Оглавление

Настя

Вот он. Большой магазин с непроницаемо-темными витринами. По диагонали — светящаяся надпись «Клеопатра». Надо собраться с духом и войти. Татьяна Васильевна подумала, что вот уже третий секс-шоп, а смущение не проходит, нарастает от магазина к магазину. Наверное, это из-за продавщиц, излишне бодрых, задающих много вопросов, на которые она не в силах ответить.

Краем глаза Татьяна Васильевна заметила в соседнем магазинчике витрину с молочными продуктами, автоматически вошла и купила бутылку кефира. Обыкновенность действия успокоила, и она вернулась к секс-шопу. Три ступеньки крыльца как Джомолунгма. Открыла дверь и вошла.

Любочка, продавщица в «Клеопатре», белокурая девушка с удивленными глазками, только развела в стаканчике картофельное пюре с луком и сухариками, собиралась поесть, покупателей в четвертом часу дня не было. Заметив женщину, она задвинула картошку в глубину полки, вышла из-за прилавка и спросила: «Что вас интересует?». Милое лицо девушки понравилось Татьяне Васильевне, стеснение отступило, и она сказала:

— Куклы. Куклы-женщины.

Помолчав секунду, добавила:

— Мне сказали, у вас хороший выбор.

Любочка изумилась, но без промедления повела покупательницу в другой, маленький, зал. На ходу она заметила, что женщина еще нестарая, чуть больше пятидесяти, измученная и плохо одетая. Волосы забраны под темную шапочку, а пальто… точно таким же Любина бабушка под Тверью укрывала огурцы в парнике вот уже лет пять, наверное. Люба стала открывать коробки, вытаскивать сдутых барышень и представлять их по очереди:

— Линда — платиновые волосы, голубые глаза. Миранда — рыженькая. Джессика с длинными волосами и чуть дороже. Колин — серые глаза, шатенка.

Женщина слегка растерялась. Ей понравились две куклы: вот эта блондинка — у нее красивое лицо, и вот эта с длинными волосами. Она спросила у Любочки:

— А вы бы какую выбрали?

Любочка подумала немного и сказала:

— Ни ту, ни другую, наверное. Понимаете… Ведь чего человеку хочется от куклы? Чтобы она как можно больше напоминала настоящую женщину. А эти красивые, конечно, но как Барби, что ли. А вам не нравится вот эта — с русыми волосами? Она проще смотрится, но это и лучше.

Татьяна Васильевна взяла в руки сдутую голову шатенки. Ничего, вроде. Русые волосы пострижены в каре. Любочка предложила ее надуть. Достала насос, включила.

В надутом состоянии шатенка стала гораздо лучше. Осмотрев ее, Татьяна Васильевна сказала:

— Хорошая девушка.

Любочка улыбнулась. Потом они надули еще и блондинку Линду. Посадили рядом. Русая кукла, и правда, выглядела человечнее. И моложе. Блондинке, казалось, должно было быть лет тридцать пять. Татьяна Васильевна решилась:

— Да, вот эту русую я бы хотела.

Любочка пошла выписывать чек, а перед этим протянула Татьяне Васильевне инструкцию к Колин. Женщина аккуратно развернула бумагу и принялась читать: «Прекрасные длинные ноги, мягкое мясистое тело, шелковистые короткие волосы, зрелая молодая грудь, любовный рот, покатые бедра…». Татьяна Васильевна перевела озадаченный взгляд на куклу. А она и не подозревала… «Невероятно сильная, — значилось дальше, — всегда готовая для секса, она сексуально безумна, чрезвычайно активна! Ее аппетит ненасытен! Перед употреблением надуть через специальный клапан. Не использовать для сушки электронагревательные приборы и газовую плиту. Хранить в недоступном для детей месте». Татьяна Васильевна, согласно качая головой, повторила: «На батарее сушить нельзя».

Она шла по улице и вспоминала, когда последний раз совершала такую дорогую покупку. Да, два года назад. Это был плеер с наушниками и стоил он гораздо дешевле.

Теперь, думала она, надо разобраться с одеждой. Юбка есть, ее забыла у Татьяны Васильевны дочь подруги из Нижнего, когда приезжала на несколько дней посмотреть столицу. Хорошенькая такая юбочка, джинсовая с белой строчкой.

На рынке недалеко от дома она нашла лоток с нижним бельем. Выбрала кружевные трусики за сто рублей. Покупательница рядом зашептала ей: «Да они на один раз, купила дочери, а они по швам прямо тут же полезли». Татьяна Васильевна спокойно подумала, что для нее это нестрашно, ведь живые девочки ходят, встают, садятся, а барышня в сумке всего этого делать не будет.

Теперь лифчик. Самый дешевый — четыреста пятьдесят рублей. Тут нужно было поразмыслить, можно ли без него обойтись. Но внутри что-то упорно говорило, что на женщине обязательно должен быть лифчик. И мужчина должен его расстегивать. Так повелось, и Татьяна Васильевна не могла нарушить установленный миропорядок. Она купила бюстгальтер, мучаясь страхом, что он будет мал или велик.

Выбрав дешевенькую беленькую футболочку, она взяла еще нейлоновые носочки за двадцать рублей, тоже белые. На выходе с рынка купила несколько бутылок пива и по дороге занялась подсчетами: через сколько месяцев сможет отдать долги за сегодняшнее приобретение.

Придя домой, женщина тихонько разделать в прихожей, заглянула в приоткрытую дверь. Спит. Это хорошо, ей нужно немного времени. Она набрала в ванну теплой воды до половины, настругала туда мыла и, пока струя из крана слегка пенила воду, пошла надувать куклу. Долго возилась с насосом, и вот из резиновой шкурки родилась нагая красавица. Помыв ее, Татьяна Васильевна некоторое время стояла над ванной в раздумье, глядя в спокойные серые глаза. На кухне женщина осушила кукле волосы полотенцем, расчесала их и принялась одевать девушку. На удивление, лифчик сел как надо. Резинка трусов гулко хлопнула по гладкому телу. Юбка немного велика в талии, но, в общем, не упадет. Футболочка соблазнительно обтянула грудь, обозначив кружево бюстгальтера. Татьяна Васильевна подумала, какая она все-таки молодец, что его купила. Так. И носочки.

Несколько минут женщина сидела возле одетой куклы и снова смотрела на нее. Постаралась закрыть ей рот. Но он, тоже приспособленный для любви, все-таки открывался. «Немножко дурочка, — подумала Татьяна Васильевна, — но хорошенькая». По-матерински отодвинув девушке волосы со лба, она сказала:

— Как звать-то тебя… КОлин… КолИн… — она произнесла иностранное имя с разным ударением. Ни так, ни так не звучало. Татьяна Васильевна поразмыслила немного и сообщила:

— Настя будешь.

В комнате у телевизора включился звук. Проснулся! Всполошилась — надо торопиться. Быстро поставила на поднос бутылку пива, стаканы, тарелку с колбасой, половину вчерашнего пирога и, волнуясь, пошла в спальню.

— Как ты тут? — спросила Татьяна Васильевна, входя.

— Нормально, — Дима поправил подушки и, приподнявшись на руках, сел поудобнее. При движении взъерошенная челка мягко укрыла лоб, а лямка мятой майки едва не соскочила с острого смуглого плеча.

— Знаешь, а у меня сюрприз тебе, — заговорила Татьяна Васильевна беспечно, наливая пиво. — Вот, пива купила по этому поводу.

Сын молча смотрел на нее.

— Я сейчас. Я принесу.

Когда она вернулась в комнату, неся в обнимку куклу, Дима вздрогнул и почти закричал:

— Кто это, мама? Кто?

— Что ты, что ты, это кукла просто, — затараторила в сильном волнении Татьяна Васильевна. — Мы с тобой ни до чего так и не договорились тогда, но я вот решилась купить. Сколько ходила-ходила, только в третьем магазине нашла. Два часа, наверное, выбирала…

Она увидела, что сын чуть успокоился, подошла и посадила куклу к нему на постель. Дима странно косил глазом в сторону куклы, не решаясь взглянуть на нее прямо.

— Мам, ты с ума сошла.

Татьяна Васильевна обрадовалась, что в его голосе не было раздражения. Дима был слишком удивлен.

— Убого это как-то, — только и выдавил из себя.

— С чего это убого! Ты думаешь у всех мужчин с женщинами такие распрекрасные отношения? И не думай. Вот мужчина вместе со мной сегодня куклу выбирал. И не то что неходячий, здоровый вполне. Хорошо одетый, — бегло сочиняла Татьяна Васильевна. — Видно было, что для себя покупал.

Дима сказал, что кукла, наверное, очень дорогая.

— Да, да, очень, — энергично закивала головой Татьяна Васильевна. — Красивые женщины дорого стоят, — сказала она таким тоном, словно приобрела для сына живую Памелу Андерсон.

Они допили бутылку. Татьяна Васильевна принесла другую вместе с тарелкой сосисок. Сын снова искоса взглянул на девушку, сидящую рядом. Возникла пауза.

— Ну, я пойду, — объявила Татьяна Васильевна. — Наталья Ильинична в гости звала.

Дима хотел что-то спросить, но промолчал, проводив мать взглядом. Татьяна Васильевна обернулась от двери и с чуть виноватой улыбкой произнесла:

— Ее Настя зовут.

Она вышла из дома с той же старой сумкой, в которой теперь лежали яблоки и две бутылки пива. Наталья Ильинична ее, конечно, с нетерпением ждет, хочет узнать, как все прошло. Ведь это именно она, веселая и бойкая старушка, которая от всех болячек пьет чайными ложками авиационный керосин и сидит целыми днями в интернете, предложила Татьяне Васильевне купить Диме куклу.

Она шла и все думала о тех двоих, бездвижно сидящих в кровати. На какой-то миг испугалась: вдруг ему не понравится и все окажется напрасным? Нет, не должно так быть. Она представила, как сын привлечет девушку к себе, запрокинет русую голову и нанесет в приоткрытые губы робкий поцелуй.

И все изменится. Пигмалионово счастье снизойдет на юношу, и он вдохнет в свою Галатею жизнь. Дрогнут искусственные ресницы и увлажнятся зрачки. Забьется на виске голубая жилка. И Татьяна Васильевна, вернувшись, услышит в глубине комнат приглушенный молодой смех и игривое перешептывание. Ночи утратят свое тяжелое и страшное дыхание, и перестанет изнуряюще болеть сердце.

С этими мыслями Татьяна Васильевна пошла быстрее, по-девичьи спрыгнула с бордюра, и бутылки в ее торбе радостно звякнули.

Любанька

Когда читаю «Яндекс Дзен», я иногда натыкаюсь на рассуждения об интимной жизни пожилых людей. Такое я тоже читаю. Сколько унылого пишут в комментариях! Ну вы знаете, вы ведь тоже иногда такое читаете. Пишут, что ничего зажигательного не может быть у людей после пятидесяти. И сил у них никаких уже нет. И о душе думать надо, и таблетки жене-мужу носить. Если кто-то хвалится успехами на этом поприще, значит, обязательно врет. Ну или фантазирует, и ему надо к врачу. Притормозить деменцию. Срочно.

Я сердито думаю: по себе судите, уважаемые, по себе. Богатыри не вы. Не знаете вы нашей Любаньки! Ударение, понятно, на второй слог. Не знаете! У нее и в пятьдесят, и в шестьдесят лет наяву было все, что (как Александр Васильев пел?) «многим даже не снилось, не являлось под кайфом, не стучалось в стекло» ни в двадцать, ни в тридцать. И свидетелей тому много. Вся подмосковная Александровка, где живут мои родители.

В этот поселок папа с мамой переехали лет пятнадцать назад. Сначала он показался им не слишком уютным, а потом привыкли. Все стало родное, знакомое. И я, приезжая к родителям в гости, тоже привык.

Наша Александровка расположилась на перекрестке двух дорог. Справа от дорожной перекладины возвышается высокий и широкий собор. Кажется, он слишком велик для такого низкорослого поселка: рядом с ним скромно стоит несколько приземистых пятиэтажек, а дальше — широким кругом — рассыпаны частные дома.

Особенно удобно рассматривать Александровку летним вечером, когда все жители ее на улице. Дети гуляют на площадках. Молодежь и мужики всех возрастов пьют пиво на магазинном пятачке, стоя группками или сидя на короткой лавке за пивным ларьком. Лавочки у подъездов оккупированы мирно беседующими пожилыми женщинами в летних платьях и домашних халатах.

Если повезет, то явление нашей Мессалины, нашей вавилонской блудницы можно наблюдать на главной улице часов в шесть-семь. Любанька и ее ухажер, возвращаясь с прогулки, обычно появляются откуда-то со стороны перелеска или дальних дачных улиц. Они идут, слегка пошатываясь, иногда что-то тихо напевая, отмахиваясь от комаров веточкой. Кавалер всегда нежно держит Любаньку под ручку, а при слишком резких штормовых бросках прихватывает заботливо за талию.

Заметив компанию своих соседок-подруг (где-то там в кружке сидит и моя мама), Любанька приветливо вскидывает руку и кричит торопливо:

— Здрасьти!

— Привет, Любанька, — отвечают женщины.

Счастливая парочка проходит мимо. Если Любкин ухажер окажется человеком неизвестным (а чаще бывает именно так), он тут же подвергнется подробному обсуждению и будет отнесен к одному из трех видов Любанькиных любовников: «вполне приличный» (видимо, «с Москвы»), «проходимец подозрительный» или «алкаш какой-то».

А Любка тем временем проведет мужчину в свой дом, который находится совсем недалеко от перекрестка. Это странное сооружение состоит как бы из двух половин: темной нижней (она раньше горела) и светлой верхней (ее достроили). На фасаде — два больших окна, расставленных широко, как раскосые глаза. Веранды никакой нет. Входная дверь на покривившихся петлях распахивается прямо в палисадник, где стоит стол со скамейками и старый мангал. Сейчас эти двое разведут в нем огонь и будут жарить сосиски. Вместе с дымком над домом поднимется в воздух голос Шуфутинского, которого Любка любит без памяти. Она без конца заправляет в старый магнитофон поцарапанный диск:

Та — да — та… Та — та — да — та — да… Та — да — там…

Снова гость к моей соседке.

Дочка спит, торшер горит.

Радость на лице.

По стеклу скребутся ветки,

В рюмочки коньяк налит —

Со свиданьицем.

Любанькин «вертеп» — душевный приют для многих, многих мужчин. Ведь его хозяйка — беззлобная, беспечная и беспечальная женщина. Ей уже шестьдесят пять. Но она не говорит фраз: «Старость не радость», «Все там будем» и «Жизнь прожить — не поле перейти», не тоскует об ошибках молодости, не анализирует подробно поведение своих взрослых детей и не поминает в каждом предложении Всевышнего. О себе говорит: «Я счастливая». Новому дню улыбается карамельными глазами. Много пьет, поет и смеется. И всем всё про себя рассказывает, ничего не скрывает.

Любанька красивая. Стройная. Фигура у нее спортивная, ни груди пышной, ни бедер. Она любит надевать джинсовую курточку и джинсовые бриджи, туго обтягивающие ее вполне еще девичьи ноги. Лицо узкое, как новая луна. На нем тонкая паутинка мелких морщин, неявная, мягко-прозрачная. Небольшие, молочно-шоколадные, как две конфетки, глаза Любки смотрят на мир просто. И вкусно. Особенно хороши у нее волосы. Их много, они не по возрасту пышные, крашенные в темно-каштановый цвет. Любанька закалывает их шпильками в разнообразные узлы, крендели и «девятые валы».

Алкоголичка ли Любанька? Ну как. Так-то — да. У нее случаются запои. На недельку. А потом ничего. И больше всего она любит выпивать для компании, для разговора, для того чтобы подпевать Шуфутинскому: «Натали, утоли мои печали, Натали… Натали, я прошёл пустыней грусти полземли!». Она не из тех женщин, которые в общем прилично выглядят, но уже с утра от них тяжко тянет перегаром, а в глазах плавает расплавленный злобный мозг. Нет, совсем не из тех.

Соседки-подруги Любаньку, конечно, ругают. За глаза обзывают сучкой и проституткой. Вернее, «шучкой» и «проштитуткой». Женщины же пожилые, постоянно посещающие зубных протезистов, у них чаще выходит именно так. Но больше они, конечно, Любаньку жалеют и имеют к ней — как это поточнее сказать? — снисхождение. Несчастную жизнь прожила Любка. Одно горе в ней было и есть. И почти во всем — сама виновата. Родилась сразу после войны в семье, в которой было десять человек детей. Закончила ли Любанька хоть пару классов, неизвестно. Замуж вышла без любви, а так — от нужды. Троих детей родила. Сын погиб в тюрьме. Старшая дочь спивается. И сын ее, Любанькин внук, тоже. Только Танька, младшая дочь, нормально живет. Муж у Любки умер, когда той было шестьдесят.

— Тю, чего это… несчастную? — не согласна с соседками Любка. — Я всю жизнь работала! Всю жизнь — на нашей нефтебазе. Дом построила!

— Дом? — сурово восклицают женщины. — Дом Петюня твой строил. А ты всю жизнь — по санаториям!

Любанька смотрит на них своими карамельками и не сердится. По санаториям и домам отдыха — это да. Это она всегда любила.

Ну а где еще развернуться жрице любви, если она замужем? Год отпахала — и в Гагры! Плавать дельфином в Черном море свободы и страсти. Ну, или в Минводы. Или в Средние Чубуки в Краснодарском крае. Куда путевку дадут.

Эх, вот бы узнать, как устояли Гагры, Сочи, Минводы, Большие, Средние и Малые Чубуки на земной тверди… Ведь Любанька куда моложе была.

После окончания срока санаторной путевки Любка никогда домой сразу не возвращалась. Ее еще некоторое время носило где-то любовным ветром. Из этого волшебного эфира она не звонила, телеграмм и писем не посылала. А дома у нее никто и не беспокоился: нагуляется — сама приедет. Любка могла быть в Сыктывкаре, а могла — у подружки Алки. Здесь же, в Александровке.

Алкина квартира была у Любаньки конспиративным пунктом, где она втайне от мужа проводила время со своими мужчинами. Но этой привилегии удостаивались, конечно, только постоянные любовники. Например, москвич Мишка. Мишка, по общей оценке александровских женщин, был мужик необыкновенно положительный: одинокий, непьющий, с квартирой в Москве. К Любке в Александровку он ездил постоянно. Поджидал из санаториев, скучал.

Мишка всегда каким-то чудом знал, когда санаторская река страсти вынесет Любаньку на берег. Он накупал продуктов, выпивки и спешил к Алле помогать накрывать стол. Приятный маленький подарок к приезду — готовое пиршество. Но Любке трудно устроить сюрприз. Бывало так: сразу после того как посвежевшая Любанька входила в двери и Мишка с Алкой распахивали ей навстречу объятия, за Любкиной спиной возникал незнакомый мужчина с ее чемоданом в руках. Тоже на вид вполне положительный. «Здрасьти!» — кротко говорила Любанька. «Со свиданьицем!» — отзывался из колонок Шуфутинский. Небольшая заминка, и вот уже новый знакомый раздевается в прихожей и проходит к столу.

— Ты зачем его притащила? — шипит в кухне на Любаньку Алка. — Вам что, в санатории времени не хватило?

— Чего в санатории? — не понимает Любка. — Тот, из санатория, домой поехал…

— А этот откуда? — изумляется Алла.

— Этот — с поезда…

А, ну да, дорога из санатория длинная: трансфер, вокзал, поезд, опять вокзал, метро, остановка пригородных автобусов, маршрутка… Ни за что не преодолеть такого пути Любаньке, чтобы не возникло рядом заинтересованной мужской фигуры. Никак.

С поезда, с автобуса, с электрички, с маршрутки, с работы, с поликлиники, с магазина, с булочной, просто с улицы — отовсюду к Любаньке цеплялись мужики и шли, шли за ней… Шли молча и тихо, шли громко, улыбаясь, разговаривая и размахивая руками. Они были разного возраста (часто моложе Любки) и разного социального статуса (изредка богаче Любки). Дойдя с ней до калитки, мужчины слегка тормозили: пригласит ли? Калитка — о, радость! — гостеприимно распахивалась. Я пришёл к тебе из позабытых снов, как приходят в свою гавань корабли… На-та-ли!

Над загадкой Любанькиной популярности у противоположного пола задумывались все. Не могли не задумываться. Я тоже пытал маму:

— Почему так, а?

Она сначала удивлялась:

— Чего тут непонятного? Доступная! Вот и все.

— А как это мужикам понять? Так сразу? Я бы вот не понял.

Мама озадачивалась:

— По взгляду!

Я с сомнением качал головой. Во-первых, Любанькин бакалейный взгляд, кажется, не умел обещать ничего фееричного.

— Во-вторых, — говорил я маме, — давай возьмем для примера любую знакомую нам женщину средних лет. Не будем даже шестьдесят плюс брать. Возьмем среднего возраста, лет сорока. И самую красивую. Наташку, например. Прицепим ей — гипотетически! — самый порочный, самый зазывный взгляд. И отправим ее в магазин. И обязательно — за водкой. Как ты думаешь, сколько времени понадобиться Наташке так ходить, чтобы кто-нибудь «упал ей на хвост»?

— Сколько? — озадаченная мама отвечала вопросом на вопрос.

— Дня три, не меньше, — уверенно сообщал я. — А может, неделю.

— Почему?

— Люди в магазинах редко смотрят посторонним в глаза. Часто вообще не смотрят. И не только в магазинах.

Тогда мама задумывалась, пожимала плечами и заключала:

— Флюиды!

Тетя Рита Зотова приносила соседкам на лавочку статью про астрологию, в которой говорилось, что все зависит от положения Венеры. Если она куда-то там переходит в небесном круговороте в конкретный период, то это обеспечивает некоторым знакам зодиака большой приток романтических приключений.

— Тут написано: в конкретный период, — сомневались наши бабушки.

В общем, всем было понятно только одно: Венера в Любанькином гороскопе все время стояла прямо в зените. Так, что напекала своим бело-желтым светом Любкину макушку.

А вообще подружки-соседки Любаньке завидовали немного, я не сомневаюсь. Сами себе удивлялись, но завидовали. А как удержаться от этого чувства? Вот сидит Любанька спокойно на лавочке вместе с ними и вдруг звонит у нее телефон. Незнакомый номер. Любка хватает трубку:

— Славка? Это что — ты? Да, Славка, да! Через час? Хорошо. Хорошо! Буду!

И Любанька срывается домой: надевать джинсовый костюмчик, краситься, укладывать на голове беспокойный «девятый вал». Уходя, она от своей калитки обязательно помашет рукой подружкам.

— Все, — скажет кто-нибудь из женщин мечтательным голосом. — Побежала. К жениху.

Как тут не замечтаться? У самих-то у них когда такое последний раз было? Чтобы бежать с взволнованным сердцем на свиданку? Давно. Так давно, что сердце уже почти ничего и не помнит. А звонок с незнакомого номера? Кто им вообще звонит с незнакомых номеров? Мошенники только. Ну, еще медсестры протезистов. А ведь они с Любанькой ровесницы.

Даже те женщины, которые спокойно жили в своих крепких, долгих и прочных браках, нет-нет, да начинали сомневаться: так ли уж счастливы они с мужем? Могут ли вообще быть по-настоящему счастливы домашние тапочки — правый и левый?

Но, правда, нашим женщинам для хорошей эмоциональной встряски хватало и просто разговоров о Любанькиных похождениях. Много ли у бабушек приключений? Продать укроп с огорода на пятачке у магазина, сунуть мелочь в игровой автомат и выиграть двадцать пять рублей — самое волнующее событие из сферы греховных наслаждений. Но это пока существовали игровые автоматы. Потом никаких волнующих событий не стало.

Зато у Любаньки, у этой разбойницы с большой дороги любви, их было навалом. Долго обсуждали ее попытку выйти замуж за Мишку. Да-да. Мишка никуда не делся. Он даже дождался — не специально, понятно — смерти Любкиного мужа и уговорил долгожданную возлюбленную переехать к нему в Москву. Любанька согласилась. Переехала. Занималась хозяйством. Насолила банок с огурцами-помидорами, накрутила компотов. Вздохнула. Подумала. Собрала все банки, договорилась насчет машины и рванула назад, в Александровку. Пока Мишки дома не было. Он, конечно, потом бросился за ней вдогонку.

— Не могу я, — сердито сказала ему Любка. — У меня здесь дом, дети, внуки…

— Дети? Внуки? — Мишкиному удивлению не было предела: когда это Любка по ним скучала?

— Ну так, вообще, — уточнила Любанька. — Надоело!

Когда Алка с Любанькой ехали отдыхать в санаторий, женщины в Александровке радовались. Да-да, санатории тоже никуда не делись. Просто случались они реже. Ведь путевки пенсионеркам дают нечасто и денег на поездку скопить нужно. Но все-таки санатории не исчезли из Любанькиной жизни. И они обеспечивали потом наших бабушек длинной — недели на две! — остросюжетной сагой.

Рассказчиком была, как всегда, Алка. И она, как всегда, начинала с самого начала. Прибыв на лечение, подруги заходили в номер, ставили чемоданы, говорили: «Уф!» — и решали, что нужно выпить. Любка бежала за бутылкой. Магазин — прямо у входа в санаторий. С порога на порог. Пять секунд. Назад Любанька возвращалась не одна. «Приветствую!» — по-свойски, как будто вчера расстались, говорил Алке незнакомый мужик, мыл стаканы и принимался разливать водку.

Как всякий талантливый рассказчик, Алла подробно останавливалась на узловых моментах. А главный узловой момент санаторской жизни — дискотека. Вечером в выходные Алка с Любкой обязательно шли на танцы. Но Любаньке ведь нельзя танцевать, обязательно нехорошо все будет! А она любит. Наденет платье легкое, балеточки, прическу возведет в высокий начес, накрасится и приготовится: стоит с краю танцплощадки, дожидаясь чего-нибудь особенно заводного и особенно любимого, Шуфутинского или Трофима. И как только из колонок грянет:

Вот ведь как бывает в жизни подчас,

Наша встреча караулила нас.

Я заметил твой смеющийся взгляд

И влюбился, как пацан, в первый раз, —

она пойдет в танец, как в воду, широко разводя блаженствующие руки. Задорно двигая бедрами, Любанька прищелкивает пальцами и кокетливо притряхивает плечиком. Разлетается мелодия — разлетается и Любанька.

А ты стоишь на берегу в синем платье,

Пейзажа краше не могу пожелать я.

И, распахнув свои шальные объятья,

Ласкает нас морской прибой-бой-бой.

Любанькины балеточки порхают над асфальтом, взбивают в пышную пену сумерки, коленки мелькают под цветным подолом, локти взлетают вверх все чаще, все порывистей. Быстрее, легче. Песня взрывается припевом:

А впереди еще три дня и три ночи,

И шашлычок под коньячок — вкусно очень.

И я готов расцеловать город Сочи

За то, что свел меня с тобой.

Начес на Любанькиной голове не выдерживает натиска эмоций, и из него выпадают отдельные прядки, обрамляя ее лунное лицо таинственным ореолом.

Стоит ли говорить, что целый табун немолодых романтиков в белых тапочках выводил ногами замысловатые крендели вокруг этой царицы ночи. В тот раз скандал случился, когда пришло время «медляка». Из-за Любки поспорили двое из тех, что заприметили ее еще до танцев. Они интеллигентно ушли разбираться за ограду. Когда вернулись, Любанька уже медленно топталась по площадке в объятиях какого-то бородача, который явно решил, что сегодня судьба ему широко улыбнулась. «А рябина на снегу плачет белым инеем, как продрогшая моя поздняя любовь», — давил на больное Трофим. Бородач оказался мужиком крепким и агрессивным. Угостил тех двоих хорошими ударами в челюсть. По очереди. Сразу, как подошли. Неинтеллигентно — прямо на площадке. Была заварушка и визги. Потом все соперники вместе с Любкой и Алкой зажигали под «Кайфуем, сегодня мы с тобой кайфуем» и «Марджанджа». А после пили водку на скамейке. Пили до победного: теперь мужики, видимо, старались друг друга перепить. Дальше Алка не помнит.

«Что такое? Как не помнит? На самом интересном месте! С кем Любка-то ушла?» — волновались очень александровские женщины. Ведь только что они слушали, открыв рты. У старенькой бабы Светы, Светланы Афанасьевны, можно было даже рассмотреть элементы нижней вставной челюсти. Это неудивительно, ведь она вместе со всеми в это время находилась в самом центре сюжетного водоворота. В непосредственной близости от Покровских ворот. У нее захватывало дух и замирала душа. И так хотелось в санаторий, на танцплощадку, где музыка и кавалеры.

— Да чё? С кем-нибудь да ушла. Это ж Любанька, — решали женщины. Рассказчица не отрицала такой возможности, но смотрела все-таки с сомнением, потому что думала про себя о том, что вряд ли они с Любкой тогда могли ходить.

А вот утро Алка запомнила хорошо, так как пришла строгая врачиха, зам. главврача санатория. Она посетила комнаты участников разврата и сделала всем строгий выговор:

— Алкоголя больше — ни грамма! Запрещаю категорически. На танцы — ни ногой! Мало того, что у вас каждый раз после них давление зашкаливает! Теперь еще лица битые! И похмельный синдром! Что сейчас у вас с сердцем, я молчу уже.

Любаньку и Алку она ругала еще подробнее: женщины ведь они. Алке было очень стыдно. А Любанька только преданно смотрела с кровати на врачиху и согласно кивала на каждое ее слово темно-каштановым коком, свалявшимся за ночь в продолговатый колтун.

Вообще Алка сообщала много еще разных ужасных, позорных и захватывающих подробностей. Правда, отказалась поведать, почему в одно прекрасное лето она позвонила из санатория мужу, велела срочно приехать и забрать ее домой. Что, интересно, стряслось, а? Зацепило, что ли, и Алку взрывной волной Любанькиных страстей? Об этом Алла молчала, сколько у нее не допытывались.

Так шли годы, никто не молодел, но все время горели веселым янтарным светом в темноте вечеров раскосые глаза Любанькиного дома. Только однажды вдруг погасли. Что такое? Почему? Заболела Любка. Онкология. И все серьезно.

— Допрыгалась, проштитутка, — сказала бабушкам на лавочке Светлана Афанасьевна. Две женщины, тоже имеющие онкологический диагноз, возмущенно уставились на нее.

— Ну да, так-то, — спохватилась баба Света, — рак от разного бывает.

Любанька покинула свой дом и отправилась в долгое путешествие по больницам. Наверное, она иногда возвращалась в поселок, но никуда особо не выходила. Моя мама ее не встречала.

Без Любки Александровка не то чтобы затосковала, но как-то притихла, заскучала. Каждый месяц, приезжая к родителям, я смотрел из окна машины на Любанькин дом. Может, нет уже на свете Любаньки? Может, на небесах уже? В эти моменты я мысленно волновался. Это очень волнительно — Любаньке на небеса попасть. Дом ее стоял в оцепенении, дверь была закрыта, раскосые окна смотрели пусто. Не возился у мангала какой-нибудь патлатый мужик в старом свитере, не вился в воздухе голубоватый дымок, и Шуфутинский не звал безутешно свою Натали.

Летом того года я к родителям не смог выбраться, приехал ранней осенью, сухой и свежей. Въезжаю в Александровку. Что это у Любанькиного дома? Вроде костерок? Да. И дверь открыта! И мужик, лысый, в куртке, ломает сухие ветки и бросает в огонь. И на столе что-то стоит. А хозяйка-то где? Не видно. И тут осенило: открой окно! Как здорово услышать именно то, что ты хотел:

В старом парке пахнет хвойной тишиной,

И качаются на ветках облака.

Сколько времени не виделись с тобой,

Может год, а может целые века?

Значит, дома хозяйка!

— Что, Любанька вернулась? — спрашиваю потом у родителей.

— Да! — мама улыбается.

— Выздоровела?

— Вроде.

— А мужик откуда?

— Из больницы, — отвечает мама.

Как я сам не догадался, глупый какой.

— Мам, ты неправильно говоришь. Надо говорить «с больницы».

Мама удивленно смотрит на меня, и потом мы смеемся.

Любка, действительно, поправилась, и ее вертеп снова принимал всех, кто раньше «томился одиночеством вдали». И чья-то завистливая душа все-таки не выдержала, не вынесла Любанькиного возрождения к ее беспечальной жизни. Однажды, вернувшись с ухажером с прогулки, Любка увидела на своем заборе широченную надпись, наскоро выведенную белой краской. «Шлуха», — гласила надпись.

— Почему — шлуха? — изумилась Любка.

Любанькин спутник был местным, старым ее любовником. Он не понял, что Любку так удивило: то, что ее так назвали, или досадная фонематическая ошибка в таком простом слове. На всякий случай он сказал: «Э-э-э-э-э…» — и пошел в сарай искать краску. Им пришлось выкрасить в голубой цвет половину забора, и дом теперь смотрелся свежее.

А годы снова шли. Хранящая внутри себя маленькую тайну голубая краска на заборе успела поблекнуть. Любанька стала прихварывать. Заболели ноги. Она отдала свой дом дочери, а сама переехала в однокомнатную квартиру, в ту же пятиэтажку и тот же подъезд, где живут мои родители. Теперь Любанька уже не может уйти никуда дальше лавочки у подъезда. Моя мама взяла ее под патронаж и носит ей продукты из магазина, лекарства из аптеки.

Мой папа называет Любаньку «наш ара». Это точно. Очень точно. Скованная квартирой, как клеткой, Любка все время мечется на втором этаже вдоль окна своей кухни, путается в шторе, без конца клюет узким лицом пространство за открытой оконной рамой, трясет темно-каштановым хохолком и резким голосом разговаривает сразу со всеми, кого видит у подъезда.

— Здрасьти! — это мне и папе.

— Вер, и сыра возьми, сыра! — это маме.

— Ленка, ты на работу? — это Ленке.

Можно было бы уже, наверное, и расстроиться, что закончилась сага о Любанькиных похождениях. Огорчиться, что женщина, всегда летавшая на мощных крыльях страсти, превратилась в хромоногого попугая. Но не стоит, потому что Любанька себе никогда не изменяет.

Вечер субботы. Мамы дома нет, ушла по делам. Я проверяю сковородки: а что там вкусного? О, блинчики!

— Не вовремя я к Любаньке сегодня зашла, — говорит вернувшаяся мама и как-то потерянно ставит пакеты на табурет. Я жую блины.

— А что такое? — спрашиваю.

— Любовник у нее. Молодой.

— ?

— Да. Захожу, а она в красивой такой ночнушке на кровати сидит. С прической, накрашенная. Выпивши. Говорит мне: «Выпила я немножко, Вер». А я смотрю через штору на балкон. А там человек. Прячется. А штора просвечивает, и я понимаю, что это Пашка.

— Какой Пашка?

— Ну Пашка, я тебе рассказывала. Вдовец. Жена у него умерла два года назад.

Теперь я себя чувствую в непосредственной близости от Покровских ворот. Известие, что прямо сейчас под нашим балконом, только тремя этажами ниже и чуть налево, прячется молодой любовник, впечатляет. Подмывает метнуться на балкон и перевеситься через перила. Но перед мамой неудобно. Ладно, удовольствуемся подробностями.

— И что? — спрашиваю.

— И ничего, — отвечает мама, — я ушла поскорее.

— А почему молодой? Ему сколько лет?

Мама считает в уме, потом сообщает:

— Шестьдесят четыре.

— А Любаньке сейчас сколько?

Мама опять считает в уме и произносит:

— Семьдесят семь.

Кажется, я забылся и маме хочется сказать: «Закрой рот, блины видно», но она деликатно молчит.

Наконец я сглатываю удивление и говорю:

— Мама, я наивный! Я верю в чудеса. Но в это все равно не могу поверить!

Она, вся еще в мыслях от неловкой ситуации, сердится:

— Чего не веришь-то? Вру я, что ли? Все знают, что Пашка к ней ходит после Валиной смерти. Тайком. Кого хочешь спроси.

— У Пашки вашего, ты говорила, теперь женщина с козой живет?

— Женщина с козой давно ушла. Взяла козу за рога и ушла. Только он до козы к Любке бегал. Во время козы. И после козы, значит, бегает.

Та — да — та… Та — та — да — та — да… Та — да — там… Свет сольется в щелку, дверь тихонько щелкнет, лифт послушно отсчитает этажи…

— Мам, а как она выглядела в тот момент?

— Кто?

— Любанька.

У моей мамы хорошо такие вещи спрашивать. Она имеет объективно-строгий взгляд на действительность. Мама думает и говорит:

— Хорошо так. Симпатично.

Сейчас Любаньке восемьдесят. Девятый десяток разменяла. Молодой Пашка все так же — ходит. И если бы — гипотетически! — какой-нибудь диванный комментатор на «Дзене» от нечего делать побился бы об заклад, что в девяносто у Любаньки уж точно не будет никакого любовника, я бы сделал небольшую ставку. В пользу Любки. И включил бы себе для настроения «Шашлычок под коньячок». Давай, Трофим, порви условности, время и пространство! «А ты стоишь на берегу в синем платье, пейзажа краше не могу пожелать я…»

Кукурузное поле

Вечер пятницы — как непочатая бутылка вина. Как только что опушившийся одуванчик. Я гоню машину. Вот уже наша кукуруза. В этом году вечно голые поля возле дач засадили этой мощной, простодушной культурой, и она обступила с двух сторон высоким забором дорогу, заслонив горизонт. В дождь кукуруза всегда грязная, в хорошую погоду — пыльная. Настоящий тоннель. Мы любим с Егором по нему ездить. Как в заколдованном царстве. Кругом не живое и не мертвое. Здесь в прошлую поездку в дождь он увидел на обочине старушку в простом таком голубом дождевичке. Она ковыляла вдоль кукурузы. Колпачок смотрел в небо.

— Папа, папа! Это фея?

В такие моменты я расстраиваюсь. Мне трудно ему объяснять, что костюм супермена не придает способности летать. Что ни один грузовик на свете не трансформируется в Бамблби. Что по обочине идет просто старушка.

Я совсем недавно полюбил своего сына. Ему уже четыре с половиной. А я люблю его только десять месяцев. Его самого. Отдельно от нее. Раньше я любил их вместе, его вместе с ней. Десять месяцев назад я обнимал его и тянул, тянул носом его запах: я хотел учуять ее аромат, ее сегодняшнее утро, вчерашний вечер, а лучше — ночь. Дети как хлебный мякиш. Они впитывают запахи. Оладьи или «Диор» — им все равно.

На выезде из тоннеля поворот на нашу улицу. Да, почти год прошел. Мы с ней тогда без конца ссорились, отвратительно ссорились. Я спросил однажды:

— Почему ты ведешь себя так со мной?

Она сразу нервно:

— Прости, прости! Просто у меня внутри собралась такая муть! Такая муть! И меня этой мутью периодически тошнит… И почему-то все время тебе на ботинки… И это так стыдно… Тебе приходится потом отмывать меня, себя, свои ботинки…

— На мои ботинки — это потому, что я рядом…

— Да, правильно, ты рядом. Я подумала… Может, нам пожить некоторое время врозь?

Теперь все на своих местах. Она тошнится в сторонке. Мои ботинки чистые. Егор живет на два дома и периодически ревет перед сном, оттого что забыл своего спального кролика у меня или у нее.

Вот и наша дачная улица. Вечером по ней едешь всегда прямо на солнце и почти ничего не видишь. Только слышишь, как на колдобинах арбузом шарахается внутри тебя созревшее от ожидания сердце.

…Егор, ликуя, приплясывает у машины. Я приехал. Из дома выходит мама, становится возле внука. Вдвоем они ждут, пока я достану из багажника пакеты. Два белоголовых ландыша в разной поре.

Отдаю Егорше куклу:

— Для Ники. Купил сегодня.

Кукла хорошая: длинноногая, одета как б… Сын, довольный, неловко держит куклу в руках и счастливо улыбается. Завтра у Ники день рождения. Это событие.

Здесь, на даче, у Егора друзья — дети с соседних участков. Мальчик Андрей, ему четыре, в любую погоду в трусах и майке — родители закаляют. Он немногословен и прост, часто соплив, видимо в результате закаливания. Две девочки — Даша и Лиза. Они сестры, старшая ровесница Егору, а младшей около трех. Обе болтушки такие, что у мамы от них болит голова. Длиннющие скороговорки младшей сестры переводит старшая.

— Аей, псалуста, мне таканчик истой ички!

— Даша, что она говорит?

— Водички просит чистой…

Егоркина жизнь здесь проходит между девочками, сварившими у бочки «суп», и теплицей, в которой Андрюха, тяжко обливаясь потом, выкопал «гараж». Друзья старательно репетируют жизнь, изучают это кукурузное поле. Пока они вместе и светит солнце, отыскивают в нем ходы и тропинки, определяют ориентиры и сверяют карты, чтобы потом, оставшись в одиночестве при ущербной луне, не блуждать слишком долго и не слишком громко реветь.

Я купил им цветную палатку, красно-желтую имитацию дома и жизни. Мама постелила внутри одеяло — вылинявшую имитацию тепла. Они забиваются туда вчетвером и играют в тесноте. Мне нравится сидеть под вечерними банными дымами и слушать эту возню человеческих кутят, которые визжат, хохочут, ссорятся, ревут и опять смеются. Мне нравится, что все мои трудные мысли здесь исчезают, как исчезают в сумерках белые, в машинках, Андрюхины трусы.

Забежав в дом, Егор укладывает упаковку с куклой на видное место. Месяц назад наша дачная идиллия была грубо нарушена. Случилось это внезапно. Подул ветерок, потом будто зазвенели мониста или ударились друг о друга тонкие серебряные браслеты… Егор замер и вытянул шею. С той стороны рабицы, у соседей, заскользило вдоль капустной грядки необыкновенное существо. Все такое длинное: ноги, волосы, ресницы. Все — от тончайших щиколоток до абриса блестящего лба — создано резцом гения. Каштановые волосы струятся по плечам и спине, карие глаза загадочно лучатся. Егор впечатлился. И зовут Никой. Вероникой. То есть такая девочка, конечно, не может называться просто Машей там или Настей.

Обычно Нику передает к нам через забор ее дедушка. Пройти из калитки в калитку недалеко, но через забор все равно быстрее. Я принимаю ношу крайне осторожно, дабы не покоцать эту неземную красоту о колючий край рабицы. Егор стоит рядом — волнуется… Заполучив красавицу, уводит ее в глубь сада.

— Садитесь есть, — у мамы уже все на столе. Улыбаюсь. Вечер пятницы наступил.

Когда воздух остынет и начнет наливаться сиреневой свежестью, мы сядем с Егором на лестницу на веранде и станем ждать ежа. Наш еж живет в малине. Он большущий, старый и, как нам кажется, слепой и глухой, потому что он никогда не скрывается и не торопится. Он идет к нам, как танк, прямо через плантацию клубники, безжалостно ломая листья и давя ягоды. Потом шумно ест угощенье, помогая себе лапами. Егор в это время смотрит на ежа и не дышит. Пока еж ужинает, небо успевает погаснуть.

— Один раз поспать, и у Ники будет день рождения, да? — спрашивает Егор перед ночью, когда читаю ему «Шашлычок из редисок». Егор считает до десяти и знает уже немало букв, но со временем у нас пока трудно. Уезжая на два дня, я говорю, что вернусь «через четыре раза поспать». Дневной сон то считается, то нет, и от этого иногда происходит путаница. Бывает, они с бабушкой ждут меня только через четыре дня. Вместо двух.

— Да, только один раз поспать, — целую его и выключаю торшер, уютно накрытый маминым цветным платком, чтоб не слепил.

С появлением Ники все изменилось в Егоршиной компании. Лиза с Дашей почему-то стали приходить реже. В красно-желтой палатке поселилась Ника с Егором. Андрюха был изгнан за периметр. В нашем саду теперь все время раздаются царственные Никины распоряжения, которые пацаны выслушивают с напряженным вниманием, а потом бегут выполнять. Машинки и «гараж» заброшены — Ника обустраивает дом. Я не вмешивался и все улыбался, пока не увидел сцены: Андрюха, смешно раскорячив голые ноги, приближается к палатке, где Ника вьет семейное гнездышко, и протягивает во вход пучок травы, стараясь не заступить за полуметровую невидимую зону отчуждения. Я не выдержал, велел Андрюху пустить в палатку и траву себе носить самостоятельно.

Хотя Ника не всегда распоряжается. Иногда она может коснуться тонкими загорелыми пальцами Егоркиной скулы и буднично-нежным, вынимающим сердце голосом спросить:

— Это родинка у тебя? Или что?

В такие моменты Егор стоит и блаженно молчит. Как баклан. Не может сказать: «Это просто грязь». Он вообще ничего не может сказать. А я думаю: ей только пять или шесть, откуда это? От девчонок в детском саду? Из бабушкиных сериалов? От матери? Но мать вон за рабицей — тихая огородница со скучным голосом. Откуда эта царственная женственность? Откуда знание, что ей дано повелевать землей и водой, бабочками и жуками, птицами и рыбами, зверем разным и человеком? Юная богиня, лунная Лилит, грозная Иштар просыпается в этой девочке.

Утром Егор дышит над ухом, будит меня:

— Папа, пошли, время уже.

— Какое время, Егор? — тяну я спросонья. — Седьмая луна миновала?

Он стоит, прижимая к себе куклу, и не понимает. Бабушка одела его в лучшие шорты и футболку, причесала, вручила подарок — иди поздравляй. А я-то зачем? А, через забор нашу прелесть переправлять. Ну, пошли…

Я задержался деликатно на веранде. Смотрю на них. Видел ли я что-нибудь прекраснее? Солнце. Сад еще весь в росе. Капли на листьях, и поэтому смородина густо искрится. Они стоят друг против друга. Между ними рабица. Егоршина голова светится на солнце. Ника в волосах своих бесконечных как в теплом каштановом облаке. Он что-то говорит и, с трудом дотянувшись до края забора, отдает ей куклу. Зовет меня. Все, надо идти.

Ника по случаю дня рождения в короткой голубой юбочке, переливающейся бархатистыми волнами над загорелыми точеными ногами. Торжественная и кроткая.

Довольные дети уселись на лавку играть. Я тоже доволен. Вернулся в дом. Здесь у мамы шипят сковородки и растет на тарелке горка оладий. Сейчас она подаст их на стол сразу со всем на свете: сметаной, сгущенкой, свежей клубникой, растопленным сливочным маслом и джемом.

— Играют? — мама затаенно улыбается. Она кокетливую Нику не одобряет, но умиляется чувству, которое Егор испытывает к этой девочке.

— Играют, — я кивнул на окно, из-за которого слышались детские голоса. Только что это? Что с их голосами? Знакомые напряженные ноты. А потом знакомые переходы на тошнотворный приглушенный тон. Я подошел ближе к окну. Точно, ссорятся. Ника хочет, чтобы Егор пошел играть к ней в дом. А Егор отказывается. Он к ним не ходил никогда — не звали. Еще деда Никиного он побаивается. Непонятно почему, но боится. И сейчас уперся. Ника, привыкшая, что ее друг, как дрессированный пудель, выполняет все команды, злится и напирает. А Егор бубнит что-то упрямое и невнятное — уговаривает остаться. Никин голос становится настойчивее… Я тихонько вышел на веранду. Отсюда, если встать у самых перил, скамейка попадает в поле зрения.

Где я уже все это видел? Я ведь много раз это видел. Под солнцем, под дождем, под снегом — два лица… Она говорит:

— Или ты идешь, или я сейчас уйду навсегда. И никогда больше не приду. Ни-ког-да!

Ей нужно, чтобы он для нее преодолел свой страх, недоделанность свою, бросил сомнения, дом, друзей, футбольный мяч, старую хоккейную клюшку — и пошел с ней… А он тормозит, не понимает и вообще в ступоре глубоком от этого «никогда»…

Егор молчит. Она настойчиво глядит ему в глаза и ждет… Ничего не дождавшись, оскорбленно разворачивается и уходит навсегда. Редкий случай — в ворота. Ведь нельзя, уходя навсегда, сказать: «Передайте меня, пожалуйста, через забор!».

Я сбежал по ступенькам к сыну.

— Она сказала, больше не придет, — нижняя губа у Егора горестно прыгает. — Никогда. Как это…

Он, видимо, хотел спросить: «Как это — никогда?», да вспомнил, что знает это понятие. Егорша знает, что, сколько бы раз ты не ложился спать, сколько бы раз луна не проплывала в сердитой луже неба, сколько бы раз солнце не дарило надежду на новый счастливый день, невозможно дождаться того, кого забрало у тебя безжалостное никогда.

Егор крепился, чтобы не заплакать. Но слезы прорвались и часто закапали на футболку, попали на худую, коричневую от загара руку и траву под ногами. Было ли мне когда-нибудь так больно?

— Егор, — начал я, — люди часто в сердцах и попусту, в общем, говорят это «никогда». Это не всегда значит, что человек действительно больше не придет. Бывает, он возвращается через три года, три недели, три дня…

Егор с надеждой вскинул голову:

— Сколько раз поспать?

— В твоем случае, Егор, — радостно объявил я, — нисколько не поспать. Она вернется через пятнадцать минут.

Мы сели на лавку на веранде в тени, обмякли. Я не знал, что еще сказать. Я подумал: как же это? Мне казалось, что до такого разговора с сыном у меня еще лет десять впереди. Вот он придет, тоскливый и поникший, раненный глубоко какой-нибудь глупой девчонкой, и мы сядем на лавку на веранде в тени… И я произнесу правильную, рассудительную, спокойную и вдохновляющую речь. О женщинах и мужчинах. А так сразу… Мне нечего сказать. Я не готов. И он такой маленький. Ну, погоди же, синенькая юбочка! Венера-недорослик! Праправнучка праматери! В голове у меня возник план мести.

Егор стал скучно возить по веранде машинку. Пять минут прошло. Да, я засек время, когда Ника ушла. Вернее, когда я сказал Егору про пятнадцать минут. Если подойти к самому углу веранды, можно незаметно наблюдать за воротами. Я подошел и посмотрел: ворота приоткрыты и покинуты. Десять минут. Чего же я стою тут? Надо подготовиться. Пошел в дом — подготовился. По моим подсчетам, осталось минуты три. Снова с веранды оглядел ворота: никого.

Пятнадцать минут истекли. Что ж, дадим юбочке еще немного времени. Я сказал маме, что оладьи пока есть никто не будет. Побродил по кухне, поменял местами Егоркины магниты на холодильнике, выгнал в окно пару мух. Двадцать минут. Неужели я ошибся? Ха, давненько в таком волнении не поджидал я женщин.

Я снова занял наблюдательный пост в углу веранды. Прислушался: не шуршит ли трава, не звенят ли мониста, не ударяются ли друг о друга тонкие серебряные браслеты? Тишина. Что же я скажу Егору?

И вот… Вдруг… Из-за железной створки беззвучно скользнула сандалия. Потом показалась тонкая загорелая щиколотка. Точеная нога. Белесая коленка. Собственно юбочка. А потом она возникла вся — до золотисто-каштановой макушки. Есть! Двадцать три минуты.

Идет сюда. Егору ее пока не видно. Пора действовать. Я подбросил ключи от машины вверх и бодрым голосом спросил:

— Сын, а не поехать ли нам купаться?

Радостный вопль, и Егор заметался по веранде: где плавки, полотенце, круг надувной? А все в пакете на лавке! Берем пакет — и вперед. Егор в два прыжка слетел с лестницы и неожиданно наткнулся на юбочку.

— Ника! Мы — купаться! — и он пронесся мимо нее к машине.

Удивленно распахнутые карие глаза сначала рассмотрели Егоршину спину, а потом воззрились на меня. Да-да. Теперь мой выход. Одним доброжелательным, улыбающимся взглядом мне нужно сказать сразу несколько фраз:

— Да, малышка! Как купаться, так он и забыл, что ты ушла от него навсегда. И никогда не вернешься. Такие мы, мужики. А чё? Не расстраивайся! Вечером можешь снова торжественно вернуться из своего «никогда».

Сказал. Кажется, внятно. В общем, прости, девочка. Ариведерчи, Лилит! Мы с Егором попылили по дороге. Сын что-то возбужденно говорил про озеро, а я смотрел в зеркало заднего вида. Она стояла у наших ворот. Такая озадаченная и одинокая. А у нее ведь день рождения сегодня… Так, стоп! Никакого сожаления, никакого чувства вины! Им нет места в этом мире утренних рос, спеющих ягод и сытых ежей в сиреневых сумерках.

— Папа! У-у-у-у! Кукуруза! Въезжаем в тоннель!

Прыгаем в тоннеле на ухабах, и Егор смеется, запрокидывая голову. Это мне за подвиг картонная медалька на широкую грудь — секунды ликования в пыльном кукурузном поле.

Поскидывали одежду. Егор воткнулся в надувной круг и бросился в воду. Я — за ним. Ух, холодная водичка. Блаженство.

После купания я растянулся на теплом песке. Прикрыл глаза. Егор еще плещется. Налетел ветерок. Рядом, совсем рядом застучала жесткими листьями осинка, словно зазвенели мониста или ударились друг о друга тонкие серебряные браслеты. И вдруг пришло, вдохнулось прямо внутрь. Не догадка, не предчувствие, а простое, понятное знание: в моем случае тоже не будет никакого никогда, она вернется.

Видимо, я сказал это вслух. Рядом завозилось что-то холодное и мокрое.

— Сколько раз поспать? — Егор слизнул капли воды с посиневшей верхней губы и засмеялся.

41-ый маршрут

В самых разных публикациях вижу сейчас немало попыток реабилитировать если не советский строй, то советскую жизнь. Те, кто делает это из политических соображений, получают ожидаемую, просчитанную поддержку от тех, кто, старея, утопает в розовых ретроспекциях. А как же! Это же было дано в таких ярких ощущениях, каких совсем нет сейчас: пионерия, братство дружбы в летнем лагере, гордость общих достижений, стабильные цены и главное — равенство! Пусть несытое, безрадостное, безнадежное, как крышка гроба, но равенство. Чтобы никому не было обидно.

Мне от таких публикаций становится гадко. Это гадко, когда ложь отражается во лжи, множится зеркальным коридором и уже никогда не определить, где настоящий объект изображаемого.

В такие моменты я цепляюсь за собственную память. Там, в глубине ее, хранятся с советских времен непредъявленные счета и никому не поданные заявления. Счета за недополученную радость