Лавкрафта, «Хребты безумия». К его «Моби Дику» я пока не прикасалась. Не было времени.

Зачем он звонит? Я сдвинула ползунок и ответила:

– Алло?

– Привет, Лесли.

Голос низкий, с хрипотцой. Я попыталась вспомнить имя Д. Такета. Дэннис? Даниэль? Дэмиэн? Джордж? Чёрт, как неловко.

– Привет. – Я зажала трубку между ухом и плечом и вынула из коробки «Доктора Сон» Кинга. Суперобложка уже где-то потерялась.

– Чем занимаешься? – небрежно спросил он.

Я прикинула, стоит ли отдать книжку в местную библиотеку – наверняка её с удовольствием бы приняли. Или всё же оставить себе? Я любила Кинга, и книжка эта очень даже неплоха. Я бы сказала, получше «Сияния» в каком-то смысле, хотя критики посчитали иначе и выкатили ей не слишком высокий рейтинг.

– Убираюсь дома. А ты?

– Можно сказать, тоже.

– Забавное совпадение.

Интересно, а куда я дела его книгу? Не хватало только потерять. Я рассеянно обвела комнату взглядом. Куда мог запропаститься такой толстый том?

– И не говори. Мир полон совпадений. Видела сегодня по новостям, что творится?

– Я в шоке, что это происходит у нас в городе. – Я вернулась к коробке и отложила в сторону «Маленького принца» Сент-Экзюпери.

Никогда его не любила. Это издание – красивое, с бесподобными иллюстрациями – подарила Брук, моя старшая сестра, которая сейчас живёт в Бостоне. Не скажу, что она хорошо знает мои вкусы. Инфантильная метафорическая сказка про Принца и Лиса меня не впечатляла даже в детстве. Я машинально перелистала несколько страниц и на титульной увидела подпись:

Дорогой сестрёнке Лесли! С днём рождения!

28 августа 2016 года.

Брук

Мне тогда было тринадцать. Я захлопнула том и отложила его в сторону. Отдам Хэлен или подарю кому-нибудь.

– О да, – протянул Дэ-Такет. – Мир сходит с ума, у людей в головах одна дикость.

– Дикость? – Я улыбнулась. – Скорее, жестокость. Послушай, ты что-то хотел?

– В плане, от тебя? – Он хмыкнул. – Да нет, просто решил поболтать. Позвонил, потому что, знаешь…

В трубке послышался вздох.

– Как-то не по себе стало после этого всего. Я сейчас дома один. Это немного напрягает.

– Да, я тоже. Но меня отвлекает уборка.

Я вышла из комнаты. В коридоре свет был ужасно тусклым. Дэ-Такет молчал, и я неловко продолжила:

– Ну так может у тебя есть друзья, к которым можешь сходить в гости и развеяться?

– С ума сошла. – Дэ-Такет хрипловато рассмеялся. Голос всё же взрослый. Я бы сказала – не мальчишеский, а мужской. Это немного странно. Какой был голос у него в классе? Я не помнила. – Сейчас только дурак сунется на улицу.

– Думаешь, все боятся убийцу? – Я усмехнулась, щёлкнула в ванной комнате выключателем.

В старом плафоне под потолком зажёгся свет. В маленьком сетчатом окошке вилась мошкара; перемотанный изолентой кран – мама всё никак не вызовет мастера – немного подтекал.

– А ты считаешь, нет?

– Ну чтобы тебя реально боялись, мало единожды кого-то замочить.

Я открыла воду. Она забила пенистым потоком о фарфоровые толстые стенки раковины и начала с шумом убегать в слив.

– Согласен. Но сдаётся мне, это не первое его убийство. И не последнее.

– Да с чего бы. Мы же не знаем всех подробностей, – возразила я, хотя в глубине души была с ним согласна. – Может, этот парень просто чокнулся. Ну знаешь, забрался к ним в дом и перебил всех за пару баксов в кошельке и украденные мобилки.

– Полиция говорит, ничего не украли.

– Будто они так тщательно проверяли. Знаешь, большинство убийств происходит на бытовой почве, и не всегда для этого нужен какой-то супермотив. Шериф вообще сказал, это всё несчастный случай.

Я выключила кран локтем, стряхнула воду с мокрых рук и пошла обратно в комнату, мимо двери в мамин кабинет – он был всегда заперт. Напротив – её спальня. Дальше – комната Хэлен, самая солнечная в доме. И в самом конце коридора, с чердачным люком прямо над дверью, – моя комната.

– Думаешь, это не маньяк? – усомнился Дэ-Такет и хмыкнул. – Ты оптимистка.

– Стараюсь.

– А кто же их грохнул? Пять человек. Кровищи было. Так по телеку сказали.

– Тебе нужно меньше смотреть телек. – Я улыбнулась.

– Вот как? Так что, ты веришь этому козлу Палмеру, что они массово самоубились, по-твоему?

– Иногда происходят странные вещи. Если это не убийца, то они сами могли упороться наркотой или алкоголем и перебить друг друга. Или всё это сделал какой-нибудь их бешеный дружок. – Я толкнула дверь к себе. – Я читала в одном блоге, что у ребят в доме нашли марихуану. Вот тебе и мотив. Молодёжь с нестабильной психикой. Большая тусовка. Такая ерунда случается постоян…

Я запнулась и замерла на пороге своей спальни, растерянно глядя на поднятую оконную раму. От тихого ветра мягко колыхались полупрозрачные вуалевые шторы. Ночь вместе с прохладой незваной гостьей вошла в комнату, и я почувствовала, как по коже пробежал озноб.

Дэ-Такет что-то ответил в трубке, но я не слушала. Это чёртово окно было заперто.

– Алло? Эй? – Он помолчал. – Алло? Ты в порядке?

Нет, не в порядке. Я опустила раму и замкнула щеколду, тревожно озираясь. А вдруг кто-то успел пробраться в дом?

– Да, я здесь. Слушай, извини, но мне пора.

– Пора? – удивился Дэ-Такет. – Постой. А ты…

Однако я уже сбросила звонок и зашла в список контактов. Появилось странное чувство надвигающейся беды. Не успев нажать на вызов, я вздрогнула: телефон зазвонил.

Снова.

На экране высветился контакт: Д. Такет.

– Чёрт.

Я раздражённо сбросила его и набрала маму. Сначала были долгие гудки. Всё это время сердце тревожно билось им в унисон.

– Слушаю, – ответила она наконец. Голос был раздражённым.

– Мама! Мам, прости, что отвлекаю, это очень важно. Только не сердись. Хочу спросить, вы скоро вернётесь?

Вместо ответа грянула органная музыка. Я отодвинула телефон от уха и поморщилась. Когда всё смолкло, мама ответила:

– Репетиция заканчивается через сорок минут. Что-то срочное?

– Да. Понимаешь…

О таком говорить странно, а молчать страшно. Я нервно зачесала волосы за уши и продолжила:

– Когда вы ушли, я проверила все окна и двери, и… это…

– Давай короче, я в церкви! Здесь нельзя говорить по телефону, – шикнула она.

– Сейчас у меня в комнате открыто окно. Я точно помню, что закрывала его. Понимаешь?

Она помолчала. Я думала – насторожилась, но она лишь тяжко вздохнула:

– Ты всё забываешь. Его тоже наверняка забыла закрыть.

– Я уверена, что нет! Мам. Я серьёзно.

– Я тоже. Ты целый день надо мной издеваешься. Нарочно, да?

Я беспокойно прошлась по комнате, открыла дверцу шкафа. Там было пусто, как и под кроватью. Это немного успокоило меня, но, с другой стороны – за такую уйму времени тот, кто пробрался в дом – гипотетически, конечно, – мог спрятаться где угодно. Мама продолжила со вкусом чихвостить меня, пока я её не перебила:

– Я вызову полицию.

– Полицию?! – встрепенулась она. – Зачем?

В трубке на фоне детские голоса старательно тянули:

 

Ночь тиха, ночь свята,

Озарилась высота,

Светлый Ангел летит с небес,

Пастухам он приносит весть…

 

– Вдруг кто-то забрался в дом?

Я критически присмотрелась к лампе у окна. Если ей как следует врезать по голове, мало не покажется. Вполне сойдёт за орудие самообороны. Мама вспыхнула на другом конце трубки:

– Ты издеваешься надо мной?!

– Я серьёзно! Мне не по себе.

Орган смолк, голоса тоже. Я с надеждой ждала, что она скажет.

– Хорошо. – У неё звенел голос. – Чёрт возьми, Лесли, почему с тобой вечно происходит какая-то ерунда? Если это просто твоя невнимательность…

Она помолчала, наверное, чтоб я прониклась её невысказанной угрозой, и наконец заявила:

– Мы сейчас переоденемся и приедем. А ты лучше позвони миссис Кук. Она наверняка у себя.

Миссис Кук была нашей соседкой. Двор у неё был немного запущен, она частенько отдыхала у себя на террасе в кресле-качалке и собирала купоны на продукты.

– Мам, – терпеливо сказала я. – Миссис Кук сто лет. И у неё сто кошек пополам с шизофренией и старческим маразмом.

– Хорошо, я позвоню сама. Запри дом и подожди нас у неё. Думаю, ты просто забыла закрыть окно и подняла панику, – проворчала она. – Я схожу за Хэлен. Она будет ужасно расстроена, что мы уедем раньше. Это ведь генеральная репетиция, последний прогон!

В трубке послышались гудки. Я прижала ладонь ко лбу: казалось, он горел.

Когда всё в моей жизни стало таким непростым? Когда отец умер? В тот момент начался отсчёт? Или гораздо раньше?

Я взяла джинсовку из шкафа, накинула её на плечи и вышла из комнаты, когда чья-то длинная тень скользнула по стене на лестнице. Кто-то поднимался сюда. Я попятилась назад, в комнату, неотрывно наблюдая за растущей тенью. Тихо прикрыв за собой дверь, сразу провернула щеколду, впрочем, понимая, что это бесполезно – мою хлипкую дверь можно выбить одним ударом. И отмерла, когда круглую ручку дёрнули несколько раз.

Незнакомец потряс её, потом пару раз стукнул кулаком в дверь. Сжав плечи, я отступила к дверце шкафа и лихорадочно подумала, не стоит ли спрятаться. Хотя о чём я говорю, в моём шкафу даже ребёнок не поместится. За дверью всё стихло, но я посмотрела вниз и увидела на старых половицах тень, проскользнувшую ко мне в спальню.

Я машинально сунула руку в карман джинсовки и достала телефон. Пальцы не слушались, пока я набирала девять-один-один и нажала на кнопку вызова. Звонок тотчас сбросили. Я пробовала ещё и ещё – безрезультатно. Тогда до меня дошло.

Он глушит мой сигнал.

Вдруг на дверь обрушился град ударов. Каждый был таким сильным, что полотно дрожало на петлях. Казалось, ещё чуть-чуть – и он ворвётся.

Бам. Бам. Бам. Бам. Бам!

Я облизнула пересохшие губы и бросилась к лампе, сжав её в руке. У меня нет ни электрошокера, ни газового баллончика, ни даже чёртовой биты. Абсолютно ничего, чем можно защититься, кроме чёртовой лампы! Тут я вспомнила про окно, подбежала и посмотрела вниз. Всего два этажа, и есть узкий карниз. Я могла бы попробовать перебраться по нему в соседнюю комнату или вовсе спрыгнуть вниз. Две проблемы: я боюсь высоты и плохо группируюсь при прыжке, так что запросто могу свернуть себе шею.

Я подняла оконную раму. Потную кожу на руках и шее лизнул холодный ночной воздух. Вдруг за дверью всё смолкло, и в создавшейся тишине зазвонил телефон, так громко, что я подпрыгнула на месте.

Дэ-Такет. Как ты умудрился…

Я быстро взяла трубку. Это был мой шанс спросить помощи. Быть может, ублюдок поставил глушилку только на определённые номера, а этот не учёл! Тогда я затараторила, вместе с тем выискивая в ящике письменного стола перочинный ножик, и радостно вскинула его, когда нашла:

– Послушай меня внимательно и не перебивай. Кое-что случилось, и я не шучу.

– Хм, ладно, – скептически усмехнулся он. – Выкладывай.

– Кто-то залез ко мне в дом. Я заперлась в комнате, но не уверена, что это его остановит. Я не могу позвонить в полицию. Пожалуйста, вызови копов прямо сейчас.

Он промолчал, и я испугалась: вдруг сбросит вызов или решит, что это розыгрыш.

– Прямо сейчас! Всё очень серьёзно. Пожалуйста. – Я крепче сжала в руке телефон и добавила: – Мне кажется, я в опасности.

Дэ-Такет молчал, но я знала, что он был там. Я слышала его дыхание, и мне казалось, что пауза уже слишком затянулась.

– Алло…

За дверью послышались шаги, будто кто-то прошёлся вдоль неё. Я быстро посмотрела перед собой.

– Чёрт возьми, пожалуйста. Скажи что-нибудь. Скажи, что ты уже звонишь в полицию. Умоляю.

И он сказал – уже гораздо серьёзнее. Голос его я услышала в трубке и из коридора. Одновременно.

– Нам с тобой копы совсем ни к чему.

А потом ударил в дверь.

– Вот дьявол! – Я отключила звонок.

У двери стоял тяжёлый дубовый комод. Я бросилась к нему и навалилась, и он громко, протяжно скрипнул ножками по старому паркету, но всё же сдвинулся на дюйм-другой. Давай же, чёрт возьми! Дверь заходила ходуном. Я сжала зубы и налегла ещё, буксуя на месте. Этот комод кое-как перенесли из одной комнаты в другую двое взрослых мужчин. Настоящий, мать его, раритет! Куда мне одной с ним совладать! Но вот дубовый монстр поддался. Ножки громко заскрипели по половицам. Едва ли мне удалось подпереть им дверь и отойти назад.

Теперь пора бежать через окно. Дверь гуляла в петлях, пока замок не выдержал и попросту не вылетел из пазов. В щель между ней и стеной показалась рука в чёрной перчатке. Пальцы вцепились в стену, и человек, дюйм за дюймом толкая комод, с низким рыком всё же сумел открыть дверь на ладонь шириной. Тогда я впервые увидела его маску.

Маску, на которой по щекам от глазных прорезей бежали три тусклые красные дорожки, похожие на слёзы. Слезами этими была чья-то настоящая кровь, и я, кажется, даже знала чья. Чёрные глазницы холодно и пусто смотрели прямо на меня. Чудилось – прямо в глаза и глубже. Взгляд приковывал к месту. Я была оленем, замершим на дороге в свете фар. Я была той бестолковой жертвой, неспособной пошевелиться под взглядом своего убийцы, даже забыв, как дышать. Мне показалось, время со страшной силой тянулось, и в нём вне остального мира были только я и он – а потом он с такой силой пнул дверь и комод, что тот криво сдвинулся.

Тогда-то я бросилась к окну.

Убийца ловко влез между дверью и стеной и остановился, вынул нож с ремня на бедре и внимательно посмотрел на меня. Я была уже на подоконнике и лишь на мгновение обернулась, увидев, как он медленно поднял руку в перчатке и поманил меня, согнув средний и указательный пальцы.

Подойди сюда сама, детка, и я убью тебя не так больно.

Счёт пошёл на секунды. Я подняла оконную раму и наполовину высунулась наружу, наступив босой ногой на холодный деревянный карниз. Ещё миг – и я буду снаружи. За спиной убийца с оглушительным грохотом сдвинул комод до самого конца и бросился ко мне. Думать было некогда. Это всего лишь второй этаж. Что делать, прыгать вниз? А я смогу? Нет, вопрос неправильный. Правильный – есть ли у меня выбор?

Иногда малейшее замешательство предопределяет ход вещей. Иногда секунда имеет значение, а любое колебание приводит к дальнейшим последствиям.

Я подалась вперёд, готовая к прыжку, хотя внизу был только неухоженный палисадник со штакетником, а дальше – залитая бетоном дорожка. Высота показалась слишком внушительной. Я заколебалась, но затем всё же разжала руку, которой держалась за раму. В тот же миг убийца схватил меня за кисть, а потом – поперёк талии.

– Помогите! – крикнула я, но недостаточно громко: крик этот потонул в осеннем воздухе, в кронах вязов, обступивших дом.

Убийца легко поднял меня и стащил с окна обратно, в спальню. Я взмахнула своим перочинным ножичком. Он вывернул мою руку, тот упал на ковёр.

Сердце бешено колотилось, в лёгких совсем не было воздуха. Я ударила ублюдка локтем, даже не зная, куда именно попала, но всё же сумела вырваться. Тогда снова бросилась вперёд и завопила в открытое окно:

– Помо…

Он накрыл мне рот большой ладонью, стиснул подбородок и скулы так крепко, что от боли я застонала. Затем тряхнул меня, как куклу, и швырнул в угол комнаты с такой силой, что я ударилась затылком о стену и ногой задела одну из коробок с вещами. Всякие безделушки, моя косметика, которая пока не пригодилась, стеклянный шар со снегом из Чикаго, коробка с «Монополией» – всё рассыпалось по полу и повалилось прямо на меня.

Он сделал широкий шаг и бросил длинную чёрную тень, в которой я сжалась от страха и боли в голове.

Он выпотрошит меня, как Кейси Кокс. Разделает и раскромсает, как мясную тушу. Я умру, но перед этим мне будет очень, очень больно.

Он наступил на снежный шар. Стекло лопнуло под чёрным каблуком тяжёлых армейских ботинок. Со странным наслаждением он хрустнул осколками и впечатал их, и серебряный снег, и блёстки в ковёр.

Этот шар я купила в Сочельник, когда мы уже знали, все знали, что отец, скорее всего, не доживёт до Рождества.

На короткое, острое мгновение во мне волной поднялась злость, и я посмотрела в маску подонка, который посмел сделать это. Он остановился, заметив перемену во взгляде, и громко хмыкнул. Глазницы, очерченные чёрной краской, были похожи на лезвия ножей. Чёрные губы – плотно сомкнутые – окроплены красным. Вот он, убийца во плоти, прямо передо мной. Он одет в чёрную водолазку-безрукавку, но руки всё же прикрыты компрессионными рукавами, какие носят спортсмены, почти от самых плеч, оставляя видимой лишь узкую полоску кожи – её цвета толком не разобрать. Он крепко сложён, высок и мускулист. Он весь был литым и чёрным, как дикая кошка, и двигался с кошачьей же мягкой грацией. Голова была скрыта под капюшоном. На бёдрах и ляжках – кожаные массивные ремни с креплениями под оружие. Его маска – мужское жестокое лицо с резкими точёными чертами, с чёрными впадинами глаз, с чёрной же полоской нарисованных неулыбчивых губ и хмурой, выпуклой складкой бровей. Больше я не могла разглядеть ничего. Только большой серебристый нож в левой руке. Самое главное, пожалуй. Потому что им меня будут убивать.

Я слышала его неожиданно лёгкое дыхание, хотя всегда считала, что маньяки и потрошители должны дышать тяжело и нахраписто. Он должен быть отвратительным, как все они, но в нём не было ничего такого. Он внушал лишь ледяной ужас, застывший привкусом железа на кончике языка, который я до крови прикусила. И захотелось оглушительно закричать, чтобы всполошить всех соседей, но вместо этого я слабо засипела. Под маской убийца понимающе усмехнулся.

Меня никто не услышит. Помощь не придёт. Этот дом станет моей могилой, потому что смерть стоит напротив. Он как сама неизбежность, неотвратимость судьбы, насмешка очень злого рока и очень короткой судьбы. Моя жизнь принадлежит ему, хочу я того или нет. И неважно, что было до него, ведь после не будет ничего.

Он шагнул ко мне, одной рукой схватил оба запястья и рывком поднял с пола. Я застонала от боли в плечевых мышцах, но стон быстро перешёл в рыдания, когда он встряхнул меня и с размаху вжал спиной в стену. Сверху убийца навалился на меня бедром и коленом, поднял руки – свою и мои – над головой. Мне под грудь он положил холодный нож и склонился так низко, что я слышала через маску его тихое дыхание.

Как это будет? Быстро или мучительно? Он будет издеваться перед тем, как всё кончится? Ходили слухи, что друзьям Кейси вырезали глаза и отрезали языки. Я жалко заплакала, отвернув лицо от чудовищной маски. Но он молча отнял нож от груди и приподнял лезвием мой подбородок так, чтобы я посмотрела в его маску.

Он тоже отрежет мне язык? Изнасилует перед смертью? На что он пойдёт? И к чему мне готовиться?

Никогда никто не хотел жить сильнее, чем я в тот момент. Я готова была буквально на всё, лишь бы меня отпустили и пощадили. Я готова была умолять его. Предложила бы всё, чего он только захочет. Эти торги со смертью не кончатся ничем хорошим, потому что он был наделён властью и пришёл сюда не чтобы жалеть, а чтобы карать. И всё же из моего горла вырвался плач:

– Пожалуйста. Не нужно.

Он, наверное, был очень жалок, потому что убийца словно в насмешке склонил голову сначала на один бок, затем – на другой. Он смотрел на меня всё так же пристально, не отнимая от подбородка ножа. А затем опустил острие лезвия и играючи поддел им бретельку моей майки, но не разрезал.

– Пожалуйста… – повторила я, не надеясь на его милосердие.

Губы дрожали, я забыла, как дышать, а голову сдавило до сокрушительной судороги. Спасительная тьма, приди! Пусть упаду без сознания, пусть он ударит меня по голове, пусть не увижу, не почувствую ничего! Я не хотела смотреть туда, где страшно, но он меня заставлял. Он сдвинул нож ниже и оттянул лезвием ткань топа с моей груди вниз, обнажая ложбинку. Каждый нерв в моём теле обострился. Все ощущения стали такими яркими, что его прикосновения отдавались вибрирующей дрожью в животе и позвоночнике.

– Пожалуйста, – прошептала я, – не надо.

Всё ещё держа нож, той же рукой в перчатке он коснулся моей щеки и костяшками пальцев вытер слёзы, тоже чёрные из-за следов от растёкшейся туши. Убийца хотел, чтобы я смотрела на него. И мне пришлось покориться.

– Знаешь, как потрошить человека правильно? – шепнул он, навалившись сверху всей тяжестью своего тела поверх моего.

Я хотела бы плюнуть ему в лицо или презрительно бросить: «Пошёл ты!», – но вместо того слабо и послушно покачала головой. Это была его игра, и я в неё играла, чтобы выкроить лишнее мгновение жизни.

Он прижался лбом к моему виску, и я почувствовала, как напрягается, тяжелеет и крепнет его тело, почти нечеловечески жёсткое и сильное. Он неторопливо провёл ножом между моих грудей, опустился на живот и ниже.

– Потрошение – это такой особый вид смертной казни, – сказал он. – У живой жертвы вырезают кишечник. Удобнее выволакивать его за тонкую кишку. Человек не умрёт так быстро, если ты вынешь из него только кишечник, понимаешь, – но будет всё видеть и всё чувствовать, если не потеряет сознание от боли и кровопотери. Я знаю, как приводить в чувства таких ублюдков. Я хочу показать им всё, на что способен. Так что сначала делаю надрез над лобком и завожу нож глубже. Вот тут.

Он уколол кончиком лезвия над поясом моей юбки. От страха я зажмурилась. У меня дрогнули губы.

– Если не вырезать лёгкие или сердце, проживёшь ещё несколько часов. Но у меня почти никогда нет столько времени. Правда, эти уроды, Кокс и её компания, – они смотрели, как я потрошу каждого из них. По телеку вам не рассказали, что я повесил сучку Кейси на её собственных кишках? Но до вас уже всё донесли эти стервятники из прессы.

Я молча замотала головой, и он сухо рассмеялся.

– Ты считаешь, они этого не заслужили? Ну-ну. Не осуждай меня. Я не жестокий. Просто экстремально справедливый. Слышала о воздаянии? Оно придёт ко всем, кто этого заслуживает, детка. Каждый получит, что заслужил.

– Я ничего не сделала. Умоляю. Я никому не сделала ничего плохого.

– Знаю, детка, – прошептал он. В чёрной тени прорезей маски я увидела его глаза. Не могла различить, какого они цвета, но видела только их лихорадочный холодный блеск. – Знаю. Ты хорошая девочка. Даже слишком, Лесли. Я пришёл сказать, что ты мне нравишься. До такой степени, что я хотел бы убить тебя просто так. Понимаешь? Но не стану. У нас с тобой большие планы друг на друга. У меня большие планы на тебя.

Он замахнулся и коротко ударил меня рукоятью ножа в висок. Мир опрокинулся, опрокинулась и я. Мне стало за секунду всё равно, кто меня подхватит. Всё равно даже, убьют или нет – в голове всё смешалось.

– Я тебя давно себе присмотрел. Как знал, что ты вернёшься.

Он разжал ладонь, и я рухнула ему под ноги. Перед лицом были подошвы его армейских ботинок, испачканные в липкой блестящей луже искусственного снега, по которому он прошёлся, как по всей моей жизни.

Тогда я и выблевала на ковёр весь ужин, съеденный за просмотром телевизора. Живот скрутило снова и снова. Он присел возле меня на корточки, и я содрогнулась, когда он погладил меня по макушке, ласково, почти как раненое животное.

– Ты должна меня запомнить. Хорошенько запомнить. Как следует. Больше ты ничья: только моя. Это главное, что я советую тебе уяснить.

Он поднял мою ладонь и легко взвесил в своей, наблюдая, как меня выворачивает наизнанку, пока в желудке не осталась одна желчь, а глаза не застило от слёз.

– Знаешь, что такое тавро? Нет?

Он поднял нож и легко провёл ножом по моему предплечью. Я ощутила слабую боль и прижала ладонь к тонкому порезу, кольцом опоясавшему мою руку. А когда насилу подняла голову, разрывающуюся от боли, обнаружила, что убийца исчез.

Словно его и не было.

Глава третья

На месте добычи

– Замки не вскрыты. Это не выглядит как проникновение со взломом. Щеколды и петли на окнах тоже не повреждены. Ни одного повреждения. Снаружи открыть эту раму нельзя так, чтобы мы не заметили. У него был ключ?

– Господи боже, нет! – сказала я, но тут же осеклась.

Откуда мне знать? Может, и был. Я опустила взгляд на колени. Темнокожий полицейский офицер ростом выше меня на две головы снисходительно усмехнулся.

– Тогда как он пробрался в дом?

– Вы считаете, моя дочь врёт? – резко спросила мама.

– Нет, мэм, что вы, напротив. Нам нужно разобраться со всеми деталями… дела. – Вид у него сделался сконфуженным.

И поделом!

– Сто раз уже сказала. Я всё проверила.

– Двери и окна были заперты?

– Да, но он влез в окно моей спальни.

– Мы внимательно осмотрели его и не обнаружили следов взлома.

– Но не призрак же он, чтоб пройти сквозь стену?! – огрызнулась я. – А что насчёт моей руки?

– Ты могла рассечь её при падении, Лесли. Мало ли что могло случиться с тобой, пока ты была одна, – рассудил он и отвёл от меня взгляд.

– Вы не можете отличить след от ножа от другого следа?

– Ты же сказала, при тебе был перочинный нож. Во время падения…

– Я не им поранилась!

Мама тихо вздохнула и продолжила массировать виски, утопая в кожаном старом кресле. Хелен сидела рядом и теребила подол своей белой юбки. Она была бледнее обычного.

– Поймите меня правильно, – смутился офицер. У него на груди, на синей форме, была нашивка «Патрик Мейсон». На вид ему – лет сорок пять, а глаза были усталыми и почти безразличными. – Нельзя возбуждать дело, не обнаружив никаких улик.

– А синяк на голове?

– Ты лежала возле комода. Ты могла случайно удариться о него.

– Он угрожал мне ножом! – Я была в бешенстве. – Он был в маске! В чёрной одежде. Высокий такой!

– Лесли.

– До этого он звонил несколько раз с телефонного номера моего одноклассника.

– Мы уже проверили тот номер. – Патрик Мейсон серьёзно взглянул на мать. – Он чист. Ни одного совершённого вызова. А сам Дерек Такет весь вечер был дома, это подтвердили его родители и репетитор. Он занимался с преподавателем по скайпу.

– Да вы издеваетесь надо мной! – Я поднялась из кресла.

Мама – следом.

– Мистер Мейсон. Если вы считаете, что моя дочь вызвала вас напрасно, чтобы поиздеваться… – начала она, но полицейский жестом остановил её.

– Я так не думаю. И ни в чём не виню Лесли. Я не сказал, что это ложный вызов. – Он понизил голос и заговорил малость душевнее. Мне на эту душевность было плевать. – У меня тоже есть дочь, миссис Клайд, не подумайте, что я вам не верю. Моя дочь учится в средней школе, и сегодня там только и было разговоров об этом случае. Дети очень впечатлительные.

– Говорите прямо, – устало сказала мама, – что вы имеете в виду?

Дэрил Валорски, старший брат Энтони и патрульный офицер Скарборо, задумчиво оторвался от протокола, который старательно вёл до этого, и нахмурился, почесав карандашом висок над шлемом своих набриолиненных чёрных волос.

– Я думаю, миссис Клайд, Лесли перенервничала, – мягко сказал офицер Мейсон. – Не хочу вас пугать, но, если бы это был действительно тот, кто убил Кейси Кокс и других ребят, она могла бы закончить совсем иначе. И скажу честно, мы до конца не знаем, что там произошло, у Коксов. Понимаете, о чём я говорю? Никто не говорит, что в Скарборо завёлся убийца. А эти газетчики – им бы только страху на людей нагнать. Может, там кроме ребятишек и их наркотиков и не было никого.

Он приподнял брови. Мама терпеливо сжала челюсти. Снова села в кресло и откинулась на спинку, барабаня пальцами по подлокотнику. Посмотрела на меня. Затем – на офицера. И повторила:

– Ложный вызов.

– Не то чтобы, – смутился он. – Она могла насмотреться и наслушаться всех этих ужасов. У всех разная психика, миссис Клайд. Игры разума, знаете ли, и вся эта чертовщина. А в интернете и по телевизору – там только масла в огонь подливают.

– Я ничего не придумала! – выкрикнула я и сжала руки в кулаки. – Он был так же близко от меня, как вы! Белая разрисованная маска с красными полосами! Я могу описать, во что он был одет. Какого роста. Могу описать его голос! Он проник в мой дом, неужели вы мне не верите?!

Офицер Мейсон сочувственно покачал головой и сказал матери:

– Девочка могла вообразить что угодно. Услышать шум на улице. Над ней вполне могли пошутить друзья: знаете, мы сегодня уже арестовали троих таких идиотов, пугали друзей по соседству, забирались во двор с пластиковыми ножами. А Лесли слишком уж остро это восприняла. Упала у себя в комнате, споткнулась о ковёр, ударилась виском. Обычное дело. Я бы отвёз её в больницу.

– Она уже падала сегодня в школе, – задумчиво сказала мама. Я цокнула языком. – Сказала, со стремянки. С большой высоты. А потом позвонила мне и начала утверждать, что в доме кто-то есть.

– Это не имеет к делу отношения! – резко сказала я.

Офицер Мейсон вздохнул. Меня, конечно, никто не слушал:

– Вполне имеет, Лесли. Тебя не осмотрела школьная медсестра? Это может быть сотрясение мозга, пусть и лёгкое. Тогда это совсем не шутки. Я правда советую свозить её в больницу, миссис Клайд. Хотите, даже на патрульной машине. Этот вызов не засчитаю. Но имейте в виду, не стоит поддаваться панике, потому что мы держим всё под контролем. А твоего шутника мы найдём, Лесли, это я тебе обещаю.

* * *

Я стояла под душем уже сорок минут. Мама заходила трижды и поторапливала меня, но не ругала. Это даже странно. Похоже, она впрямь решила, что меня лучше ненадолго оставить в покое.

В воде было легче, хотя мой порез здорово щипало. Я закрыла глаза, хорошенько умыла лицо и подставила его под поток: вода упруго залила нос, рот и глаза. А потом я резко вдохнула и раскашлялась, прижавшись спиной к холодной плитке, когда в голове сама собой появилась догадка. Ну конечно! Всё просто, как дважды два! Когда он мог пробраться в дом? Ответ лежит на поверхности. Убийца был внутри, когда я осталась одна. До того, как всё закрыла. Он прятался там очень долго – и очень хорошо. А окно открыл, чтобы поиграть со мной. Чтобы я до смерти напугалась.

Всё это время он был здесь. И хуже того! Я заперлась с ним в одном доме. Поэтому и не было никаких следов взлома, как и самого взлома.

Я на автомате завернула вентиль на кране, наступила на коврик для ног и сняла с крючка большое бежевое полотенце, быстро им вытираясь. Всё это время в голове колотилась одна и та же мысль: он был здесь.

Я отложила полотенце и посмотрела на своё размытое отражение в запотевшем зеркале. И как теперь мне заснуть? Он может в любой момент вернуться. А вдруг уже пробрался в мою комнату и ждёт там?

Открыв зеркальную дверцу шкафчика, я нашла пластырь и сняла другой, намокший, с рассечённого виска. Даже рукоятка у его ножа – и та острая! Я в видах ножей не разбираюсь, но уверена, что он охотничий. Похожая модель долго красовалась на рекламной афише оружейного магазина «Браунеллс» в Чикаго, напротив «Старбакс», где мы с подружками часто пили кофе после школы. Для руки я взяла бинт: простым пластырем здесь не обойтись. Потом надела просторную футболку с надписью «Спасите дельфинов Панама-бей!» и спальные шорты и побрела к себе в комнату.

Первым делом, оказавшись там, я обшарила всё, от шкафа до места под кроватью, и только потом плотно закрыла дверь. Замок работал исправно. Это была настоящая чёртова подстава. Ублюдок всё продумал заранее, чтобы мне никто не поверил. Он хотел, чтобы не нашлось человека, способного меня защитить в следующий раз, когда заявится снова. Я в этом уже не сомневалась. И что значили эти слова «у нас с тобой большие планы друг на друга»?

Мама работала у себя в кабинете. Хэлен болтала с подружкой по скайпу. Я осталась наедине с собой и села на кровать, устало вперившись глазами в никуда.

Ветер выл в окна, но особенно сильно это ощущалось на чердаке. Чердак был прямо над моей дверью, и я хорошо слышала, как дом продувает со всех сторон. Судя по короткому дробному стуку в стёкла, снаружи пошёл дождь. Тогда я легла под одеяло, косясь на тёмное окно, прикрытое белой вуалью, и погрузилась в тяжёлые мысли.

Он вернётся за мной, это точно. Но что именно ему нужно? Стараясь отвлечься, я обвела свою простенькую комнатку взглядом и только сейчас поняла, почему она мне так не нравится. Всё это мне словно не принадлежит. Не соответствует моим вкусам. Не подходит, как одежда не по размеру.

Словно это всё – не моя жизнь.

Я равнодушно посмотрела на прикроватную тумбочку: в круге света от лампы стоял небольшой деревянный поднос. Мама оставила после ужина таблетку аспирина на блюдце и стакан колы, чтобы запить. Это очень кстати: голова гудела; мне чудилось, поднялся жар. Я коснулась лба. Он казался горячим; подушка, напротив, была холодной. Выпив таблетку, я положила ладони лодочкой под щёку и очень долго смотрела в окно с качающимися от ветра ветками, пока не уснула.

* * *

Скарборо. Штат Мэн. 18 сентября 2020 года

Он хорошо помнил себя в семнадцать. Помнил, каким казался мир – тёмным и недружелюбным. Это было место, где он был никому не нужен и никто не был нужен ему. Он ненавидел собственное отражение, но знал, что другого у него не будет, и научился тому, чего не было у других семнадцатилетних хороших мальчиков: самоуважению.

Он знал: что посеешь, то и пожнёшь, и терпеливо пожинал одну неудачу за другой, которые сеяли он и другие такие, как он. Единственное, что не мог найти так долго и что отыскал сейчас, – своё предназначение.

Оказывается, кто-то в этом мире рождён, чтобы убивать. И это нормально. Это такое же дело, как любое другое, не лучше и не хуже.

– Это, в самом деле, совсем несложно, – успокоил он лысеющего мужчину с животом, нависшим над тугим брючным ремнём. – Если отбросить всю моральную гниль, которую вдалбливают в головы школьникам, – про человечность, про взаимопомощь, про «не убий»… Не дёргайтесь, Мозес.

У мужчины на лбу выступила испарина. Квадратные очки с толстыми линзами тоже запотели. Он шумно дышал, но ничего не мог выдавить из-за кляпа, который ему затолкали в самую глотку. Он постоянно боролся с приступом рвоты. Удушливая волна съеденного гамбургера с чесноком то подкатывала, то отступала.

Мозес знал, что задохнётся, если его стошнит. Ведь этот нечеловек – он не вытащит кляп, даже если тот подавиться рвотными массами.

Убийца сидел напротив пленника, забившегося в угол ванной комнаты, на корточках и говорил тихо и почти мирно. В игре теней и света казалось, что его безразличная жуткая маска улыбалась.

– Есть такая форма влечения, – вдруг сказал он с большим интересом в голосе, – гибристофилия. Слышали о ней?

Мозес покачал головой. Он хотел умереть или освободиться – что угодно, только быстро. Сердце заходилось в сбивчивом биении. Он не мог ни о чём больше думать. Даже об убийце с ножом напротив себя не мог тоже. И тот прекрасно всё понимал.

– Очень многие женщины очарованы серийными убийцами, – сказал он и усмехнулся. – Представляете, Мозес? В самом деле, даже у самых жестоких из них не было отбоя от поклонниц и фанаток. Маньяки убивали этих бедных девочек и трахали их трупы, а в тюрьмах становились… прямо рок-звёздами, понимаете?

Он покачал головой.

– Безумие, вы скажете. Знаю. Полный кошмар. Но мир вообще безумен. У людей в головах дикость. Поэтому я их не люблю.

Мозес умоляюще простонал. Тёмно-зелёный галстук, который запихнули ему в рот вместо кляпа, вот-вот норовил провалиться в глотку язычком. Мозес боялся умереть от удушья. Он представлял, каким его найдут: школьного учителя биологии, почётного гражданина Скарборо, с распухшим синим лицом, с глазами навыкате. От этого становилось не по себе.

– Тед Банди. Он повсюду прятал трупы и после убийств возвращался к ним, чтобы возлечь. Представляете?! Он их наряжал, красил, чтоб макияж хоть немного освежил покойницу. На суд многие женщины пришли с причёсками, как у его жертв. Красились и одевались, как они. Хотели возбудить его. Они же ненормальные. Ещё хуже него.

Он поигрывал ножом в пальцах. Лезвие красиво бликовало в тусклом свете лампочки под потолком.

– Ричард Рамирес – ну, тот, что ночной сталкер – он вообще пользовался огромным успехом у женщин. И он, и Банди, и много кто ещё получали письма с предложением жениться. Со многими из них на личных свиданиях зачинали детей. Вы представляете, Мозес? Детей – от убийцы?

Последний вопрос был насмешливым, удивлённым и по-странному возбуждённым – всё сразу. Какое выражение обрело его лицо под маской в тот момент? Он хлопнул Мозеса по щеке ладонью в чёрной перчатке, и тот лишь дёрнулся, боязливо сжавшись.

– Так вот, зачем всё это? Я ответ знаю: гибристофилия. Читал в научном журнале, это явление очень распространённое. Психиатры говорят, сексуальная патология. Одержимость. Мол, я – избранница самого тестостеронового, самого опасного мужика из всех. Он – мой хищник, мой любимый монстр. Он почти бог. Он легко отнимает жизни у других, но меня не трогает. Синдром Бонни и Клайда. Женщины от этого балдеют.

Он поднялся и прошёл взад-вперёд против Мозеса. Тот был очень бледен. Он давился своим чёртовым галстуком и не способен был соображать, иначе понял бы простую истину: из ванной комнаты собственного дома ему не выбраться никогда.

Голову он разбил о кафельную плитку, когда упал, пытаясь сбежать от высокой фигуры в чёрном и с маской. Убийца настиг его – он был не в пример проворнее и быстрее.

Набросив на свою жертву цепь и пристегнув её к пьедесталу раковины, он затолкал Мозесу Пайку дурацкий галстук в глотку. Затем ударил в висок рукоятью ножа. Вот же обидно. Мозес терпеть не мог галстуки, но их заставляли носить в школе.

В свои сорок пять Мозес не был ни спортивным, ни выносливым. Он захныкал сразу же, как стало больно, потому что не умел терпеть боль и не хотел. Потому что – мамочка, спаси меня! Господи, спасите, хотя бы кто-нибудь! – он знал, что его песенка спета.

– Она думает: он плохой парень, убивает людей. – Убийца хмыкнул и развёл руками. – Каждый чёртов раз надеется: ну теперь-то он одумается, потому что у него есть я! Дамочки сексуально возбуждаются от такого и знают: он никогда не изменится, а что ещё хуже – может и их сожрать, когда чужого мяса ему не хватит. Вы думаете, они больные?

Он весело хмыкнул и постучал по чёрным выцветшим губам своей маски кончиком ножа. Мозес Пайк испуганно поднял на него вымученный блестящий взгляд.

– Такая женщина думает: его никто не понял, он бедный, несчастный, недооценённый гений, поэтому пошёл убивать. Такая женщина думает ещё: он хитёр, умён и сексуален. И знаете? Он сострадателен вдобавок. Никто не видит его хорошей стороны. Кроме неё. Хищник и жертва. Такой блевотный примитив, ей-богу. Но ведь работает же.

Он низко рассмеялся. Покачал головой. Затем выбросил руку вперёд – и Мозес Пайк засипел, потому что его горло облилось тонкой алой полосой, из которой на рубашку хлынула кровь.

– А ещё эта ультрамужественность. Любимая убийцы всегда будет под его защитой, потому что… как там пишут в этих дурацких книжках – герой пожертвует тобой ради мира, а злодей пожертвует миром ради тебя.

В груди у Пайка разгорался пожар, он перестал чувствовать тошноту, потому что показалось – не может дышать совсем. Он думал, это хуже прочего. Мозес беспомощно пучил глаза и смотрел на убийцу, когда тот вздохнул и присел рядом.

Его нож посмотрел Мозесу в живот.

– И ещё кое-что. Эротическое возбуждение. Такая мощная штука. Мне ли не знать! Хуже наркотиков. Знаете, Мозес, многие мои сверстники скололись в своё время. Иногда думаю, лучше бы они убивали…

Он порвал Пайку рубашку, раскроил нательную белую майку и сделал глубокий надрез над пупком, подцепив кожу ножом так, что та лопнула, как кровавый пузырь. Затем раздвинул края раны указательным и средним пальцами, внимательно посмотрев в потное, искажённое агонией лицо своей жертвы.

У Мозеса Пайка глаза вылезли из орбит.

Он умирал, потому что у него было перерезано горло, но продолжал мучиться от боли в последние секунды угасающей жизни. Убийца тянул края его плоти в разные стороны. Под эластичной чёрной водолазкой ублюдка, вершившего его судьбу, мышцы окаменели и вздулись. Он был весь как стальной и почти не казался человеком. Мозесу чудилось, он был Сатана – или кто-то гораздо хуже. Не библейское. Древнее и жестокое, ему непонятное. В глазницах маски сверкало безумие. И он непрерывно говорил:

– Я читал про это. Хорошая книжка, на самом деле. Всем бы дамочкам её почитать. Мол, женщины с неодолимой тягой к маньякам слишком ласковы и трепетны, и у них нет шансов на нормальные отношения. А этот субъект, он же почти идеальный мужчина. Он думает только о ней. И изменять ей не будет у себя в камере заключения.

Он разорвал светлую кожу, одрябшую за почти пятьдесят лет жизни, залив свои руки кровью, и, когда сделал это, Мозес обмяк в своих путах. Тогда убийца взял нож и хорошенько поработал им, пока брызги не окропили его плечи, грудь, щёки и лоб маски.

Он вывалил кишки мистера Пайка на плитку, вынул желудок. Мозес уронил голову на грудь и в последние секунды своей жизни с ужасом посмотрел на свои внутренние органы. Он был так шокирован их видом, что даже очнулся от болевого забытья.

– Он хочет только её, – продолжил убийца. – Он ни на кого больше не смотрит. Он тоже одержим. Потому всю свою нежность она компенсирует его агрессией. Укрощает внутреннего зверя.

Затем он смолк на секунду и вытер лоб тыльной стороной запястья, сжимая в этой же руке нож.

– Ну вот, Мозес. Вот так примерно потрошат кроликов. Подумайте над этим. Говорят, мозг живёт ещё минуту после смерти. Так что у вас есть целая минута понять, почему вы мне попались.

Глава четвёртая

Танец со смертью

– Эй, Лесли!

Мы с ребятами обедали снаружи за деревянным длинным столом и жевали то, что взяли в столовой. Прошло уже два дня, а я не рассказала о случившемся дома ни Дафне, ни Тони. Неизвестно, насколько это безопасно для них и для меня. Дома всё только поутихло, да и в больницу меня, к счастью, не повезли.

Я подняла взгляд от своего рисового пудинга: от дверей в столовую к нам торопилась блондинка со спортивной сумкой на плече. Я её знала. Дрю Браун, мы учимся в одном классе социологии.

– Что ей нужно? – поинтересовалась Дафна, лениво ковыряя вилкой фруктовый салат.

– Понятия не имею, – отозвалась я.

– А я уж тем более, – весело откликнулся Тони. – Но послушать очень интересно.

Дрю села рядом с ним и положила сумку на скамейку. Вид у неё был измученный.

– Ну и денёк, – закатила она глаза. – Все на ушах стоят. И у нас отменили биологию.

– С чего бы это? – Дафна подняла вилку с кусочком груши на уровень глаз и внимательно рассмотрела её.

– Мистер Пайк заболел, – сказала Дрю.

– Везёт, – протянул Энтони. – Нас никто отпускать не собирается. Вот бы старуха Броуди тоже заболела, да?

– Да. – Я мстительно кивнула.

Я ненавидела алгебру у миссис Броуди. Она была как древнее ископаемое – притом очень злое – в роговых очках с толстыми линзами, с седыми волосами, убранными в высокий пучок, в вязаном жилете и блузке под горло, и неважно, жара стояла или холод. Из-под её клетчатой юбки, точно костыли, торчали худые старушечьи ноги с варикозом. Но характер у неё – спаси и сохрани. Настоящая грымза, ещё и зоркая, как орлица. Списать у неё было нереально.

– Я хотела остаться на вечернюю тренировку по чирлидингу, – небрежно продолжила Дрю, точно её никто не перебивал, – но Карл Мейхем раздавал листовки. Погоди-ка.

Она вжикнула молнией сумки, достала два ярких пригласительных и вручила мне и Дафне. Энтони с улыбкой развёл руками:

– Разумеется, меня здесь нет. – Выглядел он издевательски великолепно.

Я взглянула на лист и вскинула брови.

«Прощальная вечеринка»

– Вечеринка в семь. Пойдёте? – спросила Дрю.

– Издеваешься? – Я вскинула брови. – Вашу подружку до смерти искромсали ножом. Кроме того, мать вздёрнет меня на дереве, если узнает, что я пошла.

«По телеку не сказали, что я повесил сучку Кейси на её собственных кишках?»

Я похолодела и легонько качнула головой. Не время думать о словах этого ублюдка. Не вспоминай о нём!

– Я могу пригласить тебя домой с ночёвкой. – И Дафна показала пальцами кавычки.

– У-у-у, хотите обмануть миссис Клайд? – оживился Энтони. – Что для этого требуется? Я в деле.

– Никто не в деле! – резко сказала я. – Дрю, прости, но у меня вряд ли получится. Моя мать – нервная истеричная персона. Если она узнает, что я сбежала на вечеринку, мой хладный труп найдут закопанным в саду безо всяких там маньяков.

– Я тебе не говорила? Отец сыскал себе невесту через сваху из Бангора, – с улыбкой бросила Дрю.

– Сочувствую.

– Это я к чему, – заметила она. – У всех родители с заскоками, но, если они мешают жить нам, приходится нарушать правила.

– Не думал, что в чём-нибудь соглашусь с ней, – встрял Энтони и воздел указательный палец. – Но она права. Как давно ты никуда не выбиралась?

– С пелёнок, – сказала я. – Как только выбралась из утробы, так больше случая не довелось.

– Тем более. – Дафна комично подвигала бровями. – Нас никто не сдаст. Мы будем начеку. Всё продумаем. Попрошу маму, она прикроет.

У Дафны отец был в Таллахасси: он работал в судебном производстве и был очень занят карьерой. А с её мамой проблем действительно не возникнет, она понимающая… и вдобавок увлечена бокалом вина за вечерним сериалом больше, чем воспитанием дочери. Энтони же вырос в строгой ортодоксальной патриархальной семье. Как он, со своими стильными нарядами и сарказмом, текущим в жилах вместо крови, остался жив, неясно, но, судя по всему, на радикально настроенных родственниках Тони оттачивал годами мастерство красноречия. И оба смотрели на меня, как черти, уже планируя, что наплетут моей матери.

Дрю скучала. Положив ногу на ногу, она уткнулась в смартфон и в обсуждении не принимала участия. Кому-то она могла показаться заносчивой, но я знала, она милая и весёлая, когда этого хочет, и мы с ней неплохо общались, в отличие от Энтони и Дафны, потому что тренер хотела взять меня в команду по чирлидингу на отборочных, но пришлось отказаться: матушка не одобрила график тренировок.

Были здесь, во дворе, и другие ребята, с которыми я училась. Некоторые имена приходилось запоминать на уроках и практических. Сегодня утром, к примеру, приятно поболтала с Элис Лайонелл – она пишет стихи и неплохо разбирается в препарировании лягушек, или Сюзи Картер: на той неделе она поднатаскала меня по математике. Но была здесь компания, на которую, кажется, смотрели почти все во дворе.

Звёзды есть в каждой школе, и эти пятеро как раз были такими – всегда в центре внимания. В их число обычно входила Дрю Браун, но почему-то сегодня она предпочла отсидеться в стороне. Среди тех пятерых была ещё одна девушка, невысокая брюнетка и полная противоположность Дрю – Лора Чейз. Я неплохо узнала её на дополнительных занятиях по политологии и поняла, что она смотрит с пренебрежением на всех, а не только на меня, и лицо у неё вечно выглядит так, будто у себя под носом она унюхала дерьмо. Рядом с ней стоял высокий темнокожий парень с коротко стриженными курчавыми волосами: Винсент Тейлор, иначе – как его звали друзья – Винни. Он казался мне приятнее других… всегда, но не сегодня. Наш разговор прервал как раз он. Винни окликнул школьного уборщика в тёмно-синей форме и дутом жилете. Тот мёл площадку, опустив голову под козырьком кепки.

– Эй! – окликнул Винсент. – Эй! Крейн! Вот тут тоже есть мусор, ты пропустил!

Он одним взмахом выбил стакан с напитком из руки своего друга, высокого загорелого блондина. Я и его знала. Это был Стивен Мейхью – капитан школьной футбольной команды «Скарборские Пумы». Он с сожалением посмотрел на свой стакан в траве и липкую лимонадную лужу. Пятёрка рассмеялась – все, кроме Дрю. Она сидела рядом с нами, не поднимая глаз от телефона, и делала вид, что не замечает ребят. Мне казалось, она делала это напоказ.

– Какая мерзость, – глухо сказал Энтони. – Винс симпатяга, но иногда так меня разочаровывает.

Уборщик неторопливо подошёл к ним, посмотрел из-под козырька бейсболки на лужу и смёл её в совок. Затем поднял стаканчик и выкинул в мусорный пакет, растянутый на специальной тележке.

– Смотри, где машешь метлой, пинто, – громко сказал пятый парень.

А это – это человек-проблема. Он высокий и нескладный, со слишком широкой, дёрганой улыбкой и русыми волосами по шею. Он постоянно держит руки в карманах и скользит по друзьям взглядом так торопливо, словно боится что-то упустить. Самый задиристый парень в нашей школе, Джонни Палмер, сынок шерифа Палмера. Тот ещё ублюдок.

Все они хорошо знали Кейси Кокс и её друзей. И кажется, никто не думал по ней скорбеть. Или, по крайней мере, ни один из них не показывал вида. Но почему? Пока я размышляла над этим, прозвенел школьный звонок. Дрю поднялась со скамьи и спросила:

– Так что? Ты придёшь?

Я не успела ответить: за меня это сделала Дафна.

– Готовьте выпивку на нас троих, – сказала она. – Я её вытащу.

– Отлично! – Они встали со скамьи и, обсуждая детали тусовки, пошли в здание. Дафна держала свой поднос в руке, чтобы выбросить остатки еды в мусорный бак. Тони поравнялся со мной и сочувственно опустил ладонь на плечо:

– Я в курсе, что к тебе вломился какой-то урод.

– Кто тебе рассказал? – мрачно спросила я. – Братец?

– Да, – сознался он. – Козёл Мейсон считает, ты всё придумала. Типа, стукнулась башкой, когда упала с лестницы. Или просто решила обратить на себя внимание матушки.

– Конечно, а ты не знал? Я та ещё суицидальная психичка. А сам что думаешь?

– Я хотел бы верить в версию с убийцей, – с сомнением в голосе сказал он. – Она однозначно круче, чем бредятина с падением со стремянки.

– А что, если я тебе скажу… – на секунду я запнулась. Затем смелее продолжила: – Что это действительно был тот психопат с ножом, который зарезал Кейси?

Энтони остановился у дверей в школу. Затем взглянул на меня, очень серьёзно.

– Если это так и ты не шутишь, – тихо произнёс он, – то у тебя огромные неприятности.

* * *

– Я не очень доверяю всем этим ночёвкам, – неодобрительно сказала мама, но положила в мою спортивную сумку пижаму. – В чужом доме, одна…

– Ма, – я криво улыбнулась, – там будет Дафна и её младший братец, и миссис Льюис. Всё в порядке. Я у них ночевала трижды. Пока что они не съели меня заживо, но в духовку к ним я не полезу, даже если меня уломают помыть её изнутри.

Мама покачала головой. Я знала: если бы миссис Льюис не позвонила ей и не уговорила отправить меня на ночёвку, ничего бы не выгорело. Симону Льюис это даже забавляло. Она всегда говорила, что моей матери следует научиться тонкому искусству расслабления, и частенько упоминала, что та ходит с таким видом, будто жердь проглотила. Тем более Симона сама взялась отвезти нас к Карлу Мейхему. Ровно в четыре заехала за мной на своей Тойоте и посигналила дважды. Я закинула на плечо сумку и улыбнулась.

– Веселей, мам.

– Обещай не ловить у них в гостях фантомного убийцу и не падать с лестницы, – с иронией сказала мама и отряхнула руки от муки. Она готовила яблочный пирог. – А может, всё же не поедешь?

Я хмыкнула и быстро выскочила на террасу, пока она не передумала.

– Пока, мам! – бросила себе за плечо, сбегая по ступенькам на дорожку. – Люблю тебя!

В стриженой траве было полно опавших листьев. Наш газон и палисадник выглядел далеко не таким ухоженным, как у соседей, да и дом было бы неплохо покрасить. Миссис Льюис посигналила ещё разок, высунула руку из окна и помахала моей матушке. Та стояла на террасе и провожала меня долгим беспокойным взглядом. Я знала, что она просто потеряла себя и свой покой, когда умер отец, но не солгала: я очень любила её, пускай она и была невыносима.

– Привет, Лесли, – сказала Симона Льюис, когда я закинула сумку на заднее сиденье, а сама села рядом с водительским сиденьем. – Удерём отсюда, пока нас не поймал шериф в юбке?

– С большим удовольствием, Стрелок, – широко улыбнулась я, и мы выехали на дорогу.

До дома Льюисов было всего ничего – каких-то двадцать минут. Мы сразу направились в комнату к Дафне. У нас было меньше трёх часов, чтобы подготовиться к вечеринке: я хотела оставить время на дорогу, но Симона заявила, когда принесла нам колу:

– Запомните, девочки. Никогда не заявляйтесь на тусовку вовремя. Всегда – с опозданием. Во сколько начало?

– В семь. – На слове «тусовка» мы с Дафной переглянулись.

– Тогда к восьми приедем в самый раз, – одобрила Симона, подмигнула нам и вышла.

Я вскинула брови и посмотрела на Дафну. Она пожала плечами.

– Она принимает неплохие антидепрессанты. – Дафна открыла банку колы и отпила. – И они с отцом ходят к семейному психологу.

Я поморщилась:

– Сочувствую.

– Да нет. Это лучше, чем слышать их постоянные крики и ругань. Джейсон хотя бы перестал царапать себя по ночам. Но нервный тик так и не прошёл.

Родители у неё то расходились, то сходились, притом бурно, со скандалами и примирением. Дафна помолчала, уселась по-турецки на пушистый бежевый ковёр. Я неловко спросила:

– А раньше царапал?

– Да. Психолог сказала, это типа на нервной почве. Ну он так выражает свой стресс. Ма и па в начале лета снова разъехались. Но решили, что всё же гнать лошадей не стоит. И Джей очень переживал.

Дафна опустила взгляд, и мне почудилось, рот у неё скривился, как если бы она хотела заплакать. Но она сдержалась.

– Джею пришлось нелегко. Ему всего одиннадцать. – Она глотнула ещё колы. – Я могу кое о чём спросить?

– Без проблем.

Когда вот так спрашивают, становится очевидно, вопрос будет не из простых. Дафна отставила банку с лимонадом в сторону. Щёки у неё немного покраснели.

– Когда умер твой отец. Хэлен… как она это перенесла?

Я задумалась. Ответить вот так сразу было непросто. Может быть, потому что Хэлен вопреки ожиданиям оказалась очень стойкой.

– Легче, чем мы с мамой боялись.

– Она не переживала? Не появилось никаких вредных привычек?

– Она не такая, как мы, – задумчиво сказала я. – Она больше похожа на отца. И она всегда была очень… сильной. Но с тех пор полюбила оставаться одна и вообще чаще стала уединяться. Думаю, она всё копит в себе, и однажды эту маленькую плотину прорвёт. Но я и сама была тогда почти спокойна. Я со всем смирилась.

Дафна задумчиво уронила затылок на кровать. Я развела руками:

– Ничего не могла поделать: меня будто заморозило. Когда он умер, я плакала, конечно, но, знаешь, не было никакой истерики, никакой страшной боли внутри. После похорон стало легче. Но у нас другое. Мы знали, что это случится. Вопрос был только – когда. А у вас всё сложно. Жизнь – штука посложнее смерти, потому что здесь всегда приходится над чем-то работать.

Мы быстро перевели тему. Я старалась не вспоминать то время, Дафна больше не ворошила мои раны. Я, конечно, не рассказала, что никуда не делись одинокие слёзы в подушку, давящее чувство вины, похожее на могильную плиту, а иногда ночью или за завтраком – обычно в это время – мне становится так тошно, что хочется встать и заорать на весь мир и рассыпаться в пыль, чтобы никогда больше не чувствовать ни боли, ни разочарования, ни тоски, ни злости. Ничего. Вот только это и на десять процентов не отразит то, что я пережила – так зачем пытаться, если я всё привыкла держать в себе.

Я достала из сумки припрятанный чёрный топ из тонкой шелковистой ткани: мне нравилось, как он смотрелся с моими свободными голубыми джинсами, и нравилось, что не нужно было полностью переодеваться. Дафна помогла обернуть его длинные шнурки вокруг талии и завязать за спиной. Сама она надела короткое свободное платье цвета хаки и высокие сапожки.

– Как думаешь, кто ещё будет на вечеринке?

– Все старшеклассники. – Она подкрасила губы блеском и убрала его в ящик туалетного столика. – Кроме стрёмных ребят вроде Гэри Ньюмана или Джесси Пайнс. И таких же, как они.

– Тысячу лет не развлекалась так. – Я расчёсывала волосы, морщась, потому что они уже успели за целый день запутаться. В начале лета я обрезала их по лопатки кухонными металлическими ножницами, но за это время они здорово отросли. – Во сколько твоя мама нас заберёт?

– В десять. – Дафна улыбнулась. – Но, может, удастся уговорить, и золушки погуляют на час подольше.

* * *

К дому Карла Мейхема многие ребята добирались на своих тачках, других подвозили родители. Очевидно, все они решили, что это хорошая идея – провести «прощальную вечеринку» в честь погибших, и, судя по тому, что на крыльце гостей встречали мистер и миссис Мейхем, всё должно было выглядеть очень пристойно. В местных новостях появилась информация, что случившееся в доме Коксов – несчастный случай. Полиция разбирается в деталях, салют! Развлекайтесь, детки, ведь вы живы.

Миссис Льюис остановила машину напротив дорожки к дому и улыбнулась нам.

– В половину одиннадцатого, – сказала она, хотя Дафна спорила всю дорогу. – И чтобы ваши телефоны были всегда включены. Хотя бы один пропущенный звонок – тогда я выезжаю.

– Есть, мэм, – хором протянули мы, и миссис Льюис, кивнув нам, отсалютовала и вывернула на шоссе.

Мы с Дафной переглянулись, замерев возле живой изгороди. Я неловко пожала плечами:

– Это так странно. На днях грохнули Кокс и её компанию. А уже сегодня мы развлекаемся на большой тусовке.

– Помилуй боже, – закатила глаза Дафна. – Написано же – «в честь погибших»… И потом, кто его знает. Они баловались травкой. Может, накурились чего-то посерьёзнее в тот вечер и порешили друг друга. Я за другое волнуюсь. Надеюсь, Мейхемы не заказали пиньяту – тогда без крови реально не обойтись.

Возле обочины остановилась полицейская машина с выключенными мигалками, и из неё с каменным выражением лица вышел Энтони. За рулём был Дэрил, на пассажирском месте – другой коп, кареглазый и темноволосый, с квадратной челюстью, с волчьим взглядом. Он мне не понравился с первой секунды. В присутствии такого полицейского не чувствуешь себя в безопасности.

– Чёрная футболка? – скептично хмыкнула Дафна. – Кожаные штаны? Ты серьёзно?

– Я люблю произвести впечатление, – заявил Энтони и стукнул по крыше машины ладонью. – Давай, Дэрил, вали.

– Я заеду за тобой в десять, – сказал Дэрил, опустив стекло, и пригладил каштановые волнистые волосы. – Привет, девочки. А тебе всё ясно?

– Да-да, – проворчал Энтони. – Яснее ясного.

– Замечательно. Потому что в противном случае я накрою вашу вечеринку с нарядом полиции.

Коп с волчьим взглядом высунул локоть в окно и улыбнулся нам.

– Что, настроение хорошее? М? Имейте в виду, не дебоширьте. – Он подмигнул. – Особенно ты. Дай-ка только вспомнить. Лесли, Лесли…

У меня по спине пробежал холодок.

– Клайд.

– Точно! – Он щёлкнул пальцами. – Новенькая. Помнишь меня? Заходил к вам домой в первую неделю по приезде.

Я покачала головой, тогда он вздохнул:

– Депьюти Лайл Стивенс.

– Значит, помощник шерифа, – подметила Дафна. – Так что, вы – наша сегодняшняя охрана?

– Служить и защищать! – Он улыбнулся. – Я полагаю, охрана вам не требуется. Ладно, Валорски, поехали.

Дэрил поднял стекло, махнул нам рукой, и копы, взвизгнув напоследок сиреной, отбыли. Энтони закрыл глаза рукой.

– Я не могу смотреть на этот позор, – простонал он. – Вот бы кого-нибудь ещё замочили, и он бросил меня здесь на произвол судьбы.

– Не накаркай! – вздрогнула Дафна.

– Он считает, здесь достаточно безопасно, чтобы устраивать тусовки? – уточнила я.

Энтони улыбнулся и взъерошил мои волосы.

– Крошка, – понизил он голос, не обращая внимания, что я сердито отпихнула его руку. – Если ты не в курсе, этот дом сегодня – самый охраняемый в Скарборо. В округе припрятаны три полицейских тачки.

– Хочешь сказать, нас реально стерегут легавые?

Энтони щёлкнул пальцами.

– В самую точку. Мимо них мышь не проскочит, ясно? Ситуация под контролем, хотя Дэрил говорит, ни о каком убийце речи быть не может. Максимум, какой-нибудь поехавший дружок Кокс и её компашки наведался к ним в полном кумаре. Так что – поверь, всё будет зашибись. Или ты боишься?

Я посмотрела ему в глаза и вспомнила белую маску, украшенную кровавыми полосами, словно ритуальным рисунком. Вспомнила незажившую царапину у себя на руке. И твёрдо сказала:

– Ни хрена я не боюсь.

– Вот и умница.

* * *

Сначала детки развлекались прилично. Он смотрел со стороны – пока со стороны – и знал, что всё изменится, когда взрослые уедут из дома. Рано или поздно шум и музыка им надоедят. Соседи живут далеко отсюда, вечеринка подростков в доме Мейхема никому не мешает. Ещё одно доказательство, что всем вокруг глубоко плевать на происходящее. Копы сказали, у них всё под контролем, овцы ответили: «Нет проблем, сэр!» Не плевать только ему. Пока они ничего ещё не поняли, а потому не боятся. Им соврали, им показали тела, покрытые простынями. Семейку Кокс заткнули, когда шериф Палмер пригрозил им кое-чем похуже, если будут много болтать. У их дочери и её парня нашли наркоту; ничего особенно страшного, таблетки для кайфа и травку. Но шерифу Палмеру удалось убедить убитых горем мам и пап. А что, если вскроется, что ваши ребята наглотались пилюль и решили немного развлечься друг с другом, но переборщили?.. Что, если они друг друга и порезали? Что, если мы припомним несколько ваших старых грешков?

Вот так Палмер заставил всех молчать.

Но сейчас ему, убийце из плоти и крови, словно пощёчину влепили. Он увидел плакат над дверью и взбесился: «Прощальная вечеринка. Дань памяти друзьям». Друзьям! В большой гостиной на два уровня поставили длинный стол с закусками и пуншем. Всё это дерьмо никак не относится к почтению памяти усопших. Их тела ещё препарируют криминалисты, а эти уроды пьют грёбаный пунш и делают вид, что сострадают смерти друзей. Чёрта с два!

Он знал, что дом Коксов стоит пустым и что разгромленная гостиная и гараж, обклеенный полицейской лентой по контурам тел покойников, так же реальны, как он сам. Этого шериф не мог отрицать. Он знал, что отрезанные языки и выколотые глаза пока никуда не дели. Они – улика, как и отсечённые пальцы рук. Это была такая мозаика. Собери себе человека сам, ну или то, что от него осталось. Он оставил для копов подарок: не свалил внутренности в кучу, а разложил против тех, кому они принадлежали. Можно сказать, устроил аттракцион невиданной щедрости. Он помнил, что некоторые мрази – Тина Линдс, Корки Досон – продержались очень долго. Они были живы, даже когда он их потрошил, и смотрели – привязанные к потолочным балкам за верёвки – как разделывает остальных. К Тине были особые счёты: жестоким людям – жестокую расправу, и он намотал её кишки на мотор газонокосилки. Затем сел в гараже на ступеньку и смотрел, как она захлёбывается визгом, эта грудастая сучка Тина, когда цепь намотала её кишечник и поволокла на себя из тела. Почему-то в выпуске вечерних новостей об этом не рассказали. Он представил себе лица копов, когда те толкнули гаражные ворота, держа в руках пистолеты, и с «Господи Иисусе» выпрямились, в шоке разглядывая пол и стены, забрызганные кровью и ошмётками плоти. Он полагал, труп Кейси Кокс, привязанный к изгороди возле дома в петле из собственной тонкой кишки, служит вполне ясным посланием. Наркоман или проезжий грабитель, грохнувший ради столового серебра пятерых подростков, такого проделывать не станет. Впрочем, под рукой у него не было верёвки, а тонкая кишка – это пять или шесть метров фантазии, делай что хочешь. Но в этом городе осталась только бесчеловечная жажда вскарабкаться по трупам повыше, чтоб взглянуть на вакханалию смерти с хорошего места. Он размял шею. Раз так, значит, он зальёт Скарборо кровью.

Он поправил перчатки и взял свечу удобнее. Пока есть время, можно занять чем-нибудь руки. Один восковой лепесток ложился на колени за другим, когда нож снимал тонкие слои стружки. В свече он вырезал её черты и образ, который помнил ясно, как молитву. Прежде он не был верующим, но теперь, кажется, нашёл свою религию. Он просто продолжил делать, что делал, потому что терпеливым всегда воздаётся.

Через час чета Мейхемов укатила к соседям выпить вина и поболтать о главной новости, всколыхнувшей Скарборо. Перемыть косточки родителям погибших и поделиться своими догадками. Кто убийца? За что ребят так жестоко прикончили?

А вы слышали, мальчиков оскопили ещё живыми? Какой ужас.

Да нет, ерунда, слухи. У меня сестра встречается с копом, там ничего такого, просто подростки наглотались наркоты и перетыкали друг друга ножами.

Какой кошмар! Я слышала, эта Кейси встречалась с мужчиной старше себя вдвое. Не мог он её убить?

Кто-то из них точно принимал марихуану.

Он улыбнулся под маской и покачал головой. Они не знали даже половину правды. Наивные, глупые люди.

Вечеринка стала шумной. Возле бассейна столпилась одна часть ребят, в гостиной – другая, и только отдельные парочки разбрелись по комнатам наверху, чтобы уединиться. Дом у Мейхемов большой. Два этажа, палисадник, просторный задний дворик, три двери наружу, восемь комнат, чердак и подвал. Поёрзав и поменяв позу, когда тело начало затекать, убийца посмотрел на свечу. Он уже выточил из воска глаза, нос и губы. Очень скоро взялся за тело. Теперь он знал, какое оно, потому что касался его и чувствовал ладонями. Закрыв глаза, он попробовал пальцами воздух и провёл сверху вниз. Его ладонь приняла объёмы и очертания её тела. Он вырезал его по памяти. Касался везде, но не там, где нельзя: хорошо знал, что это испортило бы всё, и тогда – тогда он убил бы её.

Одна его часть хотела это сделать. Другая останавливала.

В самом низу шахты бельепровода было тесно и узко, но ему не привыкать. Вздёрнув подбородок туда, где в узкий квадрат неплотно подогнанной дверки бельевого лифта падал слабый свет, убийца прикрыл глаза. Ему достаточно было нескольких дешёвых камер, чтобы наблюдать за нужными комнатами. Он знал, что дождётся нужного момента, потому что был, как любой хороший охотник, терпелив. Ведь сегодня он пришёл не карать, а дарить. Не ненавидеть, а любить. И ему не мешало бы помолиться.

* * *

Казалось, здесь собралась вся старшая школа. Людей было столько, что им не хватило места в доме, поэтому толпа выплеснулась во внутренний дворик к бассейну. А школьники всё приезжали и приезжали.

– Что за чёрт? – поразилась я.

– Чего? – крикнула Дафна, морщась.

Из-за громкой музыки друг друга было плохо слышно. Я оттащила её к большой чаше с пуншем и дёрнула за локоть.

– Спрашиваю, какого чёрта они сюда едут? Неужели Мейхем раздал столько пригласительных?

– Никто на них не смотрит, – отмахнулась Дафна. – Ты не была на таких вечеринках?

– Пару раз. И народу было гораздо меньше.

– Всё в порядке, – успокоила она и улыбнулась. – Так оно всегда и бывает. Не парься. Хочешь пить?

Я покачала головой, наблюдая за тем, как Дафна наливает себе стакан пунша. Энтони вышел к бассейну с другими парнями. В гостиной остались только те, кто хотел танцевать, как мы, или флиртовать с мальчиками в мягком полумраке, как Дрю Браун или Бонни Дэниелс в красивом шёлковом топе. Дафна сделала несколько жадных глотков пунша.

– Ладно, уговорила. Может, и я выпью…

Здесь было темно и душно. Кто-то пожаловался на это, тогда открыли дверь в смежную малую гостиную со столовой, а ещё – окна, которые выходили на лужайку. Вдоль них росла высокая зелёная изгородь.

– Там Бен, – вдруг оживилась Дафна и поправила светлые локоны. – Ну ты его точно знаешь. Он играет в американский футбол за «Пум». Лайнбекер.

– Мне это ни о чём не говорит.

Она закатила глаза и взяла меня за подбородок, повернув силой лицо, куда надо было смотреть.

– Высокий бледный брюнет.

Я прищурилась. Он был прехорошенький, с ямочками на круглых щеках: пил с другом у стены пунш.

– Вот это другое дело.

Дафна улыбнулась и отпила ещё из своего стакана. Не знаю, что там подлили, но глаза у неё здорово заблестели. Я понюхала свой напиток и сделала глоток. Он жгуче прокатился по горлу. Господи, да там водка!

– Эй. – Я коснулась плеча Дафны. – Не налегай так на пунш, он алкогольный.

– Всё быстро выветрится, – отмахнулась она. – Послушай, как я выгляжу?

– Пьяной, – честно сказала я. – Но чертовски симпатичной.

Она рассмеялась и сморщила нос. Залпом допила пунш в своём стакане и вручила мне уже пустой.

– Всё, пожелай удачи.

– Охмури его! Давай!

– Иди ты, это не похоже на «удачи тебе, Дафна»!

Она вошла в толпу и исчезла в ней. В такой темноте – неудивительно: люди стали просто силуэтами без лиц и личностей. Одну часть большой гостиной освещали только споты возле окон, другую – хмурый свет от входной двери. Знакомых здесь было мало, и я подумала – надо бы выбраться во двор к Энтони, тем более здесь музыка становилась всё громче. Многие ребята явно выпили. Я отлепилась от стены и, работая локтями, вошла в круг танцующих, не представляя, сколько же народу сюда набилось. Уж явно не одна старшая школа Скарборо. Кажется, здесь молодёжи куда больше, чем в целом городе, – как так, что за магия? Вдруг кто-то позади крикнул:

– Эй, ребята! Ребята! Разбирайте маски!

Я остановилась и обернулась: в дверях стоял сам Карл Мейхем, загорелый и кудрявый, с очками для зрения, надетыми, как ободок, поверх русых волос по уши. В руках у него была большая картонная коробка. Рядом стоял его темнокожий друг и держал две бутылки пива. Со всех сторон толпа зашумела:

– Ого!

– Клёво, клёво.

– Привет, Карл!

– Ты видел эти маски? Жуть.

– Только не говорите, что Кокс замочил чувак в такой маске.

– Не. Её Бен выпотрошил.

Люди подходили к коробке, покрывали лица простыми белыми масками, имитирующими человеческое лицо, и снова пускались в отрыв. Вечеринка была всё меньше похожей на дань памяти усопшим, или как там это назвали? Я поморщилась и поискала взглядом Дафну и Бена, но нигде их не нашла. Толпа разошлась по двум комнатам – десятки безликих человек. Мне стало не по себе. Я снова направилась к выходу, но кто-то плотно закрыл дверь, и она будто растворилась в темноте. А потом над потолком зазвучал молитвенно трепетный мужской голос, выпевая почти по-церковному слово за словом, и ребята вскинули руки вверх, взревели, потребовали сделать ещё громче.

Я эту песню знала, хорошо знала – Тайп-О-Негатив, уже почти классика рока. И слова я выучила почти наизусть, затерев когда-то компакт-диск с альбомом этой группы до дыр.

 

Крест на стенах её кельи затмлён.

От милости Его отлучена.

В помыслах грешных и между бёдер

Желает лик святой она [9].

 

Грянуло гитарное соло, тьма окунулась в вибрирующую музыку, пробравшую до костей. Споты погасли. Ребята разбились по парам, меня толкнули справа, пихнули слева, кто-то ринулся в толпу. Впереди послышался громкий визгливый смех. Обычное для вечеринок дело, но я была вся как оголённый нерв. Кто-то взял меня за запястье и потянул назад. Я резко обернулась.

 

Умирающий полубог боли полон.

Кончишь же ты опять?

Ляг на спину или стань в молитве на колени

И научись просить и угождать.

Вопи, душа, о покаянье.

Какое хочешь наказанье?

 

В темноте я не смогла разглядеть ничего, кроме высокого силуэта. Меня утягивали в сердце толпы, между извивающихся тел и тех, кто в танце слился друг с другом в единую плоть. Анонимные гости, покрыв лица масками, захмелели и делали друг с другом, что хотели. Одни были пьяны алкоголем, другие – остротой ощущений из-за своих спрятанных лиц. Все кругом были чужими, все казались опасными. Я растерянно попробовала вырвать руку, но так просто это сделать не получилось. Кто-то держал – пусть не крепко, но настойчиво. Потом меня задели плечом; полный стакан пунша с водкой вылился из моих рук на пол и на чью-то одежду. Из-под маски послышалась отборная ругань, но похититель прикрыл меня плечом, взглянул сверху вниз на бранящегося, и тот стих.

 

За похоть и блуд

Гореть ей в Аду.

До пепла сожгут её душу.

Персты плоть утешат, избавят от мук.

И скажет – вот всё, что мне нужно.

 

– Спасибо! – пришлось крикнуть погромче. Музыка прямо гремела. – Здорово же я его окатила, чёрт возьми. Вот это мне сейчас досталось бы.

– Я так не думаю.

Этот голос я узнала бы из тысячи других голосов, он был незабываем после случившегося. Его выжгли на подкорке мозга. Высокий человек обернулся ко мне, и я остолбенела.

Под капюшоном была не обычная маска, а та самая.

– Тихо, – сказал убийца прежде, чем я закричала. – Ты же не хочешь, чтобы я повторил вечеринку в доме Коксов? Или сделал тебе больно, как в тот раз?

Он отвёл в сторону край чёрной куртки. Под ней блеснуло лезвие ножа. Мне хватило сил покачать головой.

– Это правильный ответ. Потому что я пришёл только поговорить.

Он подошёл ближе и обнял меня за талию. Большие ладони легли на неё и сомкнулись, как капканы. Танец с человеком, который убивает других людей, был точно не тем, чего я ожидала от вечеринки в пригороде.

– Как ты сюда пробрался? – От страха мой голос дрожал. – Кругом полно копов.

– Знал, что ты придёшь, вот и задался целью.

Какой, мать его, целеустремлённый! Я не знала, куда деть руки, и он сам медленно положил их себе на предплечья. Я едва коснулась их.

– Ты раньше никогда ни с кем не танцевала? – Он снова опустил ладони, но уже дотронулся ими до моих бёдер. Я вздрогнула.

– Почему же. Танцевала, но не с тем, кто швырял меня об стену. Или резал ножом.

– Ты пыталась сбежать, я этого очень не хотел, – сказал он. – И потом, кто старое помянет, слышала такое?

– Да. – И сглотнула.

Боюсь, в его случае это не фигуральное выражение.

– Вот и славно. Потанцуй со мной так, словно этого сама хочешь, о’кей?

В его руках я умирала. От страха сердце заходилось, воздух удушливой волной стыл в горле. Взглядом я пыталась найти в толпе хоть одно знакомое лицо, но лиц не было – только маски. Убийца мягко рассмеялся.

– Что такое? Кругом пьяные подростки и никого, кто мог бы помочь? Незавидное положение.

– А ты любишь издеваться над людьми, – пробормотала я, глядя мимо его плеча.

– Почему же? Ты зря меня боишься. Я обещал, что не сделаю тебе ничего плохого. Поверь, я человек, который держит слово. Убиваю только тех, кто этого заслуживает, не без причины.

– И я не вхожу в их число?

Он медленно покачал головой и крепче сжал руки. От его тела исходил сильный жар.

– Нет, не входишь. Тебя я убил бы просто так.

– Это обнадёживает.

– Уже чувствуешь себя особенной?

Я едва слышно шепнула:

– Ещё бы.

 

Она хотела бы познать Бога.

О-о-о, возлюбить Бога.

Чувствовать Бога внутри себя.

Глубоко внутри себя.

 

Я посмотрела в его маску. Сегодня алые слёзы под глазами были ярче. Он словно мысли мои читал, потому что заметил:

– Мне кажется, любые отношения нужно начинать с доверия. Я могу тебе доверять, Лесли. Верю, что могу. Знаешь, что это? – Он указал на свою маску.

Я смутилась, не зная, как ответить, чтобы не разозлить его и не сделать хуже. Он смягчился.

– Конечно, нет. Так я скажу. Я называю это – Ложное Лицо.

– Зачем оно тебе? – прищурилась я.

– Чтобы помочь тому, кто живёт внутри меня, выйти наружу. А другому – остаться внутри.

Я непонимающе покачала головой. Он сумасшедший? У него раздвоение личности? Он ухмыльнулся.

– Всё в порядке, я не рехнулся. Это просто такая игра. Вроде как самовнушение. Или ритуал.

– Ты сектант? – Я нахмурилась. – Или вроде того?

– Нет, Лесли. Никаких сект, надо мной не будет хозяев. Сейчас объяснять нет смысла, а потом ты сама поймёшь. Когда время придёт.

Мы покачивались в такт музыке, я – в коконе его рук, таких сильных, что из них было не вырваться. Вряд ли кто-то смог бы разжать их в ту ночь.

– Ты молчишь, – заметил он. – Думаешь, про что это он говорит – чокнутый кровожадный ублюдок.

Да, я так действительно думала. Слова про время меня не на шутку испугали. Ещё больше испугали его здравая речь и проницательность.

– Что ты имел в виду, когда это говорил – «когда время придёт»?

– Только то, что со временем смогу довериться тебе ещё больше. – Он помолчал. – Если до того ты не заставишь сделать то, чего я не хочу. Ведь ты не хочешь, чтобы я это делал?

Я покачала головой. Волосы на загривке встали дыбом, руки похолодели. Он опустил свой лоб на мой – для этого ему пришлось здорово наклониться – и кивнул.

– Ты умница. Ты понимаешь всё. Рад, что не ошибся в тебе. Было бы горько так долго мечтать о девушке, а потом её убить.

– Меня не нужно убивать, – быстро сказала я. – Раз ты любишь играть, мы могли бы обсудить правила. – И прибавила: – Если решили быть друзьями.

Он помолчал. Привлёк к себе так тесно, что я уронила руки ему на грудь, поверх чёрной кофты, и услышала, как гулко и ровно бьётся его сердце. В тот момент я поняла, что пока всё делаю верно.

– Я не хочу быть твоим другом. – Тихо сказал он. – Я хочу чего-то большего. Но правила – это всегда хорошо. Да, давай обсудим правила. – Он кивнул. – Запомнить просто, их всего три.

– О’кей, как скажешь. Какие?

– Не заставляй меня влюбляться ещё сильнее, хорошо?

Он меня чертовски пугал. Одержимый убийца. Что может быть хуже? Пока что плетёт паутину из сладких слов, а потом отрежет мне голову. Я в одно мгновение вспомнила истории маньяков, всех, кого могла. Никто из них не был эмпатичен. Никто из них по правде никого не любил. Все они были грёбаными социопатами.

Он прервал мои мысли и сказал:

– Правило первое. Не рассказывай никому, что порой я навещаю тебя.

– Это всё равно бесполезно. – Я помрачнела и опустила лицо.

С почти трогательной ласковостью он погладил меня по щеке большим пальцем.

– Они тебе не поверили, верно?

– Да. Никто из них.

– Всё в норме. Я этого ожидал. – Он хмыкнул. – В этом городе люди так глупы. Они не будут верить в то, что им невыгодно. Всё просто. Они хотят жить в спокойном обрюзглом мире, такие же спокойные и обрюзглые, как он сам. Это их правила, не самые честные. И тебе нужно их знать, если хочешь, чтобы с тобой всё было в порядке.

Он поднял моё лицо за подбородок и заставил посмотреть в свою жуткую маску:

– Правило второе. Не следи за мной и не спасай тех, кого я хочу убить. Не ставь мне палки в колёса. Это бесполезно, а для тебя – небезопасно.

– Ты же обещал, что не убьёшь меня.

– Так и есть, – спокойно ответил он. – Если ты не спровоцируешь меня. К тому же за мной обязательно откроют охоту легавые, рано или поздно они должны сделать это. По крайней мере, я этого очень жду. И когда так выйдет, тебе лучше держаться от проблем подальше.

Я была с ним согласна и кивнула во второй раз.

– И последнее правило. Оно тебе понравится. Не пытайся навредить мне, и я никогда не наврежу тебе. Что поделать, меня влечёт только взаимность.

– Ты шутишь? – пробормотала я. – Впечатлена.

– Правда?

– Да. Хотя это такое клише. – Я говорила очень спокойно, чтобы не свихнуться. От страха у меня дрожали даже колени, но не голос. – Я читала, у серийных убийц всё в порядке с чувством юмора, потому что, бывает, время от времени нужно расположить к себе жертву.

– Но я не шутил.

Я замолчала. Он продолжил:

– Не хочу, чтобы мы стали врагами. Не хочу делать тебе больно. У нас всё будет хорошо, если ты не натворишь глупостей.

От этих слов голова шла кругом. Меня охватила паника, но виду я старалась не показать. Тогда он остановил наш танец и повёл меня из толпы прочь, обняв за талию рукой и отгородив ею от всех остальных.

– Разве я многого прошу? Видеться. Касаться. Наблюдать.

– Ты часто наблюдал за мной?

От его ответа потянуло могильным холодом. Он кивнул:

– С тех пор как ты сюда перебралась. Посмотри, я мог бы наворотить много дел до нашего знакомства, но не стал.

Мы нырнули в тень второй гостиной, он завёл меня за распашные двери в тёмный закуток и прижал к стене. Я вспомнила тот страшный вечер, когда он ворвался в мой дом, но теперь не делал больно. Только удерживал. Меня колотила мелкая дрожь, похожая на лихорадочный озноб.

– Видишь ли, мне нужно любить кого-то, – тихо сказал он, – кого-то хорошего. Чтобы не думать, что этот мир окончательно свихнулся и прогнил.

Он погладил меня по волосам. И стало страшно, потому что этот человек делал то, что хотел, с тем, с кем хотел. Он не слушал и не слышал меня, он всё решил уже давно. Он преследовал меня, наблюдал, жаждал быть рядом. Теперь, если я буду глупа и подниму шум, он выследит меня и легко убьёт.

На копов нет надежды. Дома мне никто не верит. Бесполезно просить у кого-либо помощи. Я с тоской посмотрела в бледную маску убийцы.

– Тогда скажи, как тебя называть.

Он пропустил мои волосы сквозь пальцы. Задумчиво помолчал, уперевшись в стену другой рукой. А потом наклонился очень близко, так, что я могла рассмотреть выцветшую старую маску с кровавыми полосами, и шепнул:

– Меня зовут Крик. Есть и другое имя, когда-нибудь ты его тоже узнаешь.

Вдруг в гостиной кто-то завопил. Вопль этот подхватили другие – ещё и ещё. Резко включили свет. Народ хлынул из одной комнаты в другую. Убийца шагнул назад и смешался с людьми: я только и видела, как на маску он надвинул капюшон, а руки сунул в карманы куртки. Через мгновение его уже нигде не было видно. Когда я поняла, что осталась одна и он оставил меня в покое, медленно сползла по стене: ноги совсем не держали. Вдруг я услышала крик:

– О господи!

– Помогите!

– Вызовите скорую!!!

Что-то случилось. Что-то несомненно страшное. Я слабо повернула голову вбок, люди столпились на выходе, никто больше не решался идти дальше. Но между ними уже протиснулась Дафна. Она искала меня внезапно протрезвевшим взглядом.

– Лесли? Лесли! Боже мой, ты видела это? Кошмар.

Я так и сидела на корточках, слабо пялясь на неё. Она подлетела ко мне и тряхнула за плечо:

– Отомри, чёрт тебя подери! Ты что, напилась?

Я покачала головой.

Дафна схватила меня за руку и заставила встать.

– Ходу отсюда, через заднюю дверь на кухне.

– Что стряслось?

Она потащила меня прочь от гостиной. Я только обернулась на ходу, но разглядеть что-либо было невозможно.

– Карла убили, Ли, – бросила Дафна. – Ему перерезали горло, пока свет был выключен. Все думали, он просто уснул в кресле, но потом…

Она толкнула одну из дверей.

Мы оказались на большой светлой кухне. За столом и по углам были парочки.

– Девчонки, что такое?

– Что стряслось?

Дафна ничего им не ответила и бросила мне:

– Я уже написала маме, она будет ждать за домом. Нам надо убраться отсюда до приезда копов, чтоб не встрять в беду. Сейчас же!

Глава пятая

Крик

Скарборо. Штат Мэн. Округ Сагадахок

Место сравнительно небольшое. Обычный провинциальный город на северо-западе Штатов. Согласно последней переписи в две тысячи пятнадцатом году, здесь проживает четыре тысячи шестьсот жителей.

Из них порядка двух сотен мелких правонарушителей: они ограничиваются простыми штрафами. Затем около полутора сотен алкоголиков, которых на ночь иногда закрывают в камере, потому что жёны звонят с завидной регулярностью и требованием «сделать обязательно хоть что-нибудь с этим мерзавцем». Наутро отцы семейств и одиночки, у которых друг и жена – бутылка с крепким алкоголем, возвращаются домой в более-менее божеском виде. Ещё некоторый процент приходится на наркоманов, дебоширов и браконьеров. Обычное дело для маленького города.

Последний раз убийство произошло непреднамеренно: обычная бытовуха, и снова по пьяни. Ник Дэверо застрелил сожительницу, когда они повздорили, о чем – один Господь знает, соседи слышали только крики. Алкоголя в крови у них было столько, что её впору было разливать по бутылкам.

Но мистика маленького города подразумевала и необычные преступления. Вот, кажется, ты здесь всех с детства знаешь и со всеми знаком, но откуда ни возьмись в девяносто девятом мальчишка Уотсонов выпустил две обоймы в здешней школе и убил сторожа, двух учителей и пятерых учеников. Был большой траур.

В две тысячи пятом Чарли Мэнсон поджёг родительский дом на Хэвэроу-стрит, вышел на улицу и смотрел, как тот пылает и как пылают вместе с ним отец, мать, двое братьев и шестимесячная сестра. На вопрос, зачем он так сделал, сказал: «Мне так велели голоса из стен».

Спустя несколько лет Джон Сарлоу трагически погиб на незаконченной стройке – это был две тысячи девятый год. Он подрался с другим мальчишкой и сорвался с башенного крана с огромной высоты на арматуру в забетонированном фундаменте. Парня, который поспособствовал тому, что из Джона сделали шашлык, упекли в спецшколу. А сейчас история перешла все границы, потому что в Скарборо завёлся психопат, полиция бездействовала, все считали, что если убивает один человек, то возьмут его очень быстро. От его руки пало уже семь жертв, и вот-вот появится восьмая.

* * *

Винни Тейлор был дома весь вечер, это мог подтвердить кто угодно – даже отчим, валявшийся на диване с пивом и кое-чем покрепче. В таком состоянии он обзывал пасынка черножопым и клял его мать, которая трахалась с грёбаным чёрным.

Винни ненавидел, когда Тим напивался.

Он вернулся около семи, бросил короткий взгляд на сухощавого мужчину, который накачивался очередной порцией пива, – но из батареи пустых бутылок возле его вечного пристанища, дивана напротив телевизора в гостиной, увидел ещё и пустую тару из-под виски и вермута. Отчим пьяно хохотал над бейсбольным матчем.

Винсент презрительно скривил губы, но промолчал. Ссориться было бесполезно. Он легко сыграл бы в мяч оторванной башкой отчима. Одна проблема. Мать не прогоняла этого подонка.

– Бухой утырок, – хмуро бросил Винни.

Он оставил в коридоре сумку со спортивным инвентарём. В школе играл за футбольную команду и был раннинбеком: он должен пронести как можно быстрее и чище мяч к зачётной зоне противника. Винни вернулся с тренировки, где с него спустили, кажется, семь потов. Хотелось в душ, упасть на кровать и не шевелиться. За последние дни на него навалилась апатия – к домашним делам душа не ложилась, и даже с ребятами он стал выбираться гораздо реже.

Всё было очень, очень просто. Винни Тейлор чертовски боялся.

Пока Тим превращался из получеловека в полноценную свинью, Винни повесил куртку на крючок и поднялся к себе в комнату. Матери дома не было: она, в отличие от Тима, работала. Она говорила: «Так уж вышло», хотя Винни понимал: это просто такая дебильная присказка упёршегося рогом человека, которому зачем-то понадобилось тянуть на себе не только сына, но ещё и чёртового алкоголика.

Сам Винсент не мог работать: тренировки и школьные занятия занимали всё его свободное время. Это был его шанс поступить в колледж и стать членом местной футбольной команды. Тогда учёба и стипендия, считай, у него в кармане. И винить его было не за что: больше всего Винни хотел сбежать отсюда, из этого тихого кошмара, как можно быстрее.

И как можно дальше.

Он запер дверь, разделся, бросил одежду возле кровати и прошёл в ванную. Делал что должен был. Мыл руки, чистил зубы, душ включал, а в голове зловеще пели голоса: «Ты следующий, Винни, малыш. Ты – следующий».

И он предпочитал их слушать, но старался не верить.

Пять и девять фута, сто шестьдесят с лишним фунтов веса, прекрасная физическая форма – он залез в душевую кабинку и намылил грудь и живот, а потом быстро облился горячей водой из лейки. Вдруг ему показалось, что щёлкнул замок на двери в спальню. За столько лет жизни в доме Винни изучил все звуки, с которыми сталкивался каждый день. Он выключил воду и крикнул:

– Тим?..

Чёрт, если проклятый алкоголик опять пролез к нему и разлёгся на кровати… в прошлый раз он умудрился там же и обмочиться. Винни быстро вытерся и прямо в полотенце вышел в комнату.

Никого.

Показалось, что ли? Он задумчиво подёргал дверную ручку: заперто. Взъерошил курчавые короткие волосы, поискал в комоде футболку и шорты, а потом уселся за рабочий стол, на котором стоял ноутбук. Винни и Лора Чейз – вот она, d_olores135 – договорились созвониться после уроков. Он закусил губу, на миг опустил взгляд на клавиатуру. И всё же позвонил.

В окна накрапывал косой дождь. Винни подпёр щёку рукой, заскучав, но оживился, когда на экране показалось подвисшее изображение его подруги.

– Привет, детка, – улыбнулся он.

Вышло так себе, невесело.

– Угу. – Лора была явно не в духе. – Ты чего такой смурной?

– Тим. – Он поморщился. – Как всегда, не парься.

– Ты хотел о чём-то поговорить. У тебя есть полчаса. – Лора отломила дольку шоколада от плитки и сунула в рот.

– Ты куда-то собралась? – Винсент кивнул на её пёструю блузку.

Лора поморщилась.

– Так, добегу до Дрю.

– Время уже позднее. – Винни потёр подбородок. – Может, дома останешься?

– Почему?

Он вскинул голову. Люди умирают, но никому до этого будто нет дела. Копы не делают официального заявления. О том, что какой-то ублюдок убил уже семерых, – молчок. Винни резко отвернулся от экрана. Поморщился.

– Не знаю. Может, не очень нравится, что убили Кейси, и Бена, и Карла, и Джулс…

– В полиции сказали, это мог быть кто-то из них самих. Джейк – он принимал, понимаешь? И Джулс тоже баловалась. Может, наширялись и всех перерезали…

– А Карл? Тоже наширялся? – устало спросил Винни. – Да что за хрень, вечно приплетать подросткам такую охренительную тягу к наркоте?

– Ты там был вчера, – покачала головой Лора. – Видел что-то необычное?

Винни сжал челюсти. Лора усмехнулась.

– Ты видел тело, Винс? В смысле… видел Карла мёртвым?

– А ты видела, чтоб ребята принимали чего-то покрепче травки?! – Винни буркнул. – У него горло было перерезано.

– Осколком бутылки, – повысила голос Лора и хмыкнула. – Они просто напились до чёртиков. Джейсон, его дружок, он до сих пор сидит в участке. Он был в стельку пьян.

– И зарезал Карла? Ерунда. Все они убили себя сами?

– Да! – почти крикнула Лора и отбросила в сторону кусок шоколада. Когда она так темнела лицом, значит, была вне себя. – Чего ты хочешь, Винни? Зачем мне звонишь?

– Я хочу что-то сделать прежде, чем найду тебя убитой, Лори! – крикнул он в ответ.

И наступила тишина. Винсент не сразу поверил, что сказал это. Лора покачала головой.

– Господи, Винс, что у тебя в башке?

– Ты же знаешь, как я к тебе отношусь, – тихо сказал он.

Лора подняла на него глаза. Судя по их выражению – знала, но не думала, что он скажет вслух. Винни покраснел. Даже на его тёмной коже проступил румянец.

– И я волнуюсь за тебя. – Он помолчал. Потом тихо добавил: – Поэтому мы должны подумать, какого чёрта происходит.

– Ох, Винс, прекрати! – беспокойно сказала она.

– Нет. Я серьёзно. Мы кому-то перешли дорогу. Быть может, тогда.

Оба задумались. Лора закусила губу, нервно сложила на груди руки. От её былой самоуверенности и следа не осталось, но Винс любил в ней именно это – какой она иногда становилась наедине с ним.

– То, что… случилось год назад, никак не связано с их смертью, – наконец сказала она. – И потом, сколько времени прошло.

– А как ты всё объяснишь?! М? Погибают пока только наши. Почему?

– Потому что в мире полно всяких ублюдков. Мало ли с кем связалась Кейси. Или Бен. Или Карл. Мало ли, Винс. Знаешь, я всё-таки схожу к Дрю.

– Лори…

За дверью тихо скрипнули половицы. Винни отвлёкся от компьютера и посмотрел на пол, где на половицы падали две длинные тени, точно кто-то стоял под дверью его комнаты.

В груди появилось холодное предчувствие неминуемой беды, и в первую секунду Винни даже замер. А затем, к невероятному облегчению, услышал дрожащий пропитый голос:

– Сопляк… эй, сопляк черножопый. Эй!

Ещё никогда Винс не был так рад Тиму и его оскорблениям.

– Я с тобой разговариваю! Ты чего там закрылся? Ты это… ты это прекращай, иначе я твои замки мигом сниму и мамашу не послушаю. Молчишь?.. Сопляк?!

– Чего тебе, Тим? – холодно откликнулся Винс, понимая, что ублюдок не успокоится, пока не ответишь.

Грубить бесполезно. Он не хочет нарваться на кулаки и побои.

Тим потоптался ещё немного, переступил с ноги на ногу и грубо спросил:

– Мать тебе деньги с утра не оставляла? На продукты. Или карманные…

– Господи… – Вин закатил глаза и повернулся к подруге. – Прости, свинья никак не замолкнет.

– Лучше бы такого урода, как твой отчим, прирезали, – раздражённо сказала она.

Винсент лишь закатил глаза.

– Секунду, Лори.

Он подошёл к двери. Тим за ней дышал, как разъярённый бык на корриде. Тяжело и нахраписто. И кажется, даже оттуда Винс слышал, как от него смердит алкоголем.

– Нет, Тим, у меня ничего нет. Иди спать, – ответил он громко и попытался не думать о дышащем перегаром, пропитанном спиртным человеке за своей дверью. Страшнее любого убийцы, честное слово. Он выключил верхний свет, оставил только ночник у компьютера. Толкнул ногой приоткрытую дверь в стенной шкаф – правда, она открылась снова, и Винни просто наплевал на это.

– Он ушёл? – быстро спросила Лора.

– Кажется, да. – Он со вздохом упал в кресло. – Ладно, чёрт с ним. Нам надо хорошенько подумать, кому наша компания так крепко насолила…

– Насолила? – усмехнулась она. – Ничего себе, насолила. Да по твоим предположениям это список смертников, тут просто насолить мало.

Она заметно нервничала и явно не хотела касаться темы, ведь если не трогать такие штуки – они тебя тоже не тронут, так это работает?! Но продолжила:

– Вы оба, Дрю и ты, – просто свихнулись в последние дни на этой почве. Она тоже говорила мне сегодня что-то похожее, но, если честно, не вижу никакой взаимосвязи между Кейси, Беном и нами в частности. Да я даже с Джулс толком общалась только на литературе, господи боже! Она была подружкой Кейси.

– Не только на литературе. Мы тусовались вместе. Хочешь сказать, я нагнетаю?

– Да, Винс, – устало ответила она. – Ты нагнетаешь. Знаешь, всему есть объяснение. Мы не особенные, и мы не в фильме ужасов, чтобы за нами охотился какой-то псих. Даже если псих есть, он режет всех. Бесцельно.

– Ну. – Винс невесело усмехнулся и спрятал лицо в руках. – Ну ладно, может, ты и права. И не стоит об этом говорить. Просто Бен был моим другом, и Джейк тоже. Я хорошо знал Джулс, да и…

Внезапно Лори напряжённо сдвинула брови. Она подалась к монитору ближе.

– Винс, ты там один?

Он покачал головой, улыбнулся.

– Лори, если ты меня этим подначивать собралась… Я всё понял, свои теории оставляю при себе.

– Послушай, это Тим к тебе зашёл?!

Её голос звучал так, что впору было поверить. Винсент недоверчиво хмыкнул и убрал от лица руки:

– Хорошая попытка, но знаешь – после всех твоих подколов за столько лет я уже не куплюсь на э…

Но она завизжала так, что он подскочил на месте:

– Винни! Берегись!

В тёмном экране что-то шевельнулось у него за спиной.

Он обернулся – и вовремя: лезвие ножа рассекло воздух в нескольких дюймах от его лица. Винни вскрикнул и вскочил, толкнув компьютерное кресло на нападавшего.

На него двинулась густая тьма. Чёрный рослый силуэт. Белая маска. Впадины глазниц, похожих на две бездны, и чёрный рот с кровавой полосой по подбородку.

– Ч-чёрт!!!

Убийца бросился вперёд, отшвырнул кресло. Винс отскочил вбок, и очень кстати. Нож вонзился в столешницу. Пока это притормозило убийцу, Винни закричал:

– Тим!!! – и рванул в ванную.

Он бежал быстрее, чем на футбольном поле. Быстрее, чем когда-либо в жизни. Сердце грохотало в груди. Он хорошо слышал дыхание у себя за спиной. И слышал ещё, как убийца перепрыгнул через поваленное кресло. Ещё секунда – и Винни бахнул дверью в ванную. Убийце не хватило секунды, чтобы вломиться следом. Он врезался в полотно и ударил кулаком так, что дверь задрожала. Винни отступил к раковине, сжав плечи.

«Пусть он уйдёт». А вслух прокричал:

– ТИМ! ВЫЗОВИ ПОЛИЦИЮ, ТИМ!

БАХ БАХ БАХ!

«Пусть уйдёт!!!»

Но тот и не думал уходить, а что есть сил колотил в дверь. И когда понял, что она не поддастся, здорово ударил по ней ногой. Из старого деревянного короба вылетел клуб пыли.

А потом были шаги.

Винни вслушался в них. Человек расхаживал взад-вперёд, караулил, поганый ублюдок, как кошка – мышь.

Винни ещё не знал, что он кинул на компьютер плед, закрыв Лоре обзор, и не знал, что она набрала девять-один-один. Но услышал, что убийца прошёл в сторону двери в коридор. Винни затаил дыхание. Щёлкнул дверной замок. И всё смолкло.

Комната показалась обманчиво пустой, но Винни плотно сжал губы и остался на месте. Ну как же, он на это не купится. Жалко, здесь нет окна. Он попробовал бы выбраться через него.

Оглядевшись в поисках чего угодно, что могло бы сойти за оружие, он не нашёл подходящего предмета: ни ножа, ни острой бритвы, даже спрей бесполезно использовать, чтобы сбить врага с толку: убийца был в маске. Винни прильнул к двери ухом и вслушался в тишину. Он знал, что Лора наверняка вызвала полицию. Копы будут здесь с минуты на минуту, верно?

«Если успеют», – усмехнулся внутренний голос.

Тем временем убийца в чёрной безрукавке и в капюшоне, с чёрной рваной накидкой, повязанной поверх бёдер, бесшумно прошёл по комнате: он сдёрнул с монитора плед и помахал Лоре рукой в перчатке, предусмотрительно отрубив звук на звонке. У Лоры лицо было белое от ужаса, и она искусала губы до крови. Она видела, что маньяк остановился у двери в ванную.

А затем мощно замахнулся. И со всей силы вонзил в неё нож.

Оглушительная боль смешала и стёрла все мысли в голове у Винни, оставив только боль. И ещё – страх, что с ним теперь что-то не так. Совсем не так. Он булькнул горлом, сделал глубокий вдох и коротенько простонал, подавшись назад. Боль была невыносимой вспышкой: он не мог даже кричать. Охотничий нож крепко вошёл в его щёку, пронзил её и чудом не задел язык, хотя не давал пошевелиться. Винни был нанизан на лезвие, как рыба на крючок.

Он неловко приоткрыл рот, и с губ по подбородку потекла тёмная кровь. Убийца издевательски стукнул в дверь костяшками пальцев.

– Тук-тук-тук, малыш, – спросил он спокойно. – Ты мне откроешь?

Затем взял нож крепче и резко вытащил его из раны. И Винни закричал.

Он не испытывал никогда ничего похожего – хотя однажды у него был открытый перелом руки, когда он в двенадцать лет упал с крыши отцовского гаража. Винни сделал шаг назад и прижал ладонь к щеке. У него дрожали руки. Кровь всё шла и шла. Он боялся пошевелить головой и неотрывно смотрел на дверь. Потом машинально снял с крючка серое полотенце для рук и прижал его к лицу.

Снаружи снова появились звуки, и первым делом очень громко завизжала Лора. Винни повернулся к раковине. На белую эмаль упало несколько капель крови. Сначала немного, затем – всё больше, одна за другой, как кляксы с теста Роршаха. Винни залез в шкафчик за зеркалом, чтобы найти перекись, бинт или что угодно и остановить кровь, – но пальцы были скользкими, и он неловко опрокидывал пузырьки, флаконы и баночки. Он не мог найти ничего нужного. Очень быстро полотенце потяжелело от крови, а нижняя челюсть и верхняя губа занемели, как от заморозки у стоматолога. Винни всхлипнул и швырнул полотенце на пол. Оно осело уродливым багровым комком, пачкая кафель. И вдруг Винни вспомнил, что где-то здесь были ножницы.

Он залез в шкаф под раковиной, открыл один ящик. Затем другой.

БАМ! БАМ!

– Выходи, малыш, мне надоело тут стоять! – рявкнул убийца за дверью.

Пальцы дрожали ещё сильнее. Где-то там, и это было очень далеко, Лори закричала снова, но её голос заглушили ещё два мощных удара, от которых дверь содрогнулась. А следом слетела со щеколды, выбитая ногой, – и убийца медленно показался в проёме. Он поднял нож в руке и издевательски поиграл им перед своим лицом.

Винсент наугад скользнул рукой во второй ящик, тяжело сглатывая кровь и слюну, собравшиеся во рту. Он искал и нашёл на ощупь маленькие ножницы. Спрятав их в кулаке и не отрывая выпученных испуганных глаз от убийцы, он смотрел, как тот вытер лезвие чёрной перчаткой, очищая его от крови.

А затем бросился вперёд.

* * *

Завязалась борьба. Винсент развернулся и отбил предплечьем нож. Лезвие вспахало плоть, и рука облилась кровью; Винни почти не почувствовал боли. Он собрал в кулак всю волю и всю силу, что у него были, и оттолкнул от себя чёрную тень. Убийца отлетел к стене. Винс был мощнее и тяжелее, он был немногим выше – и это дало ему фору. Он бросился вон из ванной и побежал к двери в комнату. Он себя чувствовал как на матче, только тут, если проиграешь, – умрёшь. За пару секунд он прыгнул до двери, провернул щеколду и толкнул её. Уже увидел коридор и лестницу…

Убийца налетел со спины. Он загнал под ребро Винсу нож и несколько раз понимающе кивнул, когда услышал его жалобный хрип.

Парень уже не жилец, но держится за свою никчёмную жизнь из страха. Страх – плохой советчик. Всё равно сдохнет. Это случится сейчас или немногим позже, так зачем тянуть?

Травмированный рот не давал Винни закричать так, как требовало его истерзанное тело. Он не сопротивлялся, когда убийца швырнул его к компьютерному столу, и повалился на пол, споткнувшись о перевёрнутое кресло.

– Винни…

Лори видела всё. Она повторяла по кругу, будто заклятая:

– Винни, я уже набрала службу спасения. О чёрт… Они скоро приедут… Винни. Винни, держись!

Домашняя футболка была мокрой от крови. Убийца встал над Винсентом так, что тот оказался между его ног. Потом склонился и пережал предплечьем шею Винни. Рука под эластичными спортивными нарукавниками была перевита венами. Кажется, они пульсировали в ритм заполошно бьющегося сердца жертвы, которая всё никак не хотела умирать.

– Винни, держись!

Убийца связал ему руки брючным кожаным ремнём. Пряжка больно врезалась в запястья. Винни был почти без сознания от кровопотери, но захрипел, когда его заставили встать на колени.

– Кто ты, мать твою, такой?! – выкрикнула Лори. По ту сторону монитора её колотила дрожь. Она была бледна, как из воска сделана. В глазах – паника, а по щекам – слёзы. – Отзовись! И отстань от него!

– Вопрос непростой, – тихо и хрипло сказал убийца, и от этого Лори заткнулась. – Но у нас мало времени. И я не из говорливых. Не лучше ли просто повеселиться?

Он коротко замахнулся и вонзил нож в живот Винни выше пупка.

– Нет!!! – закричала Лори.

Винни завращал выпученными, налившимися кровью глазами. Живот наполнился кровью и болью, и он мог молить лишь об одном: об избавлении.

– Вы же обожаете веселье. Разве нет? – безмятежно спросил убийца и вынул нож из раны, брызнув кровью Винни на экран.

– Я вызвала копов, урод!

От бессильной злости Лора ударила кулаками по столу:

– Они из тебя всё дерьмо вынут! Ты же сядешь, тварь! В камеру смертников!

Убийца хмыкнул и толкнул Винни в спину. Тот упал.

– Все мы когда-нибудь умрём.

Он сам присел на одно колено рядом с Винсентом. Затем перевернул его на спину. Рукой в короткой чёрной перчатке провёл по его окровавленной шее. Вторую руку опустил ниже шнурков подвязанных шорт – и чуть склонил голову. Он ждал, когда Винни всё поймёт. Способов умереть много, но кто хочет, чтобы его выпотрошили, как свинью? Это больно и это страшно. А ещё – неизбежно.

Винни застонал и всё же попытался вырваться. Он жалко бился, ослабленный и раненый, покидаемый жизнью, в руках того, кто возомнил себя вершителем его судьбы. Всё было бесполезно. Прокрутив нож в руке, убийца замахнулся и выждал короткое мгновение, наслаждаясь беспомощным ужасом на лице своей жертвы.

Нож вошёл почти наполовину в пах и резко ушёл вбок. Лори отвернулась, прижав ладонь ко рту и безмолвно рыдая. Она вся сжалась, когда до её ушей донёсся животный вопль. В нём она едва узнала голос своего лучшего друга. Может, даже больше, чем друга.

Она не могла смотреть. Не могла, не могла…

В висках пульсировала призрачная надежда, что весь этот кошмар кончится. Что это происходит не взаправду.

Убийца мрачно улыбнулся под маской, сделал несколько отрывистых движений, раскраивая плоть Винни изнутри. Хорошо. Быть может, сейчас они что-то и поняли отголоском своего скудного сознания, но в любом случае слишком поздно. Он дёрнул рукой, завёл нож глубже вбок, по самую рукоять утопил в тёмную плоть. И тут же вынул, заставив кровь брызнуть веером на стену и экран компьютера.

– Можешь смотреть, крошка, – сказал он ласково, потянулся и постучал по камере указательным пальцем. А затем рассмеялся. – Тебе так повезло. Я же не выпустил ему кишки, как вашим дружкам.

Он прикинул: есть ещё целая минута.

– Давай кончим всё это.

И тут Винсент в агонии рванул руки из ремня, пытаясь освободиться. Он понял: сейчас его прирежут. Убийца приподнял капюшон, утёр пот со лба. Потом легко поднял голову Винни за курчавые волосы на макушке и обождал секунду-другую.

– Эй, Лори, – дружелюбно позвал он. – Эй. Хочешь посмотреть, как я раскрою ему горло?

Она заплакала и сжалась ещё сильнее. Заломила руки и отвернулась.

– Не нужно… умоляю…

– Умоляй, мне всё равно. Но можешь взглянуть. Смотри. Смотри, что будет с тобой, крошка.

Лори надрывно зарыдала и закрыла лицо руками. Она не знала, что Винсент в тот долгий миг думал только о ней – заплаканной и жалкой, ужасно дорогой ему Лори, которую этот урод обещал прирезать.

Что-то очень яростное в последний раз поднялось в его груди. Он собрался с силами, которых оставалось мало, и вырвал скользкую от крови руку из ремня.

А затем вонзил в носок ботинка ножницы, которые прятал за поясом шорт.

– С-сукин сын! – рявкнул убийца.

Он так яростно пнул Винни ногой в лицо, что тот взвыл и выпустил ножницы, оглушённый ударом. Убийца резко вытащил их из ноги и схватил Винни за горло.

Он легко поднял его, как кукольного – безвольного и обмякшего. Взглянул в измученные глаза. Увидел, что сломал Винни нос, потому тот с присвистом дышал ртом.

– Я её всё равно убью, – пообещал он очень тихо. Так, чтобы это слышал только умирающий.

– Катись в ад, – прохрипел Винни.

Слова его едва можно было разобрать, но убийца легко сделал это. И прищурился под маской.

– Её не защитишь ни ты. Ни ваш бог. Ни ваш дьявол. Ничто на этой земле меня не остановит.

Он повернулся к Лори и чуть склонил голову в маске набок. Тело её занемело, не слушалось, неспособное от страха даже на малейшее движение.

– Не прощайся с ним. Вы скоро встретитесь в аду. А копам передай, что заходил Крик и почистил дом от грязи.

Он встряхнул Винни, как собака, поймавшая куропатку. Он держал его на весу так легко, словно тот был ребёнком. Медленно провёл ножом по тёмному горлу, и длинная полоса раны облилась кровью. А потом очень внимательно смотрел, как гас свет в слезящихся карих глазах. Последней Винни видел нависшую маску белой смерти и чувствовал, как сознание угасает в волне пульсирующей боли.

Лори не издала ни звука. Она наблюдала, как убийца разжал руки, и её мёртвый друг тяжело упал на пол. А затем, глумливо показав Лори козу пальцами, Крик медленно вышел из поля зрения.

Хлопнула дверь. Вдали, где-то там, опоздав на целую жизнь, завыли полицейские сирены.

Крик спустился по лестнице, положил в карман ножницы, которые вынул из своего же ботинка. Ему навстречу из кухни, до противного пьяный, вышел, качаясь, белый тощий мужчина в клетчатой рубашке. Не медля ни секунды, Крик метнул нож ему в грудь, и мужчина, который был Винсенту отчимом, повалился на пол. В коридоре, как жуткую бабочку на булавке, Крик пригвоздил его к стене внушительных размеров ножом-боуи. Поглядев на него с одного бока и с другого, как на картину в галерее, Крик вышел через дверь на террасу и покинул дом Тейлоров ещё до того, как к дому подъехала патрульная машина.

* * *

Накидку он устало повесил на крючок, когда ввалился домой. Собака залилась хриплым лаем снаружи, но он стукнул кулаком в дверь и рявкнул:

– Завались!

Не тот сегодня день, чтобы с ней миндальничать. В пальцах он крутил чёртовы старые ножницы. Хорошо, что ботинки крепкие. Рана неглубокая. Он перетянет её – даже хромать не будет.

Но в висках пульсировала ярость. Он должен быть куда внимательнее и сделать всё как надо. Нельзя больше допускать всего, что он допустил сегодня. Чёрт! Зло требовало выхода, и он метнул ножницы в стену, однако те были недостаточно остры и отскочили на пол, звякнув.

Крик ухватился за ворот безрукавки, выпутался из неё и с такой же злостью отшвырнул от себя. Обнажённый по пояс, упал в продавленное кресло, забросил лодыжку одной ноги на колено другой и, мрачно задумавшись, прикинул.

Первое убийство, самое массовое – он решил, что покончит сразу со всеми, кто пришёл к этой суке Кокс, – прошло на удивление гладко. На руку играло, что её дом стоял далеко от дороги и был изолирован от соседей большим участком. Там кричать и звать о помощи бесполезно, убегать – тоже без вариантов, он же догнал эту девку, брюнетку…

Он припомнил имя, морщась.

Джулс, точно.

– Ну я прошу вас, мистер убийца, – кривлялась она, поглаживая себя по узким бёдрам.

Она думала, перед ней – одетый в маску и балахон дружок с вечеринки.

– Пожалуйста, не делайте мне больно. Лучше покажите, что у вас под маской. Или внизу…

Без языка ей жилось гораздо лучше. По крайней мере, воздух перестал звенеть от бесконечной тупой болтовни. Господи, как он это ненавидел… и каждый день вынужден был терпеть, терпеть, терпеть, терпеть!

Он пристегнул её к балке в сарае, стянул всю верёвками и скотчем, как остальных – но с куда большим усилием. Равнодушно глядя в молящие о пощаде голубые глаза, он слушал, как она рыдает и пытается стонать искалеченным, разрезанным ртом. Он тогда достал из складки своей накидки охотничий нож и внимательно посмотрел на него, любуясь бликами тусклой лампы на лезвии из углеродистой стали. Этим лезвием можно было очень легко разделать оленя. Человека – и подавно. Он невероятно долго ждал этого дня. Фактически – всю жизнь. Говорят, если хочешь жить лучше, нужно освободиться от всего ненужного. Он много где про это читал. Хороший совет, толковый.

Он положил руку на её чёрные крашеные волосы, собранные дешёвой пластиковой заколкой на затылке. Крепко сжал их в кулаке, сильно дёрнул в сторону голову, так, что та безвольно мотнулась, как у сломанной куклы. Даже с вырезанным языком Джулс пыталась предложить ему себя, чтобы выжить. Умоляюще скребла кончиками пальцев по его ляжке, хотя руки и были связаны верёвкой. Пыталась откупиться. Одним словом, тварь.

Он потёр плечо и устало поморщился. Убитых стало больше, чем он планировал. Несколькими ублюдками больше, несколькими меньше. Если прикинуть, какая разница? Все они этого заслужили по факту своего существования.

Уже завтра он опять выйдет на охоту. У него нет выбора. Есть только долг и обещание, а обещания, даже неприятные, следует выполнять.

Глава шестая

А вот и Джонни

– Откуда столько репортёров?

– Это самый тупой вопрос, милочка, – сказал Энтони. – Мы сейчас в центре внимания. В нашем городе люди мрут как мухи! Спроси чего получше.

– Хорошо, спрашиваю, – невозмутимо сказала Дафна. – Когда ты наконец заткнёшься?

Последние дни были не из лёгких. Первое – от горожан было уже не отмахнуться историями про полицейское расследование, несчастный случай и убийство по неосторожности, или что там они имели в виду, когда отрицали, что в городе кто-то гасит людей? После того как Карла Мейхема нашли в собственном доме мёртвым, всем стало не до шуток. Хотя будто бы раньше кто-то собирался шутить. Он сидел в кресле с перерезанным горлом. Предварительно, его убили осколком разбитой бутылки. Дружка его, Майка Гудмана, нашли с этим самым осколком в руке рядышком, и он был чертовски пьян, так что пока его держали в участке как главного подозреваемого. Только теперь не все в это верили. Единожды случившееся – совпадение, дважды произошедшее – закономерность.

Пока полиция «не делала объявлений» и «хранила молчание, не разглашая данные прессе», я знала человека, который это сделал.

И понимала, что мне предстоит узнать его ещё ближе.

Никто не запускал нас в школу. Ребята столпились во дворе. Холод кусал за щёки и лип седым туманом к замёрзшим пальцам; промозглое утро выдалось таким, что хотелось спрятаться по самый нос под тёплое одеяло и провести утро в благостной дремоте. Не то что сейчас – стоять в толпе и выдыхать пар изо рта безо всякой надежды на то, чтобы согреться. Любопытных учеников отгоняли от входных дверей, возле которых давал интервью директор школы, Джеймс Деверо.

Я чертыхнулась и запахнула воротник куртки. Дафна рядом тоже сунула руки в карманы и нахохлилась, точно птица. Тони торчал в телефоне. Это было очень плохое, холодное и суетное утро.

Полицейские машины стояли вдоль газонов, блокируя несколько микроавтобусов с логотипами телеканалов. На лужайке было не протолкнуться. Учителя ходили одновременно растерянными и сердитыми, некоторые ученики дурачились и норовили попасть в объективы телекамер, пока операторы их настраивали. Да, в новостных сводках штата Мэн мы точно засветимся.

– Сумасшествие, – фыркнула Дафна и поправила сумку на плече. – Они только устраивают столпотворение и ненужный шум. И зачем?! Следствию это точно не поможет. Так только спугнут убийцу.

– Вчера вечером убили Винса Тейлора, – сказал Энтони. – Мамаша нашла его дома выпотрошенным, как рыбу. Валялся в своей комнате. А Лори Чейз, говорят, свихнулась, потому что болтала с ним по скайпу и видела, как его убивают в прямом эфире. Она теперь в психушке откисает. Не может ни слова связать. Так что не похоже, чтобы этот ублюдок кого-то боялся, тем более – огласки.

– Считаешь, это не повод для шума? Сколько там уже человек он прикончил?

– Убийце это вполне на руку, – не сдавалась Дафна.

– Да с чего? – хмыкнул Тони. – Он, наоборот, должен затаиться, потому что действовать при такой огласке гораздо труднее, чем если бы всё замалчивали.

– А копы и замалчивают. Они говорят, Винсента убили в пьяной драке отчим с дружком. Отчиму тоже досталось. А друга нашли в комнате чертовски пьяным и с ножом.

И так они спорили с утра, каждый настаивая на своём.

Столько смертей. Столько крови на руках. Почему он напал именно на этих людей? Есть ли в цепочке его убийств определённая логика? Наверняка, только я её пока не вижу. Полагаю, как и полиция. Только ему, как и им, выгодно спихивать вину на других – и если я понимаю, зачем это делает убийца, то никак не могу взять в толк, для чего это копам?

Частенько маньяки придерживаются определённого взгляда на то, какой должна быть их жертва. У них есть свой определённый тип. Взять хотя бы Теда Банди: ему перед смертной казнью на дознании называли определённое количество жертв, подсовывали бумаги со списком из тридцати четырёх имён и спрашивали, насколько этот список соответствует действительности. «Добавьте к этим цифрам ещё одну впереди» – заявил им тогда Банди с улыбкой. Намекнув, что количество жертв исчислялось сотнями, всё равно отказался показывать, где лежат тела, – не потому, что боялся справедливого суда. Просто испытывал ревность к тому, что останки увидит кто-то кроме него.

В голове помутилось. Крик – такой же псих? Псих, который стал одержим мной?

Я медленно скользила взглядом от одного человека к другому. В голове бились тяжёлые мысли. Я ощущала странную причастность ко всему, что происходило в Скарборо. Мне было неспокойно. Поёжившись, я подумала: может, предложить маме уехать отсюда?

В толпе я нашла взглядом Дэрила. Он стоял возле бюста городского мецената, Эдриана Мэнсона, одетый в свою полицейскую форму. Активно жестикулируя, он разговаривал со школьным уборщиком, а тот кивал в ответ, опираясь на уличную метлу.

Дэрил! Меня осенило. Вот он-то мне и нужен. Нужно спросить, как движется расследование. Вряд ли он скажет что-то новое, но попытать удачи стоит.

– Ребята. – Я коснулась плеча Тони. – Я отойду на минуту, о’кей? Не ждите меня. Встретимся на занятиях.

– Только не опаздывай, помни про грымзу Броуди, – сказал он и снова повернулся к Дафне. – Не сравнивай школьных стрелков и серийника…

Пробиться через такую толпу – очень неблагодарное занятие. Школьники топтались на месте или лезли куда ни попадя. Полиция их активно разгоняла, они не менее активно мешали или слонялись по лужайке. На лицах некоторых я видела кривые улыбки: странная реакция на смерти одноклассников, но что с них взять? Многие – дураки дураками: пытаются заглянуть в объективы, обсуждают убийства и сколачиваются в шумные воробьиные стайки. Кругом слышны голоса и смех.

До Дэрила оставалось шагов десять, как ко мне подошёл Стив.

– Привет, – он хмуро поглядел вбок, – ну и денёк, верно? Сумасшедший дом на выезде.

На нём была синяя куртка футбольной команды старшей школы Скарборо: эмблема – рычащая красная пума – таращила с его широкого плеча янтарно-жёлтые глаза. Стив был на целую голову меня выше и значительно крупнее, так что пришлось поднять подбородок, разговаривая с ним.

Крик тоже высок и крепко сложён. Я задумчиво окинула Стива взглядом. Убийцу можно легко принять за спортсмена: да хотя бы за того же игрока в американский футбол. От этой мысли холодный пот пробрал до загривка. У них похожая комплекция. Так что, теперь мне пугаться всех рослых парней?

– Лесли? – мягко позвал Стив. – Ты как, в порядке? Слышал, ты была на вечеринке у Карла.

– О да. – Я скривила рот. – Лучше бы не ездила. Отстой. И хозяин в конце провожать не вышел.

Стив с упрёком вздохнул. Что поделать, когда я нервничаю, то шучу, и иногда – не в тему и не к месту.

– Прости. Ты дружил с Карлом?

– Он был нормальным парнем. – Стив задумался. – Знаешь, жалко, что мы там не встретились.

– Где?

– Ну, на его вечеринке. Я там тоже был. Если бы видел тебя, обязательно бы подошёл.

– О, ясно.

Тогда, быть может, тебя уже не было бы в живых. Стив заметно смутился, провёл рукой по волосам. За его спиной женщина-репортёр безуспешно пыталась выгнать из кадра кривляющегося старшеклассника: тогда рослый полицейский прихватил его за шкирку и силой отвёл в сторону.

– Мы с ним с детства дружили, – растерянно прибавил Стив. – Пару дней назад обсуждали выходные. Хотели съездить к побережью. Знаешь, какие там волны? – Он вздохнул. – А теперь всё к дьяволу. Ты понимаешь, что здесь происходит?

– Всегда кто-то кого-то убивает. – Я мельком взглянула ему за плечо, надеясь, что Дэрил никуда не уйдёт. – Такое постоянно случается в Чикаго. Но, верно, не здесь.

– На самом деле, у нас было много всякого дерьма в Скарборо, – поморщился Стив. – Но не такого, как сейчас. Ты вообще веришь в то, что говорят копы? – Он понизил голос.

Я торопливо покачала головой:

– Понятия не имею. Послушай, мне нужно идти. Извинишь меня?

– О, конечно.

– Встретимся потом, ладно?

Это вряд ли. Мы с ним вращаемся в разных компаниях, и не то чтобы его друзья лучше моих, но нам просто не о чем говорить друг с другом.

– Без проблем.

Я прошла мимо и не обернулась, хотя чувствовала: он смотрел мне в спину. По счастью, Дэрил был на своём месте и всё ещё говорил с уборщиком. Я разобрала пару фраз:

– …прибраться сегодня, как вчера. Старик Пибоди до сих пор на больничном, так что я оформлю лист вызова: как полагается, протабелируем тебя.

– Спасибо. Д… деньги сейчас лишними н-не будут. Да и в участке как-то спокойнее работать, п-пока вся эта история не прекратится. – Уборщик сильно заикался и смущённо переминался с ноги на ногу.

Я остановилась чуть поодаль и уставилась в экран смартфона, стараясь делать вид, что не подслушиваю.

– О’кей. Тогда ждём к пяти. В обезьяннике надо здорово помыть: поместили туда одного парня, он не из чистюль.

– Хорошо.

Мужчины пожали друг другу руки и разошлись: тогда-то офицер Валорски меня и заметил.

– А, Лесли. – Он устало потёр переносицу и медленно направился ко мне. – Боже, ну и утречко, да? Как ты спишь после того случая, ничего?

– Кошмары. Что днём, что ночью. А ты как?

– Спать было некогда, – невесело усмехнулся он.

Я покосилась на мятый воротничок форменной рубашки и взлохмаченные чёрные волосы.

– Дэрил, я хотела спросить.

Он вопросительно вскинул брови. И как начать такой разговор? «Начни с начала», как было в книжке про Алису. Я сейчас и сама словно в страну чудес попала. Жутких и необъяснимых.

– Есть ли какие-то новости о расследовании?

– Лесли… – Он положил руку мне на плечо и сжал пальцы. А потом и челюсти тоже сжал. Из дружелюбного его лицо обрело недоброе выражение. – Дело ведётся, из Огасты вызвали следователя. По предварительным показаниям двух свидетелей мы составили примерный фоторобот подозреваемого, и, чёрт возьми, под это описание много кто подходит – даже я сам, потому что во мне явно больше пяти футов и я тренируюсь каждые три дня в зале. А ещё у нас маловато свидетелей. И мы полагаем, что эти убийства совершил далеко не один человек, понимаешь?

– Да.

Он показался мне нервным и раздражённым. Я постаралась списать это на усталость.

– Слишком много работы, прости. И я не спал двое или трое суток, не помню толком. Но сегодня вам наверняка объявят о решении властей ограничить передвижение по городу после двадцати одного часа без сопровождения взрослых.

– Какой смысл устраивать комендантский час, если убийца вламывается к людям в дома? – резонно возразила я.

– Мы не говорим, что это был один конкретный человек…

Вдруг его прервал громкий вскрик.

Мы повернули головы и замерли: метрах в двадцати стайка девчонок кинулась врассыпную от парня, натянувшего рваный балахон и белую маску, один в один ту, что у себя на вечеринке раздавал Карл. Он метнулся к ребятам из зарослей боярышника, растущего возле школы, решив напугать, но сделал это очевидно зря и явно не ожидал увидеть столько полиции. Двое полицейских мигом скрутили недотёпу и увели прочь, сорвав с него маску, – хотя он вырывался и возмущённо кричал:

– Это всего лишь шутка! Правда, я пошутил! Честно!

Все вокруг заметно притихли.

– За такие шутки будут спрашивать строго, – заметил вслух Дэрил и пробормотал. – Дети. Детки. Детишки, чёрт бы вас побрал…

* * *

Мисс Бишоп, учительница физкультуры, зашла в женскую раздевалку без стука. Был уже четвёртый час: день выдался непростым, даже если бы под ногами не крутились полицейские и репортёры.

Подтянутая и смуглая, лет тридцати пяти, она выглядела куда моложе и вполне могла бы сойти за старшеклассницу или студентку, если бы не строгое выражение лица. Мускулистые ноги были обтянуты белыми шортами, на груди лежал серебряный свисток – приз за второе место в троеборье, завоёванный, ещё когда она сама училась в школе.

– Девочки, внимание! Заберите листы с результатами забега, – объявила она и приколола кнопкой стопку разноцветных бумажек на доску объявлений. Школьницы почти не слышали мисс Бишоп, и она неодобрительно покачала головой, а потом вышла. Им уже не до оценок, лишь бы поскорее убраться отсюда.

Пшиканье дезодорантов, смех и шуточки, скрип кроссовок по полу и громкие хлопки железных дверок железных же шкафчиков. Девчонки переодевались после душа: во влажном воздухе повис пар. Тут и там мелькали белые и разноцветные трусики и лифчики. Школьницы натягивали одежду и обувь, сушили волосы школьными старыми фенами, но не торопились покидать раздевалку: вовсю крутились возле зеркал, расчёсывались и болтали, а выходили только стайками.

Над Джесси Пайнс как всегда смеялись: сегодня она споткнулась о собственные шнурки и неуклюже повалилась на футбольное поле с дорожки для бега. Теперь же пыталась замыть следы травы с далеко не белой и совсем не свежей футболки. Под мышками желтели пятна от едкого девичьего пота. Лицо, напротив, было алым, как морской бакен.

– Она подумала, что впишется в команду футболистов, – насмешливо сказала Челси Чейз.

– Она подумала, что поле – это пастбище, – добавила Морин Строуд из группы чирлидеров. – Коровье пастбище.

– Точно, точно!

Джесс и такие же неудачники, как Джесс, выводили её из себя.

Нельзя быть такой тупой. Такой неуклюжей. Такой тихой нюней и размазнёй, верно? А если ты такая – терпи или меняйся.

На Морин с неодобрением посмотрела новенькая, Лесли Клайд. У неё была смуглая, изящного костяного оттенка кожа и волосы цвета горького шоколада. Она здорово бегала, хорошо играла в мяч. К ней было не прикопаться. Морин заметила этот взгляд, когда Лесли выворачивала рубашку с изнанки, и молча отвернулась. Она, на первый взгляд, была такая же, как Морин, и Прюденс, и Хлоя, и много кто ещё из старшеклассниц. Нормальная. И Морин обошла её своим вниманием. Она уже выбрала добычу.

В Джесси полетела трубочка от пакетика с соком.

Джесс опустила голову ниже и насупилась, продолжая тереть, тереть, тереть свою футболку. Прыщавая спина – вся в красной мелкой сыпи – собиралась двумя складками над лифчиком. Она была не полной, но рыхлой и белой, как сахар, мука или сдоба.

– Эй, Джесс! – бросила Кэти Хигглз. Она уже оделась и собирала волосы в высокий хвост. – Из-за тебя я продула забег, слышишь?

– Угу.

– Не «угу», а какого дьявола ты крутилась у меня под ногами?

– Она не крутилась, – возразила Челси. – Просто встала поперёк дороги. Да её было не обойти!

Джесси ничего не сказала, потому что дельного на этот счёт сказать было нечего. Она впрямь плелась вдоль поля и мешала всем бегуньям.

– Сегодня ты себя превзошла.

– Чего ты там возишься?

– Боже, она всегда такая тугая?

– Земля вызывает Джесси! Очнись, корова! Му-у-у!

Джесси молчала, потому что она чувствовала, что в чём-то они были правы. И низко уткнулась в свою футболку, сковыривая с неё остатки грязи.

– Это отвратительно, – тихо поделилась Лесли с Дафной. – За что её задирают?

Дафна тяжело вздохнула, натянула узкие джинсы и, вжикнув молнией, задумалась, в какой момент девчонки из школы и даже она сама травили Джесси Пайнс.

Лесли здесь совсем недавно: она классная, но чужая, и ей не понять таких вещей. Во-первых, потому, что красивым спортивным девчонкам без проблем с мальчишками и популярностью никогда не понять тех, кто находится в третьем эшелоне. И во‑вторых, у неё нет нужных воспоминаний и историй, которые связывали класс… и в то же время разделяли его на группы: группы крутых, ботаников, спортсменов, неудачников, отличниц. А в конечном счёте тех, с кем общались, и тех, над кем смеялись.

Джесси прославилась ещё в пятом классе, когда написала любовное письмо Джонни Палмеру, а он сказал, что от неё воняет пόтом. Что сказать, Джонни был дурак, но пόтом от Джесс и впрямь здорово разило, особенно после быстрого бега на занятиях физкультурой. Ещё она жила с дедушкой в старом одноэтажном доме, там водились крысы, и она одевалась в какой-то отстой, словно вещи брала у матери или бабушки. Джесси была из небогатой семьи. Дворик у неё был огорожен сетчатым забором, в конуре у крыльца спал старый дворовый пёс Доджер, а ещё она снимала закаты, рассветы и прочую романтичную лабуду на свой старенький отцовский Кэнон. Дедуля или говорил ей иногда, какая она славная девочка, или спал.

Джесс про себя всё понимала.

Такие, как она, существовали, чтоб их клевать. А когда клюёшь неудачника, поневоле сам себя неудачником не считаешь. Закон жизни? Почему бы и нет.

– За что задирают? – медленно повторила Дафна и пожала плечами. – Да просто так.

Джесс быстро собрала вещи в сумку. Она не стала принимать душ и неуклюже вышла из раздевалки. Стоять голой перед этими девушками под душевой лейкой, чтоб на неё пялились, не хотела. Опять они будут смеяться: эта потная, смешная, очкастая Джесс-лишний-вес. Она скривила губы от обиды, но быстро с ней справилась. Она ничего с собой поделать не могла и уже ко всему привыкла. Ну почти.

Невозможно стать за день, неделю, месяц или год другим человеком, как это показывают в любимых фильмах Джесси. Это только там из замарашек делают принцесс и сразу к ним все относятся как к принцессам. Так это не работает. Джесси ли об этом не знать. В прошлом году она накопила денег и на рождественский бал купила красивое платье. Упаковала в него своё бесформенное подростковое тело, как в колбасную обёртку. Сходила в парикмахерскую, куда ходят все крутые девчонки вроде той же Морин. Ей навили кудрей. Сделали маникюр. Она думала, что придёт на бал королевой, но девчонки подняли её на смех, затащили в туалет и смыли косметику под раковиной. Джесси простояла три часа у чашки с пуншем, надеясь, что её позовут танцевать. В красивом платье у неё очень потели спина и подмышки. Лицо после холодной воды стало пунцовым.

Джесси вышла в пустой школьный коридор. Почти все ученики разошлись по домам: те, кто остался, были либо в библиотеке, либо на дополнительных занятиях. В школе стояла поразительная тишина.

Джесси шла вдоль стены, сутуля плечи. Она не любила школу, но и домой не торопилась. Всё было ей чуждо, нигде она не чувствовала себя на своём месте. Она любила ходить по одной и той же дороге от школы до дома и за те два часа, что петляла по улицам в обход, проживала в фантазиях совсем другую жизнь. Жизнь увлекательную, интересную и стоящую. Джесси там была совсем другой. Её и звали по-особенному – Джессикой. Там, в мечтах, у неё были друзья и приключения. Самые разные.

Она плелась мимо мужской раздевалки, погрузившись в мысли. И остановилась, потому что из них её грубо вырвали, ну почти за шкирку. Она услышала, и очень ясно, что в раздевалке, за полуприкрытой дверью, была драка.

Здравый смысл подсказывал двигать прямо до дома, в свою страну грёз. Врубить музыку на полную громкость. Отгородиться от глухих ударов и чьих-то тихих стонов. Но вместо этого Джесси убрала рукой назад жидкие русые волосы, слипшиеся на потном лбу, и вслушалась ещё.

– Грёбаный ублюдок. Ты здесь никто. Какого чёрта лезешь не в своё дело?

За дверью кто-то кого-то колотил.

– Тебе нужны проблемы, а? Нужны проблемы, ублюдок?! У тебя будут проблемы!

– Тихо!

И наступила тишина. Джесси подошла ближе к двери и прислонилась к ней ухом, чтобы расслышать голос. Он показался ей знакомым.

– Ты серьёзно думаешь, что я буду терпеть в этом городе такую гниду, как ты?

Джесс вздрогнула и закусила сухую, с корочкой кожи, губу. О, она узнала того, кто говорил: это Джонни Палмер. Во рту стало до противного кисло. Она вздрогнула и затаилась, почти вжимаясь в откос плечом.

– Это твоя работа – прибирать за нами дерьмо.

– Греби и не замарайся.

– И не вякай.

Парни рассмеялись. Но сквозь их смех появился кто-то четвёртый. Джесс узнала и этот низкий заикающийся голос.

– Я буду в‑вякать. П-потому что н-надо же из вас д-делать людей хоть кому-то, раз родителям вы на… – тяжёлый вздох, точно слова он выдавливал с трудом, – на хрен не сдались.

И снова удар. В кого-то глухо впечатался кулак. Потом ещё раз. Снова и снова. Джесс услышала стон.

Она закусила губу и робко шагнула назад. Бежать за охраной или уйти? Не сделать ничего или позвать помощь? Джесси впервые видела, чтобы ученики, сколотившись стайкой, избивали школьного сотрудника. Это было настолько странно, страшно и неправильно, что она поёжилась и сжала плечи. Но первой мыслью было всё равно другое. А что будет с Джонни?

Его накажут? Исключат? А если он узнает, что это Джесси настучала руководству, что тогда? Нет, правильный вопрос – насколько невыносимой он сделает её жизнь?

У неё вспотели ладони: она вонзила в них коротко обрезанные ногти, пока не стало больно, и плотно сжала руки в кулаки, слушая, как за прикрытой дверью несколько человек старательно отделывают одного.

– Нищеброд!

– Сука…

– Ублюдок долбаный.

– Сам напросился!

– Дерись!

– Я не буду, – устало ответил человек. – Это б-бесполезно. В вас не в‑вколотишь ни г-грамма ума.

– Тогда заткнись. И жри дерьмо!

– Жри сам, П-палмер.

После особенно громкого удара что-то грохнуло: тогда Джесси расхрабрилась, хотя угри на лице от этого раскраснелись сильнее обычного. Она подошла ближе и всмотрелась в узкую полоску двери.

Всё, чего она боялась, оказалось правдой.

Один из парней, Чед Лоуренс (каштановые волосы и злые зелёные глаза – Джесси помнила его по классу литературы), держал за шиворот школьного уборщика. Капюшон с него уже сорвали. Другой рукой Чед обхватил его поперёк груди так, что не вырвешься, даже если очень захочешь.

Джесси взглянула на мистера Крейна и побледнела ещё больше от вида крови; лицо у него было разбито: над бровью багровела ссадина, на смуглой скуле вот-вот расцветёт лилово-фиолетовый синяк, верхняя губа тоже была раскровлена.

Он смотрел на парней затравленным, быстрым, беспокойным взглядом. Как всякий человек, предчувствовавший, что его вот-вот поколотят, напрягся всем телом – и вовремя.

Джонни Палмер громко сказал:

– Тебе здесь не рады, маскот.

И мощно ударил Крейна коленом в живот. Высокий и плечистый, пусть и не такой здоровый, как друзья, а куда более худощавый, он тем не менее долго ходил на джиу-джитсу и играл в американский футбол за школьную команду. Он точно знал, как и куда бить, особенно если жертва не сопротивлялась. В ответ он услышал лишь сдавленный выдох через стиснутые зубы. Ещё два коротких удара – и Крейн уже не вздыхал, а тихо простонал:

– Хватит.

– Реально, хорош, – сказал кто-то сбоку.

– Может, ты и прав. Это дерьмо большего не стоит.

Джесси не знала, что у зеркал стоял Стив Мейхью. Он смотрел в яркий экран смартфона и делал вид, что всё это его не касается. Джонни ничего не ответил. Он выпрямился и опустил кулаки. А здорово он отделал этого говнюка Крейна! У того с губы протянулась нитка кровавой слюны. Во рту тоже было солоно. Джонни опустил руки, подумав сперва, что с красного ублюдка вполне хватит, особенно на первый раз. Но Крейн открыл свою вонючую пасть и процедил:

– Главное д-дерьмо стоит прямо передо мной. Маменькины сыночки. – Он сощурился. – Смешно. Трое на того, кто не может вам ответить.

Он не договорил. Если прежде Чед держал его, чтобы Джонни было удобно бить, то теперь со всей силы швырнул Крейна лицом и грудью на старые железные шкафчики. Тот едва притормозил падение, ухватившись за острый металлический край дверцы рукой – но не удержался и ударился головой и плечом. Из рассечённого о решётку вентиляции лба потекла тоненькая струйка крови. Он согнулся пополам и схватился за лицо. Ребята расхохотались, но ему было не до смеха. Придётся накладывать на рану швы.

И тогда случилось то, чего Джесси так боялась. Взволновавшись, она слишком налегла на дверь ладонями. Та поддалась, и Джесси самым дурацким образом ввалилась в раздевалку прямо на пол.

Крейн медленно убрал руку от лица и искоса посмотрел на неё узкими индейскими глазами.

– О-хо-хо, смотрите, кто сюда пожаловал! – рассмеялся Чед.

– Мать вашу, – выругался Джонни и резко повернулся к Стиву. – Я просил тебя быть на стрёме?!

– Придурок, я просто жду, когда ты выпустишь пар, – холодно ответил тот. – Я в этом не участвую.

Однако обоих заткнул странный недобрый смех. Джесси, вжав голову в плечи, застыла в руке у Чеда: он легко поднял её на ноги и подтащил ближе к Палмеру.

Смеялся Крейн. Он упёрся в колено рукой, пачкая кровью спортивные штаны. Поправил чёрную короткую шапку на голове.

– Уже участвуешь, п-парень, – усмехнулся он, выпрямился и широко вытер рукавом толстовки лицо. – Не д-думай, что останешься чистеньким.

А после с громким стальным грохотом захлопнул шкафчик. На дверце с внутренней стороны был старый выцветший постер с голой моделью из «Плэйбоя», которая осталась висеть, точно картина в «Метрополитен», чёрт знает с каких времён.

– Это так и называется, д-детки: соучастие, – добавил Крейн.

– Завались! – огрызнулся Джонни.

Четвёртый парень, Джек МакГрубер, короткостриженый брюнет с круглым лицом, молча достал перочинный нож из кармана. Лезвие блеснуло в длинных пальцах. И он показал им на Джесси. Напуганную, шмыгнувшую носом, потную, ту самую – неудачницу Джесси. Она по-овечьи жалобно смотрела по сторонам, впав в ступор.

Смуглое лицо Крейна вытянулось, когда он увидел у Джека нож. Он дёрнулся вперёд так, что резиновые подошвы кед громко скрипнули по полу. Чед и Джонни мигом толкнули его назад, и он ударился спиной о шкафчики, но тут же выпрямился. Исподлобья поглядел на учеников, сжав кулаки. Что-то в нём изменилось, но что, ребята пока не знали.

– Пусть уйдёт отсюда, – тихо сказал Крейн.

– Да ну? А то что ты нам сделаешь, Тонто? [10] – улыбнулся Палмер.

Крейн мотнул головой.

– Ты не п-понимаешь, во что ввязываешься.

– Заткнись!

Джонни с фирменной улыбкой, от которой пробирало холодом многих ребят в старшей школе, навис над Джесси. Эта улыбка обещала большие проблемы. Русые волосы, почти того же сероватого мышиного оттенка, что у неё самой, упали ему на глаза, и вдруг ей показалось, что они невероятно друг на друга похожи. От этого открытия она остолбенела.

– Ну что, Джесси-гёрл. – Он прищурил зелёные глаза, чмокнул красивыми пухлыми губами, словно собаке.

Она опустила взгляд. По плечам пробежала дрожь. Джесси сама себя кляла, но…

…но Джонни нравился ей, хотя она понимала, что он запросто может поколотить её. Прямо сейчас.

– Что же ты здесь забыла? Шла мимо? Так и иди себе дальше.

Он поднял руку и медленно отвёл прядь от её лица, нарочито заботливо заправив за ухо. Джесс громко сглотнула. Она не смогла бы ответить, даже порази её громом и молниями. Джонни требовательно протянул руку к друзьям, и тотчас Джек, его подельник во многих делишках, Джек, с которым они не раз в детстве топили котят и царапали машины на парковках, да и много чего вообще пережили, уверенно вложил в его ладонь сложенный нож. Игры кончились. И все в раздевалке это сразу поняли.

Тихо чиркнув, из костяной коричневой складной ручки показалось серебристое лезвие. Это был второй нож, и у Крейна краска схлынула с лица. Джонни с улыбкой провёл лезвием по собственной скуле, словно собирался побриться. Он посмотрел поверх головы Джесси в лицо Крейну. Затем крепко стиснул локоть Джесси. Та замерла в его руке и только жалобно моргнула, когда он приложил нож к её шее. Джесси совсем стихла, не стало слышно даже дыхания.

– Да что вы творите, ч-чёрт бы вас побрал! – выкрикнул Крейн.

Он рванул вперёд, но его снова грубо толкнули в грудь. К Чеду медленно подошёл Джек. Они встали стеной между Крейном и Джесси, прекрасно зная, что побьют его прямо сейчас – неважно, будет он нарываться или нет.

Крейн молча выпрямился, отошёл от шкафчиков и оценивающе посмотрел на обоих парней. Они насмешливо глядели на него в ответ. Да что он может, красный скин. Ничего не может. Тем более врезать им. Если он так сделает, с ним будет кончено: они его упекут куда следует.

Они были так в этом уверены, что почти опешили, когда Крейн быстро врезал Джеку в плечо и отступил, уклонившись от ответного неловкого взмаха рукой. Джек удивлённо расширил глаза. Потёр плечо. Чед неуверенно посмотрел на него: он был более трусоват.

МакГрубер и Крейн оценили друг друга долгими взглядами – а затем Джек попытался ударить противника в нос. Тот коротко отбил кулак в сторону, сжал запястье в захват и вывернул Джеку руку. Крейн не отпустил, даже когда тот вскрикнул:

– Больно, сукин сын!

– Н-ничего, мне тоже было н-неприятно, – пробормотал Крейн и заломил руку Джеку за спину.

– Ах ты дьявол!..

Чед поспешил другу на помощь, но получил хорошего пинка ногой в живот и согнулся, обрушивая на индейца поток ругани. Стоило ему это сделать, как Крейн, удерживая Джека за вывернутую руку – и повернув его спиной к себе, – сильно врезал согнувшемуся Чеду коленом в подбородок. Тот болезненно замычал, хватаясь за лицо и сплёвывая в сторону, а потом, покачиваясь, отошёл к шкафчику:

– Ты мне зуб выбил, урод!

Крейн не ответил на это абсолютно ничего, но с явным удовольствием, выпятив нижнюю челюсть вперёд, выворачивал руку Джеку всё сильнее и сильнее. У того глаза налились кровью, от боли он едва дышал. И только когда крикнул: «Сдаюсь, отпусти!», Крейн отшвырнул его от себя. Джек упал на скамейку и согнулся от боли, баюкая побагровевшую руку.

– Ну, д-детки, теперь поговорим п-по-другому, – сказал Крейн всем, но особенно – Джонни Палмеру. – Убери нож, П-палмер. Д-директор узнает, что здесь произошло.

– А что он узнает? – хмыкнул Джонни и прищурился, презрительно глядя на него. – Мы же скажем всё как было, да, Джесси-гёрл? – Лезвие легонько пощекотало её кожу, девушка робко сжалась. – Мы же знаем всю правду, верно?

Крейн сощурился и дёрнул верхней разбитой губой. Затем быстро утёр кровь рукавом толстовки.

– О чём ты?

– Ну, видишь ли. – Джонни улыбнулся. – Мы расскажем, как один необразованный мешок с дерьмом зашёл в нашу раздевалку и начал приставать к Чеду и ко мне. Так ведь? Потому что у него есть причина. Прикинь, какая, Джесси-гёрл? Он грёбаный гомик. Потому что любит следить за парнями в душе. Ты наяриваешь на них, ведь так?

– Д-да ты ублюдок, – с ненавистью сказал Крейн. – Ты больной. По тебе психушка плачет.

– Ага, точно. Да тебя можно легко засадить, стоит пожаловаться куда следует. Как думаешь, проверят мои слова или нет? Теперь даже хочется сделать это нарочно. Скажем, что ты извращенец. Или вор. Что ты воруешь из шкафчиков, нищеброд. Давай мы обыщем тебя.

Джонни больно стиснул плечо Джесс рукой, привлёк её к себе и прижал к груди. Под белой футболкой бешено билось его сердце. Отдавалось ударами через всю Джесси. Он опустил на неё глаза, убрал нож и медленно улыбнулся.

– Джонни, – медленно протянул Стив и отлип от стены. – Слушай. Не переходи черту.

– Ты её с нами перешёл, когда здесь остался, Стю, – поморщился Джонни. – Ты грёбаный трус.

– Это уже не шутки, – продолжил Стив жёстче. – Ты обвиняешь человека…

– Ты где-то здесь видел человека? – вскинулся Джонни.

Он ждал, когда друзья засмеются, но Чед держался за челюсть, а Джек – за руку. И им было не до смеха.

– Слушай. Я тоже… – Стив запнулся, даже не глядя на Крейна. Тот мрачно посмотрел на них обоих по очереди. – Мне на него плевать, понимаешь? Но за такое тебе может не поздоровиться. Как и всем нам.

– А Джесси всё видела и подтвердит. Да? – И Джонни тряхнул её, как куклу. – Так ведь? Ты же видела, как Крейн шарился по нашим шкафчикам? У тебя ведь тоже что-то пропало?

Джесси молчала. Она вспоминала, как он порвал её любовную записку в пятом классе. Как нацарапал на столе «Джесси Пайнс жуёт дерьмо». Как высмеял при всех, когда у неё лопнули старые джинсы – стоило неловко наклониться во время похода к озеру близ горы Катадин. Чёрт, да они с таким звуком лопнули, будто Джесси «пустила ветра». Старые обиды всплыли, как утопленники со дна. Ей сдавило горло, подкатило к нижнему веку щиплющими слезами. Но Джонни Палмер вот прямо сейчас навис над ней. Взгляд у него злым не был, скорее – болезненным, и глаза – красные и воспалённые по слизистой. А в поясницу упирались его худощавые бёдра. И Джесси обречённо выдавила:

– Да.

Это всё изменило. Джесси увидела, как с тихим разочарованием Крейн бессильно разжал кулаки. Он, кажется, понял, что сопротивляться бесполезно, и тяжело посмотрел на Джесси в ответ. В его усталом взгляде уже не осталось жалости к ней.

Джонни развязно похлопал Джесс по бедру.

– Вы уроды, каких м-мало, – сказал Крейн прежде, чем обозлённый Джек здорово врезал ему в скулу так, что звёзды брызнули из глаз, как с американского флага. Он очень хотел реванша за свою едва не сломанную руку.

Джонни отпустил Джесс, она отошла к стене. Стив не спешил их останавливать, но смотрел с холодным безразличием. Двое окружили свою жертву и начали методично избивать: в ход шли руки и ноги, а Джонни, покручивая нож в руке, с удовольствием наблюдал со стороны. В конце концов, устав огрызаться, Крейн упал на колено, окружённый Чедом и Джеком, которые старательно работали ногами. Злые пинки дробили по телу.

Вдруг скрипнула дверь.

Джесси покосилась на неё. Больше никто не заметил, что на пороге застыли, оцепенело глядя на всё, что происходило, две девушки. Джесси дрогнула. Она хорошо знала Дафну Льюис, но вторую плохо помнила. Она здесь новенькая. Лесси, кажется? А нет, Лесли.

Проследив за её взглядом, Джонни Палмер спокойно повернулся к двери и улыбнулся девочкам так, словно только их и ждал. В его глазах даже не было беспокойства. Но Лесли посмотрела на него в ответ. В её глазах было столько злости, что хватило бы на двух таких, как он. Она была в бешенстве.

– Эй, вы, – грубо окрикнула она.

Тёмные волосы у неё были распущены и гладко расчёсаны, в руке она сжала лямку сумки так, словно держала не спортивную форму, а гладиаторский меч. Подруга была настроена не менее гневно.

– Девочки, девочки, – протянул Джонни и приподнял ладони вверх. – А вы в курсе, что это мужская раздевалка? Нет? Или специально хотели ошибиться дверью, м?

– Заткнись, Палмер, – процедила Дафна и окинула глазами бледную как лист Джесси; мистера Крейна – лицо у него было залито кровью, особенно сильно справа; Стива в углу раздевалки, отвернувшегося к стене, и Чеда с Джеком. – Что здесь вообще творится?!

– Ничего особенного, – отозвался Джонни. – Верно же, мистер Крейн? Вот видите, наш школьный уборщик просто упал и сильно ударился. А мы с Джеком… немного ему помогли.

Джек улыбнулся. Его рука всё ещё очень болела, и он наградил Крейна пинком в бок.

– Снаружи копы, – медленно сказала Лесли и сощурилась. – Я постою здесь, а Дафна сходит за ними. Давайте послушаем, что они скажут.

Дафна решительно развернулась на каблуках, однако Джонни всплеснул руками и улыбнулся:

– Постой-постой. Что ты мелешь какую-то чушь. Стой! И что же ты им скажешь?

Дафна хмыкнула.

– Всё, что видела.

– Я при свидетелях заявлю, что Крейн первым начал драку. Посмотрим, кому из нас больше поверят? Джесс тоже…

– Да здесь и дураку ясно, что полез к нему ты, – выпалила Лесли, однако Дафна остановила её:

– Подожди.

– Да, Лесли, подожди, – усмехнулся Джонни, зачесав волосы пятернёй. Теперь полностью открытое веснушчатое лицо казалось таким невинным! – Или нет, лучше вызови копов, мы с Джесси расскажем им всю правду. Правду о том, как мистер Крейн шарится возле мужской душевой после занятий и пялится на парней. Я не уверен, что вы там убираете, мистер Крейн, когда парни принимают душ… скорее, снимаете напряжение. Если вы поняли, о чём я.

Он с усмешкой изобразил неприличный жест, поставив руку ниже пояса, и смуглое лицо уборщика, всё пёстрое от синяков, как измаранный чернилами лист, сделалось почти серым от гнева. Крейн расширил глаза и вскочил, немного теряя равновесие, но отчаянно желая броситься на Джонни. Однако тот с улыбкой раскинул руки:

– Ну давай, бей. Давай! – Он сорвался на вскрик и вдруг резко хлопнул в ладоши. – Давай! Только пальцем меня тронь, индейская скотина, – сказал он гораздо тише и шагнул почти вплотную к Крейну. Тот оскалился, буравя Джонни потемневшим от ярости взглядом. Полоска крови сползла на верхнее веко с брови, и он быстро утёр её рукавом толстовки. – Ты моего отца знаешь. А он знает тебя. Он мне рассказывал, каким ты был гадом несколько лет назад. Он знает, что ты тогда наделал. И, если надо, ты сядешь. А знаешь, что я скажу ему и директору?

Он скорчил жалобное лицо и проныл:

– Мистер Деверо, я сам не понял, как так случилось. Мистер Крейн зашёл к нам в мужскую раздевалку после тренировки и сказал, что изобьёт, если мы откажемся делать всё, что он скажет. Он сказал, чтобы мы молчали.

У Крейна дрогнули руки с разбитыми костяшками. Он выглядел как человек, вполне готовый на то, чтобы не на словах, а уже на деле отделать Палмера. И он выдавил:

– Урод.

– Он нас трогал, мистер Деверо, – продолжал Джонни несчастным голосом.

Дафна от омерзения покачала головой, Лесли бросила:

– Ты чёртов лжец.

– Да какая разница, поверят-то мне, – резко прищурился Джонни, повернувшись к ним. – Вы с подружкой вообще пришли минуты четыре назад, что вы могли вообще увидеть, а вот Джесси… Джесси здесь уже давно. И она точно знает, что видела, да?

– Ты просто б-больная сволочь, – поразился Крейн. – З-зачем тебе это нужно? Ради чего? Ради этого дерьма, которое ты здесь устроил? Оно того не стоит, П-Палмер. Я н-ничего тебе не сделал. Ничего.

Джонни расслабленно усмехнулся и пожал плечами, мигом перестав кривляться:

– Да просто хочу посмотреть, как тебя посадят. Или выгонят отсюда. Как ты сбежишь из города, поджав хвост.

Он хмыкнул. Ребята за спиной Виктора Крейна медленно подошли к нему, встав так близко, что он напряжённо сглотнул.

– Урод, ты меня просто бесишь, – продолжал Палмер с мягкой улыбкой. – Это даже интересно – можно ли вот так просто оговорить такого ублюдка, как ты, Крейн. Ты посмел на нас вякнуть?! Я давно тебя предупреждал. Даже не смотри в мою сторону. Знай своё место. Оно там, возле сортира. Когда в следующий раз кто-то обделается мимо него, радуйся, что струя прилетела не тебе в лицо. Когда встретишь меня в коридоре в другой раз, подумай, что я в любой момент могу ткнуть в тебя пальцем, и тебе попадёт…

Тот с отвращением покачал головой, бессильно опустив руки. Он всё понял слишком хорошо и знал, что это не кончится добром.

– А теперь, девочки, идите отсюда к чёрту, – мирным тоном продолжил Джонни. – Мы с мистером Крейном ещё немного побеседуем.

Холодный пот прошиб спину Лесли. По одному голосу можно было понять, какой будет эта беседа. Джонни сунул руку в карман, в его пальцах поблёскивало лезвие ножа, хотя он и прятал его у бедра. Джек тоже мрачно улыбался. Они очень хотели отделать его как следует – или даже хуже.

Лесли резко взглянула на Стива, но тот внимательно посмотрел в ответ и покачал головой, словно советовал не вмешиваться и уйти. Взгляд был таким жалким, словно он, как невоспитанный пёс, нагадил посреди комнаты прямо на ковёр. Лесли с отвращением скривилась.

– Да, действительно, – сказала она, – уйти проще.

– Вот и умница. – Это был Джонни.

– Я прямо так сейчас и поступлю, – продолжила она с вызовом. – Больше нет сил здесь оставаться.

Прежде чем кто-то что-то сделал или сказал, Лесли решительно шагнула к Виктору Крейну и взяла его за руку. Джонни не смотрел: он нарочно спокойно достал из другого кармана зажигалку, хотя лицо его перекосилось от ярости.

Крейн был изумлён не меньше Чеда и Джека, которые бросали на своего главаря обеспокоенные взгляды.

«Команды фас им ещё не дали» – хмуро подумала Лесли, толкая Чеда плечом. В тот момент она не думала ни о последствиях, ни о наказании. Она хотела уйти оттуда, так что покинули раздевалку они уже втроём.

* * *

– Вот тут перекись. – Дафна нашла на полке флакон и передала Лесли.

Та пробежалась взглядом по этикетке: всё верно, затем отвинтила крышку и вылила немного прозрачной жидкости на салфетку.

– Вы зря это д-делаете, – сказал Крейн в двадцатый раз.

– Помолчите, пожалуйста, – посоветовала Лесли и приложила салфетку к его лбу.

Он сидел на кухне у Дафны и прижимал к скуле пакет со льдом. Дафна махнула рукой и отошла в сторону. Он уже поблагодарил её, а она ответила «не стоит». Но на деле стоило, и даже очень. Ей не нужны проблемы. А появление здесь Виктора Крейна было проблемой. Вообще вся эта история выглядела как проблема.

Она запустила руку в волнистые светлые волосы и глубоко о чём-то задумалась, оставаясь неподвижной несколько секунд. А потом снова принялась копаться в аптечке.

– Держите вот так. Прижмите, вам рассекли лоб.

Лесли передала Крейну ватный диск, взяла второй и тоже смочила перекисью.

– Ну же! У вас кровь идёт.

Он был погружён в очень невесёлые думы и не торопился обработать лицо. Вид у него был раздавленный. Лесли нахмурилась. Подошла к нему ближе и сама осторожно приложила другой компресс к его разбитой брови, поразившись, как с неё не сорвали два маленьких серебряных колечка пирсинга. Потом убрала тёмно-каштановую прядь с его лба и промокнула царапину.

Крейн едва заметно вздрогнул, когда перекись обожгла рассечённую кожу и зашипела на ней. Лесли отложила окровавленную ватку на стол и намочила следующую, прижав её к верхней губе.

– Лицо у вас завтра раздует, как баскетбольный мяч, – с упрёком сказала она. – Надо обратиться в полицию и снять побои.

– Зачем? – бросил он и поморщился, дёрнув губой и ощупав её языком изнутри. – В полиции точно ничего не сделают. Разве что з-заведут на м-меня дело, ведь сынок копа скажет, что я из… из… м… чёрт.

Он вздохнул, прикрыл глаза, пытаясь успокоиться и не заикаться. Ничего не выходило.

Лесли печально переглянулась с подругой. Дафна вздохнула и тихонько вышла, дав ей знак, что сейчас вернётся.

Лесли присела прямо на стол, глядя на Виктора. Он опустил голову и обхватил её руками в немом отчаянии. Его секундная слабость заставила её болезненно скривить рот.

Он был старше неё и Джонни Палмера, он школьный сотрудник. В том, что Джонни бросался угрозами и избил взрослого человека, было столько странного, зверского, непонятного и для Лесли жуткого, что она только поёжилась. В её жизни раньше никто не позволял так вести себя со школьным персоналом. Это было неправильно.

– Мистер Крейн… – Она замялась и закусила щёку изнутри. Он поднял на неё болезненно воспалённые, покрасневшие глаза. – Это нельзя оставлять безнаказанным.

Он невесело усмехнулся, отнял у Лесли ватный диск и снова приложил к губе.

– Эрик П-Палмер, отец Джонни, шериф Скарборо, – саркастически улыбнулся Виктор, глядя словно сквозь Лесли. – У МакГрубера п-папаша брокер, у него много д-денег, он откупится. Хотя ради меня даже дела заводить не будут. Так, пожурят п-парней, и всё. Если вообще пожурят, к-конечно. У Чеда Лоуренса ни родителей со связями, н-ни ума, ни силы… но он и делал меньше всего из них троих. Стив Мейхью бездействовал, так-то к нему не п-подкопаешься. Да и ты сама слышала, что они сказали.

– Да… слышала, – тихо сказала Лесли.

Она придвинулась к нему ближе и молча продолжила обрабатывать лицо. Он уставился ей в живот остекленевшим взглядом, думая о своём.

Если четыре школьника укажут на то, что ты вор, ублюдок, педофил и гомик, Крейн, всем плевать будет на то, правда это или нет. Мы вообще можем сказать, что это ты тут всех режешь. А что? Чем не мотив? Школьное отребье, неудачник по жизни, решил отыграться на невинных детях. Нищая шваль… у тебя нет ни образования, ни перспектив… у тебя нет даже денег на адвоката, это уж наверняка…

Он устало покачал головой и медленно стянул с головы тонкую чёрную шапку, в которой был всё это время. Из-под неё на плечи упала тяжёлая тёмно-каштановая коса; в осеннем тёплом свете пряди горели костричной рыжиной. Почему-то с ней и без шапки он стал выглядеть моложе и беззащитнее. Да ещё с этими синяками…

Лесли разглядывала его несколько мгновений. Потом перестала. Смутившись, она отошла к холодильнику и поискала там пакет замороженной индейки.

– Вот, лучше средства от ушибов не найти.

Он начал было отнекиваться, но Лесли положила руку ему на затылок, настойчиво не давая отвернуться.

– Мистер Крейн. Я настроена очень решительно. Вряд ли вы от меня сбежите невылеченным.

– Звучит как угроза, – заметил он.

– Думайте что хотите.

Лесли строго взглянула на него, и он заткнулся и забрал у неё индейку. Затем прижал пакет к голове, сложив локти на стол.

Очень скоро к ним присоединилась Дафна. Она робко предложила чай или кофе, но извинилась, что через час им обоим нужно будет уйти: родителям вся эта история очень не понравится, и она не хотела бы объяснять им, что здесь происходит.

– Я готов уйти хоть сейчас, – спохватился мистер Крейн, привстал со стула и вручил Дафне индейку. Но Лесли взглядом пригвоздила его к месту, и он сел обратно.

На чистенькой кухне семейства Льюис они пили ужасно невкусный кофе с диетическими хлебцами. Дафна, вновь извинившись, пояснила:

– Дома больше ничего нет из десертов, я на диете.

– Всё хорошо! – быстро ответил Виктор. – Вы слишком много сделали для меня. Я не ожидал. С-спасибо. Это было очень смело.

– Что там всё-таки произошло? – Лесли убрала волосы за плечи, отставила чашку в сторону. – Расскажите нам. Расскажите, чтобы в случае чего мы могли вам помочь.

Он усмехнулся и покачал головой.

– Я бы хотел, чтобы вы вообще не в‑встревали в это.

Но они с крайне серьёзными лицами сидели напротив, и он вздохнул:

– Я не отверчусь?

– Мы ждём, – строго сказала Дафна.

Тогда Крейн неловко переложил индейку к скуле, обвёл взглядом кухню и начал:

– После тренировки футбольной команды я зашёл по г-графику в мужскую раздевалку. Шестеро п-парней там задержались. Двое играли в сокер, я попросил их выйти, чтобы начать уборку. Четверо были в с-санузлах. Я начал с душевой… ну, там б-было много всякой дряни.

– Например? – спросила Дафна.

Крейн опустил взгляд в кружку.

– Н-не думаю, что вам это нужно знать. Короче, поверьте, достаточно дерьма. Потом я услышал шум в туалете… – Он вздохнул и посмотрел на Лесли, умоляя взглядом: скажи, чтобы я остановился.

– Что дальше? – Она поджала губы.

Он откинулся на спинку стула. Только сейчас – даже не в школе и не пока обрабатывала ему лицо – Лесли заметила, что комплекцией он далеко не хлюпик. Это было плохо видно под свободной толстовкой, но сейчас, когда ткань обтянула грудь, живот и руки, она поняла – может, его задирали потому, что этим ублюдкам интересно было, способен ли он ответить?

А может, то, что он при любом раскладе не мог дать им сдачи, сделало конфликт ещё острее и интереснее для Джона Палмера?

– Всё началось с тампонов, – пояснил Виктор, и девушки одинаково вскинули брови, переглянувшись.

Они были такими забавными, что он даже улыбнулся. Распухшая губа и заплывший глаз тому не помешали.

– Да, з-звучит с… странно. Эта троица п-придумала себе гениальное развлечение. Они раз… раздраконили аппарат с прокладками и тампонами из женской раздевалки и решили п-посмотреть, что будет, если засыпать ими унитаз и постоянно смывать. Конечно, всё это добро в воде разбухло, и в… в… – Он вздохнул и попытался успокоиться. – В-вы сами понимаете: всё то, что кто-то когда-то не смыл, пошло наверх…

– Омерзительно, – скривилась Лесли.

Он развёл руками.

– Точно. Ну да, я уборщик. Да, г-гребу за всеми д-дерьмо, иногда не в фигуральном смысле, тут Палмер п-прав. Это моя работа. Но работа в общем-то не лучше и не хуже д-других.

– И вы сказали ему это? – Дафна суетливо помешивала чай в чашке, стыдливо поджав губы.

– Д-да, – кивнул он, и в складках губ залегли тени. – Но вообще, они давно меня не… невзлюбили. Не знаю, за что.

Лесли почудилось, что тут он врёт. Впервые, пожалуй, за всё время врёт. Он прекрасно знает, за что его терпеть не могут. За что травят и унижают.

«За то, что не может им ответить, но отвечает, – с болью подумала она. – За то, что на них не похож. Да просто потому, что им за это ничего не будет. Ублюдки».

Она протянула ладонь и накрыла ею смуглую сбитую руку, которая лежала на столе возле кружки. Ощутила, как эта рука напряглась, а Виктор Крейн недоверчиво вздрогнул, но не отстранился.

– Вы должны сказать об этом директору, – сказала Лесли, глядя ему в лицо. Он отвёл глаза и тревожно нахмурился. – Даже если у Джона отец – коп, что он сделает, если вы вынесете это на общественное обсуждение?

– Никогда не вынесу, – резко сказал Виктор, и Лесли растерялась и замолчала. – Больше – никогда, – добавил он тише и опустил глаза.

* * *

От Дафны они вышли вместе в седьмом часу и направились вверх по улице, разумно решив обойти школу стороной. Сначала молчали. Виктор Крейн снова надел шапку и спрятал под неё косу, до того хлеставшую ниже лопаток. Из тёплой одежды на нём был спортивный стеганый жилет, а на брюках остался бурый след крови, заметный, только если приглядеться.

– Давно вы работаете в школе? – спросила Лесли, сунув руки в карманы куртки.

Ветер снаружи усилился: вечерело. Дафна осталась дома, а Виктор настоял на том, чтобы проводить Лесли до дома. Она пыталась отнекиваться, но он лишь сказал:

– А если тебя захотят встретить П-Палмер и его ребята? Ты об этом не подумала?

И она замолчала.

Они шли по вечерней аллее, погружённой в сизые тени; мимо то и дело проезжали машины или велосипедисты. Но пешеходов было мало. Верно, всё же на желание людей ходить пешком повлияла новость о комендантском часе, который объявили этим днём.

Виктор выдохнул изо рта пар и прищурился.

– Как н-неспокойно стало в Скарборо. – Он посмотрел на темнеющее небо. А затем кивнул Лесли. – Гляди, какие облака красные. Завтра б-будет ветрено.

Она улыбнулась.

– Откуда вы это знаете, мистер Крейн?

– Примета такая, – улыбнулся он в ответ. Из-за того, что глаз заплыл, казалось, он хитро прищурился. – Хотя о чём это я. П-приметы. Я тот ещё старикан, меня хоронить п-пора. А ты спрашиваешь: откуда знаю.

– Сколько вам лет?

– Тридцать один. – Он помолчал и добавил: – Скоро будет тридцать два.

Лесли хмыкнула, поправила ремешок сумки на плече. Кажется, такие неловкости и сглаживают напряжение между двумя малознакомыми людьми. Она тоже посмотрела на небо, алое у края и персиковое под кручей тяжёлых облаков.

– Знаешь, – сказал Виктор, накинув на голову капюшон толстовки. – Я тут п-подумал… я пока не такой старый, чтобы умирать или слушать этот официоз. Зови меня просто – Вик. В конце концов, я тебе должен.

– Хорошо. – И она добавила: – Ты мне ничего не должен.

– Это ты так д-думаешь, – заметил он.

Дорога пролегала мимо парка. Тёмные дорожки между деревьев петляли вглубь, высокие нестриженые кусты казались тернистыми лабиринтами. Лесли поёжилась:

– Прости… мы можем пройти парк быстрее?

Виктор бросил на неё быстрый взгляд и сказал:

– Это из-за в‑вчерашнего у-убийства?.. Я понимаю. Конечно. Без проблем.

Лесли опустила глаза себе на кроссовки и благодарно кивнула. Вик ускорил шаг, двигаясь вдоль высокой кованой ограды, и молча взял Лесли за руку, уводя следом за собой всё быстрее и быстрее вперёд.

Она вздрогнула и быстро вырвала руку из его ладони.

– Ты п-побледнела, – сказал он, не пытаясь её удержать. – Прости, если что не так. П-просто у тебя глаза б-были такие, будто… – Он покачал головой.

– Будто что? – Она отвернулась и вздрогнула, когда он продолжил.

– Будто ты кого-то б-боишься. – Он сделал паузу. – В последние д-дни что-то здесь п-происходит. Я тебя понимаю. Мне самому не по себе.

– Я не… – Она запнулась и потёрла рукой переносицу. – Да всё в порядке.

– Я вообще-то испугался, – пояснил он с серьёзным лицом. – П-поэтому схватил тебя за руку. Прикрыться тобой хотел.

Она спрятала смешок в уголках губ. Виктор Крейн пожал плечами. Нахохлился, пряча от холода подбородок под высоким воротником своего жилета.

– Бояться н-не зазорно.

Лесли поморщилась.

– Я не боюсь. – Она помедлила и добавила: – Просто я была на той вечеринке…

– О. Сочувствую, – кротко сказал он. – Жаль, что тот п-парень оказался н-не в том месте и не в то в‑время. Но, говорят, его прирезал пьяный друг?

Лесли ничего не ответила.

В жилом квартале по обе стороны улицы тянулись однотипные двухэтажные дома, крытые серыми и красными крышами и оформленные вдоль дороги аккуратно стриженными газонами. Лесли задумчиво посмотрела над головой, на сомкнувшиеся кроны старых каштанов и вязов. Сколько им лет? Сколько лет они здесь растут? Опавшие листья с каждым шагом похрустывали под подошвами её кроссовок. Вик легонько пнул горстку носком ботинка и сказал:

– Я знаю, к-как это бывает, когда не можешь не бояться. Когда мне было с-семнадцать, меня притопили в б-бассейне одноклассники.

Лесли резко остановилась. Ветер взвихрил ржавые и золотые кроны, оставшиеся на деревьях, зашумел крючковатыми чёрными ветками.

Она не могла поверить, что кто-то может так легко сказать об этом, словно невзначай, – и посмотрела на Виктора Крейна так, словно увидела его впервые. Он потёр ладони друг о друга.

– Ты б-будешь смеяться, повод дурацкий. Моя чёртова коса. Им не нравились п-парни с длинными волосами. Тем более такие, как я.

– Какие?

Вик кротко взглянул на неё и ответил:

– Красные.

Лесли покачала головой.

– Топить человека из-за косы?

– Им не нравилось, что я одевался н-не как они, и моё лицо им н-не нравилось тоже. Моя кожа не нравилась. Ну там, всё, понимаешь? Я их б-бесил. Самим фактом, что существую. Бывает такое.

Лесли кивнула. Вик кивнул в ответ, точно удостоверившись, что она слушает.

– Я тогда был к-квотербеком в школьной команде… – Он провёл языком по передним зубам и усмехнулся. Под глаза ему залегли сумеречные тени от тёмных крон, делая кайму чёрных коротких ресниц ещё ярче. – И совсем н-не ладил со своей командой. Т-тренер хорошо ко мне относился, ему главное было – чтоб играл как следует. Но как следует н-не выходило, мне не особо давали. В тот день у нас вместо обычной тренировки было плавание. Мы позанимались, потом я вышел из раздевалки уже одетым. Меня догнали. Тренер отошёл куда-то. Б-буквально на пять минут. И ребята из команды поставили мне ультиматум. Срезаю косу к дьяволу или качусь вон из команды.

– Придурки.

– Я не только этим им насолил, т-ты не думай, – заметил Вик. – Но это была последняя к-капля. Я отказывался ходить, где они ходят, делать, что они делают, говорить, как они говорят. В общем, не хотел б-быть типа-тогдашним-Джонни-Палмером. Или тенью такого, как он.

Виктор помолчал. Затем пошёл вперёд. Лесли, запахнувшись от ветра курткой, – за ним.

– Каждый раз п-после того б-бассейна я на воду смотрел несколько лет как на собственную могилу, – глухо сказал он. – Страшно было утонуть. Меня вытащил т-тогда тренер, если бы не он… не знаю. Он меня с-спас. Но из команды я всё-таки вылетел, потому что п-потом встрял с ребятами в драку, и меня едва не отчислили из школы. А ещё п-после того случая я начал заикаться. И плавать – всё, – он рубанул по воздуху ребром ладони и улыбнулся, – как отрезало. Зайду по колени в воду – и мандраж.

Он посмотрел на Лесли. Она смотрела на него в ответ – побледневшая, испуганным взглядом, отчаянно не понимая, почему он улыбается. Вик продолжил:

– А потом всё прошло. В армии, когда через н-не могу заставили плыть с вещмешком и оружием. Там выбора не было. Никто не спрашивал, что я чувствую. Всем было п-плевать. Это был мой долг. И знаешь, мне п-помогло. Когда выбора нет, это даже хорошо.

Лесли уставилась перед собой. Она не хотела этого, но всё же вспомнила отца. Когда мама сказала, что он болен раком, Лесли боялась навещать его в больнице. Стадия терминальная, среди букета его онкологических проблем врачи пропустили ещё одну опухоль. Он сгорел слишком быстро. От неё.

«Обними меня, дочка», – услышала она совсем рядом тень его голоса, хриплую и бледную, и побледнела тоже.

Обними меня, смерть воплощённую.

Он пугал её. Она знала, что не хотела даже касаться его. Того, во что он превратился. Но страх её был пополам с нежностью. И отвращение к себе накатывало волнами, как продолжает накатывать порой до сих пор.

Судорожные припадки у отца не были редкостью: он мог говорить с женой при посещении, а потом резко начинал бормотать или выкрикивать что-то. Своим расшатанным сознанием и поражённым опухолью мозгом он нагнетал бессмысленные звуки и слова, и твердил постоянно: сомма-хумма-номма-сомма.

Одну и ту же дребедень – иногда часами.

Лесли опустила глаза и поёжилась, потому что вспомнила то, чего боялась по-настоящему сильно.

– Мы пришли, – сказала она и остановилась у длинного белого забора, окружавшего двор Клайдов с маленьким садом, срочно нуждавшимся в уходе.

Виктор сунул руки в карманы, задумчиво окинул его взглядом и заметил:

– Уютный. Я, когда был маленьким, хотел жить в таком. Но д-дорожки совсем не убраны. И деревья не подрезаны. Жалко. Они красивые.

– Пока нам было некогда. – Лесли стало почему-то неловко за несметённые дорожки и необрезанные лохматые деревья. – Да и не думаю, что мама этим заморочится. Спасибо, что проводил.

– П-пустяки.

– Может быть и да. – Она открыла воротца и заметила: – Но мне было приятно познакомиться.

– Мне тоже, Лесли.

– Всё же тебе стоит съездить в больницу и снять побои.

– Ерунда. П-подорожник п-приложу, быстрее затянется! – засмеялся он и махнул рукой. – Д-до встречи.

– До встречи, Вик.

Она быстро прошла до террасы и поднялась по старым деревянным ступенькам. Только открыв входную дверь ключом, Лесли обернулась напоследок и нашла глазами широкую спину своего провожатого. Сгорбившись, он уходил всё дальше, к окраине города. И не смотрел вслед ей. На короткое мгновение её что-то царапнуло внутри.

Интересно, где он живёт?

Лесли вошла в прихожую и бросила ключи на комод.

– Мам? Хэлен? – Никто не ответил. – Я дома!

Потом разулась и убрала куртку в стенной шкаф. «Переодеться и в душ. Смыть с себя этот гадкий день», – брезгливо подумала Лесли и обернулась к зеркалу, похолодев. Возле него к стене, пришпиленная ножом для мяса с кухни, была записка.

«Скоро мы увидимся».

* * *

В мире Овхары он был бог и господин, он был плоть и кровь этой земли, он был здешнее дыхание, он был воздух, небо – всё. И в то же время, будучи всем, он был ничем: простым пленником в руках Иктоми, скованным в цепи и побеждённым. Невольным творцом собственной тюрьмы. Трюкачом, попавшимся в ловушку.

– Сосредоточься, – прошептала она ему на ухо, повиснув в воздухе у самого его уха. – Мне нужно найти их вместо тех, кто уже принесён в жертву. Нашим богам нужна кровь, Хейока: их кровь. Сосредоточься получше. Найди их. Увидь. Ты видишь?

Под его смуглой кожей завращалось множество зрачков: это были его закрытые глаза, испещрявшие обнажённый мускулистый торс, и руки, и плечи, и лицо – на лице их было восемь, плотно сомкнутых, но даже под веками они сияли алым светом. Он видел, видел, видел. Он видел их всех.

– Мой бог, мой страшный кошмар, без тебя здесь было так тяжело, – улыбнулась она. – Прежде Овхару питало множество мелких божков, попавших в мои сети, теперь – другое дело. Ты в моих руках, а их трупы остались гнить на равнине. И я смогу легко найти и привести сюда каждого из тех, кто мне нужен. Осталось только немного подождать.

Он слабо шевельнул кончиками пальцев левой руки, уронил голову на грудь. Коснувшись его подбородка, Иктоми подняла её и всмотрелась в лицо. С головы его был откинут капюшон. Она скользнула взглядом по открывшимся жутким чертам.

– Мы с тобой в своём роде так похожи, Хейока, – прошептала она, проведя костяшкой указательного пальца по его подбородку. Даже в колдовском сне он мучительно нахмурился. – До того как люди уничтожили тебя, ты был таким же, как я. Ты был на моей стороне. Мы могли быть вместе.

Звякнуло звено цепи. Этот короткий звук раздался в тишине камеры-колодца, как невысказанная, замершая на губах угроза. Хейока медленно сжал левую руку в кулак, и Иктоми рывком убрала от него руки, поморщившись.

– Хорошо, что ты нем, – сказала она, обронив огромную паучью тень на стену. – И хорошо, что ты сломлен. Я знаю, что ты размяк там, с этой человеческой девчонкой. Ей хватило пары десятков лет, чтобы из грозного бога кошмаров ты превратился в жалостливую тряпку. Ищи их и следи за ними, я приказываю тебе.

Она простёрла ладонь, и из тьмы, скопившейся наверху, опустилось множество серебряных нитей. Они оплели его тело, точно паутина – жертву, и, пристально наблюдая за этим, Иктоми видела, как от боли покорённый, но не покорившийся бог дрогнул.

– Слушайся только меня.

Паутина впилась в его плоть, вошла под кожу, каждая серебряная ниточка окрасилась его кровью. Нити стали медленно разбухать и напитываться, точно насосавшиеся пиявки, и небо над Овхарой разрезала ослепительно яркая молния.

Он видел, видел, видел. Видел убийцу. И видел его жертву. Идеальных кандидатов для этого места.

Глава седьмая

Беспокойное утро

Поболтав остатками кофе в кружке, я посмотрела на экран ноутбука. Внизу, на голубой ленте строки поиска, было время: пятнадцать минут четвёртого. Утра, господи… Устало спрятав лицо в ладонях, я зевнула, а потом взъерошила волосы.

Два дня назад я насилу вынула нож с запиской из стены и порвала её. Казалось, она исчезла из моей жизни навсегда. Она – да, а страх остался.

Страх – слишком знакомое чувство. Я боялась всю сознательную жизнь. Я боялась разных вещей. По всяким пустякам. Боялась разочаровать близких. Боялась никому не понравиться. А потом боялась болезни отца. Когда я разочаровала мать, потеряла всех друзей и когда мы осознали, что болезнь у папы не отступит… когда она захватывала с каждым днём его тело, всё быстрее и быстрее поглощая здоровые органы и изъедая ткани метастазами, – тогда, в тот самый момент, вместо бешеного испуга, что всё отныне пойдёт не так и жизнь никогда прежней не будет, и в ней будет место лишь для тёмных тонов, я поехала на заброшку.

Там мы иногда собирались с ребятами и там же, наорав на полуразвалившуюся стену, которая, в отличие от всех моих врагов, не могла мне ответить, я упала на грязную землю, изрытую выкорчёванными кочками, покрытую осколками стекла, табачными окурками, крышками от пивных бутылок и прочим мусором. И наконец смогла осознать, что мой страх со временем превратился во что-то другое.

Невозможно бояться так долго, как это делала я. Рано или поздно не выдержишь: однажды становится всё равно, что произойдёт дальше, даже если начнут резать по живому.

В тот вечер, вытащив нож из стены и скомкав в кулаке записку, я задумалась, что чувствую кроме страха. Пожалуй, отчаяние и одиночество? Бесполезно говорить об этом матери, закрывшейся от всего, что с нами происходит. Придётся смириться с фактом – она слышит только себя. Это мы уже проходили, когда умер отец, а она замкнулась в себе и никого не подпускала, жалея и баюкая собственную боль. Она холила её и совсем забыла о нас с Хэлен, но если о малышке в последнее время вынуждена была позаботиться, то я оказалась брошена, как игрушка, к которой давно выросший ребёнок потерял интерес.

Пришлось всё решать самой тогда, придётся и сейчас.

Полная решимости, я тщательно осмотрела и проверила дом, выделила пятьдесят долларов из своих накоплений и подыскала в интернете подходящий магазин скобяных изделий. На уик-энд стоит съездить туда и купить накладные замки на окна. До того была осторожна днём и очень осторожна ночью. Я плохо спала. Мне снились кошмары. В них я бежала куда-то по длинной красной дороге, под густым туманом, скрывающим багровое небо, и чудилось, нельзя оборачиваться – иначе случится что-то плохое.

Растирая щёки уже в половине четвёртого, я боролась с искушением растянуться на кровати и наконец отдаться сну. Останавливало одно: что, если я открою глаза, а убийца будет здесь? В моей комнате?

Одёрнув себя, я обещала себе, что попробую справиться с этим. Я прошлась по спальне, отмерив восемь шагов от двери до окна. Потом устроилась на широком подоконнике, закрывшись от всех лёгкой занавеской. Вдали, на востоке, розовело небо. Миру не было дела до моих тревог и печалей.

Вдруг в предрассветной темноте я уловила движение близ дома и замерла, притаившись на посту.

Он всё же пришёл.

Через наш забор перемахнула высокая фигура в чёрном. Голова была закрыта капюшоном. Незнакомец прошёл по дорожке к дому. Я вслушалась в тишину спящих комнат и коридоров: вряд ли из своей спальни услышу шум вскрываемых замков.

А если у него есть дубликат ключей, как я и боялась? Но даже без них он мог бы запросто отжать оконную раму или дверь с заднего дворика на кухню. У нас нет сигнализации. Этот чёртов большой и бестолковый старый дом – почти ловушка.

Я снова выглянула в окно, но теперь улица и двор были пусты. Тогда взяла с комода нож для разделки мяса и крадучись вышла из комнаты.

Боком я сошла вниз по лестнице и притаилась за стеной, чутко прислушиваясь к утренней тишине спящего дома. Всё казалось обманчиво спокойным. Стоило так подумать, как на террасе послышались мягкие шаги. Под весом чужого тела скрипнула террасная доска у входной двери, а затем незнакомец пошёл вдоль окон, вокруг всего дома, чтобы зайти с торца. Сквозь лёгкие шторы на ковёр падала его длинная сизая тень, и меня осенило. Задняя дверь! Если всё сделать незаметно, я появлюсь у него за спиной на террасе.

Пальцы впились в рукоять ножа. Шея под волосами, убранными в хвост, моментально вспотела. Согнувшись в три погибели, я прокралась к входной двери. Затем медленно провернула замок, сняла цепочку и, затаив дыхание, выглянула наружу.

Там было пусто.

Я пошла дальше по террасе, чтобы зайти убийце со спины. А что дальше? Смогу ли ударить его ножом? Разумнее было бы вызвать полицию и запереть все двери изнутри. Но я знала, что ни один из этих вариантов не гарантировал бы полную безопасность, потому что в прошлый раз, когда Крик пробрался в дом, двери и окна были заперты. Иногда опасность лучше встречать лицом к лицу. Как нарочно, я вспомнила его слова тем вечером, когда мы встретились лицом к лицу.

Не пытайся навредить мне, и я никогда не наврежу тебе. Вдруг я совершаю ошибку?

Я притаилась за поворотом и несколько раз бесшумно выдохнула, прежде чем выглянуть из-за угла. В крови вскипел адреналин. Я впилась взглядом в широкую чёрную спину: он нашёл что-то интересное в гараже, прилегающем к дому. Согнувшись, он ворошил инструменты, сваленные под брезентом. Я подалась вперёд и подняла руку с ножом. Сделала шаг. Затем второй. А он, разогнувшись, достал… метёлку для сгребания листьев?

Что за чёрт?!

Но не было времени на то, чтобы мешкать. Сердце колотилось высоко в горле. И я сделала последний шаг, когда человек под капюшоном внезапно повернулся ко мне и изумлённо воскликнул:

– Лесли?! Господь в‑всемогущий…

Он сбросил капюшон с головы и выставил вперёд руки, не сводя глаз с моего ножа.

– Вик?! – Я остановилась.

– Что происходит? – Он осторожно приблизился ко мне, но я отступила.

– Так. Ну-ка стой, где стоишь.

– Ты пыталась меня п-прирезать или я чего-то не понял? – Он прищурился. Я отметила, что его синяки малость выцвели, но никуда не делись.

Кровь схлынула с лица, но я не собиралась сдаваться:

– Что ты здесь делаешь? Ночью у моего дома?!

– Т-так не ночь уже, а четыре утра, – оправдался он.

– Ты так и не ответил, что здесь забыл. Откуда у тебя ключ от гаража?

– Постой… – Он понимающе улыбнулся. – Я всё п-понял. Дай я объясню по порядку. Но сперва убери нож.

– Даже не подумаю, – отрезала я. – В городе орудует маньяк-убийца, а ты так некстати прокрался ко мне в дом.

– Думаешь, что я убийца? – иронично спросил Вик, сжимая в руке черенок от метлы. – П-побойся бога, Лесли, не шути так. И вообще, с-слушайся нашу п-полицию. Никаких маньяков здесь нет. – Он шутливо развёл руками, точно делал магический пас. – Это всё твоё в‑воображение!

Я состряпала самое суровое выражение лица, на какое была способна. Он снова посмотрел на мой нож и уже без шуток тихо сказал:

– С-спрячь лучше эту штуку и больше н-не ходи вот так. Если б даже у тебя в‑во дворе был настоящий маньяк, вряд ли этим ножом ты что-то сделала бы ему. Скорее, это он прирезал бы им тебя.

– А чем прикажешь обороняться?! – огрызнулась я. – И ты до сих пор не ответил ни на один из моих вопросов.

Он закатил глаза и устало опёрся о метлу:

– Миссис Клайд наняла меня п-почистить дорожки…

Мои брови поползли вверх, и, судя по всему, я выглядела такой удивлённой, что Вик улыбнулся и поднял на указательном пальце ключи, повисшие на металлическом кольце:

– Когда я п-провожал тебя до дома, случайно повстречал на улице миссис Клайд.

Моя мама знает Вика?!

– Иногда я чищу вашим соседям д-дорожки зимой, ухаживаю за клумбами, стригу газоны. Чиню всякую мелочь д-дома.

Моя мама знает Вика, господи боже…

– Всякая рабочая ерунда, короче. – Он перекинул ключи через брелок и снова спрятал их в ладони. – Н-наверное, ты раньше не интересовалась, кто этим занимался. Но, может, видела меня – я работал у ваших соседей с с-сентября. Спроси кого хочешь. Б-Броуди. Доджонсов. Коулсонов. Да я таскал вам мебель в дом, Лесли!

Я покраснела и потёрла лоб. Было ужасно неловко.

– Ты это серьёзно?

Он с улыбкой кивнул, явно наслаждаясь моим сконфуженным видом. Опустив руку с ножом, я промямлила:

– Прости, что-то я перенервничала.

– Да бывает.

Голос его был полон великодушия и самодовольства. Кажется, сложившаяся ситуация здорово его позабавила. В других обстоятельствах я бы его уже ненавидела, но сейчас могла только краснеть.

– Вообще-то я думала, что ты в самом деле страшный маньяк, решивший в ночи устроить нам кровавую баню.

Стало ещё хуже, когда он рассмеялся, чуть откинув голову назад и опершись о чёртову метлу. Смеялся он хорошо, хрипло, но заразительно, и я стыдливо прикрыла ладонью глаза:

– Мне очень совестно, что я напала на тебя с ножом.

– П-при исполнении, – заметил Вик, утирая проступившие слёзы.

– Спасибо, ты умеешь поддержать, – вздохнула я и почесала затылок, в этот момент ощущая себя ничем не лучше мерзкого Джонни Палмера.

– Всё о’кей, – поморщился он. – Я просто решил взять немного п-подработки перед школой.

Наверное, у него не очень-то ладно с деньгами, раз он берётся за любой оплачиваемый труд. Странно: он молод, здоров. Он мог бы устроиться в место поприличнее. Приодеть получше – будет вообще симпатяга. Неужели так отчаялся, что хватается за любую работу? Почему не устроится на другое место, более подходящее молодому мужчине вроде него?

Кто-нибудь вообще мечтает вырасти и стать уборщиком, а?

Я присела на край террасы, молча наблюдая за тем, как Вик достал из сарая насадку на метлу с металлическими зубцами, надел жёлтые рабочие перчатки и, тихонько посвистывая, пошёл мести дорожки.

Спать больше не хотелось. Хэлен и мама смотрели десятый сон в своих кроватях, я же, как идиотка, караулила их покой. Но, клянусь, это была моя последняя бессонная ночь. Я положила на дощатый пол рядом с собой нож и, обняв себя за колени, наблюдала, как Вик Крейн прибирает наш двор.

Воистину, правду говорят: человек часами может смотреть на то, как горит огонь, как течёт вода и как работает кто-то другой. Я прислонилась к деревянному столбу, подпирающему крышу, и зевнула. В небе быстро светало, облака заходились розовым и синим. Вик покосился на меня и заметил:

– Может, немного поспишь? Вид у тебя усталый.

Я хмуро покачала головой и обняла себя за плечи:

– Что-то не хочется.

– Почему?

Я помедлила, прежде чем ответить. Вик всё мёл, собирая листья в большую кучу, и не пытался разговорить меня. Он был ненавязчив, и это мне понравилось. Я решила ответить честностью на честность:

– Мне не по себе в этом доме, так что, если ты не против и я не помешаю…

– Нет.

Больше он ничего не сказал. Только накинул капюшон на голову и продолжил работать. Он оставил меня в хрустальной, зыбкой утренней тишине, и я прислонилась виском к столбу, чувствуя, как расслабляется каждая усталая мышца. Странно, но сейчас я чувствовала себя в безопасности. Может, потому, что Виктор Крейн был воплощением покоя?

Он работал хорошо и быстро. Аккуратно обогнул гортензии, посаженные ещё прежними хозяевами, и убрал мусор с изящных клумб; тщательно вымел все бордюры и узкий водосток у забора. Было интересно наблюдать, как золотая и багровая листва, загорающаяся маленькими огоньками в тёмной траве, выросла в две внушительные кучки, похожие на костры. Воздух стал мягким, сиренево-чернильным. Тень Вика то появлялась, то исчезала, когда ветер гнал осенние тучи, затмившие солнце. Двигался он быстро, но плавно, движения были удивительно лёгкими и танцующими. И глядя на то, как просто у него всё получается, я ощутила, как тугой узел в горле, мешающий дышать уже столько дней, подразвязался.

Я закусила щёку изнутри. Мне хотелось отблагодарить его за сделанное и извиниться.

– Вик? – На мой оклик он задумчиво поднял голову. – Хочешь кофе?

– Н-не откажусь, – пожал он плечами и вновь вернулся к работе, мерно взмахивая метлой.

– Вот и славно! Тогда сейчас приготовлю.

– Не торопись. Я п-пока не закончил.

Я встала, отряхнула клетчатые домашние штаны и тихо прошла через заднюю дверь сразу на кухню. Все в доме ещё спали. Только в коридоре размеренно тикали напольные часы – и больше ни один звук не нарушал сонной тишины.

Я налила воды из фильтра в чайник и поставила его на плиту, задумчиво глядя в окно на Вика. Такими темпами он скоро закончит с уборкой.

В шкафу была куча разномастных кружек и только две одинаковые: их-то я и поставила в капсульную кофемашину, которую мы оставили от папы. Из нас никто не был таким ценителем хорошего кофе, как он. Хэлен так и вовсе пила какао или газировку. А я в последнее время взяла в привычку готовить по настроению кофе в отцовской машине. То, как она шумела и омывала чашки тёмно-коричневым пенящимся зерном, и то, какие запахи витали в воздухе, напоминало о нём. Вскоре два наших капучино были готовы. Себе по вкусу я добавила горячей воды и молока; затем, подумав, сделала пару бутербродов с арахисовым маслом на тостовом хлебе. Подноса у нас в доме не водилось, так что я поставила тарелку на сгиб локтя и взяла в каждую руку по кружке, очень надеясь, что не обольюсь.

Я кое-как толкнула бедром дверь, вышла из дома на террасу и по-новому вдохнула прохладный утренний воздух. Он был полон запахов свежей мокрой травы, расчёсанной метлой, и осеннего сырого воздуха. Я вслушалась в слабые голоса просыпающегося города. Вик заметил меня возле двери и быстро подошёл. Он был теперь только в одной перчатке, вторую заткнул за ремень старой поясной сумки. На ходу он снял капюшон с головы и выправил из-под воротника толстовки косу. Ему хватило на это пары секунд, а затем он без разговоров забрал обе кружки и первым присел на край террасы.

– Вот чёрт, горячо.

– Спасибо. – Я устроилась рядом. – Да, ты осторожно, не обожгись.

Вик поставил кофе между нами прямо на пол, зажал зубами край перчатки и стянул её с руки. Я устроилась неподалёку, поставила тарелку на колени и взяла свою кружку.

– Что ж, приятного аппетита, – я неловко улыбнулась, – и прости, что едва тебя не заколола.

– Д-да всё нормально, – усмехнулся Вик и отпил кофе.

Прищурившись, он довольно осмотрел почти убранный двор и пустую улицу. Я прикинула, сколько времени у него заняла работа. Около часа? За этот час мне удалось хотя бы немного отдохнуть. Теперь мы оба наслаждались утром, тишиной и молчанием, а я – необъяснимым спокойствием впервые за долгое, очень долгое время.

Вик заткнул свою жёлтую перчатку туда, где уже была точно такая же, – за кожаный ремень специальной рабочей сумки, пристроенной на бедре, где он хранил что-то по мелочи. Я видела в её старых оттопыренных карманах связки ключей, отвёртки, складную ручку швейцарского ножа, мультитул, маленький огрызок верёвки… Интересно, где ещё он подрабатывает?

– Чинить что-то собрался? – кивнула я на сумку, прокатывая горячий кофе на языке.

Вик пожал плечами и шумно отпил из кружки.

– К-каждый раз то тут, то там. В городе много работы, которую н-никто не хочет делать. – Он потёр выбритый висок и снова опустил нос в кружку.

– Для уборщика ты что-то слишком франтишь, – улыбнулась я, кивнув на его волосы. – Причёска у тебя очень стильная.

– Это всё бабуля, – улыбнулся Вик в ответ, и в его настороженных тёмно-серых глазах, где всё время стыло неосознанное ожидание грубой шутки или тычка, разлилось тепло. – Она приучила. Да и ты, может, слышала про стрижку «могавк».

– Значит, ты постригся в дань уважения своему племени? – Я выпучилась на Вика.

– Думаешь, это странно?

– Да нет. Вовсе так не думаю.

– Сознайся! – хохотнул он и покачал головой. – Все думают, что это странно. Каким обычно п-представляешь себе уборщика?

– Ну, – я хмыкнула и протянула ему тарелку; мы одновременно взяли с неё бутерброды, – наверно, среднего возраста или старше. Обычным… хмурым… недовольным жизнью… дядькой. Ты понял.

Вик рассмеялся. Затем щедро откусил от бутерброда, смешно надув щёку.

– Подытожу: б-брошенным на произвол судьбы стариком с несложившейся жизнью, – подхватил он. – И ты ещё забыла, что он обязательно п-перебивается с крохотной пенсии на не менее крохотную зарплату, всегда ходит в халате, с ведром и тряпкой. У него нет личной жизни и интересов, кроме бесконечной работы. Вообще кайф, если он к-какой-нибудь психопат или чокнутый. Который ненавидит всех вокруг.

Он всё ещё улыбался, но мне было невесело. Чем больше он говорил, тем чище была его речь и тем резче – голос. А в конце улыбка вовсе превратилась в холодную маску на губах. Вик закатил глаза и пробормотал:

– Я н-не подхожу по параметрам. Пусть увольняют.

С неловкой усмешкой я толкнула его кулаком в плечо и отпила кофе.

– Должно быть, ты много чего в таком же роде слышал про себя.

Он быстро засунул в рот остатки бутерброда и стряхнул крошки с пальцев.

– Угу.

– Ты серьёзно?

Он устало сгорбился, положил локти на колени. Задумчиво посмотрел вперёд, в никуда. Взгляд его стал размытым, как клякса. В таком легко можно увидеть призраков прошлого, картинки прошедшей жизни.

– Просто мне часто говорят, типа: эй, К-крейн, ну чего бы тебе не устроиться по специальности? Зачем живёшь здесь, почему не уедешь? Считают, раз я п-прибираю за малолетками, значит, опустился. В наше время нельзя быть п-просто рабочим человеком, который живёт на маленькую зарплату. Обязательно нужно быть кем-то и где-то. Громко звучать. Понимаешь?

– Да.

– А я – нет. Что они все знают о м-моей жизни?

– Ничего, – тихо согласилась я и добавила: – Знаешь, есть такая хорошая фраза: судить легко.

– Н-никогда не оценивай дороги другого человека, не пройдя хотя бы мили по его пути. – Он резко повернулся и взглянул мне в лицо. Сейчас и моё, и его были на одном уровне. – Бабуля бы ещё добавила: не надев его мокасин.

– Она индеанка? – удивилась я.

Вик снова кивнул, вот только очень медленно, настороженно. Так, словно боялся, что, узнав об этом, я… что? Отвернусь? Скривлюсь? Стану его презирать за то, что он – красный?

– Это очень здорово, – поспешила сказать я и смутилась. – Нет, серьёзно… Я восхищаюсь вашей культурой. У индейцев потрясающее наследие. В вас есть какая-то потусторонняя мудрость.

– Это моё наследие, – невесело хмыкнул он. – Но легче не вспоминать о нём, чем жить с ним. Нет никакой потусторонней мудрости, Лесли, ради бога. Или ты из тех, кто в конце каждой моей фразы слышит к-крик орла над головой?

– Нет, – улыбнулась я. – Просто для меня нет ничего плохого в том, что ты коренной.

– Но в Скарборо так не считают и очень не любят т-тех, кто как-то не похож на остальных. Запомни это, п-пожалуйста, – вдруг сказал он серьёзно, – и постарайся больше никогда не встревать в такую ерунду со мной, как т-тогда.

Мне стало не по себе. Утренняя приятная прохлада показалась колючей и пробирающей до костей. Его просьба звучала ужасно: словно он так часто сталкивался с ненавистью, несправедливостью, тычками и толчками, что просил просто не встревать, не общаться и не получать пинка заодно с собой. От этого стало холодно и пусто.

– Но если все вот так отвернутся, что будет тогда? – тихо спросила я. – Что хорошего?

– Непростительно, когда за тебя вступаются себе на беду люди, которые в твоих проблемах н-ни при чём.

Его взгляд обрёл жёсткость, которой я не видела прежде, и она сделала взрослое смуглое лицо строгим. Я неверно записала его в несчастные жертвы и начала жалеть. Нужна ли ему эта жалость? Мне хотелось сказать ему это и извиниться, но слова сами застряли в горле. А когда я открыла рот, чтобы поблагодарить за это утро и сгладить разговор, за нашими спинами скрипнули половицы, и из-за угла дома вышла, кутаясь в свой тёплый светло-голубой халат, мама.

Судя по выражению её лица, она не была рада видеть нас вместе.

– Д-доброе утро, миссис К-клайд, – спокойно поздоровался Вик.

– Доброе, мистер Крейн, – ответила она и осмотрелась. – Я вижу, вы ещё не со всем закончили? А не забыли убрать листья с заднего дворика?

– Осталось только смести.

– А что насчёт деревьев?

– Сегодня не п-планировал. Думал начать на выходных.

– Но вы же понимаете, – заметила она, – что за это дополнительной платы не будет.

Вик был спокоен и невозмутим. Он смотрел на неё снизу вверх, так внимательно и так холодно, что на мгновение мне стало беспокойно. Что он подумал о ней? Что он подумал обо мне из-за неё?

– Конечно, миссис Клайд, это ясно, – ответил он как ни в чём не бывало и допил залпом свой кофе.

– Ну и чудно. – Но чудно не было. Её тоном можно было морозить заживо.

Мама замолчала, вскинув брови и улыбнувшись уголками губ, точно спрашивая: и что же вы, всё ещё прохлаждаетесь? Мне стало неловко.

Чтобы не ляпнуть чего лишнего, я крепко прикусила щёку изнутри и виновато смотрела, как Вик снова натянул шапку и капюшон на голову, а перчатки – на руки, точно запаковался обратно в свой кокон услужливой уборочной машины. Без единого слова, но с вежливой улыбкой, делающей из добродушного лица жёсткую маску, он поставил свою кружку на пустую тарелку и взялся за работу, легко сбежав на траву по ступенькам. Достал из сумки большой пакет для мусора, развернул его.

Я покачала головой. Это утро не должно было кончиться вот так. Мама повернулась ко мне, резко и колюче оглядела с ног до головы:

– Убери посуду и иди в дом, – сказала она и развернулась на каблуках домашних туфель.

Я поставила наши кружки – одну в другую. Взяла тарелку под мышку и медленно поднялась, напоследок взглянув на Вика. Опустив на лицо капюшон, он быстро сметал листья в пакет. Ни в одном его движении больше не было прежней лёгкости. И когда я хлопнула дверью, он не посмотрел на меня, словно я для него больше не существовала.

Мама уже хлопотала на кухне, но каждое движение было раздражённым и резким. За стол спустилась сонная встрёпанная Хэлен в своей милой пижаме с розовыми пончиками. Она налила апельсиновый сок из пакета в высокий стакан и залпом выпила его. Я опустила в раковину посуду. Залив водой, взяла губку, то и дело задумчиво поглядывая в окно на работающего Вика.

– Мой тщательнее, – походя бросила мама, разбивая яйца в сковороду на одну половину, а на другой аккуратно поджаривая длинные ломтики бекона.

Я плотно сжала губы, не ответив ничего, хотя хотелось – и даже очень – напомнить, что с людьми нужно общаться хорошо, каким бы ни было твоё мнение на их счёт. Что Виктор Крейн такого тона совершенно не заслужил. Да и никто не заслужил бы. И что в другой раз я просто плюну на её приказной тон и буду делать, что и как считаю нужным. Всё это молнией промелькнуло у меня в голове и шумом – в ушах. Но я опять промолчала, малодушно и трусливо, и выместила свою злобу на тарелке, натирая её губкой вдвое яростнее.

За завтраком мама рассказывала про знакомую, у которой дочка поступила в Университет Огасты на юридический, так что теперь она точно знает, как там хорошо, и уверена, что документы, которые я планировала подать после вступительных экзаменов, придут в полном порядке. И что меня, конечно, обязаны зачислить. Я молча слушала и ела. Поступить на лингвистический было моим давним желанием. Здесь наши взгляды, по счастью, совпадали. Но настроения слушать этот бестолковый щебет не было. Я сидела спиной к окну, лениво ковыряла яичницу вилкой и хотела хотя бы раз посмотреть, здесь ли ещё Вик. Мама бдела за мной с внимательностью атакующего коршуна.

Потом её внимание переключилось на Хэлен. Обсуждали церковный хор и расписание занятий на следующий месяц. Пока что малышка с энтузиазмом ходила на пение, но, уверена, ей это скоро надоест, как в своё время надоели каратэ, математический класс и много чего ещё. Занятно, они с матерью неплохо понимали друг друга. Я сказал бы, они хорошо понимали друг друга – вот и сейчас деловито сверяли графики по дням недели как ни в чём не бывало. Всё просто: никакого тепла, чисто деловые отношения.

Я быстро доела свою яичницу и встала, чтобы отнести тарелку в раковину. С интересом поискала Вика взглядом в окне, но двор был пуст, а мусор сметён. Вик уже ушёл. Зато наш сосед, мистер Броуди, спустился за своей утренней газетой, подпоясав халатным поясом небольшой пивной животик.

Виктор вынес чёрные мешки с листвой и голубые плотные с мусором за забор, оставил их для машины возле баков и исчез, будто его не было. И мне стало горько, потому что наши миры пересеклись лишь случайно, а потом растворились дымом – один отдельно от другого. Словно никакой утренней встречи и не было.

* * *

Спустя полчаса мы с Хэлен вышли на террасу. Я закинула на плечо сумку и застегнула куртку. Похолодало. Небо запасмурнело, затянуло тучами. Промозглый ветер, так резко переменивший погоду, шумел кронами.

Хэлен поёжилась:

– В ноябре здесь будет совсем мерзко.

В Чикаго сейчас куда теплее. Я знала, малышка была к такому непривычной, и дёрнула её за светлый хвост.

– Не бурчи. Тебе не идёт.

– Сама не бурчи! Весь завтрак просидела с кислой миной, – парировала она. – Интересно, из-за чего.

– Не твоё дело, козявка, – равнодушно ответила я.

– Или из-за кого… – хитро сощурилась Хэлен.

Вот же негодяйка!

– Ты что, слишком умная, козявка? – Я ткнула её в бок, притом говорила чистую правду.

Хэлен легко давались все уроки, она обожала читать и закапывалась на выходных в художественных книгах, а какая-нибудь энциклопедия – особенно про космос, животных или динозавров – была для неё лучшим подарком. Клянусь, если бы мы не перевелись в Скарборо и она не расслабилась в плане учёбы, смогла бы перепрыгнуть несколько классов вперёд. Хэлен не успела ответить ничего едкого, потому что из дома вышла мама, брякая ключами и в спешке закрывая дверь. А затем громко удивилась:

– Ну надо же. Он, наверное, забыл взять деньги, хотя… – Она неодобрительно покосилась на меня. – Бесплатными завтраки тоже не бывают, да, Лесли?

Сперва я не поняла, о чём она говорит. Но смысл дошёл так быстро, что я буквально ощутила, как краска заливает щёки. Так значит, Виктор не взял свою оплату?

Он встал в такую чёртову рань, чтобы в итоге ничего не заработать? Я знала, почему он не забрал деньги. И я в этом виновата тоже. Лицо стало жечь от стыда, я забегала глазами, вперившись в тридцать долларов, оставленных под цветочным горшком. Мама наклонилась, подняла их убрала себе в карман.

– Пойдём, милая, – спокойно позвала она Хэлен, – а то опоздаем в школу. Лесли, не копайся. Господи, на уик-энд я оставлю вас вдвоём в доме – как вы тут справитесь?! Может, позвать миссис Доджонс…

– Мам, мы сами сладим, – недовольно сказала Хэлен и толкнула меня локтем. – Да?

– Конечно, – на автомате ответила я.

Мне не сдалась старуха Доджонс с её великовозрастным инфантильным сынком и армией облезлых кошек в придачу. От неё пахло консервами и цикорием, а ещё – сладковато – старым телом. Нет уж. Я ждала мамину командировку полтора месяца как манну небесную и не позволю ей испортить единственные нормальные выходные.

– Посмотрим, – неодобрительно сказала мама. – Время сейчас беспокойное. Мне тревожно, что вы будете одни.

– Могу позвать на ночёвку Дафну, – предложила я.

Она хотела добавить что-то ещё, но смолкла, когда к нашему дому подъехал серебристо-серый Шевроле Кобальт. Мы с мамой и Хэлен наблюдали это явление с прохладцей. Потом стекло опустилось, и в окне показалось улыбчивое лицо Стива.

Вдруг мама тепло улыбнулась ему, будто старому другу.

– Миссис Клайд, здравствуйте! – Он беззаботно помахал нам. – Привет, Хэлен!

– Привет, Стив, – небрежно бросила Хэлен, но я заметила, что щёки у неё зарумянились, а вспыхнувшие веснушки стали ещё более милыми.

– Как твоя мама, Стивен? У вас всё в порядке с переездом? – Мама подошла к забору и улыбнулась. – Бог мой, у тебя отличная машина.

– Спасибо, миссис Клайд. Родители помогли с покупкой. Моих денег на неё не вполне хватило, – немного смутился он.

– Ты сам копил на машину? Похвально.

– Да, работал летом. – Он нервно улыбнулся. – Мы уже переехали, кстати, и мама будет рада увидеть вас в гостях. В новом доме места больше, а скоро у нас в семье пополнение, и… – Он легонько стукнул ладонью по рулю. – Может, у меня будет такая же классная сестрёнка, как Хэлен.

Ой, подлиза! Я хмыкнула, сложив руки на груди.

– Кстати. Миссис Клайд, вы не будете против, если я подхвачу сегодня Лесли? Нам всё равно в другой корпус ехать. – Он запнулся и неловко продолжил, проведя рукой по волосам: – Что скажете?

– Скажу, что я не против. – Мама взглянула на меня. – А ты, милая?

Господи, да я хоть на летающую тарелку сяду, лишь бы не ехать в её компании! И конечно, она не будет против Стива, потому что его отчим – её босс.

– Конечно, только за! – Я быстро клюнула её в щеку, а Хэлен – в макушку и торопливо подбежала к Шеви.

Стив открыл мне дверь, потянувшись с водительского места. Я забралась внутрь и пристегнулась. Он тихо улыбался, не поднимая на меня глаз. Помахал напоследок моим родственникам. И наконец – свобода! – мы уехали.

Глава восьмая

Исповедуй меня

Стив ровно вёл Шеви, высунув локоть в открытое окно. В салоне было свежо: внутри не пахло ничем. Буквально – ничем, и мне это нравилось. Ни одного постороннего запаха или ненужной вещи. Чистая приборная панель, ключи без брелока. Нет ароматических стикеров на зеркале заднего вида. Мне стало ясно: машина новая до такой степени, что она ещё не обжита хозяином – ну или Стив до такой степени чистюля. Он провёл ладонью по лбу, взъерошил светлые короткие волосы и перевёл на меня взгляд. А затем устало улыбнулся:

– Спасибо, что согласилась со мной поехать.

– У меня не было выбора. Я бы не пережила ту дорогу с матушкой.

– Что так? – Мы свернули на узкую полосу, которая вела сквозь небольшой прозрачный пролесок.

– Иногда домашние становятся невыносимыми.

Он внимательно посмотрел на меня снова и усмехнулся.

– Не иногда.

Некоторое время мы ехали молча. Я отвлечённо смотрела на дорогу, пытаясь отойти от воспоминаний в раздевалке: болтать со Стивом не особо хотелось, но всё же я наслаждалась тем, что проведу это утро без Натали-чтоб-её-Клайд.

Навстречу нам за столько времени проехали всего-то три или четыре машины. Скарборо – точно не самый людный город на северо-западе штата. На знакомом перекрёстке, когда до школы по пустым дорогам оставалось каких-то пять минут, Стив вздохнул, словно собираясь с мыслями. Я заметила перемену в его настроении. В воздухе почти покалывало напряжением.

– Лесли. Ты не против, если мы остановимся? – осторожно спросил Стив.

– В чём дело?

– Я… – Он помедлил. – Мне нужно кое-что сказать тебе.

– Что мешает сделать это прямо сейчас во время движения?

– Поверь, – настаивал он, – нам лучше остановиться.

Я напряглась. Он направил Шевроле к обочине. Я не понимала зачем, но заметила, что он заметно побледнел. Волнуется? Отчего? Стив заглушил мотор, уронил руки на руль. Молчал несколько долгих секунд.

– Лесли, послушай, – выдавил он, не решаясь на меня посмотреть. – Прости меня за всё.

Я нахмурилась, опустив взгляд себе на колени под свободными серыми джинсами:

– Если тебе полегчает…

– Нет! – горячо перебил он и развернулся полубоком. – Я не хочу, чтобы ты сделала мне одолжение. Я действительно прошу прощения. Это серьёзно! Если ты не можешь этого сделать или не хочешь, только скажи. Но я пойму, если скажешь, что я подонок и трус…

Я пережила несколько тяжких, бессонных и полных страхов ночей и очень приятное, но омрачённое нанесённой обидой утро. И вот теперь ещё Стив!

– Конкретно меня ты ничем не обидел, – заметила я, прекрасно понимая, что он имеет в виду.

– Я не хотел, – выпалил он. В его тёмно-синих глазах читалась странная отрешённость, и он продолжил, глядя словно сквозь меня. – Ты видела меня в тот день не в лучшем свете, тогда, с Палмером и Крейном. Я сильно налажал, да?

Когда он сказал это, я снова очутилась там. В той мужской раздевалке. И снова мне в ноздри ударили резкие, контрастные запахи чистящих средств, терпкого пота, освежителя воздуха. Прошло несколько дней, а я опять перед глазами увидела Вика. Он стоял на одном колене, пряча за руками лицо, и терпел удары, хотя в его взгляде была бессильная ярость. Я попыталась вспомнить, что делал Стив. Где он был? И когда спросила себя, вспомнила. Он был там же, в той раздевалке, с прищуром глядел в никуда, сложив руки на груди. Он не участвовал в травле, но и не прекращал её. Он просто смотрел. Возможно, не без удовольствия.

– Я не сержусь, – как можно спокойнее сказала я, что было абсолютной неправдой. – Но… да, ты налажал.

Он сдержанно вздохнул, и его брови болезненно дрогнули, вмиг придав ему несчастный вид.

– Я всё понимаю, – продолжила я. После этих слов он с надеждой поднял глаза. – Ты мог ошибиться. Или испугаться Джонни, он та ещё заноза в заднице.

«Хотя испуганным ты не выглядел». Тем не менее, кажется, Стив действительно раскаивался в том, что сделал. Я вздохнула:

– Так что, знаешь. Что было, то прошло.

– Не думал, что останусь в стороне, когда кто-то будет делать такое на моих глазах. – Он пожал плечами, обтянутыми синей футболкой с эмблемой футбольной команды «Пумы», и синий цвет так здорово шёл к его глазам. – Но порой бездействовать, как плохо это ни звучит, проще. И правильнее.

Я нашла в себе силы только кивнуть. Я была зла на Джона Палмера. На Стива… не так сильно. Но он напомнил, что я могла бы презирать и его тоже, – и теперь выбор был только за мной.

Я откинулась на спинку кресла:

– Тебе стало легче? Мы можем ехать?

Он помедлил, внимательно разглядывая моё лицо. А потом отвернулся и провернул ключи в зажигании.

– Ну и славно, – сказала я скорее себе, чем ему, и уставилась в окно с отрешённым выражением лица.

В голове всё смешалось, мне было совсем не до школы – произошедшее в последние дни слишком выбило из колеи. Но Шеви уже завёлся, и мы снова выкатили на дорогу. Правда, у школы Стив не остановился. Он поехал дальше, расслабленно выставив локоть в окно. Ветер трепал его короткие светлые волосы, тревожная складка на лбу разгладилась.

– Стив… – Я нахмурилась, положив ладонь на ручку двери. – Куда мы едем?

– Я посмотрел на тебя и подумал: к чёрту учёбу! – выпалил он и усмехнулся, поглядев на дверь. – Погоди, ты что, думаешь, я тебя похитил?

– А разве нет? – хмыкнула я.

– Нет. Просто, как тебе идея прогулять пару занятий?

– Что, – выкатила я глаза, – хочешь сказать, ты даже не маньяк?

Стив с укором вздохнул:

– С тобой невозможно долго грустить.

– И не нужно. Жизнь и так подкидывает поводы для печали с завидной регулярностью.

– Будешь говорить про всю эту ерунду с лимонами и лимонадом?

– Нет, конечно. Я просто посоветую не сажать лимоны.

* * *

Очень скоро мы оказались на одной из центральных городских улиц. Здесь было людно, но даже тогда мне не стало легче. Я с замиранием сердца ждала, что Стив выкинет что-то странное: моя паранойя крепла с каждым днём. Но отчаянное нежелание просиживать день в школе, в душных, угнетающих, давящих стенах, сочеталось с безрассудством, почти граничащим с безразличием.

– Может, съедим по бургеру?

– Вот же, – разочарованно протянула я, – тебе невозможно отказать.

Он провернул руль и припарковался возле одноэтажной постройки, окружённой декоративными кустарниками. На плоской крыше тускло светилась неоновая надпись: «Кафетерий 24/7».

– Не люблю это место, – поморщился Стив, – но других нет.

В Чикаго глаза разбегались от количества бургерных на милю, но здесь всё иначе. Я вышла из машины, хлопнула дверью и с наслаждением втянула носом прохладный воздух. Затем всмотрелась в тёмные витрины. Кафетерий показался безжизненным, но Стив уверенно поравнялся со мной и, надев на ходу куртку, повёл внутрь. Он первым толкнул прозрачную дверь. Над нашими головами звякнул колокольчик, и я оказалась в типичном провинциальном кафе, каких в каждом маленьком городе найдётся хотя бы по одному.

Пол в шахматную клетку, стены, завешанные плакатами и постерами. Открытая кухня, где сейчас никого не было – посетителей в том числе. Под потолком туго проворачивали воздух вентиляторы с деревянными лопастями.

– Выбери сама, где сядем, – сказал Стив. Я без колебаний указала на столик возле окна, рядом с зелёными кадками.

Два узких алых диванчика словно располагали к тому, чтобы присесть рядом, но мы устроились друг против друга. Стив протянул мне меню, напечатанное на глянцевом листе.

– О, гамбургеры с утра пораньше? – Я поглядела на фотографии блюд и решила, что хочу только содовой. Кислой, холодной, с лопающимися на языке пузырьками.

Стив лёг грудью на стол:

– Видишь? – Он ткнул пальцем в фотографию бургера с двумя котлетами и сырной прослойкой. – Я – растущий организм, нуждающийся в микроэлементах, белках и углеводах. Стараюсь поддерживать себя в форме, как могу. Буду есть его, «Неряху Джо». Ты со мной?

Я тепло рассмеялась, покачав головой: иначе было нельзя. Этот парень прямо сейчас излучал то хорошее, чего мне так не хватало, словно он сегодня и он несколько дней назад – это два совершенно разных человека. И заметно повеселевшим он мне нравился куда больше, чем надменным и крутым футболистом из старшей школы.

У немолодой официантки, с неодобрением взглянувшей на нас, мы сделали заказ: я всё же взяла картофельный хашбраун и «Спрайт», Стив – «ковбойский» гамбургер с луком и говядиной. В ожидании еды мы молча смотрели в окно, но были в отдалении от основной улицы. Жизнь обычного буднего дня сегодня не касалась нас. Другим людям можно было спешить на работу, опаздывать на учёбу, на ходу пить кофе, бегло трещать по телефону… но не нам и не в это утро. Я наблюдала, как молодая привлекательная женщина в бежевом костюме энергично шла по пешеходному переходу с кожаным портфелем под мышкой: она без тени улыбки говорила по телефону и, судя по виду, очень спешила.

– Какая деловая, – кивнула я на неё.

– Очень похожа на мою мать, – медленно сказал Стив и опустил глаза в стол. – Прямо она, только чуть моложе.

– Ты говорил, у вас в семье ожидается прибавление?

– Да уж.

На его лице дрогнули мышцы, отчего показалось, что по нему прошла судорога. И он снова нервно зачесал назад пшеничные волосы.

– Ты не рад?

– Отчего же, рад. – Стив высыпал на стол зубочистки из подставки, небрежно разметал их пальцем и начал складывать в разные геометрические фигуры. Он явно нервничал, пытаясь это скрыть. – Но ты знаешь, как всё бывает: где-то прибыло, где-то убыло…

Я непонимающе нахмурилась, наблюдая за тем, как он складывает пятиугольник из зубочисток, и спросила:

– О чём ты?

Официантка подошла так внезапно, что мы, увлекшись разговором, не заметили её и вздрогнули. Она сняла с подноса наши тарелки и удалилась. Фартук у неё был не первой свежести, кудрявые волосы неряшливо собраны в пучок.

Стив смёл рукой получившуюся фигуру и принялся за новую. Невесело кивнул:

– Видишь, как легко? Жил вот такой… к примеру… – он посмотрел на треугольник из зубочисток и улыбнулся, – парень. Допустим, у него была мама. Его отец-подонок собрал вещи, когда ему было четыре, и уехал в Денвер с секретаршей. Мама говорила, он поехал работать и скоро вернётся, но оказалось, это было навсегда.

В горле встал горький комок. Стив рассказывал так просто, словно зачитывал параграф из учебника. Золотистый поджаренный хашбраун дымился на тарелке, гамбургер тоже выглядел вкусно. Но сейчас даже долетавшие до нас запахи не будоражили аппетит.

– Мама родила меня в семнадцать, – продолжил Стив, – ей было нелегко. Гулянки, учеба, университет – короче, всё оказалось перечёркнуто. Ей помогали родители, но скоро их не стало, а я в детстве был худым хилым пацаном…

– Ты? – улыбнулась я и кивнула на его спортивный торс, обтянутый форменной футболкой. – Ни в жизнь не поверю.

– Придётся! – заулыбался в ответ Стив. – Я был очень тощим.

Он подвинул ко мне тарелку и продолжил:

– Часто болел и всё такое. Сначала меня таскали по докторам, а потом мама устала от бесконечных таблеток и отдала в спорт. Ну, знаешь, клин клином вышибают.

– Сработало?

– Как видишь.

Он как следует откусил от своего бургера – сразу много и сочно, так, что намял обе щеки. Мой хашбраун на языке таял. Только корочка хрустела – картофельная начинка была как крем. Ну надо же. Кто знал, что в этой забегаловке так готовят?

– Так что дальше с твоей историей победителя? Расскажешь?

– Нечего рассказывать. Мы с мамой долго жили вдвоём, а когда мне исполнилось четырнадцать, она нашла нового мужа. Бен оказался очень хорошим человеком. Достойным, обеспеченным…

Стив явно подбирал слова, стараясь быть чутким. Меня тронуло его желание никого не обидеть. Я протянула руку и медленно пожала его запястье, перегнувшись через стол.

– У меня классный отчим. Мы здорово дружили раньше, но, знаешь, мне уже есть восемнадцать… – Стив усмехнулся. – И это мой последний год дома. У них с мамой будет ребёнок, на УЗИ сказали – девочка. Мама всегда мечтала о дочке. А Бен – о собственной семье. – И добавил: – Без посторонних.

Меня как молотком к дивану пригвоздило. Посторонний – это он? В собственной семье – чужой и никому не нужный с появлением маленького ребёнка? Парень, который так тепло отзывался о рождении будущей сестрёнки при моей матери?

– С чего ты это взял?

– Ну тут просто. Бена самого в шестнадцать выгнали из дома. Он военный. Бен прекрасный муж и отец, но он стал очень строг со мной. И мама… Она немного забыла, что у неё есть ещё и сын. – Он поморщился. – Я знаю, это нормально. Она на прошлой неделе уже начала собирать мои вещи, хотя до колледжа ещё как-никак… ну, семь месяцев или около того.

– Но как же так?

– Малышке нужна будет отдельная комната.

Сколько было пустоты и безнадёжности в его голосе. Он, верно, устал бороться со всем этим, так что смирился, раз сделать ничего нельзя. Могу представить, что творится у него в душе. Раздираемый внутренними противоречиями, он знал, что в собственной семье стал лишним, но не хотел мешать личной жизни матери, которая в своё время лишилась всего в семнадцать из-за него. Я протянула руку и пожала его ладонь. И он пожал мою в ответ.

– Чёрт, что за день?! – пробормотала я, снова выпрямляясь.

– Что ты сказала?

– Ничего важного, поверь. Особенно в контексте всей твоей тысячи несчастий. Ешь бургер, страдалец.

* * *

Мы закончили с едой и вышли на улицу, когда пошёл дождь. Холодный, обжигающий, проливной, настоящий осенний дождь. Он пролился из серых туч, низко нависших над Скарборо, окутанным золотом и багрецом сентябрьских деревьев, и мы со Стивом побежали скорее под их кроны, прячась там. Моя куртка почти сразу безнадёжно намокла и потяжелела: пытаясь согреться, я обняла себя, выдыхая пар изо рта, и ощутила, как руки – удивительно тёплые для насквозь мокрого парня – прижали меня к себе за плечи.

Стив распахнул спортивную куртку с эмблемой школьной футбольной команды и привлёк меня к себе. Я немедленно отстранилась. Тогда он посмотрел сверху вниз со странной смущённой улыбкой.

– Что?

– Знаешь. – Я покачала головой, отошла на шаг и запахнулась в свою куртку. – Это преждевременно. Не стоит так делать.

– Почему? – Стив пожал плечами. – Мне показалось, ты замёрзла, только и всего.

Я нахмурилась, пытаясь верно подобрать слова и не звучать слишком резко после того, как он открылся мне в кафе:

– Просто хочу, чтобы ты понял: мне это не нравится.

– Отчего же? – Стив стал серьёзен. – Я тебе неприятен?

Я помедлила:

– Я не говорила, что мне вообще нужны с кем-либо отношения.

Стив кивнул, сунул руки в карманы и улыбнулся, глядя на стену из дождя. Он снова принял непринуждённый вид.

– Я слишком поторопился?

– Да. Запудрил мне мозги своими несчастьями. И мы сентиментально держались за руки, как два дурака.

– Я старался, – криво улыбнулся он. – Но, знаешь, даже если без ухаживаний – ты правда вся до нитки мокрая. Если хочешь, просто возьми мою ветровку.

Я покачала головой и поправила на плече рюкзак:

– Спасибо, не стоит. Кстати, я лучше пройдусь до школы пешком.

– Эй. – Он смутился. – Не стоит. Я отвезу тебя куда хочешь. Или можем просто прогулять занятия сегодня вместе. Но я больше не буду делать ничего такого, обещаю. Нет так нет. Ты сказала. – Он решительно сжал губы. Потом добавил: – Я хорошо тебя понял.

– О’кей. Тогда не будем об этом. Замяли, ладно?

Мы смотрели на дождь, молчали и думали каждый о своём. Не знаю, что было на уме у Стива, но я думала, какой наивной дурой была. Всему виной сентиментальное свойство моего характера, плохое и обманчивое, потому что таким, как Стив, оно всегда внушало ложные надежды. Что-то мне подсказывало: зря я так легко спустила всё на тормозах в его случае. Нужно быть всегда последовательной и, отказав парню, больше не оставаться с ним наедине.

Дождь кончился очень быстро, мы пошли к машине. Я чувствовала, что поступаю неправильно. Стив деловито, на ходу, взял меня за руку и округлил глаза, когда я убрала ладонь.

– По-дружески, – неловко улыбнулся он.

– Ты неисправим, верно? – Я покачала головой. – Отвези меня в школу, прошу.

– Хорошо, – медленно сказал Стив и открыл дверь. – Как хочешь.

В дороге мы молчали, ехать было недалеко. Свернув на стоянку и остановив Шеви подальше от корпуса, Стив заглушил мотор и отстегнул ремень безопасности. Пока я возилась со своим, усмехнулся:

– Давай помогу?

– Это ни к чему.

На автомобильной парковке было безлюдно, ученики сидели в классах на уроках, и здесь мы оказались одни. Стив придвинулся ближе. В нос сильно ударил запах свежего одеколона и лёгкий яблочный аромат шампуня от его волос.

– Я всё ещё пытаюсь, – сказал он и быстро улыбнулся. – Не обижайся на меня, Лесли. Просто мне кажется, ты обо мне плохо думаешь из-за того случая. И ещё кажется, что я всё-таки могу тебе понравиться.

Я щёлкнула замком и освободилась от ремня безопасности, торопливо потянувшись за рюкзаком, который лежал на заднем сиденье. Стив молча улыбался, наблюдая за тем, как я спешу.

– Вовсе нет, обид на тебя не держу. Ты же извинился.

– А что тогда? В чём проблема?

Я вздохнула и резко выпрямилась, глядя прямо в его голубые чистые глаза. Что-то в их выражении, однако, мне не понравилось, и я сказала так честно, как могла:

– По правде, я пока не хочу ни с кем встречаться. И ты меня плохо знаешь. Как и я тебя.

– Это не слишком важно. Я готов узнать тебя ближе. Ты чуткая и добрая. Ты смелая. – Он взъерошил волосы. – Твой поступок тогда, с Крейном… Ты меня удивила, понимаешь?

– Не совсем.

Стив вздохнул и приблизился на пару дюймов. Я нащупала за спиной дверную ручку.

– Я думаю о тебе уже давно, с самого переезда. Просто подойти никак не решался. А после той вечеринки вспоминаю тебя особенно часто. Ты была такой красивой там, в темноте…

Впервые в жизни меня обожгло словами. Я оцепенела, пристально глядя Стиву в глаза. Он смотрел на меня в ответ, и почудилось, что он вложил в сказанное больше смысла, чем я могла считать.

А что, если убийцей под маской был он?

– Прости, но мне пора. – Я беспокойно дёрнула за ручку. Дверь была заперта. Тогда страх проник под кожу, как ядовитое жало – уколол и остался холодом. Зачем он закрылся на замок? Он видел, что я хочу выйти, но не пытался открыть дверь.

– Стив, – мой голос прозвучал отстранённо, – выпусти меня.

– Погоди, Лесли. – Он поёрзал в кресле. – Почему ты сбегаешь? Что не так?

– Открой дверь, прошу.

– Подожди, давай поговорим. Я не понимаю. Я что-то не то сказал?

– Выпусти! – крикнула я так громко, что он тут же открыл замки кнопкой на приборной панели. Я выбежала в центр пустой дороги, обернулась и посмотрела на Стива в ответ. Он сидел за рулём Шеви и исподлобья глядел на меня. И его взгляд казался мне теперь угрожающим.

– Спасибо, что довёз. – Голос мой дрожал, когда я бросила это и устремилась к школе.

Он ничего не сказал вслед и не вышел из машины. Я быстро пересекла парковку, постоянно оборачиваясь и петляя между машинами, как если бы он меня преследовал. Руки от страха подрагивали. Я всё думала, права или нет, накрутила себя – или он действительно был тем, кто мог бы убить всех этих людей? Сердце колотилось так часто, будто я пробежала марафон. Я снова вспомнила человека в чёрном, с маской на лице. Мог ли Стив быть тем, кто прятался под ней?

Какого чёрта он вообще ко мне пристал?

В школьном дворе было пусто. Я осмотрелась. Если зайду через главную дверь, охранник отметит моё отсутствие и сообщит учителю, завучу или директору о прогуле, а дальше – как повезёт. Быть может, они даже позвонят матери. Этого только не хватало! Я обошла школу, стараясь не мелькать в окнах учебных классов, и задумалась, как быть дальше. Может, уйти отсюда и просто переждать где-то в другом месте?

В глаза бросился тёмный оконный проём на углу здания. Это была узкая длинная форточка в женский или мужской туалет, точно не пойму, куда именно. Но она открыта, и, быть может, я смогу через неё забраться. Почему бы нет?

Первый этаж был низким: я встала на бордюр и ухватилась за края оконной рамы. Теперь нужно было только подтянуться. Я кое-как сделала это, упершись в стену подошвами кроссовок и цепляясь за окно. Ещё немного! Я никогда не была рохлей-задохликом, так что мышцы быстро вспомнили, что нужно делать. Я перевалилась через край окошка, сбросила на кафель рюкзак, а следом спрыгнула сама.

Это был женский туалет, по счастью. Вдобавок до звонка оставалось не так уж много времени. Что ж, просто пойду на следующий урок как ни в чём не бывало, а с пропущенными двумя что-нибудь придумаю. Я подошла к раковине и хорошенько вымыла руки, а после расчесала волосы мокрой ладонью у зеркала. Кожа у меня всегда была смуглой, но теперь выглядела восковой. Стив здорово меня напугал. Я сбрызнула щёки водой и, закинув на плечо лямку рюкзака, хотела выйти в коридор, но остановилась у самой двери.

– Вы ничего не напутали? – спросил женский голос, уже немолодой. Я его узнала, это была наша завуч, миссис ЛеМар, женщина старой закалки, очень строгая. Если узнает, что я прогуливаю, устроит мне неприятности.

– А вы полагаете, мог бы? – нервно откликнулся ещё один. Я безошибочно узнала в нём директора Деверо. – Только что мне поступил звонок из полиции. Мистера Пайнса нашли у него дома мёртвым…

– О господи.

– Трупу уже несколько дней. Вы представляете, как там смердело? – Он помолчал и мрачно добавил: – Помощник шерифа призывает к молчанию. Я понимаю почему. Но не могу проигнорировать это происшествие.

– У мистера Пайнса, верно, есть семья, – растерялся кто-то ещё. Я едва узнала голос учительницы английского языка, мисс Блайт.

– Нет, он одинок. Похоронил мать в прошлом году. – Директор вновь помедлил. – Всему преподавательскому составу указано пока сообщать ученикам, что мистер Пайнс срочно уехал из города. У полиции есть все основания не поднимать шумиху.

– Какие же?

– В Скарборо действительно может орудовать убийца, но эту информацию шериф намерен удержать в тайне как можно дольше.

– Какая тайна, всё более чем очевидно…

Вдруг ближе к двери послышались шаги. Я бросилась к кабинкам, но было поздно. В туалет, громыхнув уборочной тележкой, вошёл Виктор Крейн. Я замерла у кабинок, подняв руку над дверью, чтоб толкнуть её, а он остановился на пороге. Прошло долгих две или три секунды. Вот сейчас он меня и заставит выйти. Тогда все поймут, что я подслушивала. Но он запер туалет, с невозмутимым лицом включил на полную мощность вентиль крана и подошёл ко мне. На руках его были жёлтые резиновые перчатки, сам он одет в тёмно-синюю рубашку и брюки – в униформу уборщика. На ногах – рыжие ботинки. Он оттащил меня за кабинки, а я не смела и слова сказать, чтоб нас не услышали. Прижав палец к губам, Вик предупредительно посмотрел на меня, и я кивнула. Тогда он очень тихо шепнул:

– П-подслушивать нехорошо, Лесли.

– Покрывать ученицу, прогуливающую уроки, – тоже так себе занятие, – шепнула я в ответ и густо покраснела. – Что? Ну что ты так на меня смотришь?

– Ищу в тебе п-признаки совести, – серьёзно сказал он. – Но найти не могу.

Я цокнула языком и сложила на груди руки, прижавшись к серой стене кабинки. Вик оценивающе взглянул на форточку.

– Ты влезла через неё?

– Так сказал, будто в этом сомневался! Но нет, делать мне больше нечего, кроме как лазать в окна.

– Вот как. – Он сощурился и поднял вверх указательный палец. – Слышишь, всё стихло? К-кажется, они ушли.

Действительно, стояла тишина. Я тревожно поправила на плече лямку рюкзака.

– Тогда воспользуюсь случаем. Мне пора на урок.

– Не надо врать, – поморщился Вик. – П-почему ты прогуливаешь?

Ах, ну какой проницательный.

– Кто сказал, что я прогуливаю? – с вызовом спросила я. – Будто ты за мной следил.

– Допустим, не следил, – спокойно ответил Вик. – Но в школе утром не видел, а п-прошло уже два урока.

– Это называется «не следил»?

Он скептически скривился и добавил:

– К тому же у тебя ноги в земле. Значит, ты б-была на улице, когда шёл дождь. А в это время д-должна была сидеть на занятиях.

– Ого, – я расширила глаза, – с такой наблюдательностью тебе бы надо идти в полицию, офицер Крейн!

– Вольно, рядовая Клайд, – усмехнулся он. – С меня этого добра хватило в армии. Так, н-не уходи от темы. Почему ты прогуляла?

Врать ему не хотелось, изворачиваться и выдумывать – тоже. Я опустила взгляд и покачала головой.

– Долгая история. Я могу её рассказать в следующий раз?

– Т-ты можешь не рассказывать вовсе, – серьёзно сказал он. – О’кей, Лесли. До звонка всего пять минут, т-так что лучше останься здесь, а потом смешайся с толпой.

– Спасибо, – с облегчением выдохнула я и прислонилась спиной к стене.

Вик подмигнул и начал уборку, тихонько насвистывая себе под нос. Он налил воды в ведро через специальный вентиль в стене и начал мыть раковины, когда взаправду прозвенел долгий дребезжащий звонок. Я встрепенулась. Он отложил губку.

– П-пошли.

Затем молча коснулся запястьем между моих лопаток и стремительно вывел за дверь, вместе с тем поставив в коридоре жёлтую табличку «Ведётся уборка!». Вик выставил меня так ловко, что ребята, высыпавшие из классов, не обратили никакого внимания, и я вместе со всеми, в общем потоке, двинулась по коридору, держа в уме теперь только одно.

Мистер Пайнс убит. И убил его Крик!

* * *

В нашем доме самым громким этим вечером оказался даже не телевизор. Поразительно, но мама была говорлива и весела, как никогда, и много улыбалась себе под нос – наверняка уже планировала, как бы нас свести со Стивом, чёрт бы их обоих побрал. Не удивлюсь, если и так. Всё, что она вобьёт себе в голову, обязательно становится частью безумной программы «Счастливое будущее моих детей».

По кабельному шёл «Тихоокеанский рубеж». Хэлен смотрела с разинутым ртом на битву очередной чудовищной кайдзю с гигантскими роботами, хотя была в том возрасте, когда интересовалась бы больше симпатичными парнями, спасающими мир, чем монстрами. Пару раз она забывала о своём пюре с зелёным горошком, так что мне приходилось легонько толкать её локтем.

Мама успела рассказать, что на этих выходных ей подтвердили командировку и что в конторе ей предложили переночевать в Огасте и даже сняли хороший номер.

– Он стоил им семьдесят пять долларов, но я отказалась, – заключила она, явно желая похвастаться, что на ней, как ценном сотруднике, компания не экономит.

Я вздрогнула и очнулась от своих мыслей, с ужасом представив, что мой спокойный уик-энд попал под угрозу:

– Но почему?

– От Огасты до Скарборо – два часа на машине, – сказала она и отпила воды из высокого стакана. – Я спокойно доеду до дома ночью.

– Лучше поспи. На ночной трассе может случиться всё, что угодно.

– А вас обеих оставлять здесь не хочется тем более. Особенно в такой обстановке.

– Мам, – я надула губы, – ну какая обстановка? Что может с нами случиться? В городе полиции сейчас больше, чем клумб. Мы запрёмся изнутри и никому не откроем.

– А если к нам попытаются залезть, – всерьёз добавила Хэлен, – я знаю пару приёмчиков.

Мама рассмеялась. Я закатила глаза:

– Не стоило водить её на каратэ. Она возомнила себя Марком Дакаскосом [11].

– Ки-я! – шутливо воскликнула Хэлен, поставив обе ладони ребром, как в каком-нибудь боевике.

– Я подумаю, – смягчилась мама. – Но мне всё равно не по себе, что шериф объявил комендантский час. С чего бы это, если никакого убийцы нет и волноваться не о чем?

– Может, это просто нужно, чтобы город успокоился после тех происшествий.

Я хорошо знала, что убийца существует, но ей об этом догадываться необязательно. Притом перед его лицом она абсолютно беспомощна. Понимая всё это, я хотела только одного – покоя, и мамин отъезд этому очень способствовал.

После ужина Хэлен засела у себя в комнате за бисероплетением: она совсем недавно прониклась им, но быстро сообразила, что может плести фенечки, чокеры, серёжки и кольца не просто так, а на продажу подружкам из класса. Чёртова маленькая бизнес-леди! А в ней сильна предпринимательская жилка. Я в её возрасте играла в куклы. Хэлен же в запой читает ужасы и смотрит что угодно, от Хичкока до молодёжных слэшеров, и они её ничуть не пугают.

После ужина мама поднялась к себе в кабинет. Сегодня была моя очередь убирать со стола, так что я задержалась на кухне и неторопливо помыла посуду, духовку и плиту, убрала остатки ужина в контейнеры и, налив себе апельсинового сока из коробки, присела перед плазмой, досматривая фильм.

На экране огромные роботы рубились с кайдзю, а я машинально пила глоток за глотком, почти не чувствуя вкуса, и пыталась прикинуть, смог бы Стив оказаться Криком. Что-то заставляло меня в этом сомневаться. Когда фильм кончился, пошли титры и сок был выпит, я ополоснула стакан и поднялась к себе, перед тем проверив все окна и двери, что было уже привычнее вечерней молитвы.

Очень скоро Хэлен выключила у себя свет, а мама заперлась в кабинете. На нашей улице было тихо и темно. Район оказался из числа благополучных, здесь жили люди среднего класса. Соседи тоже погасили свет в окнах, и во всех домах было темно. Только кое-где на террасах и возле заборов горели слабые фонари. Многие экономили и установили себе освещение с датчиком движения. И темнота казалась липкой, удушливой и совсем, совсем небезопасной.

Я переоделась в простенькую кремовую сорочку из синтетического шёлка. Из окна почти не было никакого света. Комната со знакомыми силуэтами, едва угадываемыми в силу привычки, была похожа на запертую шкатулку. И сердце от страха пропустило удар, когда рот мне накрыли широкой, жёсткой ладонью, зайдя со спины. Прошла пара секунд, и я сообразила, что шершавое на моих губах – это перчатка, и замычала, испуганно и громко, однако тут же осеклась, когда к горлу приставили нож.

Это он. Он вернулся за мной! Вот дьявол!

Несколько секунд он совсем не двигался, а потом медленно провёл лезвием вдоль шеи, почти неощутимо вжимая его в кожу. Лопатками я почувствовала глубокое дыхание убийцы. Он вжал меня так крепко в свою вздымающуюся грудь, что позвоночником я слышала тяжёлые, ритмичные удары его сердца. В тот момент не было ничего, кроме страха – не только за себя. Он здесь, он схватил меня и может сделать со мной всё, что угодно. Не держи он меня до боли крепко, пережав предплечьем горло, – и я бы рухнула от страха.

Крик уложил подбородок мне на плечо и прижался лбом к скуле. Краем глаза я увидела сбоку размытое белое пятно – маску, под которой он прятался. Я помнила её так хорошо, что иногда казалось – до конца жизни буду видеть в темноте это безжизненное жёсткое выражение пластикового лица, разрисованного чёрной и алой краской. Он медленно отнял руку от моих губ, затем приложил к ним указательный палец. Я кивнула в ответ на его беззвучное требование молчать.

Он провёл ладонью над моей грудью, положил её под рёбра и крепко сжал пальцы. Они были такими сильными, что впились в моё тело, точно стальные прутья. От боли я тихо застонала – тогда хватку он немного ослабил. Пока он изучал моё тело прикосновениями, его подбородок лежал на моём плече: голова была тяжёлой, как камень. Я чувствовала, что он сгорбился, чтобы было удобнее касаться меня. И хотя я соображала на удивление ясно, без такой паники, как в первые две наших встречи, тело совсем не подчинялось. Возможно, именно это и значит оцепенеть от ужаса.

– Чего ты хочешь? – спросила я очень тихо.

Крик промолчал. Он всё ещё держал нож у моего горла, а другую руку положил на бедро и жадно стиснул его. Я стерпела и это. Он опустил руку ещё ниже и, задрав мне юбку, взял под коленом большой ладонью в чёрной перчатке. Я мягко осела в его руках, потому что ноги теперь совсем меня не держали. Хотелось бы вырваться, дать ему отпор. Неожиданно ударить. Застать врасплох. Сбежать. Но всем своим существом я понимала, что это невозможно. Я видела, на что он был способен, и знала, что бессильна против него, вынужденная уповать на чудо.

Вдруг он разжал руки, отпустил меня и отступил в тень. Дрожа всем телом, я постаралась выровнять дыхание. Глаза, постепенно привыкшие к темноте, различали предметы, мебель, рисунок обоев на стенах. Я знала, что он был за моей спиной, и оттягивала секунду, когда должна была обернуться и посмотреть на него. Охотно верилось, что он убьёт меня, если сделаю это. Обязательно убьёт.

Крик высокой тенью обошёл меня, точно хищник, кружащий вокруг пойманной добычи. Каждый шаг был крадущимся, гибким и плавным. Шагом охотника, который точно знал, что и зачем делает. Он давно мог проникнуть в мой дом, в школу, на ту вечеринку – куда угодно! Я с самого начала была в его власти. Он хотел запугать меня – и у него это вышло. Все мои попытки защититься были тщетны: он сцапал меня ещё тогда, в нашу первую встречу. Потом отпустил, чтобы посмотреть – а что будет дальше? Как долго эта мышь потрепыхается на свободе? И вот теперь вернулся незваным, потому что так захотел. Моя ребяческая смелость, нервное возбуждение, мои старания оградиться от него и наивные надежды, что хотя бы ненадолго я была в безопасности, – всё рухнуло, потому что сейчас я оказалась один на один с жестоким убийцей, и от него не стоило ждать пощады.

Он смотрел на меня через маску, плывущую белым призрачным ликом в сгустившейся тьме. На ней было ещё больше грязных следов и багровых размытых отпечатков, чем в прошлую встречу. Я не гнала от себя мысли, что это кровь: слишком очевидно, чтобы отрицать. Только робко шагнула назад, к двери, которая осталась за спиной.

Тогда он шагнул тоже – мне навстречу.

Мир стал душным и пульсирующим. Я приняла мгновенное решение бежать. Он был быстрее. И когда я попыталась отстраниться от него и совладать с непослушными, слабыми ногами, он рванул меня к себе за подол ночнушки и опустился на колени, роняя длинную чёрную тень, чернее ночи, от слабого света меж туч из окна. Сейчас, коленопреклонённым, он макушкой был мне почти по грудь, и я с трепетом осмотрела его. Хищника, севшего у моих ног.

Что он задумал?

Он поднял вверх обе руки в коротких чёрных перчатках. По коже и мускулам, выточенным стальными узлами, блестящим от пота, плясали тени от выплывшей из-за туч луны. Она то появлялась, то исчезала бледным глазом мертвеца.

Крик взглянул мне в лицо своей ужасной маской – она повисла в воздухе молчаливым призраком с безднами вместо глаз и чёрным шрамом на месте губ, но я увидела, как напряглась и изогнулась сильная жилистая шея в складке капюшона, когда он откинул голову назад и тихо выдохнул. Меня пробрала дрожь.

Это было похоже на экстаз. На восторженный трепет. На молитвенное припадание. Он был покорным, как человек, добравшийся до своей святыни и упавший на колени перед ней, и медленно опустил руки в почти ритуальном жесте. Ладони его легли на мои бёдра. И было в нём столько нескрываемой одержимости, что я испуганно оцепенела. Этот громадный и злой зверь осторожно приподнял подол моего платья, прижал его к сомкнутым, нарисованным чёрной краской губам и замер.

Что-то было в той комнате вместе с нами двумя под гниющим глазом луны. Что-то пульсировало в моих висках. Я это чувствовала. Мерзкое возбуждение вместе с дрожью во всём теле провалилось у меня из-под рёбер в низ живота. А в лёгких стало слишком горячо, я громко втянула губами воздух. Мне нечем было дышать.

Убийца провёл ладонью по моей обнажённой ноге, скользя пальцами по лодыжке, потом – вдоль колена, и едва ощутимо касаясь ляжки. Подался вперёд, ближе. Прижался к коже своей грязно-белой щекой и тихо сказал:

– В прошлый раз я сказал тебе, что можно и чего нельзя. Но ты меня не послушала. Ты боишься меня. И пытаешься бороться. Что я говорил насчёт этого?

Он потёрся маской о мою ногу. Чудовищно-нечеловеческий. Мне хотелось отстраниться. Но хотелось и коснуться его тоже. И это пугало даже больше, чем его присутствие.

Я молча сглотнула тугой ком, испуганно сжав плечи.

– Обманывай себя дальше, – продолжил он. – Раз так хочешь – убегай и запирайся. Но однажды отсюда именно моя рука снимет повязку. Ты уже моя.

Эти страшные слова выжгли дыру в моей груди. Крик обдал горячим дыханием кожу – до мурашек, а потом толкнул свою маску с подбородка на кончик носа.

Он поднял на меня лицо, и я увидела его губы. В темноте кроме них не разобрать других черт лица: я видела лишь тень от ямочки на подбородке и влажный след над верхней губой. Я умоляюще покачала головой, но он прижался к моему бедру и обдал его горячим дыханием. Скользнул по коже кончиком языка и оставил резкий укус – такой сильный, что я невольно замахнулась в попытке защититься. Он перехватил мою руку, сжал запястье. И положил ладонь себе на щёку.

Маска оказалась не гладкой. Она была покрыта мелкими трещинами с въевшимися грязью и кровью.

– Скажи, что тебе это не нравится, – сказал он. – Или что не чувствуешь что-то особенное, когда я рядом.

Я могла бы кричать, но не кричала. Только лишь из-за страха? Или ещё потому, что не хотела? Но единственное, что сделала, – провела рукой по его маске, от щеки до виска, и убрала пальцы на его затылок, крепко сжав его поверх капюшона. Это походило на безумие, только из нас двоих теперь словно я сошла с ума. Он уткнулся лбом мне в живот. От частого дыхания его спина высоко вздымалась под чёрной накидкой.

– Ты хотела убежать? – спросил он.

Я покачала головой, стиснула руку на его голове крепче. На секунду промелькнула безумная мысль – забраться под капюшон, почувствовать на ощупь его волосы и кожу.

– Ты и сейчас хочешь, – уверенно сказал убийца.

Вдруг он замахнулся ножом и размашисто вогнал его в дощатый пол в сантиметре от моей босой ступни, а затем снова спрятался под маской.

Нож глубоко засел в половице: в ней, верно, навсегда останется насечка как напоминание о том, что он был здесь. Крик освободил обе руки. Провёл длинными пальцами под перчатками от моих лодыжек до колен. Подхватил под них, сжал в объятиях и встал вместе со мной. Я не знала даже половины той силы, какая была в нём, но казалось, что я не весила ничего. Положив ладони ему на плечи, лишь доверчиво смотрела в его глаза. Страх заставил меня стать такой, какой он хотел. Податливой, как глина. Безмолвной. Безропотной. Покорной. Даже желающей. И между нами в тёмной комнате, запертой от целого мира, умершего снаружи в своей тихой могиле, появилось что-то новое.

Прежде я сочла бы это безумием. Считала таковым и сейчас. Но мне больше не хотелось кричать и звать на помощь. Это было почти не по-настоящему, точно жуткий завораживающий сон. И, как во сне, я провела ладонями по его плечам и положила их на широкую грудь. Крик почти неслышно вздохнул:

– Ты начинаешь меня понимать.

Всё утонуло и погасло, как в мутной проруби, обжигающей холодом, опаляющей ледяным пламенем. Мой страх смешался с его похотью, томным предчувствием охватил меня – а в его руках и горящих под маской глазах я видела немую, фанатичную, тёмную потребность обладать. Он приблизился ко мне, подсадил ниже и коснулся своим лбом моего. Я боялась даже шевелиться. Дёрнись – голову откусит. Я сжала в пальцах чёрную ткань водолазки на его груди и с ужасом подумала, что точно схожу с ума, потому что должна бояться его, но пока боялась только, что всё это кончится.

И точно откликнувшись на мои мысли, за дверью громко скрипнула половица. Крик вскинул голову, столкнул меня со своих бёдер и метнулся вбок. Послышался стук. Голос матери показался раздражённым, звучал, как в тумане.

– Лесли!

Я обернулась и поняла, что в комнате была уже одна, с настежь открытым окном. Осенний зябкий ветер колыхал тонкие шторы, доходящие до пола, будто Скарборо с присвистом дышал прямо мне в комнату.

– Лесли? – раздражённо постучалась мама. – Почему так холодно? Я вся продрогла, чёрт бы тебя…

Я как сомнамбула пошла открывать, поправив на плече сползшую ночнушку. Только теперь я ощутила ночной холод и провернула щеколду. На пол упал столб тёплого света из коридора, но я посмотрела поверх маминого плеча, беспокойно разглядывая пустоту у неё за спиной и надеясь, что Крик не притаился где-то там, в доме.

– Ты умерла?! Или оглохла? Я отбила себе всю руку, пока стучалась. И почему ты вообще закрылась?

Я растерянно промолчала, и это рассердило её ещё больше. Она была в пижаме и с волосами, убранными в низкий пучок.

– Я срежу эти замки, – пригрозила она. – И почему у тебя так холодно?

– Ну…

– Зачем ты открыла окно?

– Я… – Зачесался кончик носа. Так было каждый раз, когда я лгала. – В него птица стукнула. Голубь. Хотела посмотреть.

– Какая птица? Господи… – Кажется, она меня почти не слушала.

– Прости, я как раз ложилась спать. – Оправдание было так себе.

Мама сложила на груди руки.

– А я вообще-то не могу уснуть, когда меня пытаются заморозить насмерть, – передразнила она и толкнула дверь.

Она просканировала комнату, будто я здесь кого-то прятала, но кроме меня там никого не было – сейчас, по крайней мере. Почему-то от этой мысли я улыбнулась.

– Закрой окно и ложись спать, – резко сказала мама. – И не вздумай больше запираться. С чего вдруг ты так начала делать?

– Ладно. Я просто…

Но она уже хлопнула дверью и ушла. Вот и славно. Я прислонила ладонь ко лбу и вздохнула. Что за ночка.

Я поплелась к окну, опустила его и, включив верхний свет, проверила всю комнату, даже заглянула под кровать. И успокоилась, когда поняла, что теперь по-настоящему осталась одна.

Я легла в кровать прямо поверх холодного одеяла и кое-что вспомнила.

Подняв ночнушку, посмотрела на след от укуса у себя на бедре и провела по покрасневшей коже пальцами. Укус горел, будто меня через него заразили бешенством. Потом обратила внимание на насечку в полу. Я снова встала, не в силах успокоиться, и обошла то место кругом. Нож, который Крик тогда вонзил в доску, показался мне идолом, поставленным в честь зловещего божества. Присев на колено, я коснулась половицы и шрама, оставленного на ней.

В тот момент на меня навалилась вся чудовищная усталость.

Я упала в постель, теперь уже – закутавшись в одеяло. Постепенно приходило осознание произошедшего. Обняв себя за плечи и сжавшись, я повернулась лицом к окну, боясь, что, если усну, он вернётся ко мне. Ещё долго караулила свой сон, смаргивая беспомощные слёзы, но потом всё же провалилась в беспамятство, липкое и чёрное, и спала слишком беспокойно, чтобы отдохнуть.