автордың кітабын онлайн тегін оқу  Быль да небыль. Порвали сказку

Василь Абзи

Василь Абзи

Быль да небыль

Порвали сказку

«Никто не может знать, что произойдёт, буквально, в следующую минуту. Равно, как и никто не способен отмотать минуту назад Так и во всей этой истории, никто ни за что ответить не мо- жет. Одно только ясно, что сказки больше нет.»

 

«Не ищите подвигов среди обычных смертных, ибо каждый их поступок, совершённый ради блага других людей, — это сам по себе и есть уже подвиг. Подвиг, совершаемый каждый день. И пусть остаётся без разницы, — дома вы, на улице, или на работе».

Все права на издание защищены, включая право воспроизведения полностью или частично в любой форме. Иллюстрация на обложке принадлежит издательскому дому ВЕКТОР-Т. Товарные знаки также принадлежат издательскому дому ВЕКТОР-Т.

Эта книга является художественным произведением. Имена, характеры, места действия вымышлены, или творчески переосмыслены. Все аналогии с действительными персонажами, или событиями случайны''.

Подобное юридическое обобщение, в книгах этого автора, позвольте считать неуместным. Все герои этих произведений, — люди реальные и настоящие, как и реальны сами события с ними произошедшие. Вымышлены только имена и место действия, а характеры преобразованы, согласно их поступкам.

Чья-то личная жизнь, рассказанная публично или случайному попутчику, она уже не может оставаться достоянием личного. А иначе зачем рассказывать, ведь в зашторенное окно никто не подглядывал’’. Потому и судебные тяжбы позвольте считать не логичными.

 

Порвали сказку

ЧАСТЬ 1

Проникший в большие окна и мягко улёг- шийся на стене этот солнечный зайчик обещающе манил к себе. Он звал и заманивал, и отставать совсем не собирался. Ласковый такой, пронырли- вый и сулящий множество без бед, он был самым миленьким и пушистеньким, среди всех других зай- чиков. Только выходи и радуйся необычности этого весеннего солнца. Небо ясное, цвет чисто голубой, а вокруг распустившаяся листва, сочней которой не придумаешь. Ни зима тебе, ни слякоть её поздняя, а именно пришедшая весна, с её веселящим настро- ем.

Но Яшка сидел и вздыхал. Лицо ладонью подпёр, сморщился, как насупился, глядя на яркий отблеск солнца, и приуныл, потому что становилось очень скучно: урок, притихший школьный класс и всех ловящий взгляд учительницы. С такой не побалуешь, не схитришь и уж больно она строгая ко всем. Чуть что, к доске! Чуть что, родителей, и дру- гой такой строгой, может люди ещё не придумали.

Яшка опять ожидающе вздохнул: всего два дня осталось до каникул. А сейчас бы только звонок: символ баловства и свободы.

А звонок, как всегда, прозвенел неожиданно, и весь класс, в одном радостном порыве буквально схватился за портфели. Как говорится:, Отсидели — продержались, а теперь бегом домой».

Однако по классу непререкаемо и жёстко про- неслось:

— Опять!!! — А затем, в весь класс, в отдельно- сти и в целом, вонзились учительские глаза. — Тогда я напомню ещё раз! — Продолжила сверлить она.

Зво-о-нок с у-ро-о-ка всегда звенит только для учителя! И только ему решать{!}: как будет закон- чен этот урок.

И класс послушно замер. Кто достал свой порт- фель, кто всовывал в него свои учебники, те замер- ли, как застыли. Все замерли, кто даже шевельнуть- ся не успел. И все явно приготовились получить дальнейший нагоняй. А её женский пронизываю- щий взгляд продолжал блуждать по классу. Она так делала каждый раз, на каждом уроке, когда искала виноватых и крайних. И находила, её не обхитришь. Но сейчас, она вдруг улыбнулась. Потом ещё и ещё, и также со словом, вдруг» её суровость заменилась лаской. — Что(!?), решили удрать от меня. И мой английский вам не понравился…

— Нет… понравился, — не очень дружно отреаги- ровал класс, потому что многие всё ещё находились в недоумении.

А Яшка, так тот вообще не понял, что творится вокруг, хотя тоже увидел вдруг подобревшие глаза учительницы.

Хорошо. Спасибо, что вам понравилось.

Надеюсь, что этот учебный год у вас прошёл не зря. И просто хотела бы пожелать всем вам счастливых каникул… А-то побежали все довольные, будто поё- те уже на английском. И ведь не хорошо, не попро- щавшись.

Шутка их учительницы всем очень даже по- нравилась. И не такая уж она, оказывается, злая, как все шептались по углам. Зря её только боялись.

Ну и всё, — с той же самой улыбкой продол- жила она. — Ещё раз счастливых вам каникул. Не хулиганьте, девчонок не обижайте. Это я адресую мальчикам. Ну, а девочкам пожелаю быть умненьки- ми-благоразумненькими. Мальчишек тоже не оби- жайте.

И в классе, теперь уже все дружно засмея- лись. Девчонки, что у них есть такая заступница. А мальчишки, что как захотят, так и сделают. Захотят, — обидят, а нет, так не обидят:,Ещё, как будут себя вести».

Женщина же дождалась окончания их первых возлияний и, обрывая уже последовавшие реплики, сразу от двух половин, закончила в угоду обоим.

— А вот теперь, я вас отпускаю.

Ликованию не было границ. Уроки на сегодня закончились, солнце по-прежнему радостно смо- трело в окно, а каникулы почти наступили:,Да здравствует долгое лето!». Рано утром не вставать, домашних заданий не делать и, что самое главное, теперь улица будет в их полном распоряжении.

Яшка тоже, непонятно, чем довольный больше всего, как выпорхнул из школы. Высокий. Худоща- во жилистый. Руки длинные. Ноги длинные. Как многие мальчишки его лет, мышц ещё не нарастив- ший, он вовсе не торопил свой шаг, а был лишь приподнято бодр. Спешить особо было некуда, хотя всё равно получалось быстро. Ведь мысли его и состояние души, тому вполне сопутствовали. Пятый класс, он считай, закончил. Закончил хорошо, без троек и, что самое заветное, мама ещё в Новый год, пообещав, сказала:,Если закончишь школу хорошо, то куплю тебе ноутбук. И пусть не очень дорогой, но всё-таки, А мама своё слово сдержит. Уж в этом он не сомневался, как собственно и не сомневался в любви обоих своих родителей. Папке только что-то не везло: на работе не получалось, ругался часто с мамой, а так у них всё хорошо.

И подгоняемый своим воображением, словно скачущим из одного в другое, Яшка больше при- танцовывал, чем шёл, и с лёгкостью перебрасывал свой портфель из одной руки в другую. И было ерунда, что очень даже мал ему пиджак, а брюки, уже неприлично короткие, стали больше похожими на шорты Но всё это было просто пустячком, пусть даже неряшливостью, ведь лишь одно оставалось важным: его вот-вот желанный ноутбук. А к нему ещё и каникулы.

До автобусной остановки Яшка дошёл всё таким же окрылённым. Жизнь вокруг, как отсут- ствовала. Ни ты не нужен никому, — ни тебя никто не трогает. Пой себе и радуйся, и быстрей скачи домой, чтоб скинуть школьные одежды.

Однако, поглядевший на дорогу, откуда должен был придти автобус, Яшка мысленно почесал свой затылок. По сторонам посмотрел, на людей, стоя- щих возле остановки, и скрытненько призадумался, чтоб мыслей его не прочли. И тут было над чем задуматься. В его кармане лежали деньги на проезд, это раз. Мама всегда ему их давала. А два, — это то, что он должен был отдать их за проезд, а мог и не отдавать, проехав до своей остановки бесплатно. Не длинных конечно остановок, но всё равно ощути- мых, если пройти их пешком. Вот только последнее время у него появился азарт, чем-то очень похожий на приключение. Появился, как заразил его, всею своей весёлостью. Садишься в автобус, прошмы- гиваешь под валидатором, прячешься где-нибудь у окна, чтоб глазеть на пространство, и хоп(!)… а в кармане осталась денюжка. Ни мамина, ни тётина, а уже своя, как лично им обретённая. И покупай на неё, что хочешь. Отчего и притаился Яшка, едва действительно не начав, чесать свой затылок: ведь надо, чтоб повезло, чтоб ехало-проехало, и тогда он станет, фон-бароном», мальчишкой побогаче, чем Буратино.

Автобус наконец-то подошёл — длинный, пых- тящий — и Яшка несмело решился. Хотя и бояться было особо нечего. Подумаешь, водитель иногда что-нибудь прокричит, а ему в ответ станет естественно стыдно, потому-что сразу все обратят на него внимание. Но это же не страшно. Не только он один так делает: и тётки, и дядьки, и ребята взрос- лые с девчонками, они же тоже под этим устрой- ством подныривают. И ничего. Здесь же страшней всего контролёры. Но Яшка и от них уже наловчил- ся улепётывать. Он просто сразу выскакивал на лю- бой из следующих остановок и был таков. В общем, ремнём его ещё никто не бил и при всех публично не наказывал.

Сделавший, как спланировал, и легко прош- мыгнувший под валидатором, Яшка также удачно прильнул к автобусному окну. Протиснулся и при- жался, будто сильно желал смотреть на дорогу. И такие действия Яшка делал каждый раз специально, словно он не пассажир без билета, а мальчик спе- шащий к окну. При этом только ни на кого не надо было смотреть, а всего лишь стоять и ждать, когда же автобус тронется с места.

А едва всё так и произошло, как Яшка снова заликовал:,У него сегодня отличный день. Считай четвёрка за год по английскому и плюс денюжка за проезд осталась в его кармане. Денюжка утром, когда в школу ехал, и денюжка сейчас».

Вот только автобус ехал тише всех. Качался не пойми отчего, юродничал неторопливо и обгонял лишь стоящие на парковке машины, которые Яшка и сам обогнал бы. Скучно было, не интересно, но нужно было по-прежнему глазеть в окно, изобразив увлечённый вид.

Фразу, ваш билет», произнесённую в другом конце автобуса, Яшка как-то доносчиво услышал. Донеслось сквозь привычные звуки и, будто слух резануло. Но ему не поверилось, и он быстренько захотел убедиться в обратном. Отпрянул от окна, сделал осторожный шаг назад и вытянул свою дет- скую шею из-за чьёго-то взрослого тела.

Так оно и было: слух его не подвёл. Женщи- на-контролёр, мимо никого не пропуская, неизбеж- но приближалась к нему. А её отрепетированная фраза спокойными могла оставить только людей с билетами.

Ваш билет, пожалуйста, — ещё раз раздалось совсем близко.

И Яшка, уже успевший взволноваться доста- точно, побыстрей пролавировал между тел, начав движение к передним дверям автобуса. За спиной висел портфель-рюкзак, он предательски застревал, ударялся и мало того, что Яшка взволновался, так приходилось ещё и извиняться.

Извините… Извините, пожалуйста, — скорее машинально продолжал лопотать его язык и в один из моментов, он замер на полуслоге. — Изви…

Яшка увидел ещё одного контролёра. Тётю.

Пожилую. Эмоций ноль, без суетливости, ещё более неотвратимее, чем первая, она какой-то неприступ- ной и пугающей стеной, сразу нависла над ним.

Хищница. Коршун — женщина. Или просто тётка, что съест и не пощадит. Она ж была вот она, над головой дышащею, а эта дверь автобуса, до которой Яшка всё-таки добрался, предательски не открыва- лась. Также, как и сам автобус, который, как будто бы не видел, что Яшку нужно вызволять. Он даже наоборот, ехал также еле-еле, словно делая это специально. И Яшка взмок. Не на шутку взмок: вражьё обложило его со всех сторон.

— Ваш билет, пожалуйста, — повелительно прозвучало над ним и вежливостью здесь совсем не пахло.

Яшка посмотрел. Он был стыдливо напуган.

Но к успокоению своему, это обращались ни к нему. И он вжался сам в себя ещё сильнее. Он даже в мышонка бы сейчас превратился, лишь бы его не заметили.

Однако над ним, давлея, произнеслось:

— Ваш билет, пожалуйста. — К кому это обра- щались, Яшка уже не смотрел. Ему легче было уставиться на дверь. Съёжиться. Подпыжиться. И сделать вид, что мальчик глубоко задумчив.

Тогда его встряхнули ещё раз:

— Мальчик, твой билет!?

И вот теперь уже всё. Сомнений не было: его обложили. Как маленького зверька поймали, и вот- вот начнут потрошить. Но он держался. Держался из последних сил и считай, что набрался наглости, на своих, охотников» не смотреть. Не слышал он их, задумался… и это тётю очень разозлило.

— Мальчик, ты что(!?), глухой… Билет у тебя есть или нет?!

Быть глухим стало глупо. Даже дураку было бы ясно: сейчас начнут трясти. И осмелившийся нена- долго взглянуть на тётю-контролёра, Яшка извини- тельно промотал головой. Отчего и сам не понял: зачем и почему? Но так уж получилось:,Нет у него билета». Ни денег он не вытащил, не спохватился, а просто, как на суде присяжных, промотал головой. Здесь, что хотите, то и думайте, а ему быстрей бы остановка.

Ну так штраф плати! — объяснений явно не принимая, ещё жёстче констатировала, тётя» и с циничным смешком добавила. — А-то глухим здесь прикинулся.

Но Яшка молчал. Теперь он замкнулся в себе окончательно и ни с кем вообще не желал разгова- ривать. Пусть делают с ним, что хотят, а он будет смотреть сквозь окна в двери.

Мальчик, ты что{!?}, - еще громче вскрикнула женщина. И с этим всплеском негодования, как че- ловек при исполнении, она одёрнула Яшку за плечо.

Я же с тобой разговариваю.

Да отстаньте вы от него, — вдруг раздался дру- гой женский голос. И тоже не менее раздражённый.

Вот ведь пристали. Едет мальчишка и едет. Или вам что{!?}, штрафовать больше некого.

Гражданка, не вмешивайтесь, ладно. Я как-нибудь без вас разберусь.

Ну ни хрена она работает. Да, чтоб я сам так работал, — раздался ещё один, но уже мужской голос.

Яшка не постеснялся, посмотрел. Было конеч- но приятно, он не скрывал бы, что кто-то за него заступился. Интересно просто стало: кто!?

Женщина: солидная, представительная. на пальцах много золотых колец. А дядечка был так себе. Наверное, выпил уже с утра и ему хотелось просто разговаривать. Отчего тётя-контролёр и на- кинулась на него:

А ты то, что лезешь!? Защитник здесь нашёлся.

А вот и нашёлся! — начал дядечка контратаку. -

Тебе сказали от мальчишки отстань. Значит отстань! А то подпоясалась здесь.

На дядечку взглянули более презрительней. Его естественно и социально не боялись.

Ты что, тепленький ты мой, в милицию захо- тел!? Так я тебе живо устрою. Отсюда и прямиком. А то раздухарился здесь… член безмозглый.

И эту, тётку» лучше было не трогать. Ее нрав был открыто буйным и девичьей скромностью она уж точно не страдала.

А автобус, как назло, всё также предатель- ски полз и вдобавок застрял на светофоре. И дя- дечка-выпивоха, какой из него заступник, если тётя-контролёр совсем его не боится. Он щуплень-

кий, в отличии от нее, одетый скромно, скорей всего поношенно, а поэтому, что ей его бояться. А вот тётя-заступница, она конечно…

Ну, так что мы делаем, мальчик, — считая, что отбилась от защитников, ещё на один заход настро- илась тётя-контролёр.

Только она не успела. Эта тётя-заступница сразу её пресекла:

Ну сказала же, что вам нужно!? Штраф за- платить!? Давайте выписывайте, я заплачу.

Платите, — казалось бы вопреки всему, взяла и согласилась тётя-контролёр.

Тётя-заступница взялась за сумку, чтоб достать деньги. А тётя-контролёр уже настроилась их полу- чить. Вот только Яшка этого уже не увидел: автобус наконец то распахнул свои двери и путь к свободе был открыт. Медлить было бы глупо, а потому он шустрее шустрого скакнул подальше от всей этой опасности. Пронесло. И одно он только услышал, — это взбешённый голос тёти контролёра:

— Ну и что же теперь!?

Но Яшка уже ликовал: зверёк выпрыгнул из капкана и сегодня, в его кармане, лежат не одна, а уже две денюжки. Он правда чуть не вспотел от страха, но это же ничего: доехали. И душа его, вспа- рив, заликовала: теперь быстрей домой.

* * *

Мать Яши горестно вздохнула. Где-то там, внутри, будто что-то обессиленно ушло, а вместо этого пришла пустота. Зияющая пустота, бессловес- ная и отнявшая даже желание двигаться. Паршивым было всё. Разного рода проблем ещё больше. А две из них стояли на первом месте и казались никак не решаемыми. Сначала шла ежедневно нелюбимая работа, с вечным её безденежьем. И вторым, как вдобавок, невыносимо ставший нелюбимым муж, глаза б которого не видели. Устала ОНА очень сильно. Только менять работу не было смысла, ОНА уже пробовала и денег от этого не становилось больше. А мужа понять и простить, — ОНА уже не сможет. Намаялась. Нажилась. И давно бы уже развелась-разъехалась, но её держала сама баналь- ность: их совместно нажитая квартира. И ко всему подрастающий сын, которого тоже, как чемодан,

в подмышку не возьмёшь. Проблемы. Проблемы. Проблемы. Да и жизнь сама, надежд терять не же- лая, стала потихоньку сама же от них уставать. Ты ждёшь всё чего-то, надеешься, а дни идут, мелькают и всё давно превратилось в один сплошной и серый ком. Не жизнь, а убогость заложницы, хотя вокруг всё бурлит и светится. А ведь ОНА не старая дева и даже в свои сорок два ещё приятно выразительна.

Свой светлый не короткий волос, упруго лоснящий- ся без всяких косметических хлопот. И даже родив- шая Яшку, ОНА не потеряла своей прежней привле- кательности. Не располнела, не обабилась, а лишь чуть-чуть стала женственней и более серьёзной:

на танцах, как прежде, уже не порхая. Вот только проку от этого не было и жизни с радостью никак не получалось. Этот сплошной и серый ком, его же никуда не засунешь.

,Яшка должен быть дома», — с материнской заботой переключилась ОНА и взяла с рабочего столика свой мобильный телефон. Затем взглянула на часы и уже убедилась вслух:

— Да, должен быть дома.

И всё ещё находясь в своём рассеянно-погру- женном состоянии, ОНА собралась найти на дис- плее телефона номер сына. Он был прост в своём содержании. Яша сам ей сделал эту запись:,Твой

любимый сынуля,

Но женщина передумала. Рядом, на другом ра- бочем столе, стоял обычный телефон их поликлини- ки. Он был, конечно же, доступен ей. Да к тому же не требовал её личных затрат. И хоть в этом у неё был какой-то материальный плюс.

Да… сынок, это я, — сразу искренне радостно зазвучал её голос, едва ей успели сказать, Алло,

Да, мама, — ответили ей и весело добавили. — Привет.

Привет! Как дела? Что делаешь?

Кушаю, — слышно что-то пережёвывая, отве- тил ей Яшка.

Женщина игриво улыбнулась:

А что ты кушаешь?

Что ты сказала покушать. Суп и кашу.

Не кашу, вундеркинд ты мой, а гарнир и рагу.

Ты его кстати подогрел?

Нет, мама, не хочу.

А я тебе говорю: подогрей. Вкуснее будет.

На самом деле женщина не ругалась и не злилась, ОНА даже не смогла бы вспомнить, когда вообще что-нибудь подобное с ней было. Её ха- рактер был другим. Мягким, не воспитательным и чувства к сыну шли только от одного: чтоб с ним ничего не случилось. Ведь шубутным же растет и неусидчивый. То в яму какую-то свалился и ключи- цу сломал, то яблок зелёных с мальчишками объел- ся и заработал себе аппендицит. Как и сейчас, ведь ничего себе не разогреет, а быстренько похватает, что есть, и поскорей на улицу. Поэтому какой здесь резон ругаться.

И женщина сменила тему;

А что в школе получил сегодня? Двойку, на- верное, схлопотал.

А вот и не угадала, — игриво отыгрался Яшка.

Пять по физкультуре и четыре за год по англий- скому. Так что, мамочка, покупать тебе ноутбук. Не отвертешься.

Ну, что поделаешь, придётся покупать.

Вот-вот, мамочка, придётся, — ещё задорней зазвучал голос Яшки.

Ладно, хорошо… Только подумаем: как? Ты, главное, особо там не резвись и давай до вечера.

Да, мама, пока.

И они оба, почти одновременно положили те- лефонные трубки. И закончившая разговор с улыб- кой, женщина снова вернулась к своим тягостным размышлениям. К ней опять пришёл этот большой серый ком. Работать не было желания, общаться с кем-то беззаботно не получилось бы, а желать скорейшего возвращения домой, где нет комфорта и тепла, тем более не хотелось. И если бы не Яша, может вообще ушла бы куда глядят глаза. Зря ОНА тогда «своего» пожалела. Ведь встретила мужчину, опять заботу и любовь почувствовала, к нему уже ушла и вдруг эти преследующие слёзы мужа. Слё- зы, угрозы покончить с собой, бесконечность длин- ных обещаний и, лишь теперь ОНА понимала, что просто пожертвовала собой. Идиллия его извинений продлилась недолго, хотя всё дошло до того, что ОНА снова вернулась в их общую постель. Искрен-не вернулась, с желанием, как прежде и, чтобы всё плохое зачеркнуть. Но видимо так не бывает, разби- тое действительно не склеишь. А, тем более сейчас, когда всё разбитое им, ещё и хамливо растоптано, что не осталось даже и осколков. И плюс эта зло- счастная квартира, из которой на улицу, так просто не уйдёшь.

* * *

Если судить по погоде, то день был невероят- но сказочным. Он даже заигрывал со всеми и го- ворил-шептал-нашёптывал:,Ты посмотри денёк какой! И разве незатейлив этот мир во всех его причудах. Ни ветра тебе, ни ливней, ни миража палящего в пустыне, а именно та самая, так редко выпадающая середина».

Только это была погода, как разная и грязная порой, а вот в душе у него было всё другим: гонимо пустым и ни к чему непривязанным. Хочешь вой на луну или сгинь куда, а хочешь, залазь в петлю и пусть никто тебя из неё не вытащит. Никто. И даже будь не похороненным, потому что не ухажива- ний никаких, ни к могиле цветов ни от кого уже не хочется. Ничего не хочется, потому что опостылело всё. Жизнь практически пройдена. Пятьдесят уже стукнуло. Физиологических пятьдесят, а вот в моз- гах все двести. И вряд ли этот мир его чем-нибудь удивил бы. Сенсаций в жизни, как таковых, уж точ- но не будет. Полёты наяву закончились и воображаемая роскошь с миллиардом на руках, лишь сделает жизнь фальшивой. Быть клоуном смешно, а деньги всё равно уйдут на выпивку. Даже собственный остров на луне, со всей его новейшей технологией, вряд ли сможет удивить надолго. А значит, удивле- ния уже не будет, а в мозгах по-прежнему останется запресневелость.

Вот только, если заразиться хорошей и новой любовью, чтоб почувствовать себя с кем-то связан- ным. Чтоб от предчувствий задыхаться, стонать от них не истерически и даже пальцы ног целовать, что чувствам своим верен. Но и здесь, ему свети- лось тоже, Нет!». Такой любви вокруг не наблюда- ется. А искать и ловить её, опять нечестно и смеш- но. Просто краски будут ни теми. И может вообще такого уже нет, ведь мир давно стал иным и рыцари за даму не дерутся. А поэтому и спешить было просто некуда. Зачем спешить домой, когда ты там неинтересен. Идти к друзьям? Но их не нажито. Все разбрелись куда-то. Или с самого начала они тоже думали не правильно, наивно полагая, что это друж- ба навек. И оттого не дышалось полной грудью, не жилось, а ноги частенько заходили в привокзальный буфет, волоча за собой уставшую голову.

Этот буфет был халупой так себе, как трактир на распутье при первом Петре. И подобно им, эта привокзальная забегаловка, она тоже просторной чистотой не отличалась, потому что человек, её со- держащий, к аристократам никогда не ходил. Он так себе был, мутила обыкновенный, который затеял весь этот балаган, чтоб тоже как-то прокормиться.

Один раз он видел его. Брюки свисли код живот, а к деньгам, засовываемым в эти самые брюки, якобы полнейшее пренебрежение.

С перрона, на угол здания вокзала, через боль- шую, полвека прожившую дверь, скрипящую от собственных размеров, без всяких холлов и коридо- ров, каждый жаждущий сразу попадал в небольшую комнату, площадью метров двадцать, и прямиком проходил к святая святых, к подобию барной стой- ки, ещё к не старой, но и не молодой уже буфетчи- це.

И ОН действительно частенько сюда заходил. Заходил, как по пути домой, и при наличии денег в кармане. Его квартира, в пятиэтажном панельном доме, обшарпанном и убогом, отстроенным ещё в хрущёвские времена, была недалеко от вокзала. Через мост над железнодорожными путями. Под- нялся вверх. Прошёл по мосту, спустился и, словно попадаешь в другую жизнь. В страну заброшенных бревенчатых бараков, среди которых, этот панель- ный дом почему-то напоминал засохший и бро- шенный корабль, собранный из бетонных плит. А ведь, когда-то, здесь тоже мечталось, что расцветёт красивый ухоженный сад; поднимутся школы, больницы и все заживут, как единое целое. Во благе услуг и в комфорте, и с обязательной горячей водой. Только факт оказался иным: жизнь развернула всех в другую сторону.

Подойдя к, буфетному барьеру», ОН тихо и без излишеств поздоровался и также спокойно сказал-попросил:

Мне сто грамм налей, пожалуйста… и бутерброд с яичницей.

Водку какую? Пшеничную или московскую?

Да пусть, что попроще, — опять несложно и доступно ответил ОН и, тем самым, уже в тысячный раз подчеркнул, что не один ли хрен какую, всё равно же разливают из одной и той же бочки. Названия только разные и соответственно цена. А поэтому пусть она будет попроще, чтоб не обманывать себя.

На его глазах, из початой бутылки, Пшенич- ной, в одноразовый стаканчик, похожий больше на пластмассовый напёрсток, налили желаемые сто грамм. А с витрины- холодильника, тоже служащей неким барьером, достали бутерброд с яичницей.

ОН расплатился и, подхватив желаемое в две руки, сел за стол в углу. А едва сев, сразу же, осу- шил» стакан.

,Нормально», — провёл ОН мысленно черту и заманчиво поймал себя на мысли, что повторит заказ. Таким махом выпитые сто грамм, ОН просто не заметил бы, а душу нужно было залечить. Пусть мозг пульсирует и гневится, пусть болтает сам с собой и накаляется.

Будь любезна, — подошёл ОН вторично, — ещё сто грамм налей.

Ему налили ещё раз, а ОН вдруг образно поду- мал:,Вот работает в буфете, — большая и дородная. Спиной своей и статью {в метр восемьдесят высо- той} напоминает молодую мать слониху и сколько ОН знает её, то улыбающейся никогда не видел.

Движения размеренны, слов лишних нет и вооб- ще ничего нет личного. Заказали. Она выполнит. Цифру здесь же назовёт. И на этом всё! Весь разго- вор закончен. Хотя с другой стороны, зачем ей эти разговоры!? Человек, наверное, устал уже давно, от всей этой местной тусующейся публики. Здоровье кому-то поправь, в долг другому дай, дерущихся разними, с пережравшим понянчийся… и каждый день одно и тоже. А ей это надо!? Уже, наверное, нет. Лучше маску надела попроще и пусть подходит любой».

Будто рассмотренная вблизи и «ставшая под лупой» ещё больше, женщина молча поставила ста- кан на прилавок. Налила ему, чтоб ОН видел из чего наливают, и чуть отодвинув от себя, опять назвала цифру. Всё, как всегда: берите, платите и пейте.

И ОН спросил уже ради любопытства. Даже улыбнулся ей:

Как настроение?

Женщина посмотрела: кто это её спросил? И ничего не говорящая взглядом, она также, много не говоря, пожала плечами:

Ничего. Нормально.

По-ня-тно, — в унисон ответил ОН и, взяв стаканчик с водкой, вернулся к своему столу: ши- рокому, столовому и доползшему сюда ещё из тех времён, сейчас серьезно названных застоем.

Тихо сел, избавил от целлофана бутерброд с яичницей и снова залпом выпил:,Завтра на работу не идти. Суббота. Да и какая к чёрту это работа: грузчиком гнуться под мешками и таскать их куда скажут. Это не работа и не мечта об ней, которая когда-то у него была. Это всего лишь возможность не торчать дома и хоть что-то иметь в кармане».

И уже поймавший это душевное нагнете- ние, ОН вцепился в бутерброд зубами. Вцепился с жёсткостью и нелюбовью: к себе, к миру так

устроенному и к этой дешёвой во всём обстановке, всех зазывающей своей доступностью. И, лишь два прикуса ему хватило, чтоб ОН расправился с этой вокзальной стряпнёй.

,Чего вот в жизни не хватало!? Ведь сначала у них было всё хорошо. Восьмидесятые годы. В кармане диплом института. Направление в другой незнакомый город, как молодого специалиста, и, что самое главное, с ним вместе уезжала увозимая

им девчонка. Ни девчонка даже, а эйфория какая-то, как будто крылья дающая силам неразвёрнутым. Но теперь почему-то ставшая самой большою злобой дня. И этот факт, к финалу жизни, ему уже не изме- нить. Никак не изменить, потому что не дано чело- веку ещё раз себя испробовать. Даже дня никому не вернуть, чтоб было всё иначе,

И ОН одуревал. С каждым годом и днём от безысходности гнобил себя, но выхода нигде не ви- дел. Жизнь, считай, прошла. В пятьдесят её уже не начинают, а от того молодого специалиста остался только прах, слоняющийся где придется.

В буфете становилось тесно и душно. Давили стены, мысли застряли и подсознательно хотелось движений. ОН, конечно, выпьет ещё, но не здесь. Здесь ОН никогда не напивался. ОН лучше зайдёт в магазин, возьмёт заветные 0,5 и тихо сам с собой, где-нибудь посидит-побродит. Тихим был вечер, сгустившимся и сиреневым. Когда ОН заходил в буфет, этот вечер только начи- нался, а сейчас он приближался к ночи и стал её маленьким порогом. Одного только ей не хватало, чтоб всё подмять под себя: город ещё дышал своим бытом. Таксисты, облепившие вокзал, автобусы, маршрутки, магазины, ждущие последних покупа- телей, — всё это ещё жило и двигалось. И перед всем этим отшельница ночь, пока была бессильна. Её время ещё не пришло.

Купивший заветную бутылку водки и опять же, что подешевле, ОН сразу же засунул её в рукав сво- ей лёгкой весенней куртки. Будто нет у него ничего, и ОН не алкаш какой-то.

Затем ОН вышел из магазина, обогнул его, чтоб стало меньше любопытных глаз, и здесь же, с горла, сделал несколько смачных глотков.

,Как мало в этой жизни надо: поставил цель и сделал», — содрогаясь от выпитой водки, самокри- тично усмехнулся ОН. А затем, с той же лёгкостью, для собственного удовлетворения, добавил:, Ну, а теперь можно и закурить».

И уже прикуривая сигарету, ОН увидел, как мимо проходит знакомый ему человечек. И узнал ОН его не в лицо, не по походке, уже прижимающей тело к земле, а запомнившимся жёлтым солдат- ским бушлатом, который и сейчас, при этой тёплой майской погоде, он почему-то не снял. И просколь- знувшее слово, человечек, было связано только с его маленьким ростом. Может метр шестьдесят, не больше. И словно не нашедший, на своём складе» бушлата по размеру, он обернул это выцветшее одеяние вокруг себя и, придерживая двумя руками, чтоб грудь защищало, этот человечек куда-то тихо плёлся.

Эй, капитан, — ещё одним словом окрестил ОН его. — Куда идём, родной?

Человечек в бушлате остановился, посмотрел и о чём-то своём подумавший, неторопливо подошёл к нему.

Я слушаю.

Ты что, капитан, не узнаёшь меня, — постарал- ся по-приятельски улыбнуться он.

Нет пока, — продолжал сосредоточенно смо- треть человечек.

И в его мозгах мелькнуло маленькое разо- чарование к самому себе:,ОН же не сват ему, не брат, ОН не живёт с ним на этих порой пустующих улицах и под одним картоном не спит, а то, что ночь один раз скоротали, так это ни о чём не говорит».

А была эта встреча прошлой поздней осенью, когда ОН, пьяный, свалился куда-то в кусты, а этот человек растормошил его и вытащил, чтоб не загнулся ненароком. Ни карманы не обшарил, не бросил, а именно вытащил, как спас. И, если б ни этот армейский бушлат, ОН и сам бы его не узнал. Сдал капитан, изменился, стал более сморщенным и худым, и видно не одна болячка доставала его

изнутри. И это понятно: бродяжничество к другому не ведёт.

Узнал, не узнал, не важно, — бодряще отки- нул ОН их общее замешательство. — Выпьем, давай,

если хочешь.

Жестом лёгкого безразличия капитан качнул головой:

Давай. Хочу.

Тогда ОН достал из рукава свою початую бу- тылку и протянул её ему:

Делай!

Что, с горла что-ли.

Ну, а что… Или хочешь схожу… пару стакан- чивов возьмём.

Ну да, лучше с ними, Да и сядем где-нибудь… подальше отсюда.

Хорошо. Ты с бутылкой постой, а я сейчас,

и тем же путём, каким сворачивал за угол, ОН поспешил обратно в магазин.

А за спиной вдогонку раздалось:

Хлеба ещё купи. Половины булки хватит.

Хорошо.

Этот человек, в звании капитана советской ар- мии, командир какой-то специальной роты, если не врал конечно, он восхищал его всё больше. Что при первой встрече, что сейчас. Независимость полная. Не боязнь никого и ничего. И стать бездомником в этой жизни, а честь свою не потерять, — не каждому дано. А как этот капитан, щуплый на вид и малень- кий, той поздней осенью, уронил» троих парней, ОН до сих пор не понял.

Те решили забрать у них бутылку водки, а капи- тан их «ласково раскидал».

И также ласково попросил:

Не надо, парни. Мы сидим, вас не трогаем, а вы почему-то решили.

И тогда, после этой ночи, ОН поразился лишь одному, что такие люди бомжуют. И их разговор, из той ночи, ему тоже припомнился:

А в Чечне был или не был? — всё расспраши- вал ОН его.

Да… был, — тогда коротко ответил он, — везде был, где ты даже не слышал. А Афганистан был моей первой командировкой. — И, чтоб замять разго- вор, он для ясности добавил. — Ты ж мирный чело- век, ты многого не знаешь. Тебе вот кажется, что все так живут и никакой другой, машины» нету. А она есть, только я выпрыгнул из неё. У меня теперь своя армия в голове… Понимаешь, о чём я говорю. Своя!

Да, понимаю, — на самом деле мало, что по- нимая, соглашался ОН.

А капитан, он долго тогда помолчал и устало добавил:

Понимаешь, я не первый в этой жизни, кого не враг убил, а собственная армия добила.

Но затем ОН сменил тему. Ему уже казалось, что ОН участвует в жизни капитана, и потому, как участвуя, спросил:

А как жена? Дети?

Нет никого, — всего двумя словами, но слиш- ком трагичными ответил он. И здесь же переспро- сил. — Вот ты сам, есть у тебя семья?

Сын… Жена, — с грустью, но в другом значе- нии, тогда ответил он.

Ну, а чё-ё ж ты здесь тогда болтаешься? Ни в постели спишь, ни с женою.

Да что-то так, не ладится, — отвечал ОН неу- веренно ему.

И капитан в ту ночь, как-то интересно ответил ему, только улыбнулся зачем-то с мягким прищу- ром:

Э-э нет, парень, в этой жизни так не бывает. Женщину нельзя оставлять одну и, это дело» тоже запускать нельзя.

Вся та ночь до утра проснулась в его памяти, как воскресшая, и ничего кроме восхищения, она у него не вызвала. И оттого, ОН был искренне рад, что снова выпьет с этим человечком, ради принци- пов своих не побоявшегося стать бродячим.

Девчонки, — уже в приподнятом настроении обратился ОН, к двум стоящим за прилавком про- давщицам. — Сделайте нам что-нибудь закусить.

Чего конкретней?! — Подошла к нему одна из них, и явно не особо расположенная приобщаться к их закусочному мероприятию.

И ему даже пришлось заметаться, чтоб не то- мить её ожиданием:

Так-так, — заёрзал ОН глазами по витрине. — Ага! Мне половинку чёрного хлеба, пожалуйста. Два стаканчика и… чтобы ещё. — Его глаза зашарили по витрине с колбасой, но её банально не хотелось и он сделал свой выбор на другом. — И вот копченый окорок, пожалуйста, два штуки взвесьте.

Пока продавщица собирала сказанное, ему за- хотелось взять что-либо ещё, чтоб накормить капи- тана, застольем порадовать, по-свойски шикануть, но ему снова дали понять, что с ним любезничать не собираются.

— Проходим на кассу. Оплачиваем! — Чуть гру- бовато подтолкнули его.

Специально сдержав себя от, подобных вза- имностей» и расплатившись без всяких возраже- ний, ОН удручённо вышел из магазина. Его опять воткнули в его несостоятельность. И, чтоб изба- виться от неё, ОН взял и посмотрел на небо: там было сказочно ппросторно. И к капитану ОН подо- шёл уже с улыбкой на лице:

— Ну, что, теперь бы отойти куда. Хлеб я взял, стаканчики взял. Ещё закусить кое-что.

Это приподнятое настроение больше подхо- дило к его натуре и характеру. Шикарная ямочка на выделяющемся подбородке, скулы ей под стать, улыбка к ним, с заметно белыми зубами, а главное глаза, открыто смотрящие и способные, заразить улыбкой» другого.

И забирая бутылку, припрятанную за деревом, капитан легко его поддержал:

Я знаю одно место, здесь недалеко скамейка есть. Девчонки с ларьков днём покурить туда выхо- дят.

Ну и отлично! Нам же лишь бы присесть… и люди мы культурные, — уже взялся балагурить ОН.

И, будто ни в чём не уличённые, но от встречи довольные, они потопали в укромное место. ОН высокий и более менее одетый: и обувь, и куртка, не на помойке были найдены. А рядом похрамыва- ющий мужичонка, закутавшийся в песочного цвета бушлат.

* * *

За все последние дни и годы, ОН уж даже и не вспомнит, когда б ОН так сильно хотел попасть домой:

Давай! Давай быстрей… давай! — Торопил он себя своим же голосовым подстегиванием..

И даже зайдя уже в свой подъезд, обшарпан- ный и темный, ОН всё равно не смог успокоиться. Не мог, не позволял себе. И чувствовал, что спешит, шатается, и понимал, что выглядеть трезвым не сможет, но ему нужна была ОНА. Глаза её, лицо, присутствие… И ОН хотел с ней говорить. Прав был капитан:,Моли прощения. Хоть на коленях проси, но надо жить с семьёй».

Наконец-то остановившись перед дверью и всё также пьяно пошатываясь, ОН начал шарить по своим карманам. Но зараза-ключ никак не находил- ся и ОН перешёл на словесную брань, при которой карманы брюк, едва не разлопались по швам:

Да где ж ты зараза!? Ну-у потерял тебя что ли!? — ругался ОН сам с собой и уже сорвавшийся от нервозности сильно постучался в дверь. — От- кройте, а-а! Откройте!

Но за дверью, подло» промолчали и ОН едва не начал тарабанить по ней. Бесило всё: несостыко- ванность, гонимость и страх, и это взбудоражевшее душу желание, побыстрее увидеть жену. Жену ни жену, настоящую или прошлую, но ОН хотел её увидеть и доказать на деле свои слова любви:, Не пить уже завтра, не ругаться, не оскорблять и рабо- тать-работать, хоть где пахать, лишь бы дома стало хорошо,

Неожиданно для него, как всколыхнувший звук, за дверью раздался осторожный голос сына:

— Кто там?

И его затрясло:

Да-да, Яша, это я! Это я твой папка… Ключ найти не могу.

Ему послушно открыли. Свет в коридоре не включался, почему-то давно уже не работал, и ему пришлось снимать свою обувь в мрачном отблеске света, исходящего из большой комнаты.

— Яша! А мама дома? — не выдержал ОН своих опасений.

И именно этот страх, «А вдруг ОНА ушла(!?)», гнал его всю дорогу. Сейчас ОН, как никогда, хотел начать всё сначала и потому не смел себе допустить, что уже опоздал. Ведь один раз ОН уже терял её и второго раза быть не должно.

Да… дома, — погромче ответил Яшка, уже за- шедший в большую комнату.

Хорошо, — сказал ОН больше своему страху и тот ощутимо ушёл.

Однако зайдя в большую комнату, ОН не увидел её. Только Яшка сидел на диване и смотрел теле- визор. И отметивший про себя, что сын его занят своими делами, ОН вышел на кухню.

Включил свет, наивно подумав, что ОНА может

сидеть в темноте. Но её не было. Ему не верилось и взгляд его прошёлся по всем углам. Не было. И ОН, с вновь поднимающимся волнением, даже заглянул в туалетную комнату. Опять не было.

Яша, а где мама?.. — снова волнующимся голо- сом спросил ОН и пробормотал себе под нос. — Что то не найду её.

На его странный вопрос Яшка показал кивком головы:

Там…

И, будто вспомнивший, что в квартире есть ещё одна комната, ОН поспешил к её двери. Открыл, как распахнул, но в комнате тоже был выключен свет.

Ты здесь!? — всмотревшись и уловив лежащий на кровати силуэт, обратился ОН.

Не шелохнувшись, ему безразлично ответи- ли-спросили:

Чего тебе?!

ОН подошёл. Боясь садиться рядом, на кро- вать, сел на пол и хотел было увидеть её лицо, положив свою руку на кровать, но ОНА не позволи- ла этого сделать и отодвинулась от него к стене. ОН испугался. Для него это был плохой знак, но ему уже хотелось говорить.

Я это… я не приставать… и ругаться не хочу, правда. Просто с одним человеком сейчас пообщал- ся… он бывший военный. Где только не воевал. В Афганистане даже участвовал в захвате президен- та, а вот остался без семьи, без дома. Где-то здесь, у нас бомжует. Мы говорили с ним, я рассказал

ему про нас… И знаешь, что он сказал, Не имеет говорит права мужчина терять свою семью». И ведь правда! Семья и особенно с детьми, она же только один раз даётся. А всё остальное, это потом. Это, как за жизнь хватаешься. Вторая, пятая… Да хоть сорок раз можно жениться или замуж выходить. — ОНА молчала и, кажется, лежала не дыша. А ОН выложил бы всё это на одном пересохшем дыхании. Выложил искренне веря и, готов был голову за это отдать. Но ОНА лежала и молчала.

Тогда ОН коснулся её плеча:

Ты слышишь? Ты слушаешь меня!? ОНА одёрнула его руку:

Я слышу! Не надо меня трогать.

Да. Конечно, — с горькой сухостью во рту со- гласился ОН и убрал свою руку с постели. Дыхание перевёл и продолжил. — Будет плохо, честно гово- рю… если мы разойдёмся. Я могу, конечно, уйти, но…

Так уходи!! — всеми силами изнутри встре- пенулась ОНА и умоляюще добавила. — Дай нам спокойно пожить! Найди ты в конце концов досто- инство в себе. Уйди! Оставь нас, пожалуйста.

ОН замолчал. Досадно помрачнел. И, кажется, ещё чуть-чуть и ОН ушёл бы, как всеми гонимый в стае. Но помолчавший и подняв голову, чтоб смо- треть на неё, ОН начал ещё раз и, будто бы сначала:

Ну, мы же любили друг друга. Не было же у нас никакой выгоды. У тебя не было, у меня не было. А теперь что!? Вчера люблю, сегодня не

люблю. Но, как тогда свадебная клятва!? — ОН пьяно усмехнулся своей пришедшей фразе и спародировал её. — Ой, извините, так вышло. Я ошибалась. Так что ли!? И с сыном мы ошиблись, и всё прожитое, так себе… баловство. Захотим, — разойдёмся, а захо- тим, — продолжим жить. Но также не бывает. И мы должны продолжать. Пусть плохо, пусть не так, но надо. Надо, понимаешь. И я хочу, чтоб мы остались вместе.

Прежде не шелохнувшаяся и подчёркнуто уставшая от всей этой гнутой морали, ОНА однако сразу же встрепенулась, голову подняла, сверля взглянула на него из полумрака комнаты и твёрдо убеждённая, ответила:

Нет!!! Не продолжим! Или ты уйдёшь, или я. И, если тебе не стыдно, что мы с Яшкой уйдём…

Да никуда вы не уйдёте! — Не сдержался ОН и повысил голос. Но тут же, взял себя в руки, и потише добавил. — Я никуда вас не отпущу. Вы мне очень нужны.

ОНА снова легла. Легла холодным леденящим камнем, и это пропастью в их отношениях никто не назвал бы. Это больше был нерв оголённый, к которому ни то что прикоснуться, а с которым даже нахождение рядом, уже вызывает невыносимое не-

терпение и боль. Никогда и ни за что, ОНА не жела- ла быть рядом с ним. Сказать, что ОН ей противен,

этого было мало. Сказать, что ненавидит его, но у неё уже не было сил, чтоб испытывать эти чувства. И твёрдо ОНА знала лишь одно:,Никто и ни за что не заставит её простить его. Её покой придёт, когда его не будет рядом,».

А ОН все равно продолжал. Не верилось ему,

что простить нельзя, как и понять не мог:, Почему былого не вернёшь!?. Отчего и усомнился в этой мысли:

Да зачем ты говоришь, Не будем». В чём здесь препятствие(?!), скажи! Или что, я стал таким не прощённым уродом? Где здесь собака зарыта!? Ты не хочешь продолжения семьи!? А я наоборот её хочу! А Яшка интересно хочет или нет!? Давай мы спросим у него, а-то ведь так не честно получается. Сидим тут, решаем за всех. — И, поднявшись с пола, ОН дергано вышел в большую комнату.

Яшка — длинноножка, подтянувший их к себе, по-прежнему сидел на диване и продолжал смо- треть телевизор. Хотя вряд ли мальчишка этот теле- визор смотрел. Лицо его было взволнованно, на- пряжено и беззаботностью ничуть не отдавало. Он, конечно же, всё слышал и несомненно понял, что будет сейчас отвечать. Только отец этого не увидел, не соображал психологически и пытался добиться лишь одного: ему нужна была семья. И само собой ОН желал, чтоб Яшка принял его сторону.

Вот, Яш, иди к нам сюда, — доброжелательным стал его тон.

Яшка же наоборот, он сморщил своё лицо и вмешиваться в споры родителей ему совсем не хотелось:

Ну что ещё, — инстинктивно защищаясь, по- пробовал схватиться он за причины. — Телевизор же смотрю.

Да ладно, оторвись. Иди сюда.

Ей тоже не понравился этот эксперимент и

ОНА приподнялась с постели.

Она появилась на пороге комнаты:

Что ты к мальчишке пристал!? Оставь его в покое. Я не нуждаюсь в его мнении. Я сама знаю, как мне жить и с кем. Но только не с тобой. С тобою легче умереть, чем жить. — И уже устремившимися шагами, ОНА резко прошла мимо него.

Как брошенный и оскорблённый, ОН искривил свои губы ей вслед. Получилось надменно и с ух- мылкой. И тут же был вынесен вердикт:, ОН боль- ше не хочет просить прощения и теперь, в мгно- вение ока, ОН ненавидит её ещё больше. Отчего и взялся ухмыляться вслух:

Надо же, как мы себя ненавидим. Я по-хо- рошему, я на коленях. — ОНА уже ушла, прошла на кухню и ОН, получается, разговаривал сам с собой. — А перед кем!? — Его голос повысился, ОН

теперь не хотел казаться трезвым. Красноречивым, тем более. И, желая, чтобы его слышали, выкрик- нул ещё сильнее. — Что, такая о…уенная королева!? Ходит тут в каком-то замызганном халате… рису- ется. Крепость блин неприступная. Что-то из себя изображает!? Катилась бы лучше куда-нибудь. Или что, не к кому, не зовёт никто. Момента всё ждёшь. Так ты только свистни. Эй, орангутаны, слышите меня, — Разгорячённый и разболтавшийся ОН вышел на кухню. Вышел, чтоб видеть её, и, чтоб испытать удовольствие, от своего словесного садизма. — Слы- шишь, что я говорю! Ты свистни погромче. Скажи им всем, что у тебя собачья течка началась. И всё! И все на выбор.

ОНА презрительно посмотрела на него и при зтом поймала взгляд, его красным блестящих глаз. Глаз откровенно купающихся в собственном циниз- ме. Что ей и захотелось подчеркнуть:

Ты, по-моему, принял сегодня не до конца.

Выражения слабые. Извинения у тебя, как-то лучше получались.

Да! Лучше! Только, что тебе!? — ОН тоже вцепился взглядом в её не примирившиеся глаза и добавочно схватил ее за рукав халата. — Тебе то, чего надо!?

Хочу, чтоб ты оставил нас в покое. Я сама тебе на колени встану, только хватит уже.

Лицо его опять изобразило ухмылку, а ОНА по- пыталась освободить от него свой халат. ОН отпу- стил и цинично продолжил:

Ну да, тебе же условия нужны. Я буду на вокзалах подыхать, а ты здесь, с ебарями своими развлекаться. Неплохо, да!?

ОНА перестала смотреть ему в глаза и зачем-то вспомнила свои старые стихи, которыми увлекалась когда-то:,Полу-граф, полу-подлец. Полу-мерзость, полу-отец. Когда ж ты станешь полным наконец,

Быть мстительно злой, ОНА не могла. По себе знала. Не получалось у неё, а потому смягчилась и ответила:

Дурак ты недоделанный — и уже посмотрев на него с прощальным сожалением, ОНА ушла из

кухни. — Яша, давай выключаем телевизор. Пойдём будем спать.

Да! Конечно, идите… что вам ещё нужно, -

ехидно прокомментировал ОН. А оставшийся в своём мнимо безвыходном положении, ОН, как вовремя наткнулся на хорошую мысль: «Пойду и

выпью ещё. Всем назло и всем не в радость». И уже проглоченный этой идеей ОН ввыкрикнул-скоман- довал. — Не закрывайте дверь! Я сейчас приду.

Теперь ночь властвовала в городе во всём своём обличье. Темень без горящих фонарей, мно- жество тёмных окон, напоминающих пустоту, земля и асфальт, накрытые затемненьем, а распустившие листву кусты и деревья, будто в заговоре с ней припрятали свои неизвестные тайны. Не подойдёшь пока близко — не узнаешь. А близко подойдешь, — можешь и на опасность нарваться.

И прохожих на улице тоже никого уже не было. Поздно. Темно. Хотя перед ним, у магазинчика, куда и ОН направлялся, промелькнула-показалась чья-то сгорбившаяся тень.

Тоже за водкой ходил, что ещё, — продолжая пустотело злиться, буркнул ОН и, преодолев остав- шееся расстояние, тоже зашёл в магазинчик:,День и ночь лавочка-выручалочка. Логово-спасение, для не спящих и недогнавшихся».

Время было ночное. Официально спиртное не продавалось. Это настораживало. Но, если правиль- но подойти к продавщице, поздороваться с ней и тебя признают, как своего, то тебе продадут. А, если нет, то прощай затея.

И потому, ОН заранее изобразил улыбку, в доску своего»:

Доброй ночи, — легко, как на брундершафт,

сначала обратился ОН, к стоящей за прилавком продавщице..

Доброй, — вальяжно отмахнулась она, как от никому не нужных любезностей.

ОН же достал из кармана деньги, давая понять, что клянчить не собирается, и положил их на прила- вок.

— Водки бутылку дай, пожалуйста. И продавщица деньги взяла.

,Есть! Готово!», — счастливым взмахом ёкнуло у него в груди.

И из под прилавка, мало чего боясь, но для приличия, осмотревшись, ему достали манящую бутылку. ОН взял её, не отходя, засунул в рукав и подвёл итоги своей радости: «А вот теперь мне всё по барабану».

Бутылка душу уже грела. Шкуру чесала. Одна она, родимая, ему не изменяла, как собственно и ОН, не стал оттягивать желанное надолго. А потому едва отошедший от этой торговой точки, ОН достал бутылку из рукава, открутил крышку и, шумно вы- дохнув воздух, выпил залпом с горла. Стаканчики ему не нужны. И, содрогнувшись от горечи этила, ОН притворно занюхал ладонью:,Прошла этилуш- ка. Не стошнило». И уловив приятно обволакиваю- щее тепло, ОН шатко направился к дому:,Много ли человеку надо. Выпил и вперёд».

Вот только с новой силой забурлившие мозги опять взялись за старое:, Если нет прощения ему, то и от него не будет. И неужели так трудно было простить!? А ведь ОН поверил капитану, что семья для женщины, это не пустое. И сам поверил, что жизнь прошла не зря, что не предали его, не исполь- зовали, пока казался значимым и интересным. И ведь иначе всё было бы. Нужно было только пове- рить ещё раз. Но ОНА не хочет. Покоя желает».

А как же я!? — ненавистно взглянув на пога- шенные окна их квартиры и сам себя пожалев, и едва не заплакав, ОН, взвыл одиноким волком». И продолжая смотреть на молчащие стёкла, ОН сам же себе и ответил. — Да никак. Совсем никак.

Ночь и пустота вокруг ему по прежнему не отвечали, а такой же одинокой спутницей была лишь пред-подьездная скамейка. Злость и ненависть остыли. Жажда рвать и метать куда-то ушла. Необу- строенность личного исчезла. И опять притягатель- но подумав об притомившейся бутылке, ОН уже обмякло сел-опустился на скамейку перед подъез- дом:,Да пропади ты всё пропадом!».

* * *

А ОНА не спала. Какой здесь может быть сон.

Глаза застыли в одной точке, руки мирно легли вдоль тела, а мысли надвигались одна на другую и ничем не могли ей помочь. Кругом сплошная тео- рия. Одна ОНА осталась в этой жизни. Одна-оди- нёшенька. Родных никого, близких тоже и вопрос

,с чего всё начать? каждый раз приводил её к массе сложностей. Но именно сейчас ею завладела огромнейшая решимость. Принципиальность всё изменить. Отчего призывы к действиям, всё боль- ше сплочились вокруг неё:,ОНА завтра же уйдёт отсюда. Вещи соберёт, когда его не будет дома, и уй- дёт. Потом оставит их на время у кого-нибудь и бу- дет срочно искать жильё. Искать, как задачу номер один. И очень хорошо, что у Яши скоро каникулы.

А за лето они что-нибудь придумают».

И эти мысли-наброски всё больше и больше придавали ей сил:,Она так и сделает. Ждать че- го-то от него уже не стоило. Дальше будет только хуже. Нет и не будет у них больше любви. Это когда-то, еще наивной девчонкой, ОНА слушала его взахлёб и на мир смотрела только его глазами. А сейчас всё ушло. Необъяснимо ушло и всё давно уже высохло. Везде всё сухое. Трескуче сухое. Но ОН не хочет этого понять и, будто насильник-вар- вар, ждёт от неё взаимности. Спивается мужик.

Хотя слово это, — «мужик, мужлан» — ему совсем не подходит. ОН не простой, ОН не такой генетически, каким кажется всем сейчас. И зачем ОН мучает её(?), ОНА никак не может понять. Ведь ОН не был таким. Ведь это не ОН в этой спившейся шкуре и, будто делает всё назло. Хочет спиться, пусть спива- ется. ОНА же ему не нянька. И надо срочно ухо- дить».

ОНА прервала эти мысли, как споткнулась, и закончила их опять неуверенно;,Вот только ухо- дить не получается, как будто человека предаёшь».

Дверь квартиры с грохотом открылась. Этот за- валившийся, горе-семьянин, так сильно отпихнул её, что дверь ударилась об стену. И хлопнул-закрыл её, с ещё большей силой.

Вообще сдурел, — вслух возмутилась ОНА, одновременно услышав, как и Яшка вздрогнул, от этого ночного грохота. Но видно во сне ничего не понявший, мальчишка издал лишь встревоженный звук.

Потом этот заявившийся, Шатун» взялся чем- то греметь на кухне. Всё что-то бурчал, по сково- родкам и кастрюлям шарил, но ворчливо ничего не находил, потому что всё последнее время, ОНА для него не готовила. И получалось так, что спьяну, ОН сам залазил в их продукты. Трезвым, когда был, то стеснялся, а пьяным видно ничего уже не сообра- жал.

И уже невольно ОНА продолжала прислуши- ваться ко всем этим неожидаемым звукам. А его шаги, сопровождаемые пьяным ворчанием, топа- ли-слонялись повсюду и, в какой-то из моментов, дверь в их комнату внезапно распахнулась.

Лежащая с не закрытыми глазами и пытающа- яся лишь догадываться, что ОН там творит, ОНА повернула голову и посмотрела.

Свет с большой комнаты светил ему в спину и ОНА слабо улавливала очертания его лица. Было только безошибочно видно, что ОН держится за ручку двери, и при этом пытается не упасть. ОН стоял и шатался. Стоял и молчал, отчего не выдер- жав напряжения, ОНА возмущённо, но тихо спро- сила:

Чего тебе!? Ты ребёнку спать не даёшь. ОН специально слышно ухмыльнулся:

Что, опять ребёнком прикрываешься. — Речь его резала слух и вконец опьяневшее состояние вполне угадывалось. А, как втемятивший себе, ОН продолжал, не реагируя. — Не надо! Не надо ребён- ком прикрываться. От разговора всё равно не уй- дёшь. Давай, выходи!

Иди, а-а. Какой сейчас может быть разговор!?

Завтра утром поговорим.

А я не хочу завтра утром! От разговора не уйдёшь, говорю тебе. Давай вставай, пока я сам тебя не поднял. Или, что думаешь, я всё забыл. Не-ту-ш- ки. Я ничего не забыл. Давай, по-хорошему лучше вставай. — И, будто ни дверь его держала, а ОН ее отпустил и шатко подошёл к кровати. — Давай, вста- вай! Не надо мне спящей притворяться.

ОНА поднялась. Не из-за боязни подчинилась ему, а с переживанием за сына:,Ведь этот пьяный, ОН же не соображает: спит мальчишка — не спит, ему же до лампочки».

А ОН, злорадно-довольный, что ОНА подня- лась, первым проплелся в большую комнату.

ОНА же закрыла дверь, чтоб их меньше было слышно, несколько шагов прошла за ним и скре- стившая руки на груди, остановилась посередине комнаты. Этот, пьяный концерт» похоже только начинался.

Садись! — размашисто показал ОН на диван и опять некрасиво ухмыльнулся. — А-то стоишь тут… оборону держишь. Так не бойся, бить не буду.

ОНА села на диван и на сказанное отреагиро- вала спокойно:

Так попробуй, если хочешь.

А-а… ну да. У нас же милиция в охране. Э-э

— эй, ми- ли-ция! — Начал кривляться ОН. — Где вы? Бы- ы-стрей сю-да… Нету. Видишь, их нету. А мы вот они.

Говори, что хотел, — оборвала ОНА его крив- ляния. — Мне на дежурство завтра вставать.

Выспишься… не сахарная. Ты сейчас мне лучше ответь, мы будем вместе жить или нет?

Я тебе уже сказала: нет! И извинения твои мне не нужны. Ты без характера человек. Обещания даёшь, что лишнего болтаешь. И один раз я тебя уже простила.

Его глаза мгновенно и возмущенно расши- рились, как будто вспыхнул внезапный огонь, от вплеснутого в него бензина:

Кто чего сделал!? — Его вдобавок затрясло, взбесило. ОН сделал резкий шаг к дивану, вытянув руку, нагнулся и, если бы ОНА не отстранилась, ОН схватил бы её за ворот халата. — Ты что, шала- ва!? Что ты мелишь!? Это я что ли сбежал к своему ненаглядному!? Я!? Бежала так, что сама себя по- теряла. И-и-шь, смотри, запела она… прощальница великая.

Ну да, все грешники вокруг, а ты один у нас святой. Сам уже видно забыл, как в бабах своих по- терялся. — ОНА тоже цинично над ним усмехнулась. Те дни, будто воочию, прошли у неё перед глазами.

Яшке месяц ещё не исполнился, как тебя налево занесло. Так что не надо, ладно.

Пусть, не спорю. Но я в отличии от тебя

семью не бросал. Да захотелось, да отымел, потому что ты уже стала другой. И меня, между прочим, очень даже уговаривали, чтоб я бросил тебя. Но не вышло же. Я сам порвал отношения.

Ох, молодец какой. И гуляю, и не бросаю. Ну прямо кидайтесь на него. Он золотой у нас и сладенький.

Ты что сидишь кощунствуешь!? Игрушку, что ли нашла.

Нет, не нашла. С тобой, к сожаленью, я ниче- го не нашла. Ни тем ты оказался, о каком я думала. Каким точнее представляла тебя.

Теперь издевательски засмеялся ОН:

Каким интересно? С мешком денег(!?), или может с, большим бананом в штанах!?». Так изви- ните, ваших надежд не оправдал. Я только шалашом довольствуюсь. А тебе дворец подавай.

Да какой ещё дворец. Ты Человеком будь. Ты за семью отвечай.

Я отвечаю!

Ну да. Отвечаешь… С бутылкой в кармане.

Я брошу!

ОНА взглянула на него и усмехнулась более открыто, будто увидела перед собой, вместо ожида- емого результата, вдруг получившуюся небылинку:

Не смеши меня, ладно. Я тебе уже сказала, твоим словам грош цена. Ты даже сейчас на ногах еле держишься, а завтра утром первым делом побе- жишь похмеляться.

Не побегу, не бойся.

А я и не боюсь. Мне просто без разницы: кто ты? что ты? Ты хоть залейся этой водкой.

ОН замолчал, будто устал-замаялся. Затем сел на пол, шатким взглядом побродил по углам и

злость в его глазах заметно притихла. Теперь, каза- лось, исчерпалось всё. ОН понимал лишь, что пьян, и это отнимало силы. И отнимало настолько, что ОН даже не смог собрать свои мысли. Вместо них всё шла и шла какая-то разбитость. Хотя ОН попро- бовал сделать ещё одну попытку:

Значит, не прощаешь.

Взгляд её стал жёстким и решительным:

Нет!

Вместе значит, не живём?

Нет! — также жёстко ответила ОНА и тоном ультиматума добавила. — И, если завтра утром, или сейчас ты не уходишь, то завтра же уйду я. И пусть это будет на твоей совести.

В его глазах потухающий взгляд заметно раз- вернулся в обратную сторону. Снова вспыхнула злость, к ней присоединилась ненависть, а чтобы это подчеркнуть, ОН опять поднялся на ноги.

А я тебе уже сказал{!}, ты никуда отсюда не пойдёшь! Или сама иди отсюда! Куда хочешь иди, а Яшка останется дома.

Нет! Яшку я тебе не оставлю.

Злость злонамеренно превратилась в ярость, а ненависть кипяще вышла наружу. ОН приблизился к ней и задышал буквально в лицо:

Ты кто такая!? — ОНА брезгливо отстрани- лась, но ОН успел схватить её за ворот халата.

Схватить и встряхнуть, из-за чего затрещала ткань халата. — Я тебя спрашиваю: кто ты такая!? Мадам по имени жена!? Так ты мне ни жена, ты шлюха при муже.

Но его слова её не трогали и ОНА пыталась освободиться от его вцепившихся рук:

— Отпусти меня! — Ещё упорней и сильнее стала вырываться ОНА. — Отпусти говорю! Или я вызову сейчас милицию.

Задёргалась ОНА. Задёргался и ОН. И, чтоб уго- монить её, ОН влепил ей хлёсткую пощёчину.

Вызывай шалава! Вызывай! — И его удары, уже кулаками, посыпались один за другим.

И вызову гад такой, — слёзно выкрикнула ОНА. И, вырвавшись из под его ударов, ОНА решительно подбежала к телефону. Слёзы обиды и навзрыд, тут же выступили на её вздувшемся от ударов лице.

Дрожаще схватив телефонную трубку и, услы- шав гудки, ОНА быстро набрала 02.

Алло… Алло! — На том конце провода ей наконец-то ответили. И ОНА, как вцепилась, в этот ответивший голос. — Алло! Алло, помогите мне, пожалуйста…

ОН же стоял и смотрел. Смотрел-сомневался, а убедившись, что ей действительно ответили, вспых- нул с новой силой:

Помогите, говоришь. Сейчас я тебе помо- гу. — Телефонную трубку ОН вырвал у неё из рук и отшвырнул её так, чтоб она ударилась об стену.

И тут же, с последующей силой, ОН продолжил избивать ее. Бил уже куда придётся, одновременно отмахиваясь от её защищающихся ударов. — Значит, говоришь, лучше сдохнуть. Так сдохнешь сейчас.

И уже понявший, что совладать с ней не сможет, что ОНА не боится его и отчаянно защищает себя, ОН, взбешённый ещё и этим, выскочил на кухню. Его рыскающий взгляд наткнулся на ножи, а чтобы всё выглядело серьёзно и страшно, ОН схватился за самый большой нож. — Сдохнуть она хочет.

Ещё секунды и ОН, как ворвался, в большую комнату. Один шаг, другой… И видя, что ОН не пугает её, что взгляд его остекленело безумен, ОНА машинально закрыла лицо руками и издала истош- ный крик, похожий на визг от внезапного страха. Но ОН даже не остановился и с лёгким взмахом назад попытался ударить её в живот.

Только ОНА отмахнулась. Чудом отмахнулась. Издала ещё один крик и, сама того не ожидая, спас- лась от удара в живот. Нож распорол ей локоть руки.

Не дёргайся, дура! Сдохнешь всё равно, — уже размахиваясь повторно, обезумевший выкрикнул ОН.

Но ударить опять не успел. ОНА оттолкнула его, как смогла, и ОН, пьяно запутавшись в своих ногах, сначала рухнул на диван, а затем свалился на пол. А ОНА не стала упускать момент: кровь, хле- щущая из руки, дала ей новые резервы. Зажав рану другой рукой, ОНА, не раздумывая, устремилась

ко входной двери и попыталась побыстрее открыть её. Но ОН тоже долго не мешкал. Встряхнул себя остервенело и с жестокостью преследователя вы- скочил следом за ней.

Замок в двери послушно ей открылся. А, чтоб

открыть саму дверь, приходилось отойти чуть на- зад…

Ещё когда-то давно, меняя дверь, ОН поставил её так, что она открывалась во внутрь. ОНА руга- лась с ним, просила переделать, но ОН так ничего и не сделал. И почувствовавшая, как ОН сзади схва- тил её, при этом споткнулся обо что-то и навалился на неё, ОНА с сожаленьем подумала именно об этом. ОН не исправил дверь и, будто знал, полупод- лец», что убежать ОНА не сможет.

Помогите!!! — Вцепишись в захлопнувшуюся дверь, изо всех сил закричала ОНА. Но здесь же по- няла, что уже никто помочь не сможет, потому что почувствовала удар и, как что-то совсем не больное, кольнуло у неё в боку.

А ОН всё продолжал кричать:

— Лучше сдохнуть говоришь. Так сдохни!

И в другом уже месте у неё кольнуло ещё раз.

,Убивает», — сдаваясь, поняла ОНА и покидаю- щие тело силы срау сделали её безвольной.

Пьяный-пьяным, но ОН тоже это почувство- вал. С ним уже не дрались, не кричали и, как-то уж совсем неестественно, ОНА опустилась на пол.

— Убил, — мгновенно осознавший произошед- шее, пробормотал ОН себе под нос… И его пьяная невменяемость улетучилась-исчезла из его созна- ния.

Вместо злости вдруг пришло сожаление. Оно враз отрезвило его, внесло сумятицу и страх, и тут же побудило к действиям.

Будто мерзость в руке, ОН отбросил нож. Затем

нагнулся к ней, подсунул руки под голову и потянул её на себя. ОНА шевельнулась, от боли простонала и даже помогла ему, оттолкнувшись ногой от двери.

ОН протащил её к свету, в большую комнату и, увидев её, плавающие глаза», то пытающиеся открыться, то снова закрывающиеся, ОН и сильно, и взволнованно встряхнул её:

Не надо… держись. Пожалуйста, держись. Не закрывай глаза, — продолжая, встряхивать её, взмо- лился ОН.

И ОНА, словно хотела его послушаться, борясь со своими, без её воли закрывающимися глазами.

Дурак ты у меня, — в какой-то из моментов, вцепилась ОНА в него своим уплывающим взгля- дом. — Всё равно получилось бы хорошо. А теперь уже нет… И Яша теперь как, я уже не знаю.

Хорошо… хорошо всё будет, — стало трясти

его.

Нет, уже не будет, — еле слышно проговорила

ОНА.

А сзади вдруг раздался осторожный голос Яшки:

Пап, а что это с мамой?

К страху за неё присоединилось волнение за сына:

Ничего, Яша, ничего. Ты не волнуйся… Ты иди к себе в комнату.

Но Яшка спросил ещё раз:

А почему тогда у мамы кровь? Ты её порезал что ли?

Нет-нет, сынок, ты что!? Мы так, мы не серьёзно, — испугался ОН догадок сына. И не желая больше оправдываться перед ним, ОН снова вгля- делся в неё. Взгляд получился долгим и дрожащим. Но ни один её мускул уже не отреагировал на него.

— Постой! Постой не засыпай, — начал трясти ОН её. Но, чем лихорадочнее тряс, тем больше понимал, что её уже нету. И ОН взвыл, как проклятый стаей. — У-у — ушла…

ЧАСТЬ 2

Баба Фрося. Ефросинья Васильевна. Баб- ка-партизанка, — в прямом и переносном смысле. От старости лет своих сама, как высохший осенью стручок фасоли. Ноги длинноватенькие и худые,

и оттого до сих пор еще шустровато подвижные. Руки, под стать ногам, такие же длинноватень- кие и худые, но они уже свисли к низу и лишний раз старались не подниматься. А спина, наоборот, коротенькая, и тоже, уже уставшая выпрямляться, с удовольствием приняла чуть сгорбленное состо- яние. Руки сморщились, лицо. Вокруг маленького рта образовалось множество испещрений. Как и

выразительные когда-то глаза, способные смотреть на все с лучезарностью, тоже покрылись сетью тончайших морщин. И эта женщина была теперь самым тихим жильцом в этом доме. Поболтать, — особо не любитель, она лишь приветливо со всеми здоровалась и тихо исчезала за подьездной дверью. Как также тихо, каждый раз и появлялась из-за нее. Она была со всеми только, с мирным здравствуй- те», хотя еще неповзрослевшей девчонкой, успела вместе с матерью убежать к партизанам.

И ей, как обычно, в эту ночную пору не спа- лось. Лежала на своей мягкой кровати, на доброт- но собранной перине и время от времени щёлкала пультом от телевизора, чтоб ещё чего-нибудь посмо- треть. И вдруг услышала крик. Отчётливо услышала и сразу же, как на незабытой войне, прислушалась

к нарушенной тишине. И не ошиблась, потому что спустя ещё фрагмент, она убедилась уже оконча- тельно: соседи кричат за стеной. Не хорошо кричат, истерично, хотя и у них так частенько бывало.

И эти выводы насчёт своих соседей, баба Фрося сделала уже давно:,Она смурная ходит и неулыб- чива. Он пьет очень часто. Недружелюбная семья, неладная, а вот мальчишка у них хороший, — привет- ливый, ласковый и грубить ещё не научился».

И сон теперь бабе Фросе, как рукой сняло.

Опять всё близко к сердцу приняла, отчего подня- лась с кровати.

Поверх длинной ночной рубашки она накину- ла свой любимый махровый халат, самой же себе подаренный, и надломлено сгорбленная, от всяких житейских забот, она взялась слоняться по квар- тире. Всего лишь один вопрос разом одолел её:,И чего вот они кричат(?), в такой поздний час».

Однако вразумительного ответа, чтоб с чётким объяснением, ей никто бы не дал. Старушка давно уже жила одна, а это распыляло ещё больше. И мо- жет в конце концов, она легла бы обратно в постель, смогла б успокоиться и снова взяться за щёлка-

нье пультом, но вдруг опять отчётливо услышала истошный крик:,Помогите!». Один сначала раз и почти следом за ним второй, ещё более громкий и раздирающий.

Баба Фрося замерла. Будь она мужиком или хоть помоложе, вмешалась бы обязательно, долго бы не раздумывала, а так какой с неё будет помощ- ник. Сама уж едва живёт, разменяв свой восьмой де- сяток. Но и остаться безучастной, она уже не могла. Жизнь не так её воспитала и сколько чужих она жизней спасла, только Бог и считает.

,Постучаться к ним в дверь и спросить в чём дело, я не смогу». — Медленно, но верно взялась рассуждать она:,Этот же пьян поди. Пошлёт меня куда подальше. И он скорей всего пьян. А значит нужно быть очень тихой».

Эти встревожившие её размышления не позво- ляли быть пассивно нерасторопной и быстро послу- жили призывом к действию. Если тихой надо быть, то значит осторожной. И ничего ничуть не боясь,

а лишь подпоясав свой любимый махровый халат, баба Фрося вышла на лестничную площадку.

Лампочка в подъезде горела только где-то внизу.

И сейчас бабе Фросе этот свет как раз был не ну- жен. Полутемень-полумрак её прятал, придавал та- инства, а надетые на ногах тряпичные тапки вообще позволяли не слышно подойти к соседской двери. А потому тихонечко подойдя и прислонив ухо, Ефро- синья Васильевна прислушалась…

Сначала ей возня какая-то послышалась. Без криков, без шума. Затем звуки раздались непо- нятные, лишь подтверждающие ее догадку, что в квартире что-то происходит… и вдруг разнесся этот страшный крик, неуточненный крик, чтоб кто-то и куда-то не уходил.

Услышав такое и, как человек, повидавший даже беса», баба Фрося отстранилась от двери. Ото- шла чуть подальше, на безопасное расстояние, пото- му что этот странный выкрик и отдельные возгласы, ей сразу как-то не понравились. И удивительно, что он один кричал, а её уже не было слышно.

«В милицию надо звонить», — чётко вынесла она определение и также тихо вернулась к себе в квартиру.

* * *

ОН понуро и скорбно продолжал сидеть рядом с нею. Уставившись, смотрел на пол, отрешённо разглядывал руки испачканные кровью и всё пы- тался найти хоть какой-нибудь магический знак, который вернул бы его в действительность. А, если вернуть не получалось, ОН вьедался в её неподвиж- но лежащее тело своим стекленеющим взглядом.

Искал-ловил глазами дыхание, щупал, проверял осторожно и всё хотел убедиться, что ОНА ни мерт- ва. Но и это у него не получалось. ОНА не дышала, не пульсировала и люди так долго притворяться не могут.

Потом ОН странно забылся. А пол, теперь расплывшийся перед глазами, вдруг стал пристани- щем людей, на живых совсем не похожих. По-на- стоящему не похожих: искаженно кричащих, безобразно изрезанных, с кровью тёплой и скользкой на ощупь… и именно это осязание крови, вонзительно пугало его. И только яшкин плач, слабо доносящий- ся из другой комнаты, иногда возвращал его дей- ствительность:,Сынишка, конечно же, всё понял». А потому не надо его обманывать, как будто ничего не случилось. Случилось. Очень даже случилось.

ОН, его папка, зарезал его маму, которая лежит сейчас пе!ред ним и за всё это время, хоть бы раз шевельнулась. Словно ушла куда-то, а тело забрать забыла»..

В дверь, в квартиру раздался требовательный стук:

— Откройте! Милиция.

Но Он не сдвинулся с места. ОН никого не ждал, общаться с кем-то не напрашивался и вряд ли соображал: зачем там кто-то стучится.

Однако, в дверь опять постучались, уже более требовательно и с однозначным намёком, что дверь для них не помеха.

Яшка слышал первый стук, услышал и вто- рой. И не ожидая, откроет ли дверь отец, он сам выскочил из комнаты в коридор и побыстрей от- крыл замок, пока ему не помешали. Что здесь было сильнее, жалость к маме или страх перед отцом,

испачканным кровью, Яшка не взвешивал. Не думал над этим, но очень почему-то захотел, чтоб люди, стучащие в дверь оказались с ним рядом.

— Милицию вызывали? — Словно выросшим ве- ликаном, со строгим поставленным голосом, спро- сил один из двоих милиционеров.

Выскочивший из своей комнаты и дверь ещё не открыв, Яшка заранее рад был увидеть их, (они ж приехали спасать его и маму), но едва он увидел их, нависших над ним из темноты, как сразу поте- рял дар речи и почти машинально замотал головой:

,Нет. Я никого не вызывал». И получалось, что он честно сознался: лично он не вызывал никого.

Тогда, этот дядечка-милиционер, с виду боль- шой и весомый мужчина, собрался что-то возразить и возмутиться, но не успел. Оставляя дверь широко открытой, Яшка догадливо отошёл вглубь коридо- ра и, тем самым дал понять, что пропускает их в квартиру.

Один за другим они вошли и, сразу увидев след, уползающей» крови, как встряхнули себя, и уже приготовившись ко всему плохому, заглянули в комнату:

О-ё… — по-человечески расстроено отреа- гировал заглянувший первым и здесь же, оценив обстановку, добавил. — Да-а. Поздненько… А этот, похоже, наш горе-убийца.

По-хо-же, — тоже вглядевшись в сидящего на полу мужчину, поддержал второй милиционер. В отличии от первого, мужчина средних лет и с мягко светлым волосом на голове. Затем он перевёл взгляд на Яшку и четко спросил у него. — Это твоя мама?

Яшка согласно покачал головой и сильно вол- нующимся голосом выдавил:

Да. Мама.

А кто с ней это сделал?

Вопрос превратился ударом в пах и яшкин

взгляд заметался внутри него. Глаза сначала ушли куда-то, побегали там, пометались, но не найдя ничего спасительного, вернулись на поверхность. Только на дяденек милиционеров, он старался уже не смотреть.

Что он знал про них? Ничего. Откуда так вол- шебно появились, тоже не ясно. И знал он только одно: они ловят преступников. Видел это в кино и на улице на них смотрел:,Если сделал что-нибудь такое, то за это посадят в тюрьму». Но, чтобы это сделали с папкой, он, как-то сразу же не захотел.

Он даже снова онемел от опасения и всё метался в поисках ответа.

В вопрос напарника вмешался первым вошед- ший дяденька, по толстому большой и весомый, и вдобавок с синей фуражкой на большой голове:

Да ясное дело, что он. Сам посмотри, как мальчишка напуган… Да и этот весь в крови. Я поэтому, что думаю, мы этого давай в машину, а то бузить здесь начнёт. И вызываем группу. Пусть смо- трят да протоколируют. Что нам здесь особо.

Ну да… Согласен.

А Яшка, всё ещё за всех переживающий и страху натерпевшийся, просто стоял и смотрел. И это было уже не кино. С коротким окликом, Эй», его папку, как не лёгкий мешок, подняли с пола и, долго не церемонясь, с надеванием наручников, щёлкнувших у него за спиной, ощутимо подтолкну- ли вперёд.

Пошли! Чудо пьяное. Завтра протрезвеешь, одуреешь.

И до последнего смотревший на папку, как его уводили, Яшка не выдержал и заплакал. Сквозь плач на мамку посмотрел, что она подниматься не хочет, на пустоту распахнутой двери, вдруг став- шую враждебной, и, не сумевший сдержаться, заплакал навзрыд.

* * *

Тихо, по-партизански, щёлкнул замок соседней двери и в её притемнённом проёме плавно пока- залась фигура бабы Фроси. Она, как охотник за пугливой дичью, как истинная партизанка до мозга костей, осторожно и слегка крадучись, вышла на лестничную пплощадку. Прислушалась ко всему во- круг и для полного спокойствия, посмотрела между перилами вниз. Было тихо. Шагов никаких и никто подъездной дверью внизу не хлопал.

Также осторожно, обстоятельством понимая, что квартира чужая, она переступила порог, прошла коридор с отсутствующим светом и заглянула в большую комнату.

Заглянула и обомлела, прикрыв от испуга рот:

— Батюшки… убил, — машинально помолившись всем святым, только и смогла произнести она.

Для нее сомнений не было: соседка мертва.

Будь по-другому, то её спасали бы. И постепенно, потихоньку бабе Фросе всё становилось ясным: увидела нож, невиновато валяющийся на полу, след не высохшей крови, ведущий из коридора в комнату, а крики о помощи, которые она услышала, дорисо- вали ей произошедшее здесь: ОН бил-убивал её, а ОНА защищалась,

,А где же мальчишка!?» — опять испугавшись, опомнилась она.

И уже собравшаяся посмотреть его в другой комнате, она отчётливо услышала голоса, подни- мающихся по ступенькам мужчин. Ей стало жутко неудобно, что она без них, и тайком, зашла сюда:

,Что ещё они подумают?».

Только было уже поздно и баба Фрося настрои- лась на встречу с ними, как на божью волю.

А моменты спустя, все так и получилось. Под- нявшись в квартиру, милиционеры просто не ожида- ли увидеть, не пойми откуда взявшуюся старушку.

Старенькую, сухощавенькую, в тапочках на босую ногу, но при этом пышно одетую в лохмато-махро- вый халат. И, которой несколько минут назад, в квартире просто не было. Но вдруг, как манна небесная, зачем-то оказавшуюся на месте престу- пления.

Здра-а-вствуйте, — удивлённый вопроситель- ным любопытством произнёс один из них, мужчина большой и весомый. — И, что мы здесь делаем?

От неловкости положения и в оправдание, как будто действительно воришку поймали, баба Фрося сначала показала рукой в сторону своей квартиры:

Я соседка… Я напротив живу, — и, как с по- требностью сказать пароль, она поуверенней до- бавила. — Это я вас вызвала. Услышала, что кричат «помогите», и решила вам позвонить.

— Ну и правильно сделали. — Остался доволен он ответом. — Пораньше бы только. Глядишь, успе- ли бы.

Кто ж знал, кто ж знал, — принявшая всё близ- ко к сердцу, пролопотала баба Фрося. И здесь же спросила у них. — Я вот только мальчишки не вижу. Убежал что ли куда? Или не было вовсе.

Да нет. Здесь был только что, — подсказал ей второй полицейский. Но сам же, засомневавшись и спохватившийся, он метнулся мимо неё и открыл прикрытую дверь.

Открыл и ззаглянул. Однако волнение оказалось напрасным. Ручонки под головой, коленки подтянув поближе к животу, Яшка лежал на своей кровати.

Лежал и не двигался, чем-то умилённо напоминая маленького щеночка, только что обиженного всеми.

Там?! — волнительно спросили сзади.

Да-а. На кровати лежит.

Ну и хорошо, а то еще с мальчишкой нам проблем не хватало, — успокоился большой и весо- мый дядечка. А после недолгих своих раздумий, он обернулся к бабе Фросе. — А вы не могли бы, пока забрать мальчишку к себе. Тут сами видите, что тво- рится. Ни место ему здесь. Да и люди сейчас прие- дут. Сами понимаете, зачем мальчишке это видеть и слышать.

Да-да, конечно. Я постелю ему. Уснёт может быть.

Ну да, и я о том же.

Хорошо-хорошо, — даже обрадовалась баба Фрося и поспешила сама увидеть Яшку.

Он лежал всё также неподвижно. Втянулся в себя от тоски, к кровати прижался и, судя по поде- ргивающимся векам, мальчишка всё слышал и не спал.

Яша… Яшенька — коснулась баба Фрося его плеча и он открыл глаза. — Яша, давай, пойдём ко мне. У меня полежишь, покушаешь может. Пойдём.

Но Яшка категорически замотал головой:,Нет.

Не пойду».

Следом за бабой Фросей, к кровати подошёл большой и весомый дядечка:

Нет, Яша, надо пойти, — проговорил он поставленным голосом, уже знакомым Яшке, хотя чуть мягче при этом добавил. — Это нужно, пойми. Для нашей работы нужно.

Неторопливо, но послушно Яшка поднялся с кровати. Дяденек милиционеров он побаивался

всегда, или точнее насколько хватало памяти. Ещё мама ему говорила, что, если он будет плохо себя вести, то она отдаст его этим дяденькам. А потому, ничуть непрекословя, он вышел из своей комнаты.

Вышел, опять наткнулся взглядом на лежащее тело матери и с той же возникшей дрожью, лишь осознающей, что случилось нечто страшное, он вы- шел из квартиры. И баба Фрося, такая же послуш- ная, как и вся беспомощная старость, пошла за ним следом:

Заходи, мой хороший, заходи… Будь у меня, как дома, — открыв незапертую дверь, ласкаючи пролопотала она и пропустила Яшку вперёд. — Про- ходи. Садись пока, где хочешь. Хочешь в кресло сядь, а хочешь сразу за стол садись, я тебе покушать разогрею.

Нет, я не хочу… Спасибо, — тут же отказался Яшка.

И до женщины доходчиво дошло, что уговоры здесь ни к чему. И люди в формах милиционеров, ей тоже здесь не помогут. Самой теперь ей нужно, как-то ладить с мальчишкой.

Ну тогда утречком покушаешь. Сейчас ля- жешь, поспишь, а завтра… — Баба Фрося запнулась. Язык не находил нужных слов и она едва слышно закончила. — Видно будет. Видно. — Чтоб загладить этот скомкавшийся разговор, она засуетилась по квартире и при этом продолжила лопотать. — Сей- час… Сейчас постелим тебе, и спать.

Давно уж преклонных лет женщина, никак не могла успокоиться: и эту важную миссию ей дове- рили, всё-таки соседский мальчишка, и за него она вся изпереживалась, как бы чего не натворил с со- бой, да и мало ли всякого. И вдобавок, ко всем сва- лившимся на неё нелепостям, в её голове начинал собираться сплошной сумбур, едва она только на- чинала думать про завтрашний день:, День, каким он будет? И, что вообще будет? Надо родственников мальчишки найти. Самой сложа руки ни сидеть, когда ещё они узнают, что такая беда приключилась А надо помочь, — это ясное дело. Вот только с чего всё начать? И как это будет выглядеть?»

И эти бегущие один за другим вопросы стали цепляться к ней, как кем-то брошенный на одежду репейник. Об них и подумать даже было страшно. Давно с ней такого не было и сердце больным отголоском почувствовало:, В её тёплую старость пришла незванная беда».

Пока баба Фрося снимала со своей кровати простынь и наволочку, и застелила чистым бельём, вынутым из старого комода, Яшка всё это время на- блюдал за ней, при этом незаметно отрываясь, чтоб разглядеть убранство квартиры. Уж больно религи- озно она выглядела.

Как он понял, квартира была однокомнатной. Стены и потолок странным образом были покра- шены какой-то белой водянистой краской, а никак у них с наклеенными обоями. Но что самое впечат- ляющее, что увидел он, так это множество разных икон, буквально облепивших все стены и углы.

Старых уже икон, местами облупившихся, в кото- рых только воображение поймёт, что на них раньше было написано. И создавалось такое впечатление, будто не в квартиру он попал, а в маленькую до- машнюю церквушку, с обязательной в ней лампа- дой.

Баба Фрося, женщина век почти прожившая, сразу заметила, как Яшка благоговейно уставился в притягивающий образ над лампадой и поспешила объяснить ему:

Это всё мне от мамы осталось, а ей, что-то от её мамы. Они то очень верующими были. Моли- лись, жили подобаючи, а я всё как-то не очень. И жизнь не такая была, и учили нас по другому, да и времени может быть не было, чтоб думать об чём- то другом. Поднимали страну из разрухи, хозяйство восстанавливали… А сейчас всё это, как память. Вот только кому передам её, сама не знаю. В цер- ковь, может, отнесу. Хотя сама в неё можно сказать не ходила. Так только, если свечку за кого постав- лю. — Разговаривая и вспоминая что-то своё, баба Фрося закончила стелить постель, подушку взбила, чтоб мягче спалось, и отошла от кровати. — Давай, Яша, ложись. Как говорится, утро вечера мудренее. Ночь поспишь, а утром видно будет.

А вы куда ляжете? У вас же больше нет кро-

вати.

Женщина ласково улыбнулась, а множество мелких морщинок вокруг глаз и губ, ответили вза- имной душевной добротой: хороший мальчишка, внимательный.

Вслух же баба Фрося успокоила его:

— Да как же нету. Всё у бабушки есть. Так что, милый мой, ты за меня не волнуйся. Я пока на кухне похлопочу, а потом и лягу. А ты раздевайся и ложись. Я выключу свет. — И, чтоб мальчишка не перечил, баба Фрося выключила свет и вышла на кухню.

Она, конечно же, без всякого умысла, вроде как обманула Яшку: никаких хлопот на кухне у неё не было. Специально ушла. А потому она тыкнулась туда-сюда и причитаючи присела на стул. Тяжко что-то стало ей. И на душу, и на сердце беда нагря- нула-свалилась, как на лето снег. А ведь ещё час назад, или пусть даже два, она беззаботно покрях- тывая, лежала в своей постели и маялась только одним:, Чего б ещё по телевизору посмотреть».

И на тебе! Такая беда приютилась;,Мальчишка враз осиротел, хоть и при живом отце. Когда ж ещё теперь из тюрьмы воротится. И ведь настолько мальчишка мал ещё, что понятия не имеет, как резко изменилась его жизнь. О чём только думал отец?! И всё эта водка проклятая. И милиция ещё в квартире. Начальство их сейчас приедет. Мальчишку б только не трогали. Забудется пускай и как-нибудь уснёт…

Однако и Яшка тоже не мог уснуть. Из кух- ни, от включенной лампочки, к нему в комнату, на стены и на потолок падал её немерцающий жёл- тый свет. Он придавал предметам свои оттенки,

а от них, замысловато искажаясь, уже иначе вос- принималось всё вокруг. Блики на иконах теперь заговорили по другому. Им подыгрывали тёмные, как пятна, тени. И всё это, как неведомо молчащее, завороженно втягивало в себя. И может ещё поэто- му Яшке не спалось. С ним такого в его комнатке не было. А здесь каждый образ зачем-то начал с ним разговаривать и каждый по отдельности внушал ему своё. Внушал не живое, не доброе и потому стано- вилось страшно:, Мамы больше нет. Папы тоже нет. И, будто не сами они ушли, а их забрали эти образы. Боги-молчуны,

В какой-то момент, из кухни в коридор, послы- шались мягкие шаги бабы Фроси. Затем, щёлкнул замок и с лёгким скрипом открылась входная дверь. С тем же скрипом она и закрылась, забрав с собой и мягкие шаги.

По этим не сложно читаемым звукам Яшке стало понятно, что баба Фрося вышла из квартиры.

А вот зачем и куда(?), стало встревожено непонят- но… и он поднялся с кровати. Обратно оделся тихо- нечко, чтоб не заметил никто, и постарался также тихо дойти до двери…

Люди в милицейской форме, двое из них уже знакомые бабе Фросе, и без неё появившийся муж- чина в штатском, они каждый занимались своим делом. Уже знакомые ей полицейские были больше наблюдателями, кисло ожидающими, когда всё это закончится, в то время, как мужчина в штатском,

с подвешенным на груди фотоаппаратом, что-то внимательно изучал, что-то фотографировал и всем своим видом давал понять, чтоб ему не мешали.

Из кухни, мимо бабы Фроси, — уже и без того почувствовавшей себя ни к месту, — прошёл ещё один мужчина в форме капитана и, неодобрительно взглянув на неё, с недовольством спросил:

А вы собственно кто?

Уже второй раз стыдясь и краснея, и кажет- ся уже уставшая быть лишней, баба Фрося опять растерялась, почувствовав перед собой ещё более крупного начальника. Но хорошо, что в его вопрос, чтоб самим за посторонних не досталось, вмешался большой и весомый дядечка.

А это она забрала мальчишку. Соседка. Она же и звонок сделала.

Ясно, — удовлетворённый ответом отреагиро- вал капитан и неожиданно вежливо поинтересовал- ся. — Вы извините, как вас зовут?

Ефросинья Васильевна… соседка я их, — слегка волнуясь, добавила баба Фрося.

 

Да, хорошо, Ефросинья Васильевна. Как он там?

 

Спать положила. Кажись, уснул, — чувствуя

себя обязанной доложить, по-матерински заботливо ответила баба Фрося, но прежде этого отметила, что тело соседки уже увезли. Только контур от неё остался, начерченный мелом.

Над чем-то подумав, капитан изложил ей, что нужно сделать дальше:

Мы здесь практически всё закончили. Сей- час уже уедем, а поэтому хотел бы вас попросить, присмотрите за мальчишкой ещё день другой, а я за это время свяжусь с отделом опеки, а они уже сами решат: Как? Куда? Не затруднит вас эта просьба.

Да нет конечно. Я и сама с ним похлопочу. И звонить никуда не надо, — сразу и обрадовалась, и встревожилась баба Фрося. — Всё хорошо у нас будет.

Нет, как же не звонить, — усмехнувшись над приятной простотой, однако огорчил капитан. — Я должен это сделать.

И баба Фрося побоялась перечить: Хорошо. Сделаю всё, как вы скажете.

Вот и спасибо. И тогда квартиру мы тоже опечатывать не будем. Закроете сами. А ключ от неё в двери.

Да, как скажете, — уже с грустной готовно- стью согласилась она. — Закрою, присмотрю. Вы не сомневайтесь.

И, как решивший ещё один вопрос, капитан переключился на своих коллег:

Ты как, Александрович?

Человек с фотоаппаратом на груди, уже скорее ожидающий этого вопроса, ещё раз и прощально осмотрел всё вокруг и проявил своё мнение:

Бытовое. Сам же видишь, что здесь особо искать.

Согласен. Загадок особых нет. — После чего он подошёл к обрадовано всколыхнувшимся ми- лиционерам и поочерёдно пожал им руки. — И вам, мужики, спасибо. Да спокойно дежурство сдать.

Да что там. Первый раз что ли, — отшутились они и тоже, пожелав всего хорошего, дружно скры- лись в полумраке подъезда.

Капитан же ещё раз подошёл к бабе Фросе:

Ну всё, мы тоже поедем, а вы, если что слу- чится, вызовите нас через 02. Отделение, Перво- майское».

Да что уж случится. Случилось уже.

Да-а, — коротко, но сочувственно согласился с ней капитан и, чтоб избавиться от возникающей паузы, тоже направился к выходу.

Проводив его уходящим взглядом и скорб- но окунаясь в атмосферу опустевшей квартиры,

баба Фрося спохватилась, как забывшая что-то, и в следующий же миг живенько выскочила на лестнич- ную площадку. Прислушалась. Услышала спускаю- щиеся шаги и тихонечко выкрикнула:

А можно вас спросить? Шаги внизу остановились:

Да. Я вас слушаю.

А я могу хоть чуть-чуть убраться у них. А

то…

Да, можете, — без всяких трудностей ответи-

ли ей и шаги продолжили удаляться.

Можно, — вслух успокоилась баба Фрося и, переводя дыхание, вернулась обратно в квартиру. Что она хочет смыть, она уже знала: ей нужно вы- мыть от крови полы.

А Яшка тоже, как подрастающий партизан, продолжал стоять под дверью. Что-то он услышал, чего-то нет, а когда догадался, что баба Фрося оста- лась одна, то не смог удержаться и вышел из чужой квартиры. И вовсе не любопытство верх взяло, а просто он должен был знать, что происходит в его квартире.

А-а… Яша. А чего не спишь? — увидели его.

Не знаю, не спится.

Понятное дело. Понервничал маленько, — уже начав мыть полы, мыть с коридора, где было больше всего крови, постаралась быть спокойной баба Фрося.

При этом же, сама взволновавшись, чтоб мальчишка не увидел всего этого житейского ко- щунства, она быстро положила половую тряпку в небольшой таз с водою, подхватила его и раз-

вернулась к туалетной комнате. Тем самым, она и Яшку пропустила в квартиру, и забрала от его глаз подальше этот таз с водою, уже густо разбавленной кровью.

Вдруг за спиной у неё раздался встревожен- ный голос Яшки:

А где мама?! Куда она делась?!

И с испуганно-встревоженным лицом, из-за спины бабы Фроси, он все-таки неожиданно для себя увидел, как из таза в унитаз, вылились ошмёт- ки крови. Грязь от пола, муть воды и эта сгустивша- яся кровь.

,Будь оно неладно. Плохо получилось», — скон- фузилась баба Фрося.

Но также умело она не стала заострять вни- мания и, повернувшись к Яшке, придала своему голосу спокойную интонацию:

Так увезли ведь маму. Ты пока был у меня, её и увезли. А ты спал бы, чего не спишь.

Однако Яшка проигнорировал её пожелания, ответив коротко и своевольно:

Нет. Я не хочу.

Ну, как хочешь. Сам большой уже.

В комнате у себя посижу.

Ну и правильно, посиди, — всё тем же убаю- кивающим тоном согласилась баба Фрося. Ей и са- мой так было легче, чтоб над душой никто не стоял.

И спокойствие это, как незаметное прикрытие, сразу же исчезло, едва Яшка закрыл за собою дверь. Уж старость-то всё понимала. Её руки и ноги уже мысленно продолжили мыть полы, а голова нека- зисто заполнилась проблемами завтрашнего дня, которых мальчишке знать ни к чему. Не понял он ещё несмышлёныш всей нависшей над ним беды.

Как и она когда-то, полной сиротой оставшись, не сразу всё поняла.

* * *

Рассветало. Мягко и тепло рассветало. Ещё один погожий день приносила людям природа. Яс- ное нежное небо, ещё нежнее встающее солнышко и к ним во всю расщебетавшиеся хулиганы воро- бьи. Они ведь тоже сорванцы почуяли, что будет лу- чезарный расслабляющий день, — этакая блаженная радость, после ушедшей зимы. И секретница-ночь, она молчаливо и бесследно исчезла, даже намёка о себе не оставив.

А баба Фрося так и не уснула. В своей кровати, дома бы у себя, она б лежала старенькой короле- вой и этот ласковый рассвет ещё долго манил бы

её к себе. Уж что-что, а понежить своё дряхленькое тельце она любила.

,Хватит уже, отвставалась», — тешила она себя. И тело ее, кажется давно уж приманенное словом, нега, не спорило с нею.

Но этим ранним утром она потешить себя не смогла. Причин было много. И дом ни её, и вместо кровати чужой диван, лечь на который было мни- тельно, и плюс боязнь за мальчишку, что так и ус- нул, не раздевшись. Умаялся, видно, сидеть и оттого позволил себе прилечь. На бок прилёг, коленки к животу подтянул, да так и забылся бедняжка. При- рода требует своё. Ей же не спалось и еще по одной причине. Этих последующих три христианских дня, отпущенных для похорон, у неё будут расписаны буквально по минутам. Самой придётся хоронить.

Нет, оказывается, у них родных. Никого нет. Она уже спросила у мальчишки. Не слышал он ни о ком и никогда к кому-то в гости они не ездили.

Неожиданно для неё из своей комнаты вышел Яшка. Растерянный, взлахмоченный, волосы на голове торчком, до конца не проснувшийся, но на ходу застегивающий пуговицы своего коротенького пиджачка, он хотел однако выглядеть целеустрем- ленным.

А что ты встал?! — Одновременно и удиви- лась, и взволновалась баба Фрося. — Ведь рань ещё такая.

Нет, в школу пора, — по-взрослому и серьёзно пробурчал ей Яшка. И далее, не желая объясняться, он деловито прошёл на кухню.

Сидя в большой комнате, на стуле, у окна и прежде вместе с утром размышляя, Баба Фрося едва с него не упала:,Какая может быть школа?!». Но в следующий же момент согласилась:,Пускай. Страшного нет ничего». И затаив дыхание, она при- слушалась, что произойдёт дальше.

Её волосы, как поседевшая серая сталь, уже давно потеряли свой лоск. Они выпадали у неё пучками и стали прилизанно редкими. Её глаза, по- чему-то очки отвергавшие, уже давно забыли, когда читали последний раз. Спина согнулась, как надгор- билась. И только слух её не подводил, оставшись всё таким же чутким. А потому она без затруднений уловила, что на кухне включенная вода, зашуршала в подставленной кружке.

,Так что ж он воду пьёт», — ошалело всколых нулась она и тоже поспешила на кухню.

Уже в её присутствии Яшка допил воду из кружки, поставил её и собрался исчезнуть из кухни. Но баба Фрося решительно задержала его, загоро- див проход в коридоре.

И что(!?), это твой завтрак.

Я не хочу, — в своем сонном духе ответил ей Яшка.

Но баба Фрося сдаваться не желала:

Нет, ничего не знаю. Сейчас давай пойдём ко мне и быстренько покушаешь.

Но я правда не хочу! — изменившимся голо- сом, чуть ли не взмолился Яшка. — Я утром ни ем никогда. Я в школе потом покушаю. Мы с мамой всегда так делали.

Слова, Я не хочу», бабу Фросю никак не остановили бы. Дети любят капризничать. Но по- следние аргументы её почти убедили:, Может так и впрямь у них было заведено, И ей ничего не оста- лось, как отойти в сторонку.

Так может я денег тебе дам, — опять спохва- тилась она.

Но Яшка и здесь её успокоил:

Нет, спасибо, у меня есть. Мне мама вчера давала.

И от опекающей решительности, у бабы Фро- си окончательно ничего не осталось. Хотя ей хоте- лось всё видеть по другому и она знала: как?! Всю ночь ведь не спала и обо всём подумала.

Ты только после школы домой иди, ладнень- ко, — подстраховалась баба Фрося.

И Яшка с ней согласился.

* * *

Лучик окрепшего солнца заглянул и в камеру. Слабенький, едва пробившийся сквозь решётку и жалюзи, он не слепящими пятнышками лёг на

деревянный настил и, тем самым добавил в камере света. Света живого, лучистого и раздирающе драз- нящего. Сразу дающего понять, как много без него потеряно.

ОН позволил себе ещё раз открыть глаза.

Позволил это, как живому трупу, которому нельзя ни двигаться, ни шевелиться, а только разрешается посмотреть и все-таки разобраться:,Что же с ним произошло?!». Хотя ОН давно уже пытается это сделать.

Его очнувшееся сознание включилось ещё прежде. Оно, как с места соскочило, от проникшего в тело холода, продравшего его до самых костей. И ничего не понимающий, продрогший, ОН осмотрел- ся вокруг себя. Увидел большой дощатый настил, специально поднятый от бетонного пола. Увидел корявые бетонные стены, выкрашенные в блед-

но-оранжевой цвет. Над железной дверью тусклую лампочку разглядел, горящую где-то в отдушине. Задрав голову, посмотрел на окно-решётку, впихну- тую под самый потолок. Двойную решётку, потому что первой, с улицы был обычный лист железа, с множеством маленьких дырочек. Сквозь них ОН

смог увидеть слабый отблеск неба. Увидел, тяжело всмотрелся и смог предположить, что в небе заб- резжил рассвет. А потому и замёрз, что под утро становится холодно. Затем услышал чьи-то всхлипы и, обернувшись, увидел две лежащие спины, тоже вздрагивающие от холода. Стало ясно, что это не сон. Далеко не сон, а какая-то нелепейшая действи- тельность: камера зачем-то, сокамерники непонят- ные и вовсю раскалывающаяся голова, похожая на разбившийся на асфальте арбуз; и в ней полнейшая пустота, где нет ни, до, ни, после, И именно эта, забавная амнезия, пугала больше всего:, Зачем ОН здесь!? Почему ОН здесь!? И что это за перемеще- ние такое(?), в котором ОН необьяснимо отсутство- вал».

С бесконтрольно взволновавшимся сердцем ОН снова прилёг на настил. Его широкие толстые доски были не ровными и выпирающими, а чтоб лежать на них и не чувствовать этого, было крайне сложно. Но это мало уже волновало. ОН медленно закрыл глаза, тихонечко выдохнул из себя весь при- шедший страх и постарался успокоиться, чтоб хоть как-нибудь ухватиться за память вчерашнего дня.

Ведь это он, вчерашний, загнал его сюда и навязал ощущение какой-то свалившейся беды. Беды, как удар кувалдой, чтоб больше никогда не пьянел.

Первым успокоилось тело. Будто приют себе нашло, удобно вписавшись в рельеф из дерева.

Затем два полушария стали вникать и думать: им стало самим интересно. И начавшие вырываться из памяти отрывки, они тоже не были сном. Пусть расплывчатые, пусть не твёрдые и даже кое-где поту- сторонние, но они однозначно заявлялись к нему и удтверждали-спрашивали:,Ну(!), ты вспомнил?!. И ОН действительно кое-что начинал вспоминать.

Сначала выплыл полумрак, навязанный каме- ре тусклым светом. Затем нарисовались люди, их нечёткие силуэты, спросонья соскочившие с насти- ла. И вспомнилась эта железная дверь, с треском захлопнувшаяся у него за спиной. Всё: мешок! А это значит, что его закрыли в камеру. И этот факт был налицо. Увидевших глаз не обманешь.

Только волновал другой вопрос:,За что ОН здесь!? И память вторично пошла по вчерашнему дню. Буфет был. Вечер был. Потом капитан, ма- газин, скамейка, а после общения с капитаном ОН очень спешил домой».

В дверь камеры неожиданно и сильно постуча- ли, как стучат железом об железо, бесцеремонно и с прошибанием до мозгов..

Подъём! Завтрак принять! — Также громко прокричали за дверью и проклоцали в кормушке ключом, чтоб она открылась. — Подъём! На троих принимаем.

Его сокамерники, всполошившись от стука и крика, повскакивали с настила, как по приказу сол- датики, ОН же даже не сдвинулся с места. Прерва- лись только воспоминания, потому что нужен был покой.

Сначала, чьи-то руки просунули в кормушку хлеб, — три равных ломтя на троих, — а голос невиди- мого дежурного опять приказом прокричал:

Берём живее!

А что орём-то, — чтоб слишком уж не унижать- ся, в ответ проворчали ему и тот же прохрипший баритон добавил. — Старый, жрачку прими.

Названный, Старым» тоже в ответ пробурчал. Что-то общее для всех, как будто воздух разогнал. Видно не терпел командиров, но всё равно подчи- нялся им. После чего, проскрипели доски настила, на них же поставили железные миски с непонятной кашей, три кружки с кипятком… и с ещё большим треском кормушка захлопнулась.

Так, чё-ё… поднимайся народ. Остынет же, — забыв про подчинение, начал балагурить, Старый, и со смачным звуком, он втянул в себя небольшой глоток кипятка. — О-о, отличненько. Ночи-то блин холодные ещё.

К его чавканью чаем присоединился второй сокамерник, мужчина перешагнувший за тридцать и вполне упитанный, при небольшом своём росте. Он тоже первым делом подтянул к себе кружку и, обхватив её ладонями, как будто это была отопи- тельная батарея, заговорил продрогшим голосом:

Да, старый, твоя правда, что-то холоднова- тенько было сегодня.

Так и я о чём. А под утро вообще хана. День блин солнечный, а ночь холодная. Утренники, как говорят.

Их словесные переброски, плоский юмор и негатив, и их повышенное внимание к нему, А будет он кушать или нет, а разбудить его или не надо, уже порядком начинали его раздражать. ОН лежал и молчал, ОН прекрасно всё слышал и улав- ливал любой резонанс, но именно всё это, некстати мешало ему. Очень сильно мешало, потому что ОН многое вспомнил. Пусть смутно, но вспомнил. Их ругань, его брань и только один момент ОН никак не мог сфокусировать:,А дальше что!? И почему ОН здесь?! Почему!? Но память молчала, было бесполезно пытать мозги. По ним действительно, как долбанули кувалдой, и вырубив, притащили в этот мешок».

Снова открылась кормушка в двери, с тем же клоцаньем и гроханьем, и, Старый», будто уже натасканный пёс, с резвостью не по годам, прытко метнулся к мискам, чтоб отдать их обратно.

Да убери ты свои чашки! Когда скажут, тогда и отдашь, — вдруг откуснулся от него дежурный. — Баландёра здесь нашёл. — И уже заглянувший через кормушку в мрачные недра камеры, но не видя того, кого искал, он также недовольно спросил. — А где у вас этот… ночной. Давай его на выход.

И,Старый» также быстро всё сообразивший, словно учился в тюрьме, а не в школе, метнулся от кормушки к нему.

ОН тоже слышал недовольства дежурного, но не отреагировал на них и даже не шевельнулся.

Эй, как тебя там, — затормошили его за ногу. — На выход вставай. Вызывают.

Непонимающий куда и зачем его вызывают, с помятым лицом, отпечатавшим рисунок доски и с волосом взлахмоченным, что не залижешь, ОН

выглядел ещё трагичней, чем чувствовал себя вну-

три. Но ничего не сделаешь, это была система и ОН в неё попал. А потому и спрашивать его никто не собирался. Вызывают, значит вперёд.

Дверь с клоцаньем замка открылась и дежур- ный подстегнул его для бодрствования:

Выходим! Не ждём.

ОН послушно вышел из камеры, увидев перед собой не очень длинный и узкий коридор, выкра- шенный всё той же бледно-оранжевой краской. И ещё смог разглядеть дежурного, что так началь- ственно кричал вовсю. ОН оглядел его сразу: сер- жант, красавчик, пышно смотрится и доволен собой. И почему бы нет. Работа милая, не бей лежачего, и полный набор рабочих рук, чтоб без тягот грести по служебной лестнице.

Лицом к стене! Руки за спину! — Ещё одну, как свою причуду, выкрикнул сержант.

Как приказали, ОН исполнил. Сделал руки назад, к стене повернулся, но прежде, когда увидел коридор и всё его тесное пространство, то обратил внимание на человека, что стоял в другом конце коридора. ОН не помнил его худощавого лица, не сканировал в памяти этот пристально изучающий взгляд, но этот мужчина в форме капитана опреде- лённо уже соприкасался с ним…

Вперёд! На выход! — ещё раз подстегнули его. ОН пошёл. А охватившее его ощущение про-

должало подхлёстывать:,ОН уже видел этого капитана и даже о чём-то с ним разговаривал». И может поэтому капитан так пристально смотрел на него, пока ОН шёл по направлению к нему. А если этот человек до последнего стоял и смотрел на него, то ОН остановился в метре от него.

Неожиданно деликатно, по-прежнему при- стально смотря на него, капитан спросил:,Как?».

ОН безлико пожал плечами: «Не знаю».

— Ну пошли тогда. Пообщаемся. — И взяв его сзади за локоть, капитан, тем самым, повёл его на выход.

Сначала вверх по низким ступеням, затем подсказал поворот и снова по коридору, опять же выкрашенному той же самой бледно-оранжевой краской.

Остановились:

Заходи, — открыв одну из дверей, велели ему. ОН вошёл и непроизвольно окинул комнату во-

шедшим взглядом: комнатка меньше камеры, стены такие же бетонные, опять всё того же бледно-оран- жевого цвета и небольшое окно под потолком. Как и положено с решёткой, но с крупными ячейками. А посередине железный стол, с двумя узкими желез- ными скамейками, надёжно закреплёнными к полу, чтоб не схватили их и не ударили кого-нибудь.

Проходи. Садись.

ОН прошёл, вяло сел и, бросив на себя случай- ный взгляд, вдруг увидел на рукавах своей чёрной куртки, откуда-то взявшиеся пятна крови. Ни ка- пельку, ни две, что могут нечаянно капнуть на оде- жду, а нечто большее и пугающее. И тот же красный цвет, только более размытый, угадывался и на его руках.

ОН озадаченно испугался. Насторожился и

голосом рвущейся наружу надежды, как пьяный у трезвого, спросил:

А что это со мной случилось? Я что-то не пойму.

Капитан снова посмотрел на него своим про- никающим взглядом. Мягким одновременно, не враждебным, но всё хранящим у себя внутри. От- чего даже заставил ждать ответа. Только получился больше вопрос, чем прояснение:

Вы, что же, вообще ничего не помните? ОН посмотрел на сидящего через стол капи-

тана, с какой-то доверяющей, но опаской, и отри- цательно закачал головой. Словами же, лишь смог уточнить:

Так, совсем чуть-чуть… Отрывками.

А-а, ну тогда я вам скажу, Вы не то, что натво- рили, вы жену свою убили. Ножом зарезали. Или вы и этого не помните?

Удар молнией показался бы не слишком силь- ным явлением. Но здесь ОН даже не понял сути сказанного, или точнее отказался понять, потому что его охватила несвойственная человеку дрожь: сильная, затрясшая от пяток до головы и с лихора- дящим изнутри испугом:

Нет, этого не может быть, — только и смог ОН выдавить из себя.

Но его подломили вторично. Капитан хотел видеть его настоящую реакцию:

Может! И так оно и есть! Или вы считаете, что я шучу подобными вещами. Так я вам не пара- дист.

До полного его оцепенения оставался послед- ний шаг, ОН это почувствовал, сердце и мозг гово- рили, и потому попробовал спасти себя ещё раз:

Нет!.. Не может быть. — Его голова задерга- лась в не нужных движениях, а глаза вытаращенно пошли навыкат, шаря по всем невидимым закоул- кам. ОН даже начал спорить сам с собою. — Нет!!! Как же так!? Такого не может быть!

Ладно, пусть пока будет нет, — спокойно и тоном согласия отреагировал капитан. И, открывая кожаную папку, которую до этого положил перед собой, он странно и нарочито добавил. — Если мне не верите, то сделаем вот так. — И на стол, как кар- точный веер, легло с десяток фотографий. — Здесь, я думаю, ваша память нам не нужна. И поверьте, мне очень жаль. Я вполне увидел, что вы этого не хоте- ли.

Его последние слова и их добивающий смысл, вряд ли дошли до него. ОН лишь понял, что фото- графии, это шанс ошибки, и ОН исправит её сейчас. А потому глаза его буквально вцепились в фотогра- фии, а рука, потянувшаяся к ним, её ладонь и паль- цы, волнительно затряслись.

На первом снимке, на полу лежала женщина.

Отдалённо лежала, на спине и снимок был не круп- ным планом. И эту мало, что сказавшую ему фото- графию, ОН сразу же отложил-откинул в сторону:

,Не факт!.». Но в следующий же миг, схватившись взглядом за второй снимок, сделанный сверху вниз, ОН получил смерть несущий удар: это была ОНА. Неулыбчивая, неподвижная и с лицом, как застывшая маска. Люди так не притворяются, если хотят обмануть. И ещё ОН увидел детали. Её светлые волосы, собранные в пучок. ОНА всегда так делала, перед тем, как ложилась спать. Её халат. И никаким он не был затасканным. И почему-то задранные кверху руки, что показалось очень странным.

Да. Это лежала ОНА, а под спиной у неё от- чётливо расплылось багряно-красное пятно. И их квартиру, попавший в кадр угол дивана, ОН тоже узнал. Ещё смеялся когда-то, какой он у них цвета- стый, что и за цветами ходить не надо.

Больше ОН смотреть не смог и пальцы, не удержав фотографий, рассыпанной пачкой упали на стол. Губы слюняво затряслись, мышцы лица преда- тельски задрожали и, уже теряя голос, ОН умоляю- ще спросил. Наивно спросил:

Это правда она?

И снова в ожидании ответа ОН вцепился гла- зами в человека напротив. Вцепился, въелся в него и начал искать на его лице, хоть маленькую тень сомнения.

Только ничего похожего не было и ему, лишь повторили своё сожаление:

Нет. Это она. — Ещё один и уже последний удар нанесли ему. — И сейчас ваша жена находится в морге.

* * *

Этот своеобразный больничный городок, со

множеством двухэтажных корпусов и отделений в них, баба Фрося уже приблизительно знала. Сама не болела, не лежала в его палатах, а вот подругу свою, ныне покойницу, когда-то здесь навещала. Но

сейчас, очутившись на его территории, её волновало другое, а потому, увидев женщину в белом халате, она побыстрей и размашисто устремилась к ней наперерез.

Можно вас спросить, — живенько обратилась она, что было не очень свойственно её старческим годам.

Женщина в белом халате, стройная, в больших очках, как для солидности, любезно остановилась:

Да… я вас слушаю.

А подскажи мне, дочка, как мне морг найти, — и произнеся слово, морг», баба Фрося ощутила его холодное сквозящее значение.

Вы хотите сказать, вам нужно паталого-анато- мическое отделение.

О чём переспросила эта женщина в белом, уж очень похожая на умницу, баба Фрося не очень-то поняла. Как-то раньше она таких слов не слышала. Но, чтоб не попасть впросак, она снова переспроси- ла на свой манер:

Мне морг нужен, доченька, где мёртвые ле-

жат.

Над неграмотностью этой старой женщины

можно было бы усмехнуться, но это было неумест- но и предназначение морга было тому подтвержде- нием. А потому ей только кивнули головой:

Да, я поняла. Вам нужен тринадцатый корпус.

Это вы обойдёте сейчас это здание и по широкой аллее пройдёте до самого конца. Цифру 13 вы уви- дите на последнем корпусе слева. Это недалеко. Вы увидите.

— Спасибо, дочка. Я найду. Дорогу подсказала и ладно, — довольная объяснением замотала голо- вой баба Фрося и без всякой пассивности в мыслях легко поспешила, куда ей указали.

Шагом семенящим и устремленным, в такт с размахивающими руками, в стареньком, но опрят- ном сером платье, из позабытого временем ситца, она уверенно спешила вперёд и её благородная мис- сия, как дрова для печи, давали ей подбадривающих сил. Давно уже она не чувствовала себя, так нужной кому-то. Да и никто не ставил её всерьёз. Иным только стоило посмотреть на её усыпанное мор- щинками лицо и на нерасгибающуюся спину, как они сразу же списывали её с дистанции:,Бабулька божий одуванчик». Вот только она так не думала. И спроси её душу, она ответит:,Я молодая, Спроси, как видит этот мир, и как разбирается в людях, она и отвечать не станет, потому что столько повидала всего, что смотрит на вся и на всех, как со своей ладони. И многое в этой трагедии она намерена решать сама. Мир не без добрых людей, может и ей зачтётся. Перед богом стыдно не будет и ведь жизнь её ещё не закончилась.

Этот маленький малоприметный корпус, вы- сотой в один низкий этаж, действительно оказался самым последним из всех остальных. И был он настолько приземисто маленьким, из бледно-серых кирпичиков сложенным, что кажется его специаль- но придавили к земле, чтоб меньше был заметен, как конец людского пути. Хотя, кто-то жирно нари- совал чёрной краской эту пугающую цифру 13.

Свернув с широкой аллеи на узенькую про- топтанную дорожку, баба Фрося подошла к двери, укрывшейся под жестяным навесом. С закосте- невшей шеей и почти не разгибаемой спиной, она подняла голову и с очень внимательным раздумьем, не один раз прочитала написанное на фанерной вывеске «Паталого-анатомическое отделение». И только потом смогла себя убедить, что, если патало- го-анатомическое, то значит по-русски, морг,

Она нерешительно вошла, с трепетом откры- вая, уставшую от эксплуатации дверь. За нею она попала в маленький тамбур, в отсек от холода и снега, и специфически отталкивающий запах сразу ударил ей в нос. Запах протухшего мяса, кажется навсегда впитавшийся в стены этого заведения. И этот запах, он был отдалённо ей знаком. Так пахли на войне тела убитых врагов и товарищей, немало пролежавших на земле, пока их захоронят. А вот представший перед ней, за следующей дверью, весь из кафеля зал, подкинул ей свою неожиданность.

На цементных столах, давно уж покрытых таким же белым кафелем, лежали голые тела покойников.

Худющий, как скелет мужчина, он лежал совсем рядом. Его внутренности были вскрыты и лежали у его бедра. Череп тоже был распилен и моз- ги, оставленные кем-то у лица покойного, лежали в его верхней отпиленной половине. Будто это были не мозги, а ваза с фруктами. Испугавшись больше от неожиданности, баба Фрося перекинула свой взгляд, метнулась чуть в сторону, но тут же наткну- лась своим убегающим взглядом на голую женщи- ну, лежавшую также на столе, но ещё не тронутую инструментами, вскрывателя». Хотя явно ожидаю- щую такой же участи. А чуть сбоку от неё, на край- нем из столов, лежал едва родившийся младенец.

Красненький, синенький и с очень уж крошечным тельцем. Этакая жизнь не успевшая пожить. А его скрюченно застывшие ручки, словно так и не смог- ли ни к чему прикоснуться.

,Бог ты мой», — столкнувшись с такой необъяс- нимостью и едва не перекрестившись от увиденно- го, вздрогнула баба Фрося.

Вздрогнула, но онемевшего взгляда от младен- ца не отвела, а потому и не услышала, как сзади к ней подошли.

Я вас слушаю, — также нежданно, как в миру покойники, раздался чей-то мужской голос.

И баба Фрося, и без того напрягшаяся от вы- нужденного общения с мёртвыми, только и успела ахнуть. И от испуга, резко обернувшись, ни мерт- вец ли с ней заговорил», она, как в облегчение своё, увидела вполне живого человека. Перед ней стоял

и вопросительно смотрел на неё пожилой мужчина. С седой профессорской бородкой и, как ни в чём не бывало, он аппетитно хрустел своим недоеденным яблоком.

Дождавшийся, чтоб его появление успели, пе- реварить», он строго добавил:

И заходить сюда вообще-то нельзя. Это слу- жебный вход.

Под седую бородку скромно усатенький, замет- но ухоженно бородатенький, ростом маленький и коренастенький, этот мужчина хоть и напустил на себя строгий вид, но в чертах его лица всё равно угадывалось, что он не злой по натуре своей. Речь его была приятной и грамотной, а маленькие и голу- бые глаза доступно-открыто смотрели на окружаю- щий мир. Уж бабу Фросю не обманешь, она всяких людей повидала.

Ох, извините ради бога. Я ж не знала, — одна- ко забеспокоилась она и уже нацелилась уйти, коль оказалась ни к месту.

Так поздно уж, голубушка. Вошла уже. А вход для посторонних с другой стороны. Пойдёмте со мной. Выйдем отсюда, чтоб других не беспокоить, и скажете мне зачем пришли.

Да-да, хорошо, мил человек, — со всем сказан- ным согласная, зачем-то с обязательными кивками головы пролопотала баба Фрося и быстрыми свои- ми ножками, по сторонам стараясь не смотреть, она поторопилась за добрым дядечкой.

Я вас слушаю, — как только они оказались в просторной комнате с лавками, уже другим вника- ющим голосом проговорил седовласый мужчина и при этом засунул остаток яблока в карман, своего внушительного резинового фартука,

больше напоминающего собою принадлежность мясника.

— Я узнать хотела, — волнуясь, начала баба

Фрося. — У меня соседка была… а муж вчера убил её… Ножом зарезал… Она светленькая такая… Фамилию её жалко не знаю.

Да вы не волнуйтесь, — легко отнёсся дядечка к этим сбивчивым объяснениям. И, чтоб разрядить обстановку, он также легко добавил. — Есть такая. Ночью привезли. Только заключение ещё не готово.

И специальное разрешение вам нужно взять в мили- ции, чтоб забрать её тело. А, как я понимаю, этого разрешения у вас нет.

Нету, мой хороший, нету.

Вот. Тогда, тем более не волнуйтесь. Решайте сегодня все эти формальности, а завтра уже возьмё- те машину и заберёте тело.

Вот-вот, я что и хотела узнать. Беспокоилась, если честно, вдруг скажут, что родственников у неё нету, и увезут куда. Ищи потом.

Не увезут, сердобольная вы моя. С нашими

,бумажниками» она б ещё долго тут пролежала. Им же заповеди ни к чему, не их хоронят и ладно. А потому будьте спокойны. Сейчас в милицию пока поезжайте, а завтра уже сюда. Гроб купите, одежду подберёте, а я вам здесь помогу. Помоем, оденем, как надо всё сделаем.

Хорошо, хорошо, мой хороший. Уж я отблаго- дарю, ты не думай.

И дядечка с профессорской бородкой ещё раз ей улыбнулся:

Ладно, как скажете.

* * *

Допрос превратился в рыдание навзрыд. Вну- тренняя истерика, непонимание всего происходя- щего, неверие, сбивчивость слов и мыслей, и его отвели обратно в камеру. В таком состоянии ОН стал негоден для допроса..

Пусть успокоится, — лишь двумя словами, объяснил капитан дежурному своё быстрое возвра- щениес.

И ОН действительно внешне успокоился.

Вернувшись в камеру, сначала отстранённо сел, спиной прижавшись к дальней стене. Так было потемней и поспокойней. Затем, как заботливый разум, положил себя на дощатый настил, расслабил- ся, вытянул тело и, странным образом забывшись, будто лёгкий степной ветерок, пошёл гулять» по их общему прошлому. Издалека пошёл, от самых истоков и увидел всё, как в настоящем времени.

Даже снова почувствовал ту самую радость, кото- рую испытал когда-то, при первом свидании с ней.

Днём ОНА согласилась с ним встретиться. ОН запел-запорхал соловушкой, а вечером ОНА нако- нец-то вышла к нему. Вышла скользящей поход- кой, с улыбкой на губах, с прищуренкой, и забавно положившая голову набок, она играючи произ- несла-спросила:, Ну что, я пришла. Куда ты меня поведёшь?».

И ОН повёл бы её, куда б ОНА не захотела.

Ему с ней сразу стало удивительно легко. А как ОН порхал всё тем же соловушкой, когда ОНА прижи- малась к нему и что-то щебетаньем своим говорила, иногда вспоминая всякий пустячок, в котором его не с нею не было. И все открыто завидовали ему:, Та- кую девчонку-недотрогу отхватил». А увидевший простынь, с пятнышками, девичьей крови», после их первой студенческой ночи, ОН начал нежно эту простынь обнимать. ОНА же сидела дурёшка и плакала:,Что теперь с нею будет?». И ОН тогда поклялся себе, что никогда её не бросит, не обидит, не ударит, как это делал с его матерью отец, а будет бесконечно любить и загораживать собою.

И это всё потекло, как сказка наяву. Менялись годы, обстановка, но всюду была ОНА, со своею озорной улыбкой. И ему казалось порой, что улы- баться нет причин, а ОНА всё равно улыбалась.

Мягко, окрыленно и этим самым заряжая его.

А вот плохое в их жизни, к нему почему-то не шло. Оно, как куда-то исчезло, и, тем самым вино- ватым сделало его. Виноватым, вдребезги разбитым и до слёз жалеющим себя:, Ты убил её! Ты жить без нее не мог, а зачем-то убил».

И ещё сильней, из по прежнему закрытых глаз, потекли его мужские слёзы, едва ОН подумал об Яшке. Сначала его сиротское мытарство замелька- ло у него перед глазами, а затем навязчиво одолела мысль, что Яшка его не простит. Взрослым станет, семьёй своей обзаведётся, но не сможет простить, как и не сможет понять его оправданий. Может будет молчать, ни слова в упрёк не скажет, но ни за что не простит, потому что ОН живой и дышит, а мамы уже нет. ОНА не дышит и не живет..

* * *

Рассказывать обо всех своих похождениях баба Фрося посчитала неуместным. Зачем лишний раз доставлять мальчишке страдания и без того зам- кнувшегося в себе. Что в школу пошёл, — угрюмый, подавленный и не ясно, как там уроки прошли. Что со школы вернулся и даже обедать не стал, а взял

у неё ключ от квартиры и заперся изнутри. И, как теперь ей быть, баба Фрося терялась в догадках. В догадках с прежним опасением, чтоб мальчишка чего не натворил с собой.

Меж тем заканчивался день и двор за окна- ми её квартиры стал заполняться разноголосыми звуками. То восторженное визжание детворы вры-

валось к ней в открытое окно, то машина сигналила непонятно кому, то чья-то тявкающая собака, всем давала понять, что чем-то она недовольна.

Предугадывая, что сможет отвлечься, баба Фрося привычно вышла на балкон. Здесь стояла её любимая табуретка, ласково названная, поси- делочкой», а потому, редко выходящая на лавочку к подъезду, чтоб не показывать себя и не видеть других, она наслаждалась жизнью двора, любуясь им сверху. Оживающий к вечеру двор, кроме не- настных дней, всегда манил её к себе и добавлял каких-нибудь впечатлений. Порой даже приятно было смотреть, как живут другие люди.

Вот и сейчас, она устало присела на табурет- ку, деревьями полюбовалась, давно уж ушедшими вверх и глянула вниз, где девчонки-школьницы начертили на асфальте квадраты — игру и её детства

и озорливо принялись прыгать, толкая плоскую баночку перепрыгивающей ногой. И когда-то, в далёком послевоенном детстве, они тоже в школь- ном дворе чертили такие же квадратики. Только школьный мел, был тогда малодоступной роскошью и в ход пускались отсколки от красных кирпичей. И именно за этой игрой ей крикнула одна из девочек:

, Фрося! Беги скорей домой, там привезли твою маму». И она, как помнила до сих пор, напуганная словом, привезли», бегом помчалась домой. Вбе- жала во двор и увидела много знакомых и незнако- мых людей. А когда подошла поближе, то увидела мать, лежащую на куске брезента. Уже не живую мать, а вместо белых ее ног, перед всеми лежали ошмётки кожи и костей. Мать подорвалась на мине. Всю войну, вдоль и поперёк исходила этот приле- гающий к деревне лес, а пошла за ягодой и нашла то, что припрятал какой-то немец. С тех пор она и осталась одна. Без отца пропавшего без вести и без мамы, которую помогли хоронить всей деревней. А теперь от мамы уж не осталось и следа. И могилка её где-то затерялась.

В своих всплывших воспоминаниях и в усталых размышлениях, перебравших всю проделанную за день беготню, — и на кладбище была, могилу зав- тра уже приготовят, и за разрешением тело забрать ходила, сколько просидела, прождала, но безрезультатно: не было того капитана, — она обратила внимание на прогуливающихся перед домом жен- щин. Иногда вчетвером, они ходили-гуляли, будто в полном сборе, и дополнительно к ним собачка на поводке, которая и лаяла на кого-то.

Как на подбор все полнотелые, когда одна объёмнее другой, они медленно прогуливались взад-вперёд вдоль дома и, скорей всего, их оче- редною темой было опять обсуждение кого-то.

, Хлебом их не корми, только дай о ком-нибудь поболтать». Хотя и про них люди знали немало. А про женщину с собачкой, этакую предводительницу всех собравшихся сплетниц, рассказывали больше всего. Одни говорили, что собственного сына в могилу свела. Молодой был парень. Водкой серьёз- но увлёкся и последние годы никто из жильцов его на улице не видел. Иногда только крики его были слышны, через открытые окна. Кричал, буянил, вод- ку требовал, и она каждый приносила её ему. Пото- му и не было надобности появляться ему на улице. Пил да спал, пил да спал. А, если вовремя бутылку не подносили, то начинал безудержно ругаться. Вот и говорили одни, что бутылку она покупала, потому что от людей стеснялась. Другие же поговаривали, что делала она так специально. Избавлялась, зна- чит от него. Но в обоих случаях закончилось тем, что помер парнишка, буквально сгнивший в своей постели. О чём и свидетельствовал пропитанный мочой и гноем матрас, в ту же ночь выброшенный ею на помойку. Разное соседи говорили, но лично она её не осуждала. Не дай бог, такое другому. И как ещё другой повёл бы себя. А то, что мимо этих, сударушек», даже муха не пролетит, чтоб не обсу- дить её полёт, так может это и не такое уж большое преувеличение.

И баба Фрося поймала себя на мысли, что должна к ним спуститься. Не хотела этого сама, но надо. Тому были свои причины.

Добрый вечер вам всем, — спустившись по подьездным ступеням и подойдя к ним, поздорова- лась она..

И ей квартетом ответили каждый по-своему. После чего, эта женщина-предводительница, со своею старой черно-бурой таксой, буквально сразу же, как в первую очередь, задала ей не закрытый для них вопрос. У неё, как чесалось, от нетерпения знать:

А что случилось-то у соседей твоих?

И баба Фрося, хоть и знала давно этих местных болтушек, но всё равно удивилась такой бегущей по следам осведомлённости. Казалось бы ночь, отсут- ствие зевак и любопытных, и вдруг такая распро- страняемость, в которой не хватало только несколь- ких деталей и желательно из первых уст..

Убил он её, — сразу огорошив их всех, коротко ответила баба Фрося.

Как убил?! — чуть ли не возмутилась эта жен- щина с собачкой, которая чутьем своим собачьим догадалась, что можно прилечь отдохнуть, пока все разом остановились. — А сказали, что в больницу увезли.

Нет, — опровергла их домыслы баба Фрося и, как свершившееся, подтвердила. — Я в морге утром была. Она там.

А он?!

Милиция забрала.

Вот ведь допился…

А мальчишка как же?

Дома сейчас.

Что творится… что творится.

Да ясно ж было: дурак мужик…

Исчерпавшие свои вопросы, заданные только для того, чтоб было самим, что обсудить, они при- нялись, как каждый по-своему охать и причитать. Баба Фрося же вернулась к тому, зачем спустилась к ним.

Я что хотела спросить у вас. Не подскажете, к кому можно обратиться, чтоб с похоронами по- могли. Гроб вынести из дома, в могилу опустить. Родственников-то у них никого нету. Мальчишку спрашивала, так нет говорит никого.

О-ё-ё, что ж творится, — ещё более впечатли- тельно уклонились они от разговора.

И снова бабе Фросе понадобилась пауза, чтоб дать им высказать все свои сожаления. После чего она ещё раз повторила свою просьбу:

Так не подскажите кого-нибудь.

Ну-у, этого можно попросить, как его, — взя- лись дружно кумекать женщины.

Кого?

Ну, этого… у Захаровой сожитель. Как его

там?

А-а, этот что ли, лысый который. Ну да.

Его можно, да. Только лишь бы не нажрал- ся. А так поможет и других мужиков соберёт, если надо.

Так, конечно надо будет. Один что ли гроб попрёт. Им только наливать не надо, пока работу не сделают.

Уж это точно, не наливать.

Так ты сама что ли решила похоронами за- няться? — То ли с иронией, то ли всерьез, как самый главный информатор и как особа потолще других, опять первой спросила женщина с собачкой.

А как ещё, — вполне серьезно отреагировала баба Фрося. — В стороне ведь не останешься.

Да-а, дела. Помочь тогда нужно тебе. По дому пройтись, денег собрать. Тебе и сдадим их потом, раз сама взялась хлопотать. Ты же тоже помню сдавала.

А как не дать, если помощь нужна. Я тоже ни бессмертная и тоже сиротой была. Знаю, что это та- кое. И, как мою мать всей деревней хоронили, тоже помню.

Да, без других всё равно не проживёшь. Маль- чишку вот жалко, один ведь остался.

— В детдом теперь заберут, чего ж ещё…

— Не сомневайся даже, в детдом конечно. Куда ж еще.

Переслушав все их высказывания и услышавшая напоследок, чем ещё ей смогут помочь, баба Фрося поднялась домой, но уже куда более расстроенной и озадаченной: мальчишку действительно заберут в детдом, как и её когда-то, без спроса забрали и увезли. И даже слушать тогда никто не стал, что она сможет прожить и одна. По крайней мере, ей так тогда казалось. И ещё она очень долго переживала за оставленный без присмотра дом. Теперь же, всё, как будто повторялось. Сменилось только время.

Сунувшись в своей квартире туда-сюда и не найдя себе применения, потому что все её мысли были там, рядом с мальчишкой, Ефросинья Васи- льевна, как набралась смелости и постучалась к нему в дверь. И голос сразу подала, чтоб мальчишка зря не пугался:

Яша, открой. Это я баба Фрося.

И он открыл ей дверь. Но при этом был молча- лив, глаза потухшие и просто ждал, что скажут.

Яша, пойдём покушаешь у меня… ведь не ел ещё ничего, — будто виновато, обратилась баба Фрося.

Но Яшка отрицательно покачал головой:

Нет. Спасибо. Я в школе покушал.

И уловившая по интонации, что мальчишка её обманывает, Ефросинья Васильевна не стала на- стаивать и просто поменяла тему, которой рано или поздно всё равно коснулась бы.

Яша, я что ещё хотела спросить. Ты покажи мне мамины платья. Нужно, чтоб ей завтра надели его. Чулочки какие, туфли. Ты покажи мне, где у мамы шкаф, а я сама посмотрю, что ей подойдёт.

Оставаясь всё таким же угрюмо молчаливым, Яшка отошёл чуть в сторону, пропустил её, дверь закрыл и без всяких объяснений прошёл в свою

комнату, отчего бабе Фросе ничего не оставалось, как также молча, пройти за ним.

Вот здесь… можете посмотреть, — и уныло показав рукой на встроенный в стену шкаф, Яшка также отрешенно вернулся к своей кровати.

Открыть чужой шкаф, оказалось, что зайти в чужую жизнь. Трепет, неловкость… и баба Фрося предостерегающе почувствовала это. Дома, у себя, с ней такого не было, если это свой гардероб, то он твой. А тут висят чужие вещи, в них присутствует холодящий дух, с ним что-то скрытное и интимное, и куда посторонним нельзя. Даже, чтоб коснуться этих чужих вещей, бабе Фросе пришлось себя пере- силить.

Самой одежды, что висела на плечиках, было немного. И частью из неё вполне угадывалось, что эти вещи просто бережно хранились, уже давно неодеваемые своей хозяйкой. Блёклые, множество раз постиранные, эти платья заботливо висели на плечиках и, словно всё ещё надеялись, что их ког- да-нибудь наденут. И бабе Фросе почему-то сразу бросилось в глаза легкое желтое платье, с красиво придуманными рукавами. Нежный цвет, летняя лёгкость показали ей на себя и она вынула его из шкафа вместе с плечиком.

,Хорошенькое, простенькое и не будет бросать- ся в глаза», — дорисовала баба фрося своё мнение и положила платье на рядом стоящий стул.

А маму завтра сюда привезут? — у неё за спи- ной, грустно раздался голос Яшки.

Да, Яша, сюда. Домой, куда ж ещё. Мне,

правда, на кладбище говорили сегодня, что можно прямо с морга сразу на кладбище привезти, но это не правильно.

Почему не правильно?

Тут понимаешь как, человека вроде и нет уже, а с домом проститься всё равно ему нужно. И в путь свой последний, он должен из дома пойти. Надо, чтоб хорошо всё было. Конечно, с морга лег- че забрать и сразу отвезти на кладбище. Но это не правильно.

Да! Правильно, — сразу поддержал её Яшка.

Надо, чтоб из дома пошла.

Вот и я о том же.

Я тогда завтра в школу не пойду. Всё равно последний день уже учимся. Буду лучше ждать, когда её привезут.

Тоже правильно, лучше дома побудь. Ты-то сам, чего сегодня в школе сказал?

Я?! Ничего.

Как ничего?! — не ожидала баба Фрося. И Яшка повторил свой ответ:

Так, ничего… Я бы рассказал, а они бы все стали жалеть меня, расспрашивать. Я и не захотел.

— Да… Жалели бы, — с уже прижившейся печа- лью согласилась баба Фрося и, чтоб не углубляться с мальчишкой в скорбь, она снова повернулась к шкафу. Нужно было всё приготовить, чтоб самой спокойней было.

* * *

Подряд не спавший 36 часов, Геннадий Петро- вич и не слышал, как звонил его мобильный теле- фон, к тому же оставленный в соседней комнате.

Домой пришёл, поздний ужин зажевал, что пригото- вила жена, (жена точнее гражданская) и прилёгший телевизор посмотреть, он даже не понял, как про- валился в глубокий сон. Обыкновенно отключился. Сам, как будто был телевизором, который щёлк,

и отключили. Его похоже и, жена» разбудила не сразу, если он ночь перепутал с утром, и в первую минуту пробуждения вообще не мог понять, что за тревога такая. Сообразил лишь тогда, когда спросил у звонящего, а который сейчас час? и ему ответи- ли в двух предложениях:,Половина второго ночи… Геннадий Петрович, у вас ЧП, вы лучше срочно приезжайте».

Ни телефонный разговор, — это стало ясно.

Нужно его присутствие. Что уснул, даже домашних штанов не сняв, это тоже было видно. А вот как

до отдела добраться, если ночь на улице, и что там за ЧП такое, было непонятно. И ещё было знаком вопроса, когда хоть выспаться дадут.

Что-то случилось? — тоже взбудораженная всполошившим звонком, спросила у него, жена» внешне молодая женщина, по сравнению с ним.

Но он ещё ничего не мог понять, потому что точно такой же вопрос, только что влепили ему.

Не знаю, извини. Умоюсь пойду.

Покушать разогреть тебе? — Ещё вдогонку спросила она.

Нет, не надо. Если только быстрый чай.

Хорошо, — без лишнего эпиграфа согласилась она и при этом миниатюрно-легко впорхнула в свой шёлковый халатик.

Он посмотрел ей вслед, уже уходящей на кух- ню. Что он очарован ею, он знал уже бесповоротно. Одного он только не знал:,За что(!?), в его старею- щее одиночество, ворвалась такая эффектная жен- щина». Женщина-мечта. Маленький и пухленький ангелочек, частенько льнущий к нему, чтоб послаще уснуть. И ни дева какая-то старая, в какой-нибудь холщёвой ночной рубахе, а именно ангелочек, на ночь оставляющий на себе только нежненькие трусики. А её маленькая грудь, ею словно не заме- чалась. Она и не стеснялась её, как собственно и мужчины не прячут своей груди. Но что самое бес- покойное, он всё поверить себе не мог, что всё это происходит с ним. И всё спрашивал у себя:,Откуда ж ты взялась, женщина по имени Алла.?!». Взялась и всё. А ведь он старый опер, волчара по-своему,

но она всё равно оставалась его загадкой. Милой загадкой, приятной для самолюбия и всякий раз щекочущей все его мужские импульсы. И ещё бы! Ему пятьдесят четыре, а ей всего лишь тридцать два. Ни детей тебе никаких, ни бывших мужей-до- могателей и больше года уже длится его счастье. Радость домашнего очага и сногсшибающей любви. Как будто заново родился. Вот только не видать ему сегодня, утра нежного» и нужно шлёпать в ванную комнату, чтоб хотя бы освежить лицо.

Погода, она ж сама по себе обманщица, а для

лишённых знаний об ней, обманщица вдвойне. Пол- ная непредсказуемость. И, если б Алла не вышла

на балкон, чтоб взглянуть на погоду, он снова надел бы свою служебную рубашку с погонами капитана, да так и пошёл бы, как рассеянный с улицы Бассе- янной, и вряд ли бы вернулся обратно, чтоб перео- деться. Теперь же получилось по-другому: для на- чала ему достали обычную гражданскую рубашку, выставив аргумент, что на сегодня у него дежурство закончилось и форма ему не обязательна, Затем, к этой модной рубашке, купленной ему к дню рожде- ния, ему подкинули тёмные джинсы и требователь- но напомнили про куртку с капюшоном, что висела в гардеробе коридора.

Вот так другое дело, а то собрался он, това- рищ капитан, — поцеловав его напоследок, подвела итоги Алла и получила взамен его благодарящий

,чмок».

Ветер дул откуда-то с севера, ветер несущий холод и нагнавший массу чёрных туч. И дождь, похоже, был тоже не за горами. Не зря же он не верил, так рано пришедшему теплу. Расслабила всех природа, в блудни завела. Но он, благодаря всё той же Алле, ничуть от этого не расстроился. Застегнул замок-молнию до самого верха, чтоб ветер внутри не гулял, накинул капюшон и пошёл-пошлёпал на- прямик через дворы, к своему родному отделению, где, как шутили над ним, что свои двадцать пять он уже отсидел. И, если б честно спросили его, он бы честно ответил:,Я очень сильно устал». А многих, очень многих, просто послал бы куда подальше. Ведь, когда он в органы пришёл, всё было далеко не так. Люди были другими, устои иные и слово

,честь» у них стояло не на последнем месте. Он не обманывал других, он никогда не был, парнем в засаде», в красочных погонях по большому счету

не участвовал, серьёзно драться не умел и сотни раз понимал-сознавался, что выбрал не правильно эту профессию, потому что мирной она не была.

Но время шло. Несостыковки по работе забы- вались и резких поворотов, если не считать развода с женой, в его жизни не было. Сына с дочерью она забрала, алименты присудила и напоследок сказа- ла:,Тюфяк!». А он и не спорил, — может и тюфяк. Льгот себе не выбивает, звёздочек по службе не требует и даже странным образом, взяток не берёт. Да и вообще, не компанейский мужик. Водки с ним особо не попьёшь, насчёт баб, железный занавес» и футболом совсем не увлекается. А в остальном, он просто дотошный червь. Шерлок Холмс», с труб- кой в зубах, что шлёпал сейчас в отдел, срезая все углы и подворотни. И при этом был ответственно взволнован:, У вас ЧП, Геннадий Петрович!».

Гадать он не любил, как правило, это было бесполезно. Тут гадай не гадай, но жизнь свои преподносит сюрпризы. А потому, наконец дошед- ший до здания отдела и вошедший в него, он просто остановился у окна дежурной части. Показал себя тем самым и подождал, пока ему сами скажут об этом ЧП.

И дежуривший эту ночь майор по-дружески доложил:

Проблемы, Петрович. Твой задержанный повесился, что вчера ночью жену убил. А сержант, что смену принял по камерам, в полной панике.

Он же у него не оформлен. Ни у тебя не оформлен, ни у него. Так что думай давай, пока начальство не слетелось.

Да не мог я его оформить! — Сразу всё поняв- ший, едва сдержался Бугров и дальше постарался пояснить, но больше самому себе. — Ночью, когда привезли его, он был вообще невменяемый, слова из него не выдавили. За столом у меня отрубился. Ребята помогали в камеру увезти. А днём, на допро- се, как услышал от меня, что жену убил, так вообще не соображал ничего. И документы жены мы-то сразу нашли, а у этого нет. Днём потом ездил, хотел их взять, но дверь никто не открыл. Ни сына маль- чишки не было, ни соседки. А пока, оказывается, ездил, она сама сюда приходила. Спрашивала меня. Я опять туда и опять никого. Вот и оставил до утра.

Да мне-то понятно, Петрочич, я что тебя, пер- вый год что ли знаю, — согласился с ним дежурный, тоже отработавший в этом отделении ни меньше него, а потому и спокойный такой, где бы что не случилось. — Давай лучше будем думать, как ис- правляться станем.

А что тут думать. Паспорт его нужен, данные нужны. На квартиру надо ехать.

Согласен. До утра надо успевать.

Да-а, — уже расширяя круг своих соображений, растянуто согласился и Бугров.

Я сейчас машину тебе найду, — вмешался в его

мысли майор.

И Бугров поддакнул ещё раз:

Согласен. Чем быстрей, тем лучше. Я только, пока машины нету, к сержанту пройду. Гляну, что там у него.

А что там может быть. Эти с ним, что сидели, ничего не видели… в коридор его вытащили и всё.

Ну я всё равно зайду. Я недолго, — прокру- тил он следующую ситуацию и при этом, хотел бы побыстрей успокоить сержанта, для которого всё

случившееся, вполне могло обернуться множеством неприятных последствий.

Этот сержант, что был утром и открыл ему дверь, он, помнится, устроился к ним сравнительно недавно и по молодости своей конечно волновался. Тоже, как говорится, добрая душа, что согласился оставить задержанного в камере, без всякого оформ- ления. О чём сейчас и жалел открыто, не скрывая своих переживаний:

Вот видите, что натворил… Я, как чувство- вал, когда в глазок заглянул. Даже и не понял сна- чала, как это он там пристроился на стене, — едва Петрович поздоровался с ним, начал сбивчиво рассказывать сержант. — Стоя, что ли спит. А потом пригляделся получше, ёлки-палки, весит.

Ты, главное, не беспокойся… сейчас всё исправим. Моя здесь ошибка. Исправлю, не пере- живай, — тоже с ходу успокоил он парня и только добавил ему, чтоб он не расслаблялся. — Без объяс- нительных, конечно, не обойдётся. Премии обяза- тельно лишат, покричат для острастки, что чуть ли не ты его повесил… но это, ты сам понимаешь, уже и не моя и не твоя вина. Человек сам так решил.

Решил и сделал.

Да, понимаю, — всё равно расстроено ответил парень, кажется не на шутку испугавшийся, что в его смену такое случилось. И скорей всего случи- лось в первый раз.

Ты разреши, я посмотрю, — в тоне просьбы продолжил Бугров и взглядом дал понять, что про- пускает его вперёд.

Лежащее на бетонном полу тело Геннадий Петрович увидел сразу, едва они свернули в кори- дор находящихся камер. Труп лежал на боку, а ноги в коленях были загнуты назад, что говорило о том, что человек сознательно удерживал себя в подве- шенном состоянии.

,Удерживал и терпел, пока мозг умирал от недостатка кислорода», — ещё не дойдя до тела, сделал он первое заключение и с досадой добавил.

, А мог ведь передумать. Испугаться. Но видно не захотел».

Подойдя почти вплотную и бросая взгляд сверху вниз, Бугров увидел сначала мирно закрытые глаза, язык чуть высунувшийся наружу и ниже, на горле, заострил свое внимание на тонкой ярко-крас- ной полоске, каким-то образом прорезавшей кожу шеи.

Факт, что человек повесил себя сам, был ему очевиден и вряд ли имелся смысл допрашивать его сокамерников. Им это было ни к чему, все они по отношению к друг другу были людьми случайными.

Как сошлись, так и разошлись. Хотя он все равно спросил у сержанта:

Он в камере был один?

Нет, — подтвердил его мысли сержант. — Ещё двое. Говорят, что ничего не слышали. Спали.

Ясное дело. Всё, как обычно: упал, споткнул- ся, ничего не помним, — теперь уже вслух, подтвер- дил он свои соображения и, продолжая смотреть на тонкий след на шее, Геннадий Петрович озадаченно спросил. — Я только одного не пойму, а из чего он сделал петлю, что она аж кожу прорезала.

Вы не поверите, — скороговоркой прогово- рил сержант и изобразил на лице удивление, какое видимо пришло к нему, когда он сам увидел петлю.

Я и сам никогда не догадался бы. У него, оказыва- ется, на шее крестик висел… на капроновой нитке. Так вот на ней и повесился. Тонкая, прочная, раз выдержала его.

От услышанного, Бугров и сам покачал голо- вой: действительно изобретательно. И начавший искать глазами этот самый крестик, он увидел его под первыми шейными позвонками, и также, как нитка, глубоко прорезавшим кожу шеи.

— Да-а, нарочно не придумаешь. Носил-носил, молился-молился… и с ним же согрешил, — для себя, но вслух сделал Бугров последний вывод. И уже мирясь со случившимся, он уходяще развернулся

к выходу. — Ладно, я в дежурную, машина должна подъехать. И, как сказал тебе, не волнуйся, съездим сейчас за документами и оформим. А ты посмотри пока, куда можно этих пересадить, а его занести обратно в камеру… а то лежит здесь в коридоре. Нехорошо.

— Сделаю, понял, — лишь бы всё закончилось без пугающих последствий, не раздумывая согла- сился сержант и закрыл за ним дверь-решётку.

* * *

Улицы, этого маленького подмосковного го- родка, были пусты и безлюдны. Ночь вовсю продол- жала властвовать, а захлеставший все улицы дождь стал надёжным её союзником. Они, как говорили всем, что ночь должна быть пустой и безлюдной, что негоже каждый раз называть их чудными и ми- лыми, иначе все перестанут бояться их и насторо- женность людей исчезнет. Одним словом забудьте, какою не дождливой и тихой ночь была вчера.

Их служебная машина, проехав по асфальтным улицам города, сделала ещё один поворот, и теперь уже на ухабистую дорогу. И, разрезая светом ярких фар, лишённый освещения проезд, машина покати- ла вдоль вокзала, расположенного на другой сторо- не железнодорожных путей.

Вот ведь местечко, — чтоб не молчать, под- черкнул темноту водитель. — А ведь всего каких-то сотня километров от Москвы, а такая дыра. Хочешь грабь, хочешь насилуй, и хоть заорись, никто тебя тут спасать не сунется.

Это да, — сидя рядом и тоже вглядываясь в

хлещущую темень ночи, согласился с ним Геннадий Петрович. А зная непонаслышке, что здесь и как, он плавно перешёл на рассуждения из прошлого.

Самый криминальный район в городе и именно, как ты сказал, хоть режь, хоть грабь». Редкий кто в милицию позвонит. И ведь в каждом городе есть свои такие районы. Мой тоже район, когда-то счи- тался самым бандитским. Кто ночью забредал, тому не позавидуешь. Чужакам, тем более. И сделать

с этим ничего не могли. Наследственность. Дети рабочих. Фабрики, заводы вокруг. Безграмотность, улица кормит, вот и жили её законами. Родители, их дети, дети их детей… Сейчас, смотри, направо будет. — Прервал он свои размышления.

Как вас ещё миновало, — одобрительно улыб- нулся водитель, тоже молодой ещё парень: черня- вый, радушный и, скорей всего, устроился к ним на работу сразу после армии.

Не знаю. Порода может другая была. И, как получается, что улица здесь не при чём. Мои роди- тели тоже не сладко жили и я также много времени на улице проводил…

Да. Правильно. Улица не виновата. Отговорки всё это. Улица может только способствует. Вот я, например…

Но Бугров вынужденно перебил по молодому разогнавшиеся мысли и показал на отдельно стоя- щий пятиэтажный дом:

Вот этот дом нам нужен. Первый подъезд как

раз.

Сейчас сделаем, — будто взял под козырёк

водитель, и умело выруливая. остановил машину у самого подъезда. — Я вам нужен?

— Нет, не надо. Сложностей, думаю, не будет. Я недолго, — чтоб водитель не заскучал, подбодрил его Геннадий Петрович и, не мешкая, вышел из маши- ны.

Этаж был четвёртый. Он помнил визуально, и глупо было бы забыть. А потому, перекидывая шаги сразу через несколько ступеней, он бодряч- ком поднялся до нужных ему квартир. Окинул их бегло. Одна дверь, вторая напротив. В одной, где

было убийство. В другой, где проживала бабушка. И тишь да блажь лежала на их поверхностях. Царство сонное. Действительно, хоть раскричись, но мало кто успеет. Зарубят и расшинкуют, пока сообразит народ.

,А может вообще не сообразят», — исходя из многих злоключений, печально закончил размыш- лять Бугров и уже определенно констатировал: «Но надо будить людей». И он извиняется, конечно, но работа у него такая и никуда от нее не денешься.

Как забрался по ступеням по-шустрому, он так и настроился:,На быстрый ход ноги». Решил сначала:,бабульке» позвонить, как он по-ласко- вому окрестил её. Решил, что так будет логичней. И постучался к ней в квартиру, а нигде произошло убийство. Специально чуть погромче постучал:, мало ли, может бабулька глуховата».

Только за дверью никто не обнаружил себя. Раз постучал, другой погромче, но за дверью странно молчали. Ни шорохов тебе, ни звуков. И постучавшись в третий раз, Бугров досадно сообразил, что не логично промахнулся. Не сработало. И здесь же, схватившись за второй вариант, — «Она, с маль- чишкой, у него», — он уже чуть потише, никак для глухих, постучался в дверь.

И ожидание спустя, он наконец-то услышал вкрадчивое, Кто там?!». Это был голос, бабуль- ки».

— Это из милиции. Мы были у вас вчера ночью.

А чтоб ему окончательно поверили и открыли, он выложил ещё один аргумент. — И сегодня днём вы ко мне приходили, но меня не оказалось на месте… Я к вам, а вы ко мне.

И аргумент сработал:

Ах, это вы, — вполне даже быстро открылась дверь и затем с ним вежливо поздоровались.

— Да… я.

Оплошности с документами, это конечно была его проблема. Чисто профессиональная. И так было всегда: хоть расшибись, но сделай, если не получа- ется по-другому. Оттого и чувствовал он себя не- множко неловко.

Вы уж простите меня, за позднее появление, — извинительно выразился он и добавил, — дело очень неотложное.

Не надо, зачем вы… из-за нас уж наверное… да и я не сплю всё равно. Вы пройдите, не стойте на пороге.

Да. Спасибо, — переступил он через порог квартиры и с него же, с ходу начал, вернувшись к прежнему не затягивающему темпу. — Здесь, пони-

маете, какая ситуация. У нас до сих пор нет никаких данных, об отце мальчика. Нам нужен его паспорт, или пусть билет военный… или хоть какой документ с фотографией, — на крайность согласился Бугров, если вдруг паспорта не найдётся..

Он заканчивал излагать и следом за Ефросиньей Васильевной прошёл в большую комнату. Прошёл, бросил беглый взгляд и обратил внимание, что ко всем предметам, что были здесь вчера, скромно присоединилась раскладушка, лет сорок точно отслужившая, со дня своей эксплуатации. Таких уж старых образцов не выпускали, но она выглядела вполне чисто, не развалилась, не порвалась и стояла с опрятно застеленным на неё бельём.

,Чистоплотная женщина. С мальчишкой рядом спит, беспокоится, но и к чужому никаким левым боком не прикасается». — Вышедшим из него ком- плиментом, автоматически воспринял Бугров

И эта подмечающая мысль, так быстро проско- чила в его голове, что даже Ефросинья Васильевна этого не заметила. Она только и успела, что со- браться с ответом.

Да, понимаю. — с натяжением согласилась она. И здесь же, с переживанием, сказала о другом. — Но вы меня поймите, я же не могу залазить в чужие вещи… Вы уж сами извините меня.

Этот мягкий, но очевидный отказ, слегка подко- сил его:,И в самом деле копаться-рыться не заста- вишь, а у него подобное называют обыском». И

он с этим соглашался, даже еще раз восхитился бы подобной честностью. Но он же не мог, так просто взять и уйти. Зачем ему эти созревающие проблемы. А потому, он всего лишь согласился с ней и начал «подкапывать» с другой стороны:

Но мальчик, он же знает наверное, где у них документы лежат. Мамы паспорт, он же мне вчера показал.

И аргумент опять сработал. Недолго колеблясь, женщина согласилась с ним. Пусть неуверенно, но всё-таки:

Да, наверное.

Ну да! Видел может, или знает. Давайте спро- сим у него. Ничего же страшного не случится.

Нет, не случится, — всё также растерянно продолжала соглашаться баба Фрося, а соображени- ями своими попробовала представить, как это у неё воочию получится. — Я попробую… я сейчас.

И зря она волновалась, никакой трагедии не произошло. Яшка, ничуть не возмущаясь, вышел из своей комнаты. С темноты на свет. Естественно взлахмоченный, пока туго соображающий, что от

него хотят, и всё ещё по-детски протирающий глаза.

В футболке, в трусах, из под которых торчали не маленького размера босые ноги, он прошлёпал на середину комнаты и всё ещё ничего не понима- ющий, посмотрел на вчерашнего дядю капитана. Узнал его и тихо поздоровался:

Здравствуйте.

Да, здравствуй. — Бугров подошёл к нему, вгля- делся не очень пристально, чтоб не смущать маль- чишку, и ненадолго коснулся-положил руку на его плечо. — Извини, разбудили. Но, как видишь, сами тоже не спим. — Он говорил всё это, совсем еще мальчишке, а сам скорбно фиксировал весь маразм, этой никем необьясненной жизни:,Стоит мальчиш- ка, — высокий, внешне не глупый, красивый даже, мир только видеть начинает, с бедой инстинктивно борется, что мамы больше нет, — а вот то, что отца тоже нет, ещё не знает». Вот только сказать ему об этом, пусть даже, как сотрудник уголовного розы- ска, он ни за что не ррешится. Конфуз почувствовал, как будто голову могли отрубить, за весть нехоро- шую. Предугаданную реакцию мальчишки побоялся увидеть, а потому продолжил, зачем пришёл. Для вежливости только посчитал необходимым познако- миться. — Тебя как зовут?

Яша.

Яков значит. А меня Геннадий Петрович.

Скажи мне, пожалуйста, Яков, как нам можно найти документы твоих родителей. Паспорт мамы ты

мне вчера показал, а вот папин, как нам его найти. Очень нужно. Помоги, пожалуйста.

Документы? — чтоб сообразить самому и про- снуться окончательно, переспросил Яшка.

Учтиво не поленившись, здесь не до грубостей, которых Бугров и не любил, он подтвердил еще раз:

Да, Яков, документы. Давай посмотрим их, где они могут быть.

Уу-у, мамы паспорт… он может, — все еще до конца не понимающий и, тем более вчерашней ночи не контролирующий, начал неправильно ориенти- роваться Яшка и, нерасторопно развернувшись, он зашёл обратно в свою комнату.

Включил свет.

И Геннадий Петрович, с умыслом своим, не стал его одергивать:,Пусть мальчишка начинает ориентироваться в пространстве. Не надо ему ме- шать».

А вслух он подыграл ему:

Хорошо, Яков, давай мы сначала снова по- смотрим в маминых бумагах. А потом уже дальше пойдём,

Вчера, он в эту вторую комнату заходил, как мельком, не было в этом особой надобности. Да и Яшка, заплаканный, находился в ней. А сейчас, пока мальчишка открывал ящик своего письменного сто- ла, может ещё к первому классу купленного, Бугров теперь уже внимательным взглядом прошёлся по комнате.

С обеих ее сторон, стояли прижатые к стенам две одинаковые кровати, с низкой посадкой и спин- ками, искусственно имитирующими какое-то дере- во. Одна из кроватей была заправлена, но помята, словно на ней только что лежали. Но явно лежал не мальчишка, потому что его постель, на другой кровати была расправлена, а легкий плед откинут к подножию кровати. И рядом стоял стул со спинкой, с заботливо положенной на него одеждой. На стене

же, приклеено к ней, в глаза бросались две большие отпечатанные карты: карта географическая и звёзд- ного неба.

,Вся жизнь впереди, но не такая, как на этих картах», — философски тоскливо подумалось Бугро- ву, но он тут-же отвлёкся на мальчишку, доставшего из ящика стола обычную картонную папку.

Вот сюда мама ложила паспорт, — сказал ему Яшка и сам открыл папку, которую сам же вчера ему доставал.

И только здесь, Геннадий Петрович решился поправить мальчишку;

Нет, Яков, извини, я вспомнил, ты же мне отдал вчера паспорт мамы… и мы уже искали в этой папке паспорт папы. Но его здесь не было. Нам надо с тобой в другом месте посмотреть. Мы луч- ше давай предположим, где отец мог хранить свои документы.

Не знаю, — растерянно и затруднённо ответили

ему.

Стало ясно, что мальчишку пытать не стоит,

он и без того хлебнул беды, и они снова вышли в большую комнату. Здесь должно было сработать его собственное чутьё. И Бугров медленным взглядом прошёлся по мебели в комнате. Диван диваном, телевизор телевизором, стол, кресла советские, в которых ничего не пряталось, трюмо у стены, с большим зеркалом… но вряд ли всё это служило бы местом для хранения документов. Тем более, что большую часть вещей, они просмотрели ещё вчера. И с той же целью: выяснить личности обоих. Только ситуация вчера была другой, как впрочем и сей-

час, она была не лучше. А помочь ему мальчишка всё-таки мог и он вторично, с подобающей значимо- стью, обратился к нему:

Яков, ты не торопись говорить, нет». Может ты всё-таки вспомнишь, как(?), куда-то(?), что-то твой папа положил. Ты даже случайно мог просто увидеть, как он взял что-то, или клал наоборот. Ты не торопись.

Я не знаю… если только диван поднять, — на- стороженно проговорил Яшка и также неуверенно добавил. — Он доставал недавно… пакет выл.

,Ну да! Привычка многих мужиков. Дорога зовёт. Диван-сундук поднял и вперед», — мгновенно озарило-осенило Геннадия Петровича. И он очень даже порадовался такой нежданной подсказке, ну- тром почувствовал, что документы там.

Ну вот. Давай и посмотрим, — сразу подбодрил он Яшку. — Ты главное, не переживай. Тут же ничего такого нету, — ещё и в этом плане, чтоб успокоить мальчишеские переживания, постарался успокоить Бугров.

А сам поразился стечению вещей:,Всего лишь мальчишка еще, а подсознательно переживает, чтоб не нанести отцу вреда. А он, седеющий уже чело- век, ведя свою двойную игру, молчит и не говорит, зачем ему нужен паспорт. Он просто с ними, с обои- ми, играет. Ему получается, хоть «трава не расти», но паспорт, будьте добры, отдайте!».

Так странно и запутанно все.

Меж тем, Яшка приподнял диван. Фиксатор его спинки слышно щёлкнул и он начал пересматривать вещи, лежащие на днище дивана. Отцовские вещи: предметы и одежда. И мальчишка опять почувство- вал это, и может быть в последний раз.

Присев рядом, Бугров тоже обратил внимание на барсетку, к которой одновременно потянулся и

Яшка. И вероятней всего, он конечно же видел, как отец, иногда приподнимал диван.

Да, может быть и здесь, — поддержал он дей- ствия Яшки. И всё ещё видя его не проходящую не- уверенность, сам взял из его рук барсетку. — Давай посмотрим. Не переживай.

Ему естественно не терпелось. Он же тоже пе- реживал: за себя родимого, за коллег своих, оказав- шихся с ним в одной упряжке, а потому горя нетер- пеливостью, Бугров побыстрей открыл барсетку.

Есть!!! Нашлись! — радостно взорвалось у него внутри и в мимике лица заметно промелькнула довольнаяя улыбка. А, чтоб увериться окончатель- но, он сразу вытащил из барсетки все лежащие в ней бумаги. — Так, — уже увидев паспорт и отдельно взяв его, начал вслух комментировать. — Паспорт.

Смотрим. — И также нетерпеливо, открыв первую страницу, он повнимательней посмотрел на вкле- енную фотографию и бегло прошелся по данным. Сомнений не оставалось, но чтоб и от них избавить- ся, он вопросительно посмотрел на Яшку и показал ему паспорт в открытом виде. — Это он? Твой папа.

Послушно и робея, Яшка тоже внимательно по- смотрел на фотографию, прочитал фамилию и имя отца, и удтвердительно покачал головой:

Да, это папа…

Ну вот и хорошо, — довольно выпрямившись и наконец-то почувствовавший себя избавленным, на самом деле похвалился он. Или точнее похвалил себя.

Все в порядке? — тоже начав беспокоиться об

своих вопросах, осторожно спросила баба Фрося. Ей бы чего не спугнуть.

Да, — обернулся к ней Геннадий Петрович, чтоб выйти из своей счастливой абстракции. — Все в порядке. Спасибо вам.

Да мне-то что. Яша вот, хорошо, что сообра-

зил.

Да, вовремя. Молодец, ничего не скажешь,

— м все равно оставаясь довольным собою и прили- чия ради, еще раз посмотрел он на Яшку. А тот же самый червь негодования, кольнул» его еще раз:,В этом мире каждому свое».

В темноту подъезда, на лестничную площад- ку, Геннадий Петрович предусмотрительно вышел первым и, обернувшись, спросил:

Зачем вы искали меня, Ефросинья Васильев-

на?

Последовавшая за ним, чтоб спросить про свое

переваживание, но услышав от Бугрова тоже са- мое, баба Фрося, истинной разведчицей, тихонечко закрыла за собою дверь. На площадке стало ещё темнее, что собственно вполне и соответствовало их секретным переговорам. И дополнительно подчер- кивая это, она даже оглянулась на закрытую дверь, тем самым дав понять, что очень не хочет, чтоб их услышал Яшка. После чего, приглушённым голо- сом, баба Фрося стала подбирать доходчивые слова:

Я что приходила. Я в морге была… и там мне сказали, что я должна взять у вас какое-то разреше- ние… Мне, чтоб тело её забрать. — Здесь она помол- чала чуть-чуть и потом потвёрже добавила. — Сама

хоронить её буду. Больше некому.

Геннадий Петрович едва не поперхнулся.

Сглотнул, как будто что-то:

Да, я понял. Хорошо, — сам ещё и не доос- мыслив сказанного, проговорил-успокоил он. И в какой уже раз успел восхититься этой женщиной.

Вам действительно нужен такой документ, что мы не возражаем об захоронении. Формальности следствия, понимаете… но они нужны. Вы поэтому завтра приходите ко мне и я всё вам сделаю. — И на долгую секунду призадумавшись, что он не сможет не сказать, Геннадий Петрович выложил все, как есть. — И что ещё я хотел сказать, не могу не ска- зать. Я приехал среди ночи… самого тоже, как по тревоге подняли… у мальчишки это… отец повесил- ся. С петли его сняли, но он был уже мёртв.

От первого же слова, повесился» баба Фрося зажала свой рот ладонью. Как схватилась за него от ужаса. Или испуганно побоявшись, что правда выскочит сама, она так и замерла. Только её глаза, будто вырываясь из затемнённости подъезда, взя- лись в упор смотреть на него и тоже не находили слов, чтоб выдержать ещё одно горе. Мальчишкино горе. И её, получается, тоже.

Увидев это потрясение, Бугров специально переключил её мысли в другое направление:

Вы только мальчику об этом не говорите. Мы вообще можем сделать так, что он не будет об этом знать.

Нет-нет… Зачем ему, — сразу же сменив вы- ражение лица, запричитала Ефросинья Васильевна.

Но и другое, сказанное Геннадием Петровичем, тоже ее взволновало. — Как это(!?), он не будет об этом знать.

Ну как, я могу подготовить бумаги и его похо- ронят…

В смысле, как безымянного что:-) — ли? — опять испугалась баба Фрося.

И Бугров сразу понял, что сболтнул ерунду, которая в голове этой женщины, воспитанной в других ценностях, никакими уговорами к ней не приживется. Ему даже стало трудно еще раз повто- риться и вместо подтверждения сказанному, он смог лишь спросить:

А как еще, Ефросинья Васильевна?

Все еще потрясенная сказанным, эта старень- кая женщина тяжело вздохнула и также тяжко, но уверенно произнесла:

Не хорошо это… отдельно. Где потом маль- чишка будет его искать. Вместе их надо хоронить… Вместе.

Бугров, конечно, не спорил бы с ней. Только может почувствовав, что он лишний, может торо- пящийся, или обыкновенно не желающий влазить в вопросы, которые его не касаются, он извинительно положил руку на грудь:

Вы извините меня, Ефросинья Васильевна, ехать мне нужно. Поеду я. А завтра, лучше с утра, я жду вас у себя.

Да, хорошо. Я обязательно утром к вам, — и желая показать, что не задерживает больше, баба Фрося открыла дверь квартиры.

Ей бы только выдержать все эти удары, став- шие уже сугубо личными.

* * *

Ей и эту ночь не спалось. Ни маялось впустую, ни бессонница без таблеток, а самый настоящий апокалипсис, вдруг булыжником упавший ниоткуда, теперь тяжестью лежал на ее едва справляющем-

ся сердце. И состоял из одной только мысли, что за проклятья такие, в один мах свалились на эту семью?». Он мёртв, она мертва. А как же теперь мальчишка?! Он, что же получается, тоже круглой сиротой оставшийся, теперь не нужен никому. И из этого придавившего преткновения, уже болью за-

севшего в её голове, баба Фрося, как ни странно, бо- ялась даже высунуться, а все её хлопоты с похоро- нами завели её в полную бессмыслицу. Вчера днём она ещё твёрдо была уверена, что поступит именно так. А сейчас, прилёгши на своей раскладушке, которую она опять принесла от себя, она лежала и боялась, что ей не хватит сил. Сил физических и мо- ральных, чтоб сделать так, как просит сердце. Как отвернешься(?!), как уйдешь(?!), вот ведь, что стало самым тяжелым.

Как провалилась она в забытьё, Ефросинья Васильевна не сказала бы. А когда открыла свои плохо видящие глаза, слипшиеся от молебных слёз, то увидела пришедшее в комнату утро. Утро пасмурное и грустящее. Но за то на душе у нее стало намного спокойнее. Воистину мудры слова:,Утро вечера мудренее». Теперь она знала, что она сде- лает, и была решительно настроена, на твёрдость идущего с нею духа. Даже бога в мыслях попроси- ла, чтоб он помог ей справиться с бедой. А никогда ведь не просила, все тащила и перла сама. И словно уже заранее экономя силы, она заставила себя изба- виться от всяких лишних переживаний и успокоила себя тем, что этот путь она вчера уже проходила. А значит и пройдёт его сегодня.

Собрав тихонечко раскладушку и сложив по- стельное белье, она поочерёдно отнесла всё это в свою квартиру. Отнесла, переоделась, снова надев на себя подчеркнуто серое платье, а вернувшись обратно и беспричинно пройдясь по квартире, она заботливо полила чужие цветы, чтоб тоже за нее помолились.

Теперь же, время когда подошло, ей нужно было уходить, а потому, сама захлопнув дверь, чтоб Яшку не будить, она семенящим своим пешочком направилась по первому заданию. Этим первым де- лом, она должна была доехать до кладбища и снова найти, того дядечку начальника. Добрейшего спаси- теля своего, что так оказался к ней благосклонен.

Но вот за что несносно корила себя сейчас, так это за то, что ни как звать его не спросила, ни кто по должности, а только, как дуреха старая, запомнила его огненно-рыжие волосы, торчком усеявшие го- лову. Да усы, точно такие же рыжие. Обрадовалась, называется, что не знает теперь, кому она деньги отдала, для рытья могилы.

,А ведь исчезнуть может с деньгами!? И вдруг не начальник он вовсе!?» — всю дорогу терзалась она.

И ведь мучила себя до последнего, пока не за- шла на территорию кладбища и не увидела первого попавшегося работника, загружающего на малень- кий трактор всякий инвентарь.

Хороший, — любезно обратилась она к нему,

подскажи мне, пожалуйста, как человечка мне найти… Работает здесь у вас.

Мужчина в комбинезоне, при тракторе, как говорится, при лопатах, а значит официальный работник, по-доброму ей улыбнулся. Лицо его было округлым, плотным, сам роста маленького, плечи- стый, но очень уж было заметно, что не выспался он вчера, или может «поддал хорошенько», что к утру ещё не оправился.

Ну ты, мать, даёшь. Подскажи. Ты хотя бы имя его скажи. Тут, знаешь, сколько всяких работа- ет.

И его веселый ответ еще больше расстроил бабу фросю:

Ой, не знаю, любезный мой, — видимо не зря предчувствуя проблемы-сложности, теперь, будто по-живому, испугалась она.

Сколько их здесь, этих самых работничков, представить, конечно, было трудно. Само кладбище пусть и считалось областным, но здесь хоронили людей отовсюду. А его центральная аллея, приняв- шая у себя только избранных, о чем говорили их памятники-шедевры, только она одна растянулась на сотни метров. Город усопших, ни меньше. И где ж искать его, родимого», теперь хоть спрашивай у самих его обитателей.

Ну, а где ты, мать, нашла его? Как он хоть вы- глядит?

И баба Фрося, волнуясь ещё сильнее, — ведь, как нашла его, тоже точно не помнила, он же в вагончик с ней заходил, а их тут тоже много стояло, — словно маленькой капелькой взяла и выдавила из себя:

Он рыжий такой.

Сквозь опухшее свое лицо, ей опять приятно улыбнулись:

А-а, чёрт наш рыжий. Есть такой… Ты сей- час вот что сделай, мать, — однако стал серьезным мужчина. — Дойди вон до тех вагончиков. Пройди до последнего, рядом ещё увидишь собачью будку. Вот там его и найдёшь.

И Ефросинье Васильевне сразу стало легче.

Волнение, как рукой сняло:,Нашёлся ее рыжий дя- дечка. Ни бесом рыжим оказался. И бог ей сегодня. помощник». И эту собачью будку, своей старческой памятью, она тоже вспомнила. Ещё подумала вчера, что вдруг там собака сидит. Но её там не было, или просто будка была предусмотрительно закрыта.

Здравствуйте, — ещё свободней вздохнула она, потому что ее рыжий дядечка, живой и здоровый, для нее приятно сидел перед ней и заполнял каки-

е-то бумажки.

И он тоже вспомнил её:

И зачем вы ко мне с утра? Здравствуйте, -

оторвался он от записей. — Я же сказал вам, после обеда. Люди только поехали копать. Место я вам хо- рошее подобрал. Поближе будет, по левой стороне.

Я помню, мой любезный, я помню, что после обеда. Так и пришла бы, как вы велели… если б ни ещё одна беда, — чтоб не в тягость кому-то, приса- живаясь на стул у стола и прижав к себе сумочку с деньгами, проговорила она. — Мне, любезный, ещё одна могилка нужна и, чтоб рядышком была, хоро- ший мой.

У человека, при его специфической работе, невольно вырвалась усмешка:

Да что ж там у тебя, похоронная лавка что ли.

Вчера одну, сегодня две.

Но баба Фрося юмора не поняла и выглядела вполне серьёзно. Лишь головой качнула, что всё здесь по-другому:

Нет, хороший мой, не лавка. Тут видишь как. Они соседи мои. Поругались. Он пьяный, да и заре- зал её. Убил то есть. А потом, в ночь на сегодня, сам повесился, жить видать не захотел после такого.

Ну, а ты-то что маешься. Пусть государство и хоронит его. Или что, богатая такая.

Да нет, хороший мой, откуда ж богатая, — ис- пугалась таких предположений баба Фрося и тут же, отводя их от себя, как этакую порчу, сказала в оправдание. — Какие есть сбережения, оттуда и беру. Сама на похороны сберегала. А тут, видишь как.

Мальчишка у них остался. Вот, что плохо. О себе не подумали, беды натворили, а мальчишка один остался, сиротой считай стал. А похоронить по-хо-рошему надо, негоже по другому. И пусть уж, если вместе жили, то пусть вместе и лежат. И мальчишка знать будет, что вот они, обое его родителя лежат. А государство, сам ведь знаешь, кого где искать по- том… Всю ночь об этом думала и по другому лучше не делать. Да и я спокойная буду. Отойти, знаешь, в сторону любой из нас сможет.

Да, мать, заварили мы с тобой кашу. Что и сказать тебе, хуже не придумаешь. Сейчас я дай позвоню, пусть тогда не копают пока. Решать тут что-то надо.

Он позвонил. По своему, по-мужицки вставил, чтоб возмущаться не смели, и долго не думая, чтоб шли пока к нему. Резким был ее дядечка в разгово- ре, видать, спуску им не давал, а потом снова пере- ключился на Ефросинью Васильевну и оправдался сначала по своему:

По-другому с ними никак, вы уж извините.

Чтоб отдельно кнут и пряник, они же так не по- нимают… А вашу мысль я понял. Отзывчивый вы человек, что могу сказать. Сейчас такое редкость. Что значит война и голод, эти люди же не знают. Удивляешься даже иногда. Казалось бы голод, раз- руха, а люди наоборот, добрее, милостивее стано- вятся. А, как всё у них в достатке, всё у них есть, так они ни то, чтоб отломить и дать, так они ещё и сами отнимут… Ходят какими-то замороженными, собой любуются. Вот я этого порой понять не могу. А вас вот вижу, есть такие люди, и это не сказка там какая-то, про добрых и сильных. Но опять же, вы человек именно оттуда: война, голод. А эти, ни срать по-человечески, ни работать, извините меня, не хотят. Ни то что, отдать себя кому-то, — похоже выговорился ее рыжий дядечка, как на одном нена- видящем дыхании. Но баба Фрося слушала и молча- ла. В таких темах, она людям не собеседница. И он, видимо, это понял, а потому вернулся к вопросу по существу. — В общем, поискать мне надо, где будут

у нас два места вместе. А вчера, что заплатили за одно, сегодня столько же оплатите за второе место.

Хорошо-хорошо. Заплачу, мой хороший, — побыстрей, пока не передумалось, согласилась баба Фрося.

Ну и все, — довольно улыбнулся ей «ее ры- жий дядечка» и сразу же, как наперед, добавил. — Только сразу скажу, что два места вместе, мы с вами найдём только в самом конце. Это я вам эту могилку подобрал, она среди других была. Но, чтоб теперь было также, уже не получится.

Пусть-пусть, любезный мой, земля она одна. Какая ж разница. Могила есть и хорошо. А родные, кто есть, придут и поклонятся… Я ж понимаю, труд- ности вам приношу, — и с облегчением и скорбно проговорила Ефросинья Васильевна.

Да нет, здесь трудности ни мне. Для меня это всего лишь работа. И горе тут у всех, кто при- ходит. За что нас хапугами и считают, будто деньги лопатой гребём. Наживаемся, так сказать. Хотя всё далеко не так. Просто работа наша неблагодарная,

вот и всё… Ну да это ладно. Найдём мы две могилы, не переживайте. Нормально всё будет.

Как скажете, любезный, как скажете, — быстро поддержала сказанное Ефросинья Васильевна, ещё со вчерашнего почувствовав, что голос у чело- века располагающий. А что тут и как, так старая она уже, чтоб в этом суметь разобраться.

Ну и завтра могилу засыпать, ребята помогут тебе. Расплачиваться деньгами не обязательно. По- кушать что-нибудь привезёте, закуску, так сказать. А я им скажу, чтоб все сделано было. Годится вам так?

Ну как не годится. Спасибо очень даже. — При этом она открыла свою потертую от времени сумку и достала оттуда кошелёк. — Можно я вас тоже отблагодарю.

Но рыжий дяденька сразу же вытянул руку и возмутился:

Не надо. Оставьте. Тут есть кому давать, поверьте мне.

И Ефросинья Васильевна поверила. Она с окончательным облегчением успокоилась. Глаза её, слегка прослезившись, благодарно блеснули и,

положив кошелёк обратно в свою тряпочную сумку, она поднялась со стула.

Я тогда пойду.

Да. Решено. — И улыбнувшись ей напоследок, этот, рыжий чёрт, успокоил её бесповоротно. — К вечеру всё будет готово. Не волнуйтесь. Люди есть везде, как мы с вами уже убедились

Ваша правда. Спасибо вам ещё раз.

Не за что. Работа такая.

И теперь, до автобусной остановки, бабе Фросе шагалось приятно легко. И пусть сама ходьба была ей в тягость, а ноги ощутимо ныли и подво- дили её, но зато в душе у неё поселилось какое-то нежнейшее блаженство:, Она похоронит их вме- сте. Бог ей сегодня помощник. Сидит, как будто, и видит, что не для себя она радеет. А потратит свои сбережения, так что ж теперь поделаешь, может и для неё хорошие люди найдутся».

* * *

,Я взрослый, я уже большой», — сидя на кро- вати в своей комнате, буквально вдалбливал в себя Яшка.

Прежде заплаканное лицо, с заметно покрас- невшими глазами, теперь он сделал напыщенно серьёзным и также серьёзно принялся размышлять, как в данной ситуации ведут себя взрослые люди. И при этом, Яшка не только думал и фантазировал, он уже действовал и воплощал свои представления в действие.

Уборку в квартире он сделал? Сделал. Пыль везде протёр, как это мама обычно делала, в свои выхоные дни, а он ей помогал разбирать свои вещи. Полы вымыл? Вымыл. Чистенько стало везде. Учеб- ники собрал, чтоб отнести их в школу. И работать, и деньги зарабатывать, он тоже сможет. Ни маленький уже. В Макдоналдс пойдёт работать. Он видел уже, как там ребята работают и ничего трудного в этом нет. Что ему закажут на кассе, то он и сложит на подносе. А по математике у него вообще пятёрка за

год. И не в уме же ему всё это считать, а касса сама посчитает. Ты только щёлкай пальцем и никуда не торопись. Так мама всегда говорила. А потому, что здесь долго думать, он завтра же пойдёт на рабо- ту. Маму вот только нужно похоронить. И это он тоже знает: все, кто умирают, их нужно хоронить. И именно над этим он сейчас и думал…

И в одном он стал уверен: в первую очередь нужны будут деньги. А деньги у него есть. И всё такой же серьёзный, поднявшись с кровати, Яшка подошёл к трюмо.

На трюмо стояла его копилка, которую ему, ког- да-то, купила мама. Купить ему живую собаку, она не захотела, отговорила его. А как-то пришла с ра- боты и вынула из пакета подарок. Собаку-копилку. Большую собаку. Овчарку. Уши стоят, морда умная, смотрит куда-то, от него, от Яшки команды ждет, и именно такую собаку, только конечно живую, он и хотел. А мама тогда, мило ему улыбаясь, сказала:

, Вот, сына, тебе копилка. Копи теперь на живую собаку. Как только полную соберёшь, так сразу и поедем за твоим псом. Согласен со мной».

И Яшка, конечно, был согласен. А мама, в знак примера, первой положила туда несколько монет. И ему ещё дала, чтоб он тоже бросил. И он много раз потом бросал. Все деньги, что попадались ему, бро- сал туда. И только позднее понял, что его собака-ов- чарка, уж сильно большая. Пошутила, как будто мама: копилка все никак не становилась полной. Но сейчас эти деньги стали очень нужны. С копилкой придётся расстаться. Яшка уже настроился на это,

а потому, не колеблясь, сел коленками на пол, взял уже приготовленный молоток и смело ударил им копилке.

Раздался стук, гипсовый звон и его собака-друг превратилась в осколки, в миг смешавшиеся с запы- лённо-испачканными деньгами. Бумажные купюры, мелочи гора… И Яшка начал их сортировать, акку- ратно отгребая от гипсовых осколков. Всё должно было быть по-взрослому.

Деньги были посчитаны. Считались они от од- ного рубля до тысячи, потому что дальше, в сложе- нии нулей, Яшка как-то путался. Боялся пере-счи- таться, а ведь ему нужна была точность. Поэтому каждую кучку из тысячи, он просто сложил по отдельности и кучек получилось не одна. После чего и предстояло решить: хватит у него этих денег или нет? А самое главное, он должен был решить: куда он будет тратить деньги? Кому их давать? Кто сделает это? Бесплатно же никто ничего не дела- ет. Это Яшка тоже уже знал. Все взрослые люди так живут. А тут и гроб нужен, и где-то нужно его купить. Также музыка, венки, люди должны быть,

расходы всякие. И само кладбище. Где оно находит- ся? Как ему туда попасть, он же не знает. И сколько тоже нужно заплатить? В общем, одни сплошные вопросы, а ответов Яшка пока не знал. Оттого и был серьёзен, как никогда.

Однако, желая действовать, и начать в кон- це-концов отвечать на эти возникшие вопросы,

Яшка взял мобильный телефон и позвонил, друж- бану» своему, однокласснику Сашке. Тот тоже был шустрый дружок. С девчонками только красавчик стеснительный. И они чаще всего с ним вместе бы- вают, ходят где-нибудь, лазят по-своему, тусуются.

На другом конце соединения ему ответили. И Яшка, коль решил быть серьёзным и всякого рода дела, также решать по-взрослому, то и обратился к дружку своему, в подчёркнуто деловом тоне:

Александр, привет. Говорить можешь? Это я, Яков.

Но одноклассник Сашка явно его не понял и, скорей всего, озадаченно переспросил:,Яшка, ты что ли?». Почему он и ответил расстроено, как буд- то, что-то сорвалось:

Да я! Кто ещё!? — При этом голос его оставал- ся поставлено твёрдым и по-прежнему сохранялась серьёзность на лице, которая также отобразилась

на лбу, в виде напрягшихся складок. — Я что тебе позвонил. У тебя же интернет подключен… Да. Хорошо. Ты можешь мне включить его и войти на страничку похороны… Чего? Не понял что ли? По- хороны говорю. Как зайдёшь, то набери что-то типа

, купить гроб». Надо узнать сколько стоит… Ну, что тебе долго объяснять. Если надо, значит надо. И посмотри ещё, сколько стоят венки и музыка на по- хоронах… Ты только прямо сейчас посмотри. Мне срочно надо. Всё! Жду!

И на друга Сашку, на Александра своего, он почему-то понадеялся: вроде, как по-взрослому если, то доверял ему. Ведь Сашка по драке с други- ми одноклассниками уже давно был первым. Ли- дировал. А Яшка считал себя вторым, хотя в классе он, как-то ни с кем не дрался один на один. Просто поставил Сашку первым, потому что видел, как он один раз дрался во дворе с мальчишкой, на один год старше его. Ну, а себя, как самого высокого в клас- се и, как сашкиного друга, он поставил на второе место. Так ему казалось будет честнее.

И, как в доказательство его доверия, его скром- ный мобильный телефон зазвонил очень быстро и при этом определился на дисплее номер Сашки.

— Да. Ну, что там у тебя? … Гроб?!.. Да!..

Сколько ты говоришь?!.. Тысячу долларов?! Точно долларов?… А что ж он такой дорогой. Нифига себе, тысяча долларов. Другие ещё дороже… Десять ты- сяч долларов! Ох, ёлки. Нет, не надо…А венки? А музыка? — Стал, как за соломинки хвататься Яшка, но видно сам уже понял, что таких денег у него нет. После чего ему ответили еще что-то и он уже упав- шим голосом повторился. — Ты ещё не посмотрел.

Лицо его выразительно сникло. — Нет, не надо, не смотри. Я потом тебе перезвоню. — И чтобы не было неприятных расспросов, Яшка расстроено нажал на кнопку «отключение связи».

Думая об чем-то о своем, его руки отрешенно смяли один единственный доллар. Он помнил его. Они вместе с мамой вложили его в копилку. Поло- жили, как единственный, именно один доллар. Для размножения денег. А эти большие люди, за гроб для мамы, просят аж десятки тысяч долларов. А ему даже тысяча долларов, и то уже много. И досадам не было границ. Почему такие гробы дорогие?! Где люди столько денег берут? Он же никогда у мамы

и у отца не видел такой большой суммы. И как же они собирались хоронить себя, когда бы умерли.

А баба Фрося?! Она же старая такая и, если тоже завтра умрёт, то, что тогда!? Или у неё есть деньги? И может зря получается, он разбил копилку. Теперь осколки от неё лежали в одной бесформенной куче, а деньги, ставшие крошечными, сортировано по кучкам, не нужными лежали рядом.

Мелодией запел его мобильный. Это была её песня. Песня, которую любила его девчонка. А он был волнительно влюблен в неё. Ещё с третьего класса полюбил, когда они вместе в классе наря- жали новогоднюю ёлку. Он вынимал игрушки из коробки и подавал их ей. А она улыбалась с каждой принимаемой игрушкой и всё называла их краси- выми. И будто не про игрушки так говорила, а про него. И в тот же день они шли уже со школы вме- сте. Болтали о чём-то, он не помнит о чём, но было здорово: он и она. И именно с ним она шла, одна

из красивых девчонок в классе. Теперь она правда не учится в их школе, а только живёт с ним рядом, здесь же, в их дворе. Три дня он уже не видел её. Она, наверное, потеряла его, беспокоится куда про- пал. Только он почему-то боялся ответить. Первый раз боялся, а поэтому необьясненно растерялся и всего лишь держал телефон в руке и одиноко слу- шал напеваемые ему слова.

Потом звонок закончился и ему стало непо- нятно грустно. Очень грустно и очень одиноко. И главное, весёлость от него куда-то ушла. Давно уже ушла, как мамы не стало, и он стыдливо почувствовал, как слёзы сами потекли из глаз. А раз потекли, он щемяще пожалел себя и взялся тихо плакать, еще стыдливей стирая с лица уже вовсю покатившиеся слёзы.

В дверь квартиры постучали. Негромко посту- чали, скорее осторожно и ненавязчиво. Но Яшка всё равно услышал этот неуверенный стук и тут-же

замер. Плач его резко прекратился, спрятался, ушёл. Лицо сосредоточилось, глаза напряглись, прислуша- лись и раздался ещё один осторожный стук. Тогда Яшка поднялся, на цыпочках прошёл до коридора

и, замерев, остановился. В мозгу пульсировало:

,Тихо». И ощутимо стало колотиться сердце. А ког- да раздался третий стук, Яшка даже вздрогнул.

Он стал бояться только одного, ему вдруг даже плохо стало, от одной этой догадки: это стучит она, его первая серьёзная девчонка. Он не ответил ей на телефонные звонки и поэтому она пришла. Пришла, стоит сейчас за дверью и хочет увидеть его. А мо- жет уже знает, что у него мама умерла. А что он ей скажет? Будет плакать стоять. И он тоже хотел бы увидеть её, девчонку с длинными волосами. Тем- ненькую, высокую, как и он, и всегда с ним улыб- чивую. Даже сейчас Яшка не сомневался: открой он дверь и она в первую очередь игриво ему улыбнёт- ся. И задиристо спросит:,Ну ты что, куда пропал?! Говори живей!». А он почему-то стоял и боялся. Не хотел, чтоб она увидела его таким подавленным, и не стеснялся её расспросов, на которые ему при- шлось бы отвечать. Да и что он мог ей сказать, что папка плохой и пьяным мамку убил. А она будет его жалеть.

В дверь опять постучались и совершенно нео- жиданно раздался голос бабы Фроси:

Яша… Яша, открой. Это я баба Фрося.

И Яшка не мог не открыть. Его представляе- мые видения, что это стучится его девчонка, сразу улетучились, а вместо них пришло облегчение. И Яшка быстро расправившись с замком, открыл по- шире дверь.

А я уж подумала нет тебя.

Вместо мягкой улыбки девчонки, — ему мягко улыбнулась баба Фрося. И никто не догадался бы, что ещё мгновение назад, стоя за закрытой дверью, эта женщина нервно переживала и при этом понять не могла, что ей делать дальше. Ведь там, внизу, перед подъездом стоит машина нанятая ею, а в ней лежат в гробах его родители. Оба: отец и мать. Но едва она услышала, что щёлкает замок, она вздохну- ла, слава богу». И даже смогла улыбнуться, увидев Яшку целым и невредимым. Но ненадолго улыб- нуться, лишь на маленький миг, потому что в сле- дующую же секунду она поняла, что сейчас скажет ему про машину с гробами. Тем более, что Яшка был серьёзен и вопросительно смотрел на неё.

Баба Фрося переступила через порог и скорбно посмотрела на Яшку:

Яша, сынок, привезли твою маму и папу.

Ты…

Договорить она не успела. Яшка услышал слово

,папа, и рванулся было вперёд. Его сознание схва- тило моментально:, если папа, значит живой. А, если они вдвоём, то и мама живая. Спасли». А при- везли не привезли, или приехали, он этого смысла не уловил. Даже преграждающая рука бабы Фроси, мягко коснувшись, не сразу остановила его.

Яша, не надо туда, — по-старчески безвозврат- но прозвучал её голос. — Их сейчас занесут. Не надо. Не выходи. Я сама спущусь.

Маму и папу, — всё ещё находясь в порыве, сам у себя переспросил Яшка и при этом отчётли- во уловил, как от него уплывают их светлые лица: были, стояли, ему улыбались и вдруг их место опустело.

Да, Яша. Папа и мама. Они вдвоём.

Ещё минутами ранее Яшка чувствовал, как пылко бьётся его сердце. Он не знал, что такое пыл- кость, ни разу не ощущал, как много таит она в себе и как грустно волнует порой. Но сейчас его сердце забилось иначе: оно чувствительно отнимало ра- дость жизни. И, как заранее, оно сразу почуяло, что в воздухе завитал потусторонний мир. Отчуждаю- щий мир, в котором оказались его мама и папа. И они оба здесь, но уже не такие. Их привезли, они неподвижны. А их живое присутствие, так ярко воз- никшее перед ним, только что от него исчезло.

Стоять и беззаботно держаться на ногах, Яшка почувствовал, что не сможет, и он конечно вниз не пойдёт. Там страшно, там не живое, и лучше б ему ещё немножко побыть одному.

Яшенька… Яша, — как дозвалась до него баба Фрося. — Ты сядь пойди. Посиди немножко. — И повинующегося ей, странно догадливая баба Фрося взяла его под руку и провела в большую комнату. — Садись. Садись на диван. Посиди, мой хороший.

Яшка послушно присел и отрешённым взглядом посмотрел на окружающие предметы. С детства,

с рождения, они стояли перед ним и находились вокруг него, а сейчас, почему-то, он никак не мог понять: зачем они здесь стоят? Странные, молчали- вые, каждый откуда-то пришёл и вдруг так резко, сейчас, они все притаились. Отчего и становилось, как-то нехорошо. Неприветливо. Неласково. Слиш- ком пусто и с плохим обещанием.

— Яшенька, ты побудь здесь, ладно. И не пе- реживай, не надо, — единственно живым и тёплым, вовремя вмешался голос бабы Фроси.

И Яшка согласно покачал головой:,Конечно, он всё понимает. Не маленький».

Сама переживая ни меньше, за Яшку боясь

,видано ли такое, и за людей волнуясь, что человек ждёт внизу, баба Фрося повнимательнее посмотрела на Яшку и успокоенная лишь тем, что ей времени нужно совсем чуть-чуть, побыстрей поторопилась вниз.

,Зря людей держать, — тоже было нехорошо».

Мужчина-водитель, хмурной и полноватый дядя, ожидающе прохаживался рядом с машиной. Метался больше от места к месту и, увидев вышед- шую из подъезда, свою бабку», он начал требова- тельно на нее смотреть. Ему открыто не терпелось: поскорей бы покончить с этой халтуркой, взять расчёт и быстрее двигать на работу. Поэтому он недолго смотрел на, свою» вышедшую бабку, он

ещё и подошёл к ней поближе… Спросить может нужно будет:,Ну как!? И когда же!? Ведь груз ещё, какой-то суеверный».

Я сейчас, мой хороший. Мы недолго, — и подстраховалась, что она не одна уже, и попыталась вразумить его баба Фрося. — Мне б только ещё по- мощников… я помогу… До дома поднимем и всё.

О-о-о, нет! Ты сама подумай, мать! Под- нять-спустить, опять поднять. Мы же так не дого-

варивались. Ты сама сказала быстро, — в момент не- дружелюбно сморщившись, отреагировал мужчина.

Я ж даже говорил вам, просил… времени в обрез. А вы ещё только найти их собираетесь. И это сколь- ко людей вам нужно найти. Да здесь четыре мини- мум. Один гроб пока поднимите. Потом второй. А сколько искать ещё будете… Я так и до вечера здесь проторчу.

Всё близко принимая к сердцу и от стыда сво- его, Ефросинья Васильевна, едва не загнала себя под землю». Нехорошо подводить людей. Но что-то же нужно было делать. И она умолительно начала уговаривать:

Я скоро… я сейчас попробую. Сейчас попро- шу кого. Здесь ведь четвертый этаж всего. — Ещё сильней начала волноваться баба Фрося. И, как в свое спасение, и как в умиротворение другому, она добавила-согласилась. — А я тебе за это доплачу. Ты не волнуйся, хороший, я доплачу…

И говоря всё это, баба Фрося стыдливо прята- лась вовнутрь самой себя. Ведь чувствовала даже, как врёт человеку без зазрения совести:, Где они

эти помощники?». Их ведь нет нигде! Как и нет во дворе этих сплетниц-толстушек. Про какого-то Лы- сого, они ей вчера говорили. А про какого!? Она же его не знает. В морге же ей помогли, свои мужики там были. Видно всё время бывают. Помочь кому, денюжку подзаработать. А здесь!?».

А потому не знала она, куда и кого, сейчас пойдёт искать. Одна только фраза, насчёт доплаты, у нее естественно сработала. Дядя-водитель сменил свой тон:

Доплатить, конечно, придётся. Тут за простой отдельная плата. Сама, мать, понимаешь. И тебе, чтоб поскорей управиться, я выгрузить ещё помогу. Ты мне сейчас, хотя бы ещё одного человека найди. Соседа какого-нибудь попроси. На пять минут пусть выйдет. Заплатишь тоже, если что.

Ещё раз согласившись со всем, что водитель сказал, до последнего согласившсь и над своим переживая, баба Фрося скрылась за подъездной дверью.

Зашла, успокоиться было хотела, да как успо- коишься:,Куда идти?! К кому стучаться?! Она ж и понятия не имела. День ведь стоял, — работают люди. Но нужно было что-то делать и побыстрей

найти того, кто сможет ей помочь, чтоб всё не одна. И только одно оправдание было у неё: она будет просить не для себя. Никогда и ничего она стара- лась не просить. Так уж мама ей говорила:, Люди может и дадут, не жалко станет, но ты старайся это- го не делать. Таких, в конце концов, не любят».

Оказавшаяся, как человек перед выбором, баба

Фрося волнительно посмотрела на двери квартир, пытаясь вспомнить: кто где живёт? И, на ум ей при- шёл» большой и крупный сосед. Петром его звали. И каждый раз, при встрече, он уважительно с ней здоровался.

— Здравствуйте вам, — всегда басил он своим голосом и вежливо проходил мимо, или даже про- пускал вперёд, если надо. На первом этаже, как раз, он жил. С женой жил, два сына уже взрослых были. А сам он, воевал, говорят. В Чеченской, когда всё было. В ОМОНЕ работал или работает. И вроде неплохой мужик.

Аккуратная железная дверь в квартиру, перед которой баба Фрося остановилась, была их кварти- рой. И всё ещё переживая и волнуясь, она с трудом разогнула свою «каменную» спину, дотянулась

до кнопки звонка и нажала. Затем, переживаючи, прислушалась и наконец услышала, что дома кто-то есть.

Ей открыли, и тот самый большой и крупный Пётр. Живот выпуклый, не отвис ещё, в майке и в спортивных штанах, он озадаченно увидел соседку и стал пытаться понять: что ей нужно? Никогда ведь не звонила.

Извините, пожалуйста. Потревожила навер- ное, — сначала вежливо произнесла баба Фрося.

А Пётр всё пытался понять, что привело к нему эту женщину. Даже жаждал уже узнать, поэтому и подбодрил свою соседушку:

Да ничего страшного… нормально всё. Ефросинья Васильевна тогда продолжила: Просьба у меня к вам большая. Здесь у нас машина стоит, у подъезда вот стоит. Два гроба там привезли…

Гроба? — ничего не понял Пётр. Он даже изо- бразил на лице удивление. Хотя быстро сообразил, об каком гробе идёт речь. А потому спросил догад- ливо. — Это соседки что ли?

Да, её тоже. Там их два стоит.

Два?! — опять поразился Петр.

Да… два. И вы не могли бы помочь их выгру- зить. А то водитель просит побыстрей отпустить его. А людей никого нету. Вы уж извините меня.

Беспокою вас.

Я понял, — что-то быстро посоображав, также быстро ответил ей Пётр. — Я выйду сейчас. Рубашку только накину.

Спасибо вам большое.

Нормально всё, — будто играючи своим си- плым голосом, отпарировал Пётр.

И баба Фрося бесповоротно поверила:,Этот поможет. Вон крепыш какой. И лет сорок ещё толь- ко мужику. Как откормленный, как будто, плотный такой. С мужиками в гараже частенько стоит. Выпи- вают. А она мимо иногда проходит. С магазина ли, или ещё откуда». Одним словом, баба Фрося успо- коилась: один помощник у неё уже был.

Счастливая, что обошлось, как нельзя лучше, баба Фрося живенько вышла из подъезда и поторо- пилась успокоить водителя, буквально снова вце- пившегося в неё всеми своими эмоциями.

Всё. Сейчас выйдет сосед. Долго вас не задержим.

А спустя минуты, в доказательство её слов,

Пётр размашисто вышел из подъезда. Видно с утра ещё на улице не был. И увидевший его водитель открыл задние дверцы машины. Уместившиеся в салоне гробы, молчаще стояли друг возле друга.

Обычные, недорогие и оббитые обычной красной тканью.

А что два-то!? Я что-то не пойму? — удивился Пётр.

Так он же тоже покойник. Повесился. На сле- дующую ночь повесился, — ответила ему баба Фрося и, чтоб не чувствовать себя мешающей, она отошла от машины чуть в сторону.

Так, постойте, я что-то, пока не пойму, — опять вполне серьёзно озадачился Пётр. — Мы, что сейчас делаем?

На землю ставим, куда ж ещё, — уже нацелив- шись, чтоб подняться в салон машины, невежливо бросил водитель.

Подожди, опять не понял. На какую землю?! Сюда что ли?! — ткнул пальцем себе под ноги Пётр и тут же угрожающе возмутился. — Ты вообще хоть сообразил, что сказал. Ты что, привёз мешок кар- тошки и скинул… Так я тебя самого сейчас скину, охреневшего такого. — И переведя взгляд на бабу Фросю, он уважительно изложил свои соображения.

Табуретки нужны, или стулья без спинок. Из ма- шины поставим пока на них, а затем будем думать, как поднимем. Ещё кого-нибудь попросим.

Хорошо, — с удовольствием согласилась с ним

баба Фрося. — Я из дома вынесу. У меня две штуки есть.

Ну и всё. Отлично! Делов-то здесь, если взяться. А-то на землю он поставит.

Да времени в обрез, говорю же, — словно за- скулив, попытался оправдаться водитель.

Но Пётр и здесь, как засунул его за пояс:

Ты рот закрой. Взялся?! Да, взялся! А то мне кажется, ты вообще отсюда не уедешь, — и видя, что возражений не последует, Пётр скрылся за подъезд- ной дверью.

Им предложенное, особых сложностей, дей- ствительно не создало, а потому, вытащенные из ма- шины гробы, были незатруднительно поставлены на табуретки и стулья, а желавшая по совести рассчи- таться, Ефросинья Васильевна спросила:,Сколько она должна».

И водитель ей посчитал: транспортировка, про- стой, выгрузка…

Чего?! — Стоя рядом и всё слыша, с ошалев- шими от услышанного глазами вмешался Пётр. — Ты с калькулятором своим не ошибся.

Но уже здесь, терпеть ненамеренный, води- тель пожелал дать, хотя бы словесный отпор. День всё-таки и ни где-то за углом происходит расчёт.

А потому он посмелее выдвинул брови и принял напрягшуюся позу.

Ты чего опять лезешь? Как мы с человеком договаривались, так я и считал.

Да ты во-первых, ситуацией пользуешься, черт ты этакий, — тоже и моментально принял позу

агрессии Петр. — Старушку поймал и всё что ли!? Так не надо, дорогой мой, много будет. Боюсь пода- вишься.

Пётр, не надо, я заплачу, человек работал,

— снова почувствовав себя виноватой, попыталась вмешаться баба Фрося.

Только Пётр и её остановил:

Баба Фрось, я же вижу, кто вы. Вы старый человек, вы за других болеете, вы, в конце концов, моя соседка, И я вижу этого… обалдуя. И как он крутит вас на деньги, я тоже вижу. Они что у вас лишние?! — И разошедшийся ещё сильнее, Пётр шагнул к водителю. — Я уже сказал тебе: ты не уе- дешь отсюда. А ты видно, понимать не хочешь. Эти люди в гробах, они ей просто соседи. Со-се-ди! По- нимаешь?! — Он уже дышал ему в лицо. Видать, как на войне себя почувствовал. Переклинило мужика. И скажи ему водитель, что-то не так, и Пётр влепил бы ему без сомнения. Но тот оторопело молчал, и это успокоило Петра. Он закончил уже поспокой- ней. — А тебе я думаю слабо, раз ты деньги только видишь. — Сказав последнее, Пётр доходчиво похло- пал водителя по плечу и намного ласковей добавил.

Спасибо, что выручил.

Ладно, понятно, — резко дёрнувшись в кабину, обидчиво-сердито отреагировал он и подчёркнуто громко захлопнул дверцу машины, перед метнув- шейся к нему бабой Фросей.

Я заплачу, не надо, — вслед дёрнувшейся с места машине, только и успела выкрикнуть она.

Не надо, что вы переживаете. Мужик не дурак. Отлично все понял… А нам, сейчас, лучше ещё кого-нибудь найти… да поднять их в квартиру.

* * *

Слышно открылась дверь в квартиру, послы- шались чьи-то крыхтяще хлопотливые возгласы и Яшка вышел из своей комнаты. Вышел встрепенув- шийся, с волнением ожидающий, и сразу же зри- тельно наткнулся на заносимый в квартиру гроб. И его может счастье, что гроб закрыт был крышкой. Он увидел только его поверхность, увидел лишь форму гроба и его обтянутую красную ткань, со зловещей чёрной каймою. И это спасло его легко ранимую душу. Он смог всего лишь предположить, что там находится внутри, а иначе, вряд ли смог бы справиться с таким неожиданным и новым визитом своих родителей..

Всюду были только предчувствия. Хоть и ожи- даемые, но неожиданно вошедшие. И вместе с ними предположения: здесь лежит его мама… или может папа. И точно сказать он не мог, но кто-то из них лежал несомненно.

В это же время, пока он стоял впечатлитель- но ошарашенный, незнакомые и с виду помятые дядьки, проворчав меж собой, пронесли гроб через узкий проём в двери и, замешкавшиеся на месте, начали думать, что делать дальше.

Ну и че стоим!? Чё думаем!? Нет здесь табу- реток!? Так ставим пока на пол… а там разберёмся.

С натугой, будто последние силы отдавая, и одно- временно с боязнью уронить, начал нервно выкри- кивать незнакомый Яшке дядечка, один удерживаю- щий изголовье гроба.

Двое других, ещё хуже помятых и обросших, ему подчинились. Сами, трясясь из последних сил, они взялись смотреть за каждым его движением и в такт ему развернули гроб вдоль дивана.

Ставим! Аккуратно ставим, — сам уже заметно взмыленный, с испариной на лбу, продолжал коман- довать этот незнакомый и лысый дядька.

И Яшка вспомнил его. Или точнее, он видел его во дворе, видел не раз и не два, с какими-то разны- ми мужиками, сидящими за столиком у дома. Ино- гда они толпой сидели и их гулянье было слышно на весь двор. А порой, вдвоём-втроём, и слишком уж тихо мрачные, только с одной бутылкой на столе.

Всё! Поставили, — выпрямившийся и, как ски- нувший тяжеленно ответственную ношу, перевёл он дыхание и тут же настроил своих горе-помощников на следующую волну. — Давай, теперь за вторым.

И те, впустую прокрыхтев, с натугой предста- вили, как будет сложно со вторым. Но приходилось подчиняться, тем более, что впереди, маячил обе- щанный заработок.

Гроб поставленный на пол, вдоль дивана, словно отдельной возникшей планетой, как встал и замолчал. Притих таинственно и вместе с этим

,начал разговаривать». И Яшка уже не гадал, кто лежит сейчас в этом гробу, мама или папа?», он лишь застыл, как завороженный, и вдруг воочию увидел ему улыбнувшийся образ мамы:

, Сына, привет. Что делаешь? Мечтаешь о чём-то. По-ня-тно».

И окончательно почувствовавший, что мамы больше нет, Яшка не выдержал и заплакал. Стёр ладонью одну слезу, вторую… и, чувствуя, что с нахлынувшим потоком слёз, уже не справляется и начинает жалеть себя всё больше и больше, он скрылся-ушёл обратно в свою комнату.

Закрывший за собою дверь, уединившийся, теперь он слёз своих не стеснялся, хоть и пытался убрать их с лица. И жалел при этом, он больше себя, чем маму. Жалел за то, что оставила его одного.

Жалел за то, что даже представить не мог, как он будет теперь один. И вся эта напыщенность, что он уже взрослый, вдруг разом куда-то исчезла. Взамен же пришла пустота и бессмысленность. И, если гадкий утёнок, вдруг в конце оказался лебедем, то Яшка себя вообще ни кем не представлял, потому что мамы больше не было.

В тихий и жалобный плач мальчишки вмешал- ся из большой комнаты волнующийся голос бабы Фроси:

Осторожно, ребят, осторожно… Ну и ставьте рядышком. Сейчас табуретки поднимем и на них уже поставим. Так ведь?

— Да. Сейчас сделаем, мать. Чё их поднимать там. Давай, вы пока вдвоём спускайтесь, поднимите их сюда, — начал в ответ успокаивать бабу Фросю, шумный голос того лысого дядечки.

Послышались уходящие шаги и снова до Яшки

донёсся обеспокоенный голос бабы Фроси:

Ты, пока они ходют, скажи мне, сколько я должна вам.

Да сколько, мать, должна. На литр водки дашь и нормально будет. И завтра мы придём, ты не волнуйся. Скажи только ко скольки подойти. И всё нормально будет. Не подведём. И на улицу выне- сем, и на кладбище поможем. Я не подведу, ты не волнуйся. Эти не придут, других найду. И на самом кладбище мужиков я знаю. Ты главное, не пережи- вай.

Спасибо, мой хороший, спасибо. Вы только завтра много не пейте, и к двенадцати подходите,

— всё ещё продолжала беспокоиться баба Фрося. Её голос звучал волнительно. — Сейчас вот… столько денег вам хватит?

Да, мать, хватит. Ты главное, не переживай.

Завтра в двенадцать мы, как штык, у тебя.

Ладно, мой хороший, ладно. Спасибо, что сейчас помогли.

Снова послышались шаги вошедших. Затем топтанье ног, опять крыхтенье и уже благодушный голос бабы Фроси, будто провел черту, еще под одним испытанием:

Да, вот так хорошо.

Ну всё, мать, как просила, на табуретки поста- вили, а завтра, железно(!), мы у тебя.

И успевший резкими вытираниями избавить- ся от слёз, Яшка услышал, как закрылась входная дверь.

,Сейчас баба Фрося войдёт сюда», — едва успел он предугадать, как так оно и получилось.

Баба Фрося осторожно постучалась в его дверь:

Яша, ты здесь?

Да… здесь, — почему-то невольно дрогнувшим голосом отозвался ей Яшка.

И баба Фрося открыла его дверь. Лицо её было осторожно любезным и в то же время трагично смотрящим, шаги её плавными и спокойными, слов- но боялись кого-то спугнуть, а голос прозвучал, как всех успокаивал:

Ну вот, ещё с одним делом мы справились.

Пётр, что с первого этажа, молодец какой оказался. Этих мужиков, как быстро нашёл. Они, оказыва- ется, за домом, за дорогой, в чьём-то заброшенном домике собираются… А этот Григорий, он наш, в первом подъезде живёт.

Да… я знаю.

И эта старая женщина чувствовала, что главное сейчас, о чём-нибудь говорить, а потому продолжи- ла, вроде завязавшийся контакт:

А откуда знаешь?

Да видел я его. И домик этот, тоже знаю. Там дед один старый жил, ходил все время по дворам, всякие банки железные из под пива собирал. По- том пропал куда-то. Вот и стали там всякие бомжи собираться.

Ну помер наверное старик, куда ж он мог пропасть.

Наверное, — как-то безразлично согласился с ней Яшка и стало ясно, что едва начавшийся кон- такт закончен. Пауза молчанием своим повисла в воздухе.

И эта затягивающаяся пауза принесла сначала замешательство, затем неловкость положения, и уже понимающая, что просто стоять и молчать, это глупо, баба Фрося неуверенно проговорила:

Может пойдём ко мне. Зайдём, перекусим чего.

И тут же сама, предугадывая ответ, она почув- ствовала ещё большую неловкость своего положе- ния. Как дряхлая и виноватая, перед мальчишкой стояла. Яшка же угрюмо промолчал, при этом спрятав, куда то вовнутрь, свои большущие тёмные глаза {волчонок волчонком}, и затем задумчиво добавил:

Нет, я не пойду.

А что ты, пойдём, — всё-таки желала отвлечь его баба Фрося. — Чаю попьём, покушаем чего…

Пойдём.

Но Яшка опять покачал головой:

Нет, я тут побуду, — еще уверенней ответил Яшка и вдруг, не обьясняясь добавил. — Вы только не обижайтесь на меня, я правда не хочу.

Ладно-ладно, хорошо, — услышав подобное в первый раз, даже заволновалась баба фрося. — Я

отойду тогда… ненадолго. Покушать пока приготов- лю. А ты, если что, зайдёшь. Ладно?

Да. Хорошо, — только здесь согласился с ней Яшка.

Но баба Фрося понимала, всё тем же сердеч- ком догадалась, что мальчишка к ней не зайдёт.

Замкнётся сейчас в себе, да так и будет сидеть до завтрашнего утра. И было непонятно, то ли злиться ей на него за такое упрямство, то ли и здесь попро- бовать понять мальчишку, ведь так и не осознавше- го до конца, что жизнь становится другою. Далеко другою.

* * *

Эта третья ночь оказалась самой долгой и болезненной, в отличии от двух предыдущих. Зачем-то сердце нехорошо заныло, спина стала невмочь тяжёлой, а всю жизнь безотказно бегаю- щие ноги, стали теперь чужими и непослушными

Ощущение близкой смерти появилось. Надорвалась, как будто, и самой уже покоя вечного хотелось. Вот только ни сейчас и никак ни этой ночью.

Всю ночь мальчишка не спал и она не спала, каждые полчаса наведываясь к нему в квартиру. Не ляжешь же рядом с гробами, на раскладушке своей окаянной. Вот и боялась-переживала, чтоб чего ещё не случилось. Туда-сюда ходила, как маятник без сна. Ляжет-приляжет на своей заправленной кро- вати, а мысли там, в квартире… и снова встаёт. А ведь никогда не позволяла себе ложиться одетой на нерасправленную кровать, как и всякий раз утром аккуратненько её заправляла..

Баба Фрося, а как вы думаете, мама с папой сейчас разговаривают? — с усталыми и с уже сли- пающимися глазами, отреагировав и поднявшись с кровати, вдруг спросил её Яшка, когда она опять заглянула к нему. — Они ведь вместе сейчас лежат. Мама раньше здесь спала, а папа там. А вот сейчас они разговаривают[?], или также ругаются?

Баба Фрося не сразу и нашлась, что ответить мальчишке. Если б он лежал и тихо плакал, она бы поняла. Но он не плакал. Грусть и задумчивость, они были, читались. А слёз не было. И вдруг такой мучающий вопрос, как не от мира сего.

Да, конечно, Яш, конечно разговаривают. — Попыталась побыстрей спохватиться баба Фрося.

И тихо разговаривают, и мирно разговаривают. Уж по этому-то поводу ты точно не переживай. Я знаю, я правду тебе говорю, — уже уговаривая, продолжала она. — Ты лучше поспи немножко. Завтра всё-таки пойдём их проводить.

Похоронить… На кладбище.

Баба Фрося не хотела говорить этих слов, но мальчишка их произнёс. И она. едва слышно с ним согласилась:

Да. На кладбище. Похоронить. А сейчас луч- ше ляг. Поспи. Им тоже сейчас не нужно мешать. А я пока пойду, к поминкам чего приготовлю.

А поминки, когда будут?

Ну, как с кладбища придём, так и люди зай- дут, кто маму с папой знали. Соседи может зайдут, кто вспомнить словом хорошим захочет. Ты сам-то на кладбище поедешь?

Да. Поеду, — сразу же твёрдо ответил ей Яшка.

Ну и правильно. Первым горсточку земли и бросишь.

А зачем горсточку земли бросать?

Не знаю, Яш. Люди так делают. На память наверное…. Ты и сам тоже, даже взрослый уже бу- дешь, семьей обзаведешься, а все равно не забудешь могилку своих родителей. Навещать будешь, уха- живать, плохо будет на душе, или наоборот хорошо,

будешь к ним приходить и разговаривать. Все так люди делают, если кто-то им был очень дорог.

Да, баба Фрося, я тоже буду помнить… и буду к ним приходить.

Ну и правильно, мой хороший, а теперь поле- жи, поспи хоть чуть-чуть. А завтра все будет хоро- шо.

Да, я попробую, — вроде успокоился Яшка и поискал на подушке удобства, для своей головы.

А спустя еще мгновения, взгляд его устремил- ся вдаль, задумался о чем-то, замечтался… и баба Фрося, себя успокоив, направилась опять к себе в квартиру.

Только бы все хорошо, — продолжил причитать ее голос, уже в полумраке коридора.

Однако ещё большие переживания стали про- являться в полдень, когда ещё не появился, пообе- щавший придти Григорий. И время уже ушло за полдень, и выносить гробы давно уже пора, и ма- шина, для их перевозки, тоже скоро подьедет, а его появлением даже не пахло. И баба Фрося всерьёз забеспокоилась:,Что она одна!? Как она одна!?».

А тут еще и Яшка, может совсем не подумав, предположил, тем самым только усилив её опасе- ния:

Не придут, наверное. Забыли.

Не знаю… может и случилось чего, — удручён- но и растерянно только и смогла ответить Ефроси- нья Васильевна.

Но в следующий же момент в дверь квартиры постучались и баба Фрося, вмиг встрепенувшись, поспешила в коридор.

Ну вот, не забыли… пришли, — спешаще от- крывая дверь, сразу же ожила она.

Но когда уже открыла дверь, то увидела на лестничной площадке стоящего Петра. Он был один, явно ничего ведающий и ею снова овладело огорчение.

Здравствуй, баб Фрось. Справляетесь, не справляетесь? Может помощь нужна, решил вот зайти, узнать.

Да вот не знаю, что думать. Ребята обещались к двенадцати подойти. А нету. И что делать не знаю, хотя сказали, что придут.

Ну я слышал вчера, я же с вами стоял, когда вы на сегодня договаривались, — тоже заметно мрач- нея, трескуче пробасил ей Пётр и тут же, добавив, что сейчас подойдет, направился вниз по ступеням. Откуда и выкрикнул злобно. — Искать надо идти, что теперь делать. Пойду, посмотрю их.

Ладно… я тоже, я сейчас… тапочки только надену, — засуетилась баба Фрося.

Да не надо, что вы будете ходить, я сам сейчас посмотрю, — еще дальше спускаясь по ступеням, ответил ей Пётр.

Только баба Фрося уже никуда от него не отста- ла бы. Он стал последним для неё спасением. Уж

лучше она сама всё будет видеть и слышать, чем снова остаться в неведеньи. А потому быстренько надев свои тряпичные туфельки, она поспешила за ним. Уж вдвоём-то они что-нибудь придумают.

Выйдя на улицу следом за Петром, баба Фрося увидела-догадалась, что он уходит за дом, а значит направляется к тому заброшенному дому, где они были вчера.

И так оно и было. Уверенным и быстрым шагом Пётр прошёл до конца их длинного дома, перешёл дорогу и скрылся в старом яблочном саду, деревья которого, сломано и покороблено, давно уж потеряли свою былую красоту и урожайность. Скудными были их зеленые листочки и едва-едва начало появляться цветение. И баба Фрося, как могла, побыстрей засеменила за ним: тоже через дорогу, с редко проезжающими по ней машинами и дальше по протоптанной тропинке, под ещё сохра- нившимися стволами деревьев, к убого заброшен- ному дому. А когда приблизилась к нему в десятке метров, то сначала увидела расположившихся под деревом мужиков и остановившихся над ними Пе- тра. Затем она услышала его гневный голос и даже уловить не успела, как он начал их избивать.

— Вы что, уроды!? Рожи тут свои заливаете.

Время сколько!? Сколько времени, я спрашиваю!? Кто вчера обещал на похороны придти помочь. Я вас спрашиваю, козлы вонючие. — И не слыша вразу- мительных ответов, он продолжил их избивать, уже боящихся подняться на ноги.

С треском отлетела не до конца опустошённая бутылка, кому-то досталось ногою в живот и он скорчился на земле от боли, другой свалился от уда- ра в плечо и постарался спрятаться за деревом, чтоб больше не досталось, и уже неотвратимо наступала очередь Григория, сидящего чуть дальше от Петра:

Я тебя падла спрашиваю — нависло угрожаю- ще над ним. — Сам бы не слышал, не говорил бы.

Да похмелиться только хотели и сразу же пришли бы, — боясь получить удар, отползал назад Григорий и при этом пробовал оправдаться.

Но Пётр сделал шаг вперёд и, зло нагнувшись, влепил ему крепким кулаком по лысой голове. И удар его, будто треснуло что-то, получился трескуче внушительным.

Ты у меня встанешь прямо сейчас(!)’, и вы тоже, уроды, быстро поднялись, пока я не начал вас тут окучивать.

И подошедшая сзади баба Фрося, увиденным напуганная, только и успела вымолвить:

Пётр, не надо, не бей.

Да с ними с алкашней, только так и надо. Давай, поднялись живее! И не дай бог, сделаете что-нибудь не так, я вас сам тогда закопаю.

Голос его трещал и рвал, нос приплюснутой картошкой раздувался и краснел, глаза не изви- нительно сверкали, и мужики, хоть и пьяные, но быстро догадались, что их правоты здесь нет. А потому лучше было не пререкаться, с «этим безба- шенным типом», не раз побывавшем в чеченских мясорубках.

* * *

Суп был скуден, — это было ясно. Ей, по край- ней мере, так стеснительно казалось. Хотя кто-то, из сидящих за столом, беззубо и виновато улыб- нувшись, попросил ещё добавить. И этой пятнад- цатилитровой кастрюлей, из нержавеющей стали, баба Фрося, сто лет» уж не пользовалась. А если припомнить точнее, то доставала её последний раз на свои шестьдесят: выход на пенсию. Тридцать пять лет, как отработала ткачихой, на Трёхгорном валу. На фабрике, Трёхгорка». И наступила пора попрощаться с девчатами по цеху. Вот тогда и зака- тила она пир прощальный, чтоб всем из кастрюли хватило. С тех же пор и, ржавела» её нержавейка, в кухонном столе. Ей-то одной она зачем. А выки- нуть не выкинешь, сколько лет уж таскалась с ней, как с нужным по хозяйству предметом, и всё-таки получается пригодилась, чтоб людям на помин-

ки щей сварить. Ни борща роскошного, ни лапши домашней, — возни с этим было бы много, а просто обычных русских щей, без всякой лишней хлебо- сольности.

Накануне, перед тем, как за гробами ехать, она на рынок сходила, мяса взяла побольше, чтоб не по- думали чего, капусты, картошки, моркови не забыла и доволокла это всё до дома. Тихо, не торопясь, но справилась. Потом ещё разок сходила, неподалёку

в магазин. Гречневой крупы купила, тушёнки хоро- шей выбрала и наметила для себя, как второе блю-

до, солдатскую гречу с тушенкой». Ну и компот решила сварить. Сухофруктов купила, чтоб для зашедших помянуть, было запитьём под водочку.

Вот только к сожалению ее, народу ни много пришло. Кто на кладбище были мужики, так те и зашли, чтоб за работу свою выпить, да за одно поку- шать.

,А коль уж пришли, так и на том спасибо. Зайдите. Помяните человека хорошего», — не раз ей вспоминались сегодня эти слова, произносимые давно уж забытой ею женщиной, когда она встре- чала входящих в дом, её похороненной матери. Она встречала, другие рассаживали вошедших на лавки за столом и приносили, что было поесть. И ведь девчонкой ещё была, а до сих пор ведь помнит, как мать её поминали.

А сейчас, утром ещё, откуда не возьмись, к ней женщина незнакомая появилась и говорит:, Я жена Григория, можно я вам с поминками помогу. Надо может что, или посуду хотя бы помою».

И баба Фрося конечно же не отказалась от такой предложенной помощи. Женщина вроде скромная сама, покладистая, одежда не вызывающая, безде- нежьем пахнущая, да и куда ей одной со всем этим скопом справиться. И хорошие люди, они видно были во все времена. Что она девчонкой была и только судорожно на всё смотрела. Что теперь стала старой и немощной, а кто-то вот и к ней на помощь пришёл.

А тётки-сплетницы помянуть не зашли. День- ги собрали по дому, ей занесли, как и пообещали,

а помянуть по-хорошему, почему-то не захотели. А ведь она на многих готовила, даже для тех, кого и не знает.

— Ну-у, а ты с нами, мать, чего не присядешь,

видя, как один из сидящих напротив, потянулся за бутылкой с водкой, обратился к бабе Фросе всё тот же лысый Григорий, еще с кладбища ставший «тёпленьким и повеселевшим».

Баба Фрося же стояла с его женой в проёме двери и просто, миролюбиво молча, за всеми смо- трела. А при обращении к ней, лишь скромно улыб- нулась:

Спасибо, хорошие мои. Мы с Клавдией, с женой вашей, тоже сыты, а водочки, извините, ни я, ни Клавдия не пьём.

Ну про неё-то я знаю, почему и молчу, давно уж её, как отрезало. А ты, мать, с нами, хоть рюмоч- ку. За упокой.

— Нет, не надо, — ещё более открыто улыбнулась баба Фрося. — Мне уж самой в могилу скоро. А ты придёшь меня хоронить, а от меня пахнуть будет.

Зачем!? Ни к чему.

Так проветрится же, — шутливо поддержал его, что взялся разливать по рюмкам.

Этот, водку каждый раз разливающий, он присо- единился к ним на кладбище, когда другие мужики уже начали засыпать могилу. Он всё указывал им

и советовал. Лопатой много не махал, командовал только… Но чуть позже, его хмуро начал одёргивать, как слишком командующего, тоже появившийся после него, мужчина маленького роста и почему-то

странно одетый, в зимний солдатский бушлат.

Вот и сейчас, будто сроду не пьянеющий, и прежде положивший свой бушлат с собою рядом, на диване, он сказал, как одёрнул, этого разливалу:

Сказано же было, нет». На свадьбу, что ли попал. Пьём, давай, по последней и растворяемся отсюда.

Его тут же поддержала Клавдия, тоже, по-жен- ски смело, выдвинувшаяся вперёд и прежде всего, смотрящая на своего Григория:

Давайте действительно…

И Григорий, с рюмкой в руке, и наконец-то с лицом, похожим на поминальника, опечаленно выдохнул:

Ну вот и помянули.

Баба Фрося сама не ожидая, что шутка её, так неожиданно перевернётся, в момент заволновалась и забеспокоилась. Она даже подошла поближе к столу и, будто распростирая руки, сразу виновато на всех посмотрела:

Да нет же, вы не так всё поняли. И может я правда с вами выпью рюмочку… А-то, нельзя не помянуть, так ведь получается.

Но мужчина, с лежащим рядом бушлатом, нео- жиданно для неё едва не — стукнул кулаком по столу. Он просто сдержался, глупостей творить не стал, но вместо этого рычаще на всех посмотрел:

А я сказал по последней! С первых раз не ясно, что ли!?

Да нормально всё, что ты. Так и сделаем. Давайте ещё раз… не чокаемся, — первым и быстро

согласился разливала и трагичным голосом доба- вил. — Пусть земля им будет пухом.

— Пусть, — также сумрачно согласились осталь- ные и поспешно, как нечто последнее, опустошили рюмки.

Мужчина же, с положенным рядом солдат- ским бушлатом, окинул всех выпивших укоряющим взглядом и тихо сказал от себя:

— И дому этому спасибо.

Затем, пока остальные сморщенно искали, чем бы им закусить, он встал спокойно из-за стола, вышел и снова надел свой солдатский бушлат.

* * *

Груз забот и хлопот свалился с плеч и канул в ушедший день. С последней вымытой тарелкой и убранным столом, день сменился вечером. И можно сказать, что по погоде своей, день оказался вполне хорошим: ни солнечным и жарким, ни пасмурным и дождливым, а словно, с присмирившимся заб- вением, в котором даже колыханье ветерка, могло

подпортить бы всю репутацию. Притихло будто всё, распалось на молекулы и теперь само не знает, в какую сторону податься.

,Хороший был день», — тоже отметила баба Фрося.

А затем успокоила себя:,Всё закончилось хорошо. Я справилась. Похороны прошли, люди

преданы земле и самой на душе спокойно. Она даже может вернуться к себе в квартиру, пораньше лечь в свою постель и что-нибудь найти по своему заску- чавшему телевизору».

Вот только не дышалось ей, ни легко, ни спо- койно. Напряжение ушло, проблемы исчезли, но ни- как не возвращался покой. И сидя на чужом диване, всё в той же чужой квартире, она даже не заметила, как ранний вечер и поздний затем, уже повстреча- лись с опустившейся ночью. Светло было за окном, ни темно, но висящие на стене часы говорили-убе- ждали, что это ночь. Жалко конечно, что Клавдия

с ней не задержалась. Пообщались бы. Маленькая, выносливая, в руках у неё всё быстро делается,

но видно пошла на улицу искать своего Григория. Видать уж судьба такая, вечно за кого-то болеть. Образована мало, семья родителей несчастливая, из малообеспеченных, вот и обрадовалась девка, когда встретила своего, ненаглядного». И здесь уже, бабе Фросе, не было надобности уточнять или спраши- вать об их семейной жизни. Всё было ясно итак:

где зарабатывает мужик, там и пропивает, а где не понравится, там и в морду, своей любимой» даст. А потому, плывёт девчонка в своей жизни, по чье- му-то мутному течению. Ни детей тебе, ни бабской радости.

Хотя и сама она свою жизнь тоже радостной не назвала бы. Да: ветеран труда. А толку что!? Повы- шенная пенсия!? Хорошо. Спасибо. Но только те- перь она понимала, как вышестоящие люди играли на её девичьем задоре.

, Ефросинья, давай! Две нормы за смену вме- сто одной!».

И она сдавала. Гордая ходила, счастливая. Тка- чиха, как пример для подражания. И снова ей вы- двинули клич:,Предлагаем тебя на кандидата героя социалистического труда. Даёшь три нормы вместо одной!».

И она опять сдавала. И только под самый конец, когда может звёздочка уже ковалась, она не справи- лась, со взваленной на неё ношей. Не справилась, как надломилась. Как веточка хрустнула. И все до- садно её пожалели. Потом, она ещё долго пыталась и мучалась, но всё уже было напрасно. Оставалось только замкнуться в себе и как-нибудь дошагать

до пенсии. А эта звёздочка, с надписью, не спра- вилась», так и осталась у неё на груди. И вместе с нею ни детей, ни семьи, ни мужчины любимого. Так что, чем она счастливее этой Клавдии. Сейчас, уже ясно было, что ничем. Поезд авангарда, — везёт уже других пассажиров.

Но и ни это гложило её. Всё это, всего лишь витало вокруг неё и готовило к другой тяжёлой мысли:,Что теперь будет с мальчишкой?». А опе- режая свои ответы, ответы общества, она уже всеми фибрами своей души объсняла людям, приготовив другой ответ:,А зачем вам забирать мальчишку!? У него ведь есть свой дом, а значит зачем его увозить в другой. И у него ведь есть я. Разрешите мне об нём позаботиться. И пусть я не родная бабушка, но я стану ему родной».

* * *

На его мобильном телефоне всё чаще стала раздаваться любимая мелодия-звонок. Песня его девчонки. Но Яшка не отвечал. Вместо этого он вздрагивал, как только мелодия начинала играть, как завороженно напуганный смотрел на дисплей телефона, и даже умолял, чтоб звонок прекратился. А едва это происходило, он с облечением переводил дыхание: он выдержал, он не ответил.

Боязнь и стеснительность ещё сильней засели в его голове. Ещё, когда выносили открытые гробы, из дома на улицу, и грузили их во внутрь маши- ны, он увидел её среди стоящих в сторонке людей.

Среди многих знакомых соседей, посмотреть на которых стеснялся. И вдруг увидев её и стеснитель- но испугавшись, он готов был убежать, куда угодно. И его спасенье, что баба Фрося подошла к нему и сказала, чтоб он тоже садился во внутрь машины.

В машине, на ее борту, стояла небольшая узкая лав- ка и он залез побыстрей в ее кузов, при этом сделав вид, что не увидел её. И даже сейчас, Яшка не по- нимал, чего он боялся. Может не хотел, чтоб его жа- лели, а может боялся, что не выдержит, и перед нею заплачет. Спокойней было никого не видеть. Сидеть спокойно одному и о чём-нибудь думать. А потому и дни его протекали в полном их одиночестве. Он и другу Сашке не хотел отвечать, как и сам не звонил ему. И даже выходить на улицу, он уже не мог себе позволить. Дома опять же было спокойней. Близкой и послушной была кровать, и из её пространства он мог часами на что-нибудь смотреть. Смотреть, как проникать вовнутрь, а карту земли и неба, которую они, когда-то с мамой повесили на стене, он кажется облазил уже со всех сторон. И приятно отметил для себя, что глядя на неё и что-нибудь выбирая, можно легко представить, как ты попадаешь туда. По звёз- дам летаешь, по странам идёшь, зверей, раститель- ность изучаешь и никто тебе не мешает. Только баба Фрося в эти последние дни к нему и стучалась. А вслед за стуком подавала свой просящийся голос. И ей он не мог не открыть. Сам, наверное, не заметил, как прежде из обычных и случайных при встрече

,здравствуйте», он начал доверчиво тянуться к ней.

Уже не был так независим, ответы стали мягкими и тёплыми, и в них заскользила какая-то не специ- альная благодарность. И теперь уже эта старенькая женщина, стала не просто его соседкой, а кем-то определённо большим.

Как и сейчас, услышав стук в дверь и следом её голос, он не заметлил поспешить к двери. Но когда открыл её, то не сразу понял: зачем за спиной бабы Фроси стоит мужчина в милицейской форме?

— Яша, я что тут к тебе постучалась, — очень уж молебно произнесла баба Фрося и здесь же поспе- шила объясниться. — Это наш участковый… он знал, что ты дома… И, если бы ты не открыл ему, они бы сломали дверь. Ты извини меня, мой хороший…

Но её, не успевшую договорить, то ли вежливо, то ли, как мешающую, не стесняющийся участко вый отодвинул в сторонку. Одно, что плеч её кос- нулся, чтоб пропустила в квартиру.

Разрешите мне, я сам с ним поговорю.

Яшка отступил. Отошёл. И человек в погонах, на синей милицейской рубашке и с кожаной папкою в руке, также ничего не стесняясь, прошёл в кварти- ру.

Как видно стесняться было нечего. Сзади, напугано, стояла обычная соседка, старушка, безза- конных лет», а впереди, не менее напугано, ожидал своей участи всего лишь какой-то малец.

Что ж ты, Яша, дверь не открываешь? Натво- рил что ли что-то?

Не-ет, — ещё дальше пропуская названного участковым, сразу открестился Яшка. — Ничего не натворил.

Ну, а почему тогда не открываешь? Я вчера к тебе приходил, позавчера. И ведь слышно было, что ты дома, а ты не открывал, — здесь участковый по- зволил себе усмехнуться. — Не хорошо. Не серьёзно. А сегодня мы просто сломали бы дверь.

Сам не старше сорока, подчёркнуто усатый на округлом лице и с животом, — если в профиль, то закрывающим папку, какой бы солидной она не была, — он одновременно и говорил, и не скрывая, обсматривал убранство квартиры: мебель, стены, потолок и даже, не удержавшись, заглянул во вто- рую комнату.

И между делом продолжал:

Вопрос у меня к тебе, Яша. Родные, род- ственники у тебя есть? По крайней мере те, кого ты знаешь.

Ещё больше напрягшийся и не зная, как совла- дать с собою, Яшка посмотрел сначала на бабу Фро- сю: она же знала, что нет у него никого. Но видя её молчание и поняв, что отвечать ему, он поторопился закивать головой и только потом смог выдавить:

Нет, нету никого.

Тогда участковый остановился напротив него и пожелал убедиться подробней:

То есть, ни бабушек, ни дедушек, ни тёть, ни дядь, у тебя нет. Не видел, по крайней мере. Так получается!?

Яшка, теперь уже согласно, закивал головой:

Да, не видел.

Хорошо, — заметно расслабился, дядечка участковый» и при этом снова посмотрел на стены и потолок.

Я знаете, — произнесла баба Фрося, чтоб на неё обратили внимание. — Я сейчас хочу заняться документами… не знаю, как это делается, что для этого нужно… Хочу оформить мальчишку у себя.

Опекунство, что ли взять? — в недоумении переспросил участковый.

Наверное, я точно пока не знаю, как будет лучше. Поспрашивать надо.

Над бабой Фросей надменно улыбнулись, и не скрывали этого:

Не знаю, как вас зовут.

Ефросинья Васильевна, — ожидая участия, поспешили представиться ему.

Так вот, Ефросинья Васильевна, — однако, не

очень участливо повысился голос участкового, — вам сколько лет?

Восемьдесят два.

Во-от, восемьдесят два. И ни один суд, ни одна комиссия вам не позволят этого сделать. Се- годня вы живы, извините меня, а завтра нет. Что тогда будем делать?

— Но…

Здесь нет места, но». Я же вам сказал: ни один суд. И сколько ещё времени вам придётся потратить, пока документы будете собирать. Зачем вам это!? Вы сами подумайте! А тут оформят сей- час мальчишку в детский дом. И всё! Хотите про- ведать его, — пожалуйста. Забрать погостить, — без вопросов. Я дело вам говорю. И мальчишка здесь, один, однозначно не останется. И при его скрыт- ном поведении он пойдёт сейчас со мной. Так всем будет спококойней. — И выразив все это в беспре- кословной форме, участковый перевёл взгляд на Яшку. — Собирайся, сейчас со мной пойдёшь. А там видно будет.

Ну, как же так!? — едва не заплакав, засуети- лась баба Фрося. — Ведь живёт же спокойно. Ведь взрослый уже мальчишка. И я здесь рядом, и на- кормлю его всегда.

Да вы сами, как маленькая рассуждаете, — слишком уж раздраженно отреагировал участковый и ничуть при этом не думал, что причиняет челове- ку боль. — Здесь же вам ни детский сад. Я по закону с вами разговариваю. А вы мне про тарелочки с кашкой. — И он снова перекинул свой нетерпеливый

взгляд на Яшку. — Давай, собирайся! Я не намерен здесь время терять!

Яшка послушно пошёл в свою комнату, а баба Фрося, продолжая причитать, ещё пыталась хоть что-нибудь сделать:

Ой, ну как же так. Ну так же нельзя. И дом ведь свой, и взрослый уже. Ну оставьте вы его, пожалуйста. Ну хоть немножко ещё оставьте. И не уйдёт он никуда. Я сама здесь буду.

Нельзя. Закон, — как отбрыкнулся участковый, хотя старался играть в словесное благородство. — Если б можно было, я разве не оставил бы. Да я вообще бы сюда не пришёл.

Ну, хороший мой, ну сделайте как-нибудь. А я… я уж отблагодарю как-нибудь, — уже привыкшая за последнии дни к подобным фразам, зацепилась за ещё одну надежду Ефросинья Васильевна..

Но участковый оттого и сморщился, что мно- гие вещи до других не доходят, и, оскорбительно сопровождая свое недовольство, он соответственно усмехнулся:,Что могла дать ему эта женщина, — только крохи свои пенсионные».

Перестаньте, Ефросинья Васильевна, — ещё раз отбрыкнулся он. — Я же вам сказал: нельзя! Меня за такие упущения, никто по головке не погладит.

Яшка вышел из своей комнаты и озадаченно спросил:

А как мне собираться?

Как мальчишке собираться, — участковый явно не знал, даже не думал об этом. Просто само слово

,собирайся», было для него привычным, а потому опять неприязненно сморщившись, он упростил свой ответ:

Пока никак. Оденься только чисто. Потом, что нужно будет, возьмёшь.

А баба Фрося всё никак не могла успокоиться.

Сама, как будто, привела в дом беду:

Ой, что же делается. Ну хоть на денёк бы оставили.

Но участковый пожелал не реагировать на её сердечные причитания. Он делал то, что желал

делать. Прошёлся по комнате, ещё более вниматель- ней посмотрел на стены, на потолок, будто они что- то значили, к балконному окну зачем-то подошёл и полюбовался видом во двор.

А когда Яшка вышел из своей комнаты уже переодевшимся, в те же короткие школьные брюки и голубенькую рубашку, он коротко бросил:

Пошли! И дайте мне ключи от квартиры.

Видно для него это было обычным делом. Он сам вынул из замка ключи, он сам закрыл дверь на замок, как собственник квартиры, и повелев, чтоб его подождали, и банально покопашась в своей пап- ке, сурово-серьёзно опечатал дверь. Расписался на клочке бумаги и поставил свою печать.

А они стояли и смотрели, пока он не бросил следующее:

Всё. Идём!

Ну подождите, пожалуйста, я тоже с вами пойду, — ему в спину, уже сама не зная, что делать, негромко выкрикнула баба Фрося.

А вам зачем!? — от негодования удивлённо и

по прежнему раздражительно обернулся участко- вый. Но объясняться приходилось на букве закона и он продолжил в служебном духе. — Если желаете, я сам вам сообщу, куда и в какой детский дом его направят.

Ну как же, — вместе с голосом своим, беспо- мощно опустила руки баба Фрося. — Неужто всё так.

Но на это бессильное возражение ей уже не ответили. Словесно не подтвердили. Хотя сам вид, самодовольно спускающегося по ступеням челове- ка, именно об этом и говорил:, Это мой участок! И я здесь хозяин». Тем более, что подтверждение его мироощущению, арестованно шагало перед ним.

Доступно и покорно. И всего лишь какой-то маль- чишка.

Яша! — уже этажом ниже врезался в это само- довольство оклик бабы Фроси. — Подожди. Я сейчас, я с тобой.

Не надо! Я же сказал вам, — однако ответили ей, на это отчаяние.

Только баба Фрося слушаться не стала, она влетела в свою квартиру, как очень волнующийся и виноватый человек. Как будто мальчишку вра- гам сдала. Обманули изверги. Опростоволосилась. Хуже и глупее быть не может. И не может она себе позволить, чтоб не знать, куда мальчишку повели. А потому, она дёрнулась сначала к шкафу, открыла его, стала лихорадачно подыскивать платье, но всё никак не подходило к её обстоятельствам. А одева- мое на похороны тёмно-серое платье, оно лежало вот оно, на швейной машинке и мысли её быстрей

переключились на него.

Давно и, будто никогда, с ней такого не было.

Ни ее казалось бы, все эти, мексиканские страсти», но видно иначе она не могла. А поэтому и задерга- лась, особо не размышляя.

Свой старенький халатик-кухню, она быстро сняла. Руки корявенько, но все равно, словно сами, влетели в платье и, оттягивая его уже в коридоре, баба Фрося быстро обулась в тапочки-туфли. Только бы она их догнала.

Её ноги перебирали ступени быстрей, чем взволнованные мысли, но каждый шаг ей всё равно казался долгим. Хотя сердце заставляло, что мед- лить нельзя. А когда, вырвавшись из подъезда, она увидела, что можно бежать или в ту, или в другую сторону, баба Фрося вдруг растерялась. Их нигде не было видно. И уже догадываясь, что обманывает себя, она дошла-добежала до угла дома, но и здесь их не было видно.

А в другую сторону дома, она бежать уже не смогла. Шла взволнованно, быстро семеня и едва сводя дыхание, как будто от всех убежавшая. И первый раз в жизни, себя ничтожно проклиная, она назвала себя «никчемной старухой». Дряхлой и безмозглой, теперь видела она себя. И никакая на самом деле, она не шустрая. Как старая, в старье оделась. Как кляча больная, бежала вниз по ступе- ням. И чего хотела в этой жизни, то и нашла.

* * *

Вечер был долгим и затяжным. Медленно опускалось солнце и вообразительно медленно, как никогда. Сначала оно окрасилось жёлто-багряным цветом, потом ушло в сиреневый отлив, застыло надолго, желая увековечить себя, и наконец-то опу- стилось вниз, за дальний-дальний горизонт. Тишь да блажь на всех опустилась, и даже воздух не хотел шелохнуться. А баба фрося всё чего-то ждала. Жда- ла и маялась, сидя на своем малюсеньком балконе, на своей любимой табуретке посиделочке, недавно стойко выдержавшей один из гробов. Что сидела?

Зачем сидела? Баба Фрося уж сама не понимала. Камень лёг на душе. Ни боль сердечная, ни волне- ния, что гонят куда-то, а именно камень, опять этот камень: тяжёлый, неподьемный и, будто напосле- док, придавивший к земле. Забвение.

Отчего, как-то отстранённо, под балконом, по двору проходили люди. Знакомые не знакомые, было без разницы. Отстранённым было всё. И создавалось впечатление, будто она чего-то ждёт. И ждать готова долго, пока полностью не исчезнет этот серостью окутанныйдень.

И похоже она дождалась, когда в её поле зре- ния, попал входящий в подъезд участковый. Напо- ристо вошёл и быстро. И баба Фрося сразу почув- ствовала, что это неспроста. А потому не ошиблась: моменты спустя, нетерпеливый стук раздался в её хрупкую дверь.

И ведь заранее поняла, беду почувствовала, а потому и открыла размашисто дверь. Размашисто, как смогла, не тайком и не прячась.

Ефросинья Васильевна, хочу ещё раз с Яшей поговорить. Где он!?

То, что он свою оперативную фразу поставил чётко, не оставляя тени для обмана и, чтоб ударить её в лоб, будто всё знающий, баба Фрося этого не поняла. Она юристом не работала. А сама фраза прозвучала слишком быстро и также мгновенно шандарахнула её: ведь он сам мальчишку увёл. Час назад, или два… и вдруг заявляется снова. А Яшки нет. И не может он с ним поговорить. А значит опять пришла еще одна беда.

Хотя, она смогла сердечно выдавить ему:

Ну как же… а где же он!?

В момент взволновавшиеся глаза, правая рука автоматично прильнувшая к сердцу и ноги едва удерживающиеся на пороге двери, — всё это участ- ковый увидел. Не дурак. Психологию тоже изучал, а потому вламываться в квартиру, ему уже надобно- сти не было. Мальчишка сюда не придёт. Сбежал от него гадёныш. Прямо из участка умыкнул, пока он звонил по телефону, чтоб мальчишка разговора не слышал, как будут его оформлять.

Ладно. Извините и не расстраивайтесь.

Найдём и, как надо, оформим в детский дом, — с фальшивой учтивостью в голосе, скорей всего под- страховался участковый и вкрадчиво добавил. — Вы, если он придёт, не осложняйте ситуацию, вы лучше позвоните мне и всё у него будет хорошо. Я вам обещаю. Вот, — он достал из своей кожаной папки одну из своих визиток, — возьмите, пожалуйста Там внизу мой рабочий и мобильный телефоны. Зво- ните, если он придёт. И не волнуйтесь, страшного пока ничего не случилось. — А к сказанному офици- ально, он вежливо улыбнулся. — Может испугался мальчишка.

Но баба Фрося слушала и слышала его отстра- нённо: визитки какие-то, телефоны, просьбы нас- тораживающие… Из всего этого, она лишь уловила, что ей сказали, что ей хотели сказать, и, долго не задерживаясь, уже намерены уходить, а потому, все- го лишь вежливости ради, покачала ему головой:

Ла-дно, лад-но. Хорошо.

Всё. Спасибо, — ещё раз улыбнувшись, раз- вернулся и пошёл участковый.

А секунды спустя, дверь тихо и безжизненно захлопнулась за его спиной.

Ее мысли, слишком разволновавшиеся, но уже беспомощные, как-то сильно и больно разбухли, в глазах неприятно потемнело, а подкосившиеся и давно уж высохшие ноги, безвольно опустили ее тело вниз…

ЧАСТЬ 3

Я от бабушки ушёл, Я на улицу пришёл…

Ночь особо не пугала. Пусть её боятся не- прикаянные и бездомные. А, если ты хоть как-то прилёг, и позволяешь себе уснуть, то ты считай, что ты не бездомный. Ты просто дневной скиталец.

Ты просто ходишь и ищешь себе на пропитание. А ночь бездомного, — она пугает. Каждая последующая пугает, потому что ты хочешь спать. Даже, если ты мертвецки пьян и где-то провалился в сон, то ты

всё равно проснёшься, а вокруг всё ещё будет ночь. Стужа или тёплая, какая разница. Она всё равно, — твой неуютный и бездомный попутчик.

Но сейчас, он не был бездомным. Он шёл наве- селе, приятно подвыпивший и было даже ощутимо тепло, потому что его, кроме майской ночи, ещё согревал этот старенький солдатский бушлат. И, что самое успокаивающее, что он просто осознавал: он тихо плетётся в свою кладбищенскую конуру. В буд- ку от грузовой машины, которую кто-то и когда-то, на это кладбище притащил. А теперь она пригодилась, чтоб хранить в ней лопаты. Инвентарь. Склад для могильных работ. И лично ему, уголок там тоже нашёлся. Сколоченная из досок кровать.

Пройдя автобусную остановку, с коротким названием, кладбище», и свернув с асфальтной дороги, он почти сразу же очутился в зарослевой темноте. Трава по колено, кусты непонятно зачем, а пропетляв по знакомой тропинке, ногами кото- рую чувствовал и знал, как от зубов отскакиваю- щую, он вывернул к бетонному забору. К старому уже забору, плесенью покрытому и собранному из бетонных плит. И ещё чуть подальше, он дошёл до свалившейся плиты. Это была его дыра в заборе.

Спасающая дыра. Лаз в логово, потому что он редко пользовался центральным кладбищенским входом. Заморочек было слишком много. Ночь, темень, собаки начинают лаять: кусок свой отрабатывать.

Сторожей приходится будить, чтоб не карабкаться через ворота. А спрашивается: зачем!? Не надо. Он этого профессионально не любил. Лучше тихим быть и незамеченным. Правда собаки-паскуды всё равно начинают лаять, когда он открывает свою будку и пока не признают его. Но, если надо, всем сомневающимся для пари, он и их обведёт вокруг пальцев. Не таких натасканных собак обводил, не чета всей этой прижившейся своре.

Ключ лежал в нужном месте. Кому нужно было знать, те знали, и он тоже нащупал его, под высту- пом приютившей будки.

— Но-о-рмалек, — коротко буркнул он себе под

нос.

А длинную оскорбительную фразу, он доба- вил мысленно:,А-то учудили придурки. Ключ они вчера забыли положить. Всех гадюк поубивал бы. Закрыл замок, — сразу положи! Неужели так трудно запомнить!?».

Отчего и спал вчера на улице. Благо, что ле- то-весна уже наступили. Под деревом лёг поудоб- ней, недалеко от чьей-то старой могилки и враз отключился. Лишь под утро свежесть воздуха почувствовал. Ну и вставлял потом словесно, кто этот ключ забыл оставить. Хотя мог бы и врезать в промежность:,Дураков лучше лечить кулаками. Доходчивей будет. Ведь именно из-за таких забыв- чивых сколько ребят полегло».

А с этого, забывчивого, что с него взять!? Сто- ял падлюка и бубнил оправдательно, давно уж са- мой своей жизнью покалеченный. Ни кола, ни двора и всё уж пропито вконец. Один только он, всё никак не может вернуться, с той последней войны.

А сейчас всё нормально: будку открыл, зашёл, не включая света, снял бушлат аккуратненько, руло- ном свернул и вместо подушки положил на кровать. Вот и всё, что нужно бездомному, всего лишь кров ночной, куда он сможет заползти, а, если нужно, и раны зализать.

* * *

Очень хотелось спать. Ноги ватно устали, бездельно ходить и слоняться, и при этом, от каждого дяденьки, в милицейской форме, прятаться. На лавочке, перед подъездом, где Яшка осмелил- ся посидеть, не приляжешь:,Вдруг кто-нибудь и что-нибудь!?». Под смогущими спрятать кустами,

холодно и грязно. Он уже пробовал. А коварно опустившаяся ночь, всё сильней и сильней, уклады- вала спать.

И девчонка его, опять ему звонила, а он стыд- ливо и напуганно пытался не слышать эти звонки мелодию. Другу Сашке он сам не звонил. Говорить казалось не о чём. Не будет же он плакаться ему, что выгнали из дома. Хотя сейчас, тоскуя всё сильнее, Яшка начинал понимать, что завтра он ему позво- нит. Назначит секретную встречу и уже вдвоём они что-нибудь придумают. И покушать ему, у себя из дома, Сашка что-нибудь вынесет:,Друг ведь всё-та- ки. А это слово серьёзное».

Сзади, в этом незнакомом дворе, где-то за углом непонятного дома, раздались внезапные зву- ки. Яшка соскочил-поднялся с лавочки, прислушал- ся и хотел бы быстро выяснить, кто так нежданно врывается, в его ночную тишину и безлюдность.

И он сначала догадался: машина! А затем убедился в этом. Свет фар разрезал чёрные кусты, как прошёлся по ним фонариком и вдруг, развер- нувшись, начал смотреть на него и приближаться к нему.

Это ищут меня, — панически стукнуло в его голове.

И в каких-то быстрых мгновениях, паникуя и дальше, Яшка не нашёл ничего другого, как быстро юркнуть в подъезд. Только и догадался, чтоб дверь не хлопнула, придержать её рукой. Первый страх, от фар светящихся в глаза, сменился сильным колош- матеньем сердца, а дверь, закрывшаяся у него за спиной, была не самым надёжным спасением. Хоте- лось знать и понять, что случится дальше.

А дальше случилось самое худшее: машина остановилась где-то рядом. Близко совсем. И Яшка, как опытный зайчонок и мышонок, едва-едва на цыпочках, начал уходить наверх. И окно, между первым и вторым этажами подсказало ему, что там творится на улице.

Эта спугнувшая его машина стояла прямо пе- ред подьездом, но только из неё никто не выходил. Однако его сердце продолжало колошматить, уже само не понимая, что это за машина такая. Хотя лю- бопытствовать пришлось недолго: из машины, лег- ко и непринуждённо вышла женщина. И о боже(!), она заходила в его спасительный подъезд.

,Бежать!!!. - скомандовал Яшке кто-то и ноги сами, уже без разбора, побежали-поскакали к един- ственному выходу: Наверх!

Второй этаж. Дверь слышно хлопнула внизу…

Третий этаж. И Яшка тихонечко, на цыпочках поднялся на четвёртый. Но эти цокающие звуки невозмутимо поднимались за ним.

И вот уже пятый этаж. Бежать и прятаться ста- ло некуда, но эти до инфаркта цокающие каблучки, всё также неотвратимо, преследовали его.

Кто это!? — от неожиданности испуганно воскликнула женщина и также испуганно, прижав сумочку к груди, она застыла на месте.

От страха присевший, чтоб хоть как-нибудь спрятаться, и даже в стенку вжавшийся, Яшка без обьяснений понял, что убежать не удалось, а его преследовательница сама безумно напугана.

И Яшка, будто вежливо дрожа, поспешил оправдаться:

Я здесь, я ничего… Я просто здесь сижу. Взрослая женщина. Тридцать лет едва исполни-

лось. Ухоженная, в вечернем платье и с уложенной причёской светло жёлтого цвета, она недолго оста- валась в этой испугавшей её растерянности. Оче- видное было увиденным. Перед ней сидел на сту- пеньках не какой-нибудь притаившийся убийца, не демон какой, а обычный мальчишка, теперь сам её испугавшийся. Высокий, худощавенький и в забав- но коротких брюках, будто растёт так быстро, что переодеваться не успевает. Хотя и в этом моменте, её опасность ещё не исчезла.

А что ты здесь делаешь? Ночь. Все спят, а ты вдруг зачем-то здесь. Задумал что-ли что-то!?

Яшка сразу замотал головой: ещё этих подозре- ний ему не хватало.

Нет. Я ничего…

Ну, а почему тогда ты здесь!? — ещё настой- чивей спросила женщина и на несколько ступеней вверх приблизилась к нему.

Ответа без обмана не находилось, а чужие пы- тающие глаза изобразили нетерпеливость.

И Яшка ляпнул, как есть:

Я вас испугался.

Меня!? — Женщина позволила себе улыбнуть- ся. — С какой стати.

Я сидел на лавочке. Вы приехали. Я испугал-

ся. жал?

А что(?), прячешься от кого-то… если убе-

 

Нет. Ни от кого не прячусь, — поняв, что обма-

нул, замер Яшка.

— Тоже понятно, — двусмысленно и уже с лёгкой иронией проговорила женщина и добавила. — Ну ладно, сиди. — Затем она поднялась на оставшиеся ступеньки и вежливо прошла мимо него. А когда Яшка начал спускаться и уходить от неё, женщина обернулась и спросила. — А домой-то почему не идёшь. Ребята твоего возраста спят уж давно.

От прежней напуганности у Яшки уже мало что осталось. Почти ничего. И он ещё раз, гнусаво оскорблённо, ответил ей вторым обманом.

Домой попасть не могу, — и добавил, для убе- дительности обмана. — Ключи потерял.

А-а, понятно. Ну лучше уж здесь тогда сиди.

Так будет спокойней.

И женщина закрыла за собою дверь. Спустившись до четвёртого этажа и снова без-

участно погрустнев, Яшка соблазнительно согла- сился с этой женщиной:,Нужно и правда остаться здесь, в подъезде. Все спят всё равно и он сможет сесть на ступени, а голову прислонить к стене. При- слонить и поспать немножечко».

А как он думал, он так автоматически и сделал: сел на ступени поближе к стене, осторожно прислонил голову и тихо, по блаженному прикрыл глаза.

,Хорошо», — лёгким движением губ улыбнулся он любимому слову бабы Фроси.

Только снова почему-то щёлкнул замок и слышно открылась дверь квартиры. Яшка потрево- женно открыл глаза. Обернулся. А оборачиваясь, услышал окликающий голос женщины:

Мальчик.

Да. — Поднялся Яшка со ступеней.

Подойди сюда.

Еще не зная, чего от него хотят, Яшка послуш- но, без суетливости, но с робостью подошёл к жен- щине и осмелился взглянуть ей в глаза. Повторил ещё раз:

Да.

Осмелившись взглянуть ей в глаза, Яшка тут же отвёл свой взгляд, в то время как женщина, наоборот, изучила его более внимательней. А ког- да Яшка осмелился вновь посмотреть на неё, она улыбнувшись и пропуская, повелела ему:

Заходи… глазёнок.

И Яшка также послушно вошёл в квартиру.

Несмело посмотрел куда вошёл и сразу оценил ро- скошь убранства. Относительную роскошь, потому что ранее и более лучшего, он ещё не видел.

Стены выглядели броско и помпезно, потолок был невыносимо белым и выбрасывал наружу непо- нятные отблески, а всю имеющуюся в квартире ме- бель, будто только сегодня привезли из магазина. Но больше всего Яшку поразил огромный телевизор, представительно висящий на стене. Очень с чёрным

отливом и с множеством загадочных кнопок.

Пойдём, пройдём пока на кухню. Чаем тебя напою. Голоден наверное.

Немножко, — радостно, но скромно сознался Яшка.

Заходи, пока руки помой, а я включу чайник и приготовлю бутерброды.

После чего женщина сама включила свет и открыла дверь в ванную комнату, чтоб Яшка, не стесняясь, смог войти.

И здесь, в ванной комнате, все тоже приятно блестело, начиная от кафеля на полу и заканчивая смесителем в раковине, который Яшка осторожно попытался включить. Но тыркнул ручку смесителя туда-сюда и ничего не получилось. Ещё попытался куда-нибудь повернуть, но вода всё равно не появ- лялась.

За спиной у него раздался улыбающийся голос женщины:

Я так и думала. Давай я, — и ласково коснув- шись его плеча, она другой рукой дотянулась до смесителя. — Вот так, смотри… Всё просто. Мыло перед тобой, а этим полотенцем вытрешь руки.

Вода, мило журча и, будто лаская подставлен- ные руки, куда-то бесследно утекала вниз. Ажурное зеркало над белоснежной раковиной, без всяких искажений, в точности повторяло, что было вокруг него, а по самому центру оно четко видело, его влю- бленно смотрящее лицо, с вразнобой закудрявивши- мися волосами. Здесь милым было всё. Здесь уютно было жить и приятно.

Только в его мальчишеское восхищение, за- чем-то влезла их комната в ванной, смеситель которой, всегда почему-то капал, и оттого оставил на раковине ржавый стекающий след. А обычное зеркало, также висящее над раковиной, почему-то отражало по другому. Оно было тусклым и безжиз- ненным, по сравнению с этим зеркалом, смотреть в которое, наоборот, хотелось.

Ну-у, руки помыл? Садись сюда, — и ещё более милее улыбнувшись, женщина показала ему на стулья, с рядом стоящим столом. — Потерпи ещё пару минут… я сейчас доготовлю. Правда сладостей заморских не обещаю.

Пока женщина доставала из холодильника мас- ло, сыр и колбасу, Яшка успел разглядеть и кухню. Не ясно для чего, и не как это делают взрослые, но он побросал свои беглые взгляды и почувствовал ещё большее успокоение. Здесь тоже было по-до- машнему тепло и уютно.

Быстро сделав бутерброды, женщина уложила их на тарелочку и поставила перед ним, на стол.

Затем спросила, что он будет пить, — чай или кофе, и Яшка соблазнительно выбрал кофе. А неумело пряча свой нагулявшийся голод, еще подпитанный недавним страхом, Яшка окончательно поверил, что с ним произошло невероятное. Ведь ещё десять минут назад, зверьком затравленным, он сидел на скамейке и даже мечтал о кусочке хлеба, а пять минут назад был рад прислониться к подъездной стене, и вдруг такое на него свалилось, будто и на самом деле в сказку попал.

А женщина тихо сидела с другого края стола и маленькими глоточками пила свой кофе. Краси- вая чашечка, с лёгким пурпурным рисунком, она сама такая же красивая, с приветливой улыбкой, и,

чтоб сгладить молчание, она ласково улыбнувшись, спросила:

— И чей же ты такой, кучерявый весь… как Пушкин маленький сидишь, и эти глазёнки глази- ща… мамкины, папкины, чьи они?

Яшка перестал жевать и стрельнул в неё своими живейшими глазищами:

Не знаю, — лёгко, но задумавшись, отпариро- вал он и при этом, еще более открыто, посмотрел на свою благодетельницу.

Он стрельнул-посмотрел, а она опять улыбну- лась:

Ну точно глазёнок… в жизни такого не видела. Кто у тебя мамка? Папка? Что они делают? — Неиз- менчиво оставаясь в своей беззаботности и просто, чтоб не молчать, спросила женщина, а ставший ожидающим взгляд, ласково лёг на яшкино лицо.

А он даже жевать перестал и вся эта недожёв- анная масса, будто обволокла весь рот. Даже неу- добно стало, отчего и упёрся его взгляд в недопи- тый кофе. А так всё хорошо начиналось. И соврать он уже не мог. Может рот набитый мешал.

И женщина тоже поняла, что спросила о чём-то сложном:

Нет, если не хочешь, не говори. Я же просто спросила: кем мама работает, кем папа работает?

Он тоже может мог бы возразить, что этот

вопрос далеко не лёгкий, но у него не хватало на это возможности. Недорос. Он мог бы и здесь об- мануть, но его почему-то заклинило, а лёгкость, с которой обычно врут, ему была пока незнакома. И ещё этот недожёванный бутерброд, он, будто язык зацементировал. И в первую очередь, желая изба- виться именно от этого ошущения, Яшка сам не понял, как сказал-сознался:

Мамы нет… она умерла.

Его ответ показался женщине настолько нео- жиданным, что она даже не поняла его. И в недо- умении, вмиг избавившись от своей беспечности, деликатно переспросила:

Как в смысле умерла!?

Яшка попытался сделать что-то глотательное, но пользы от этого не получилось. Хотя именно это подтолкнуло его к ответу:

Папка убил.

И женщина опешила ещё больше. Она мало, что поняла, подробностей еще не знала, но её ужаснувшиеся глаза, всё больше наполняющиеся недоумением, они кажется сами были готовы до- сконально во всем разобраться, а не вытягивать из мальчишки ответы, как в год по чайной ложке.

Как так убил!?

Пьяный был… Не понимал ничего.

А сам он где!?

Его в тюрьму забрали…

Ах, ну да, — сообразительно прервала его жен- щина.

Но Яшка закончил свой ответ:

… а он там повесился.

Что(!?), повесился Ещё лучше. И ты, что же получается, сиротой остался. Или это, что я говорю, бабушка, дедушка, или хоть кто-то есть у тебя?

Нет, нету никого.

А где ты жил, где сейчас твой дом?

Не знаю.

— Как так, не знаю!?

Нет, знаю конечно, где он находится, но мне туда уже нельзя.

Как так, нельзя!? — Всё больше продолжала удивляться женщина.

Ну этот, дяденька участковый, когда мы ухо- дили, он забрал у меня ключи и приклеил на двери бумажку, чтоб больше туда никто не входил.

А кто он!? Откуда?

Не знаю. Он сначала к бабе Фросе пришёл, а потом ко мне.

А кто это баба Фрося?

Соседка наша. Она помогала маму с папой хоронить. Напротив нас живёт.

От всей этой полученной информации, женщи- на, как перевела дыхание. Хотя бы теперь, ей мно- гое становилось ясным: ночь поздняя, мальчишка на лавочке и в подъезде…

У неё только вопрос неожиданно возник и она, для уточнения, спросила:

Так ты что, от этого участкового убежал что-

ли?

Во рту всё ещё мешал недожёванный бутер-

брод. Его прилипшие куски подло расфасовались по всем зубам и приглотить его никак не получалось, потому что во рту у Яшки, как-то некстати все пере- сохло, а прикоснуться к своему кофе, чтоб запить, он уже боялся. Ведь, чем обернётся весь этот, до- прос», было теперь непонятно. Может его выгонят прямо из-за стола, а может…

Но он ответил. Глаза притупил в свой недопи- тый кофе и коротко выдавил:

Да… Убежал.

Однако реакция получилась другой, чем он ожидал. Женщина, услышав ответ-подтверждение, всего лишь добро засмеялась. Яшка даже почув- ствовал эту доброту-одобрение. А потом услышал её на словах:

Ну и правильно сделал. Твой участковый, скорей всего, положил глаз на твою квартиру. Тебя в детдом, чтоб под ногами не путался, а там раз- берутся… Влип ты, Яша, серьёзно. А мне лапшу вешаешь, что дома нет никого. — Женщина опять улыбнулась. — Обманщик значит. Хотя, что первому встречному правду говорить. Соласна с тобой. И нет, получается, у тебя никакого дома. И это тебе

не ключи потерять, когда пошёл и сделал новые.

— Здесь женщна встала из-за стола и прихватила с собой свою пустую чашку. — Давай, не скромничай, расправляйся побыстрей с едой, а я тебе пока по- стелю. А так как комната у меня одна и я всё-таки женщина, то спать на полу будешь ты. Сечешь!? Не возражаешь?

И Яшка тут же, с великим согласием, едва сделав глоток опять предложенного кофе, шустро замотал головой:,Он конечно согласен. Ещё бы!».

* * *

Первыми навострились уши: тихо вокруг.

Потом открылись глаза и заспанно посмотрели на единственное оконце в будке: светло. Только солнце ещё не озарило небо, а значит, это раннее-раннее утро. И со своим ранним просыпанием, он очень редко ошибался. В его мозгах давно уже был, вклю- чён будильник» и звонил он каждый раз обычно

в шесть утра. Он подавал какие-то неслышимые знаки и его сознание включалось. А встанет он, или дальше продолжит спать, — это уже было его желанием. Но он, как правило, уснуть уже не мог.

Шарахаться будет, если это зима и потёмки, ворчать сам с собой или просто ворочаться, чтоб ни о ком не думать, но сладенько опять уснуть уже не сможет.

А захочет, он переведёт, свой будильник на три утра» и тот опять подаст ему сигналы. Даже сон какой-нибудь прервёт и он проснётся. Сейчас же, взглянув, что время около шести, он просто закрыл глаза, распластанно лёг на спину и попытался о чём-нибудь подумать. Даже в пространство мысли вошёл, настроился на что-то повседневное, но вме- сто этого опять пришла Она: существующая где-то и потому далёкая. И если раньше, во всём винова- той была Она, то теперь, извинительно дыша, он

сам бы встал перед ней на колени. Стоял бы и ждал, пока Она его коснётся. Теперь, он сам был винова- тым, что всё случилось именно так. Ведь любовь и война, — две никак несовместимые вещи. Нельзя

каждый раз уходить надолго, и требовать от других, чтоб тебя преданно ждали.

А может и не так!? Он сам уже во всём запу- тался. И правда может быть у каждого своя. Его правда: он воевал, он деньги этим зарабатывал, её любил, не забывал, а когда в очередной раз вернул- ся, то услышал от неё, что есть другой мужчина.

Тогда получается, кто его предал!? Конечно, Она! Но в это же время, у неё была своя правда: он оставил её одну. И ей было очень нелегко оставать- ся одной, вокруг этой многогранной жизни. Она устала, ей надоело и уже, в конце-концов, ей просто хотелось жить и любить.

Сейчас же, когда шестнадцать лет прошло, и с его последней войны, и с их последней размолвки, он в своей правде уже не был уверен. Эта прав-

да даже стала ему не нужна и сердце его, теперь каждый раз рвалось туда, где он её оставил. Из последних сил держал себя. Оставил опять одну. Она скрытно и молча просила уйти и он снова пошёл воевать. Гордый и неприемлющий. Ушёл в никуда, желая на этот раз, побыстрей быть убитым. Но ходит и живёт до сих пор, а к ней вернуться, или пусть, хоть взглянуть на неё, он уже боится.

А потому, её настоящую, он и представить не мог. Для неё, этих шестнадцати лет, в его памяти, как не было. Всё давно уж быльём поросло. Было только раннее зимнее утро, когда вокруг ещё не рассвело, и

была Она, стоящая у окна, за занавеской, прощаль- но смотрящая на него. Ростом маленькая, очень маленькая и миниатюрная. Все даже смеялись над ними. Уж, он на что маленького роста, коренастый только и в плечах хорош. А Она ещё меньше него, как травинка слабенькая. Они и увидели, когда друг друга, то сразу встречно улыбнулись: им лучше дер- жаться вместе, среди больших и разных людей.

Тяжело вздохнулось. Нужно было уйти от нахлынувшего, иначе стало бы хуже. Беспомощно хуже. И быть бродячим пьяницей, тоже, оказывает- ся нелегко. Застрелиться было бы легче. Но говорят, что делать этого нельзя. Не стоит. Каждый должен донести свой крест. Предназначение. Вот только предназначение его, оно какое-то бессмысленное. А всё, что состоялось прежде, было ещё хуже. Одной только смерти, сколько было и бессмысленно. И

он уже честно себе сознавался, что скинул бы этот

,незримый крест, к чертям собачьим. Только ски- дывать нечего, этот крест, он сам. И конечно же, никуда он не поедет, а просто сгинет в неизвест- ность, исчезнув на своей войне».

Потревоженный больным из прошлого и не- довольный собою в настоящем, он неторопливо поднялся со своего ватного матраса, лишь для при- личия застеленного дырявым покрывалом. Затем, также неторопливо, прихватив за собою бушлат, с ночи сложенный рулоном, он вышел из будки. Пер- вым делом хотелось промыть глаза. Да рот пропо- ласкать, чтоб не было так паршиво.

Здесь, на кладбище, и днём-то бывает спокойно

и мало кто осмелится нарушить покой покойника. А в такое раннее утро, кладбище, тем более, насла-

ждалось тишиной. Оно даже утопало в ней, смирен- но покоилось и нарушить такое, мог только щебет спрятавшихся птиц, Этим пернатым здесь было полное раздолье. Захочешь, — никто не тронет.

По прежнему, держа бушлат в руке, зажав его в ладони, он вышел с узкой боковой аллеи на более широкую центральную. Здесь, неподалёку, нахо- дился кладбищенский умывальник: небольшое

бетонное сооружение, с выходящим наружу краном. Кто хотел помыть руки, или просто попить воды, тем пожалуйста. Собственно также, как и ему. И он первым делом шёл сюда, как к месту своего ожив- ления. А вода в этом источнике была на удивление холодной, словно не по трубам текла, а питалась из какого-нибудь родника. Он даже умудрялся под- хватить с ней ангину и потом всю неделю пластом лежать в своей будке.

И еще, каждый раз, проходя к умывальнику, он сворачивал с аллеи и подходил к скромно ухожен- ной могиле. Обычная покрашенная изгородь, каких здесь множество, и памятник, — большой белый камень, который привезли сюда с берега реки. Мать умершего рассказывала, что покойный с детства любил сидеть на этом камне, теперь, разрешившем вбить в себя» табличку, скромно говорящую, ког- да родился и умер. Умер, когда и двадцати еще не исполнилось. А как умер(?), даже мать его до конца не знает. И только он был очевидцем этой смерти.

А последний выкрик покойного «Командир, бе регись!», до сих пор звучит в его ушах, как самая большая его боль.

Привет, солдат, — каждый раз, склоненно встав перед камнем, здоровался он и продолжал о чем-нибудь разговаривать, словно его без сомнения слышат. — Что, как ты? — И будто получая ответы, он скорбно повторял. — Понятно… Ты кстати не забыл, завтра Красная горка. Родительское. Матушка твоя придет, если все у нее хорошо. Здоровье же, самое главное. Сам понимаешь. И я тоже приду обязатель- но. С мамкой что-нибудь повозимся, пообщаемся.,

и вырвав из земли попавшийся на глаза сорняк, он вышел за изгородь и шатко-валко пошел к умываль- нику…

* * *

Проснувшись отдохнувшим и выспавшимся, Яшка первым делом увидел в окно заглянувшее солнце. Кроны, хоть и выросших уже деревьев, все равно не доставали до последнего этажа, и окреп- шим солнечным лучам никто и ничто не мешало. Они бились прямо в окно. И лучи его были яркими и радующими. Только потянись им навстречу и обя- зательно улыбнешься.

«Здорово*, - ласково улыбнувшись, отреагировал Яшка и по-детски чисто хотел бы и дальше поку- паться в этих солнечных лучиках. Только что-то остановило его и он, пытаясь уловить «это что-

то», уже с серьезным выражением лица, побросал вокруг свои взгляды. На стены, на предметы. Где он!? Что он!? И тут же, с разочарованным испугом понял: где он и что он. А звуки журчащей воды, доносящиеся из ванной комнаты, также быстро напомнили ему про вчерашнюю женщину. И все остальное в этой жизни, тоже незамедлительно на- помнило ему о себе.

Как нечаянно и без разрешения уснувший, Яшка поднялся с расстеленной на полу постели и, пока вода еще спасительно журчала, он первым де- лом решил одеться. Брюки свои школьные надел, от стеснительности натянув их на себя выше обычно- го. За ними наспех надел и застегнул рубашку и, как ни в чем не бывало, сел на заправленный уже диван.

«Как же так(!?), что он даже ничего не слы- шал. А что он женщине скажет сейчас!? А может, пока ее нет, ему тихонечко улизнуть из квартиры? Тогда и краснеть перед ней не придется», — сидел и накручивал он себя. И вариант уйти незамеченным, показался ему наиболее легким.

Чтоб женщина не увидела его брошенно-помя- тую постель, Яшка быстренько свернул ее вместе

с параллоновым матрасом и положил на диван.

Но упругий параллоновый матрас опять капризно развернулся и вдобавок некрасиво упал обратно на пол. Тогда испугавшись и за это безобразие, Яшка снова его быстренько поднял, простынь и подушку вовнутрь засунул и также быстро свернул матрас еще раз. А, чтобы этот параллон не вредничал, он еще и придавил его ногой. На диван положил, рука- ми придавил еще раз, отпустил уже осторожно, но

матрас опять начал распрямляться. И боясь, что он снова пружинисто упадет, Яшка прижал его руками к дивану.

И так, наверное, и держал бы его, если б сзади не раздался женский смех. Вздрогнувший от того, что его застали за этим занятием и, как будто у него на лбу было написано, что он собрался убе- жать, Яшка снова отпустил матрас и повернулся к вошедшей в комнату женщине. Хотел было сказать что-нибудь извинительно-оправдательное, но ма- трас опять, подло развернувшись, упал на пол.

В белом махровом халате, вытирая волосы таким же белым полотенцем, женщина засмеялась еще раз:

Вот-вот… в первый раз со мной было тоже самое. Купить купила, как расстелила толком не помнила и долго потом не могла свернуть его. Толь- ко потом сообразила, что я развязывала веревочки. Так что оставь. Простынь с подушкой положим отдельно, а матрас свяжем вот за эти веревочки. — И подойдя к Яшке, уже снова поднявшему матрас, она улыбчиво добавила. — Оставь пока. И оделся ты, что- то слишком быстро. Иди лучше в ванную и помой- ся. Душ прими… взбодришься. Как воду включал вчера, помнишь?

Да… помню, — всё еще боясь расслабиться и никак не веря такой легкой непосредственности, скованно пробубнил Яшка.

Ну вот и иди, а не сможешь включить, позо- вешь. И занавеску в ванне задерни, чтоб не брызга- ло.

Во избежание всяких возникших опасений, Яшка смог включить воду, и холодную, и горячую, и настроить ее, как надо, и, посоображав мозгами, сам переключил на душ, Это приятно успокоило его, а иначе, он ни за что не позвал бы эту женщину. Лучше сидел бы притихшим, но не позвал бы. Как так, он мог бы позвать ее!? Он же разделся бы, го- лый стоял бы, и вдруг позвать ее. И вообще, почему она с ним такая добрая? Может хочет что-то от него. А как тогда ему вести себя в таком случае? Оттол- кнуть ее от себя? А вдруг она усыпит его и свяжет, или зайдет прямо сейчас и захочет помыть его. И весь этот разброс скороспелых вопросов не покидал его до самого конца, пока он не вышел из ванной комнаты. Все ждал и чего-то боялся. Хотя и выйдя настороженно, он все еще ждал каких-то подвохов. Однако женщина встретила его все с той же доброй улыбкой:

Ну все, помылся? Лучше же стало.

Да… лучше.

Ну вот. Душ с утра, это ж милое дело. Све- женький, бодренький. Мне вот только не нравится, что ты снова оделся в эту свою одежду. Дома все-та- ки надо ходить, как-то по домашнему. Но ничего, мы этот вопрос с тобой исправим. Заедем в магазин и что-нибудь тебе подыщем. И брюки тебе надо другие, — здесь женщина снова мило улыбнулась

и даже положила свою руку ему на плечо, — эти же, посмотри, аж ноги из под них торчат… Ну ладно, об этом потом. Пойдем сечас, лучше позавтракаем. И я ненадолго тебя оставлю. Сьезжу только на работу и обратно.

И Яшка снова насторожился. Еще ведь отец ему как-то говорил, что настоящая доброта никогда без причин не бывает. Что так не может быть, что к тебе вдруг пришли и стали делать тебе добро. Папка правда пьяный тогда был и больше выкрикивал сказанное, чем рассудительно говорил. Кричал осо- бенно:» Не верь, сынок!!! Не верь, говорю тебе!!!». А он, тогда, слушал его и просто хотел от него, от пьяного, избавиться. Стоял, молчал и, если надо, то просто кивал головой. Но теперь получается, что вот она, эта странная доброта. И как теперь ему быть!?

И скажи Яшка этой женщине про эти свои опа- сения, она посадила бы его за стол, напротив себя, и сказала бы все, как она смотрит на эту ситуацию. Все раннее утро, начав думать раньше, чем просну- лась, пролежала она. Мысль ее, сквозь сон, вдруг внезапно ее всполошила: «Она сама возьмет под покровительство этого осиротевшего мальчишку.

И как юрист, одной из крупнейших компаний, она справится с этой задачей. А не сможет где-то сама, так ей Виктор, шеф ее и содержатель-любовник по- может. Да: она не бескорыстна. Она отвоюет у кого угодно эту мальчишкину квартиру. Но она также, честно и с душой, поможет этому мальчишке под- няться на ноги. А за это время она сама, или обза- ведется своей квартирой, или удачно выйдет замуж, потому что от её Виктора, ей ловить точно нечего. Она нужна ему только для постели. И с этим она соглашается, хотя самой уже становится противно.

Даже ласки его сопящие, давно уже стали ей про- тивными. Сама себя уже любить перестает. О чем еще здесь можно говорить!?».

Но Яшка молчал, свои опасения прятал. А ей, пока не было надобности, так откровенно обо всем рассказывать ему. Да и зачем!? Она просто будет действовать: хорошо и правильно. И перед сове- стью своей, ей тоже потом не будет стыдно. Это бу- дет ее, и может быть их взаимная с Яшей, доброта..

* * *

Этот «рыжий черт», как постоянно всех выс- леживал. Но он, Саша Зима, правда никогда его так не называл. Можно сказать, что он слушал всякие его возмущения, сквозь пальцы». Интернациона- листом-афганцом все-таки был, этот «рыжий черт».

Немало тоже хлебанул. Ногу по колено оставил на этой войне. Его здесь приютил. В будке, где он

обитает, жить разрешил. Вот только лишнего порою требует. Как и сейчас, не поленился припереться

к нему в будку. И теперь, сопя своими колючими глазенками, начинает с порога орать:

Саша! Зима! Ну я же просил! Ну что ты в самом деле!?. Ну спили ты эти деревья, ну мешают же. А сам не хочешь, так чертей своих заставь. Что ты в самом деле!?

Борисович, ну какие они мои, — домешав в сковородке поджариваемую картошку, повернулся он к нему. — Такие же залетные-перелетные, как и

я. — И подойдя к Борисовичу поближе, он спокой- но добавил-обьяснил. — Четверых вчера хоронили, мужики одни не справлялись. Какие могли быть деревья!? Сказал сделаю, — значит сделаю..

Я знаю! И что!?

Да ничего особенного, — уже почувствовав, что сдерживает себя, однако все еще спокойно ответил он. — Помог мужикам. Потом неудобно было отказаться. Компанию им составил. А сегодня сделаем, пусть только пилу не закрывают. — И чтобы из серьезного получилась шутка, Саша Зима выра- зил ее в случающихся между ними перепитиями из прошлого. А потому, как старший по званию, он мог себе позволить подобные шутки. — Есть возражения, лейтенант?

И,рыжий черт», как родство почувствовав- ший, тоже изобразил улыбку:

Ну, капитан, ну, Зима, и знаешь ведь на чем поймать. Других бы гнал уже давно. А тебя как!? В одном окопе, можно сказать, сидели. Сделай только сегодня, ладно. Завтра же сам знаешь, какое будет столпотворение.

Да, знаю я! И это… сразу попрошу тебя: не дергай завтра меня. По ребятам, по могилам пройдусь, родным помогу, кому что надо будет.

Хорошо. Деревья сегодня пилишь, завтра свободен.

Хорошо. Сам сделаю. Покушать только дай спокойно.

,И рыжий черт», тряхнув своей мягкой щети- ной, опять разулыбался:

Да ешь ты… бестия в бушлате… Пошел я.

Давай, счастливо, — ласково выпроводил он этого «рыжего черта», а сам вернулся к своей жаря- щейся на сковороде картошке.

И какой год он уже здесь, он — командир десант- ной штурмовой бригады, Саша-Зима, — он не считал. Его война, похоже еще не закончилась. Только вою- ет он теперь с теми, кто предал его и его товарищей. И пусть он их не знал воочию, но все они лежат здесь, на этом кладбище. А он с ними. Он не живет, он тоже с ними. А ради солдата Лешки, еще по сути своей мальчишки, он вообще теперь, отсюда никуда не уйдет. И кому теперь легче!? Ему(!?), лежащему сейчас в земле. Или ему(!?), носящему его бушлат,

с маленькой дыркой в спине. А тот мальчишкин вы- крик:,Командир!», и его, к земле сползающее тело, он тоже не забудет никогда. Он проклял эту войну, но имена погибших в ней товарищей он не забудет ни за что. И не может он, не имеет права, так просто взять и уйти от них. Он должен умереть: или за них, или вместе с ними. А значит, война его еще не за- кончилась. И пусть он зимою сдыхает в этой будке от холода. И пусть какой уже год он теряет силы от этой проклятой водки, но этот начертанный путь он должен пройти до конца.

* * *

Она, его странно добрая женщина, давно уже ушла и не приходит, хотя сказала, что ненадолго.

Включила ему телевизор, про холодильник с едой рассказала, а сама ушла. Ушла и попросила его ни- куда не уходить. Сказала: «Я скоро». А что значит скоро? Холодильник он открывал, но кушать поче- му-то не хотелось. О чем-то говоряще-показываю- щий телевизор, тоже не вызывал никакого интереса. И вся обстановка квартиры: да, она была красивой, но с нею было как-то одиноко. Даже роскошный желтый диван, кем-то сотворенный из кожи, и тот не прельщал его, чтоб просто на нем поваляться. А потому, из всех отвлекающих вещей, Яшка выбрал только одно: он взял диванную подушку, положил ее на ноги, на нее свои ученическик руки и, отки- нувшись на спинку дивана, так и сидел, как застыв- ший. Даже думать ни о чем не мог и не хотел. Он просто ждал ее, свою странно добрую женщину. Но она почему-то все никак не приходила. А ведь ему почему-то казалось, что как только она придет, так сразу все и решится.

Замок в двери наконец-то щелкнул. Вечность ожидания исчезла, внутри все всколыхнулось и Яшка не мог не подняться навстречу. Это даже не обсуждалось, чтоб не выйти к ней… или точнее, как он понял мгновение спустя, он вышел к вошедшим звукам. И он только предполагал, что это пришла она, его странно добрая женщина. А вместо нее и так неожиданно, перед ним предстал незнакомый мужчина. Седовласый, не коротко подстриженный, в строгом сером костюме, блестящем даже при невключенном в коридоре свете и он, как раз, уже снимал свои строго модные туфли. А слыша звуки из комнаты и выходящие в коридор шаги, он даже начал встречно улыбаться. Но тут же осекся, едва увидел вместо ожидаемого, какого-то загадачного мальчишку, тоже в миг осекшегося от столкновения с ним.

А ты кто? — негодующе спросил мужчина, еще не вырвавшийся из своего удивления. Но уже начав понимать, что он здесь хозяин положения, он не- приятно добавил. — Я что-то не понял!?

Я это, — наоборот, напрягаясь еще больше начал буксовать-заикаться Яшка.

Что(!?), я это, — успев заглянуть в комнату и на кухню, уже начал агрессировать мужчина. А не увидевший больше никого и ничего, он в упор оста- новился перед Яшкой. — Так что, я это.

Я это… я жду тетю Валю.

Хорошо. Ждешь. А зачем ждешь?

Ну-у, она сказала…

А если без «ну».

Тетя Валя ушла. Меня просила подождать.

А ты кто ей, ее родственник? — уже более уве- ренно адаптировался мужчина, продолжая в упор смотреть на Яшку.

А ему и без этого пожирающего взгляда стано- вилось страшно неловко и четко он мог бы сказать только одно: он сильно влип. Вслух же приходилось отвечать то, не знаешь чего.

Нет… не родственник.

А кто тогда?

И здесь уже Яшка замкнулся окончательно. Он и обьяснить не мог: кто он. И тетю Валю не хотел

подводить, каким-нибудь неправильным своим ответом.

Хорошо, сейчас выясним у тети Вали: кто ты такой? — И с этими словами мужчина достал из кармана костюма свой мобильный телефон. — А ты присядь пока, посиди. — Уже распорядительно последовало за ревностными интонациями. После чего мужчина нервно быстро щелкнул в телефоне

кнопками и, дождавшись на исходящие гудки отве- та, без всяких предисловий спросил. — Валь, я тут поднялся к тебе, сюрприз хотел сделать, а тут у тебя другой сюрприз. И главное, толком обьяснить мне ничего не может. Может ты мне обьяснишь… Уже подьезжаешь. Хорошо. Я подожду.

И опять потекли минуты ожидания. Яшка, как арестованно-припертый к стенке, скромно сидел на краюшке дивана, а мужчина, нервно пройдясь по комнате, исчез на кухне и начал демонстративно греметь какой-то посудой. И прежде томительно скучное ожидание, теперь больше стало похоже на беспокойство. Яшка только и ждал, что мужчина

вот-вот сорвется и начнет несносно кричать на него. Или хуже того, еще посмеет его ударить. А он не будет знать, как ему вести себя. Но лучше б всего, чтоб тетя Валя побыстрей вошла, и спасла его от этого нервного дяди.

И сколько длилось это ожидание, Яшка не сказал бы даже приблизительно. Но входная дверь наконец-то дала о себе знать и в комнату процокали по ламинату женские каблуки. Только Яшка в этот раз уже не шелохнулся с места.

А его странно добрая женщина зашла-загля- нула в комнату и, как ни в чем не бывало улыбнув- шись, мило спросила:

Ну что, заждался наверное. Извини.

И все. Больше ничего не обьясняя и, будто нет никакой угрозы, она опять исчезла за проемом двери.

Даже не думая расслабляться, Яшка осторожно прислушался. Сначала женщина сняла туфли. Об этом Яшка догадался по звукам. Потом ее шаги, они прошли на кухню. И сразу, вслед за этим, раздался нетерпеливый голос мужчины:

Валя, обьясни мне пожалуйста. Я пришел…

Сейчас, сейчас обьясню, что ты в самом деле.

Для начала чай свой любимый будешь?

Нет, Валь, спасибо. Я не хочу. Кто он, Валь!?

Ты лучше это мне обьясни.

Мне смешно, ей богу, — услышал Яшка реак- цию женщины и даже уловил иронию в ее голосе.

Ты так взбудоражен, как будто застал любовника в моей постели.

Валя! Откуда я знаю: кто тут и что тут!?

Мне кажется ты оскорбляешь меня, еще даже не выслушав.

Да. Хорошо. Извини, я правда ничего не по- нимаю. Ты лучше говори, а я выслушаю.

Понимаешь, у этого мальчишки…

И как не пытался Яшка услышать что- то еще. он ничего уже не мог разобрать. Они закрыли дверь на кухню. Теперь до него доносились только ка- кие-то слипшиеся звуки. Он только улавливал, что они разговаривают, вернее, что тетя Валя о чем-то говорит. Но слов по отдельности, Яшка разобрать уже не мог. Он даже приподнялся с дивана, чтоб подойти поближе и послушать, но дальше этого не решился. Побоялся: «А вдруг они неожиданно

выйдут и сразу увидят, что он их подслушивал». А потому, едва поднявшись с дивана, он также краду- чись снова присел на него. И ничего по прежнему не было слышно, хотя тетя Валя еще продолжала о чем-то говорить. И снова на Яшку нахлынула тоска ожидания: теперь там, за стеной, два взрослых и чужих человека решают его судьбу.

Да ты с ума сошла, Валентина! — Вдруг, как треск сломавшегося дерева, раздался криком голос мужчины. — Ты что себе нафантазировала. Скажи, зачем тебе это нужно!?

Мне!? Мне нужно! — также громко ответили

ему.

И по этим взорвавшимся эмоциям, Яшка сра-

зу понял, что люди ругаются из-за него. А это еще больше встревожило его. Он даже вздрогнул, едва услышав следующий крик:

А я тебе говорю: нет! И прежде, чем принять такие решения ты почему меня об этом не спросила. Я что тебе, пустое место!?

Как хочешь так и понимай. И не кричи на меня, пожалуйста. Я тебе ни девка с улицы.

Ах, вот ты как. Значит все, что я сделал для тебя, тебе начхать.

Ты для себя это сделал, ни для меня.

Ну так и иди отсюда! Что ж ты здесь живешь!?

И пойду! Нашел, чем меня пугать.

И Яшке начало становиться все хуже и хуже. Он уже представил себе, как этот мужчина вырвет- ся сейчас из кухни, начнет их гнать отсюда с тетей Валей и это будет все опять из-за него.

Ну послушай ты, ну я добра тебе хочу, — вдруг стал более мягким, хотя и по прежнему громким, голос мужчины. — Ну зачем ты вцепилась в него, да пусть он идет…

И эти услышанные слова добили Яшку окон- чательно. Конечно, этот дядька заставит ее, тетю Валю, выйти сейчас к нему и сказать: «Уходи». А зачем ему ждать, когда она так скажет. Он лучше сам сейчас встанет и уйдет. Пусть они сами здесь разбираются. Не хороший какой-то, этот ее мужчи- на. И окончательно быстро убедившийся, что нужно уходить, Яшка потихонечку поднялся с дивана, чтоб он подло не выдал его, крадучись и чуть ли не на цыпочках, прошел в коридор и, еще больше боясь, что его услышат, взял свою обувь в руку. А дверь спасительно тихо послушно открылась ему.

И пока, также тихо и крадучись, он не спустил- ся этажом ниже, и пока по быстрому не обулся, и прибавив шагу, чтоб чуть ли не бегом, не выбежал на улицу, он все боялся и ожидал, что его странно добрая женщина опять зачем-то окликнет его. Толь- ко Яшка этого уже не хотел и, все еще не имея сил успокоиться, он продолжил побыстрей-побыстрей уходить от этого дома. Теперь ему казалось, что спрятаться от всех, становится еще сложнее. А ведь

он, ничего и никому не сделал плохого.

* * *

Он шел по центральной аллее с бензопилой в руках. И скажи ему, кто-нибудь, во времена всех его военных компаний, что он заменит автомат на

инструменты, а его боеприсами станет баклашка с бензином, он спорил бы с любым и на любые став- ки, потому всю свою сознательную жизнь, ничего в своих руках, кроме оружия, он не держал. А тут взял однажды, — ,рыжий чёрт»‘ попросил его, — и

с тех пор понеслось-поехало: там отпили, здесь отпили… и таким образом, он начал превращаться в рабочего на кладбище.

Странный он какой-то, этот, рыжий чёрт», или согласно отчеству, уважительно Борисович. С одной стороны, позволил жить ему на кладбище, как со- брату по оружию, а, если с другой стороны посмо- треть, так не стесняется его эксплуатировать. Как будто сильно «недоедает», если видит его беззабот- но сидящим у будки. Он, конечно, ему благодарен: он здесь, он среди своих и всегда может помочь их родным, без них оставшимся. Только не такой же ценой, словно что-то он ему должен. Зачем же «кру- тить человека в бараний рог», только за то, что тебя приютили. И ему каждый раз приходилось делать вид, что ничего не происходит.

Просто, как-то не пахло здесь, афганским братством. Но он каждый раз списывал все это, на конечную разобщенность людей, в которой чаще всего, понять другого человека очень трудно. У каж- дого свои заботы. И к этому понятливо добавлял, что почему бы не помочь человеку. Ведь и в самом деле, проблем по хозяйству у «рыжего» всегда хватает.

Дойдя почти до конца аллеи и до нужного ему ряда, он сразу увидел это сухое дерево, уже чревато приклонившееся к земле, с намеком на падение.

Да-а, рыжий» был прав, этих гавриков нуж- но было брать с собой. И еще веревку прихватить. Ствол повыше обмотать, натянуть, чтоб падало куда надо, и пилить. Но я обратно не пойду. Сам так сам. Пилу в зубы и наверх. Пилить будем частями. Макушку, середину и низ, — сам с собою, вслух,

растянуто-раздумчиво проговорил-проанализировал Зима и, настроившись на карабканье, он подошел

к дереву, к молодой еще, но почему-то засохшей осине. — Извини, подруга… хотя тебе кажется уже все равно. — А пробубнив и это извинение, он снял с себя бушлат, положил его рядом, на траву и более четче добавил, бросив беглый взгляд на поставляе- мый им бушлат. — Так, Лёх, ты тоже подожди пока. Я сейчас, только наверх и обратно.

К его облегчению, на дереве еще сохранились нижние мощные сучки и он, без особого усилия, подпрыгнув и, схватившись за один из них одной правой рукой, с таким же, не особым усилием подтянулся до уровня локтя, держа в другой руке бензопилу. А подтянувшись, он перекинул ногу через этот сук. И теперь, больше держась ногою, он переложил бензопилу из левой руки в правую, и схатился за следующий сук.

Порядок, — подбодрил он себя и, ловко дер- нувшись вверх, поставил ногу на нижний сук, — Еще один порядок. И берем пилу снова в левую, — уже наметив, что он сделает дальше, продолжал подба- дривать он себя. И это была его привычка с войны, когда он ловко и шустро, и обязательно вслух, но для других неслышимый, или крался к кому-то, или начинал увиливать от смерти.

И спустя еще немного времени, для кладби- щенской тишины неуместно, задребезжала его пила. А затем, как она умолкла, раздался сухой прощаю- щийся треск. Треск разрываюшегося сучка и звук разломавшихся от падения веток.

Так, начало есть, — смотря вниз, на лежащую на асфальте макушку и сломанно-замеревшие ветки, будто зафиксировал он, факт свершившегося.

И именно в этот момент, краем глаза, он уловил чье-то появившееся движение. А переключившись на это движение, он понял, что не ошибся. К его, отчасти спиленному дереву, по тому же кладби- щенскому ряду, приближался куда-то бредущий мальчишка. А когда подошел поближе и, остановив- шись, начал пытаться понять, что случилось с этим деревом, он негромко и сверху крикнул ему:

Проходи, не бойся.

От неожиданности чуть вздрогнув, мальчишка посмотрел наверх, увидел его и коль получил раз- решение идти, обошел спокойно ветки и продолжил движение дальше.

,Знакомый мальчишка. Лицо знакомое», — сразу озадачил он себя, но также сразу ответить не смог.

Однако, продолжая смотреть ему вслед, чтоб все-таки вспомнить, он увидел, что мальчишка свер- нул к свежезакопанным могилам, еще с лежащими на них венками и без памятников. Увидел и вспом- нил: «Это же тот мальчишка. Женщина старенькая и он. Двоих они тогда хоронили. Муж жену убил, и сам повесился. Точно! Это он. К родителям пришел, скучает».

Эй, дядя каскадер, — вдруг услышал он на- смешливый голос со стороны и сзади. А услышав, перевел взгляд в другую сторону, откуда и раздалась эта реплика.

Это и были его, чертята-гаврики», как шутя окрестил их, рыжий». Две их фигуры, они мель- кнули меж деревьев и шли они перпендикулярно ряду. Шли, лавируя, между могил. И всегда так зачем-то ходили, как будто не было на кладбище ал- леи и рядов. И это были скорей всего не, гаврики», а два кладбищенских чудика, уже давно нашедших здесь пристанище. И с ними, рыжий» обходился точно также, он их эксплуатировал, как хотел, хотя имел своих штатных работяг. Только тем, за каждую мелочь приходилось платить, а эти, разрешали эксплуатировать себя, во всех имеющихся позах. А деньги им доставались только от случайных и по- сторонних людей, просящих их о чем-нибудь. Кому ограду покрасят, кому крест надгробный поправят.

О-о, капитан, мы здесь, — как радостно дошедший до цели, выкрикнул, один из гавриков», по имени Андрюха.

Да вижу, что вы здесь, — уже настроившийся спуститься пониже, без лишних эмоций, отреагиро- вал на них Зима.

Да он без нас здесь пилит и валит, — сначала, для обьяснения увиденной ситуации, высказался второй. Филолог по образованию, но бичующий

в действительности, Григорий Павлович. Человек абсолютно неадекватный к этой хлопотливой жизни и, оттого вообще непонятно, как он дожил в этом мире до своих шестидесяти. Человек образованней- ший по многим предметам, но в практике способ- ный «собирать только лютики», он так и не смог уловить, что жизнь, это не прогулка по цветущим лугам, где все так чудно пахнет и вечно остается зеленеющим. Он просто отрицал коварства вокруг и, будто не видел своей беспомощности. Вот толь- ко, словно бог послал ему, этого чудака Андрюху.

Этот, наоборот, как худой и длинный глист, — а он и был худым и длинным, альбиносом по природе и с плешью на голове, — мог залезть в, любую дыру» и, хоть булку хлеба, но вытащить оттуда. Большой бы подлости он не сделал, слишком был болезнен- ный и суеверный, и просто не могла какая-нибудь мерзость поселиться в его душе. А так, по мелочи, чтоб сытым быть и посмеяться, что якобы оказал- ся умнее кого-то, так это было для него огромным счастьем. Особенно, когда это добытое сьедобное, он начинал употреблять. И вместе с этим перед кем-нибудь хвалиться. И пусть он даже целый день махал бы кувалдой, а заработал бы на этом гроши, он все равно сидел бы и хвалился, как он хитро и умно провел переговоры. Якобы все продумал и все просчитал, а кто-то, понимаешь ли, хотел его

обмануть. Но не вышло, и в этом было его истинное счастье. Как и сейчас, он искренне обрадовался, что так четко и быстро нашел капитана.

Мы пришли тебе помочь, капитан. Давай, раз- давай задание, — еще и этими словами, подчеркнул свою радость Андрюха.

Не надо, я справлюсь. Вы сами что!?

А что мы, у нас все нормалек, — уже начал хвастать-гордиться Андрюха. — По 0,5 у нас, считай на каждого… и покушать полный пакет.

Ну делайте пока, что страдаете, а я управлюсь и подойду.

Да никуда мы не пойдем, нас «черт рыжий» к тебе послал.

А-а, ну тогда понятно, что вы тут жметесь ко мне. Помочь они пришли.

Да правда(!), помочь пришли. Рыжий» нам только подсказал, где тебя найти, — теперь уже начал обижаться Андрюха. — Что бы мы, без тебя садились бы что ли. Давай лучше валим побыстрей, к забору оттаскиваем, да пошли… пока водка не закипела.

Нет, правда, Александр, мы бы и сами при- шли помочь, — вставил свое, веское» слово Григо- рий Павлович.

И Зима безукоснительно верил каждому его слову, — этого не способного обманывать человека. Капитану даже захотелось побалагурить с ними.

Вот здесь, дядя Андрей и уважаемый Гри- горий Павлович, я с вами полностью согласен, это просто издевательство над ценнейшим продуктом,

подыграл для настроения Зима и тут же серьезно добавил. — Давай, тогда макушку оттаскивайте. А я пока здесь отпилю.

Давай, — и уже высматривая, за какой бы сук схватиться, Андрюха подбодрил, пока бездейству- ющего Григория Павлочича. — Ну, что стоим, Григо- рий вы наш Павлович, давай хватаем… и волоком.

Уже заметно серели небесные краски. Солн- це, просияв весь день и незаметно опустившись к горизонту, скрылось где-то за рослыми деревьями, сплошь рассаженными по всему кладбищу. И боль- ше не видя никого из посетителей, все трое с удо- вольствием ощутили, что их желанный миг настал. Дерево спилено и оттащено к забору, рыжий черт уже скорей всего дома хрюкает», а им, как в самый раз, пора, накрыть свою поляну». Чем собственно Андрюха и занялся, при этом не забывая нахвали- вать себя и иногда скользяще напоминать присут- ствующего везде Григория Павловича.

А он, представляешь, двести кричит. А там мусора, чуть ли не машина. Также(!), Григорий Павлович.

Точно-точно… если не больше, — со своим фи- лологичным удовольствием и чуть ли не на пустом месте философствуя, мягко и утонченно, побыстрей поддакнул Григорий Павлович. — Даже больше… точно больше. И мусор еще, какой тяжелый.

Ну-у, а я о чем(!), а он двести кричит, прикинь! Дураков нашел. Да здесь пятьсот говорю, ни меньше. И он давай такой мяться:,Да нет, да это много».

Нифига себе много. Мы говорю:,Тогда пошли», — здесь Андрюха, для своего одобрения, опять разулыбался. — На понт его беру, сам понима- ешь, капитан.

Ну да, — просто подбодрили его, раз он нуж- дался в этом.

И Андрюха, с огромнейшим удовольствием, закончил свое нахваливание:

Ладно говорит, я согласен. Конечно, будешь согласен! Где еще таких дураков найдешь.

И его слушали, не перебивали, только по одной причине. Газету на траву, — он

расстелил. Всю нехитрую закуску из пакета достал: колбасу, яйца вареные, хлеб, огурцы маринован- ные в банке Бутылку водки следом достал. Колба- су нарезал, банку с огурцами открыл и, как раз, к концу своих нахваливаний, разлил по одноразовым стаканчикам водку. Потому и слушали его, если процесс не стоял. Он же первым и взял стаканчик в руки:

Ну что, капитан, я же говорил, что вечером выпьем. Вот! Сидим и пьем.

Ну да, — опять коротко похвалили его — Твой нос же, как барометр.

И капитан ни при каких условиях не отрицал бы, что два этих, казалось бы никчемных человека, порой нянчатся с ним, как с маленьким. Он от водки болеет и ему плохо, так они сразу же и не ради себя, куда-то идут, что-то промышляют, а добыв желан- ную водку, побыстрей спешат к нему. Они даже хлеб без него не отломают, а за что такая привязан- ность, он так до конца и не понял. Копейки чужой не возьмут и хитрости подлой на душе абсолютно нет никакой, особенно у Григория Павловича. Его хоть в рабство забирай, а он будет думать, что так и надо. И он, кажется, до сих пор не простил себе, что однажды ударил этого человека, в какой-то своей пьяной вспыльчивости. Еще в самые первые дни

их знакомства, когда только, рыжий» разрешил ему обосноваться здесь, из-за могилы Алексея. Он увидел тогда, что Григорий Павлович прилег на оставленный им на земле бушлат. Постелил его под себя без всякого спроса, как будто для него вещь лежит, и почему бы не воспользоваться ею А его это очень сильно разозлило: кто-то бесцеремонно воспользовался дорогой ему вещью. Вот он и уда- рил его одним коротким ударом. И Григорий Павло- вич, так испугался его, или точнее, что он и дальше

продолжит его бить, что испуганно застыл на месте, и из него непроизвольно потекло. И постепенно, его мокрое пятно на штанах, становилось все больше и больше, а сам человек, в полном оцепенении, сто- ял, как парализованный, и ничего не мог с собою сделать. А он бить больше не стал. Он и не хотел.

Злой уже на всех и вся, он пнул ногой по горящему костру, назвал всех уродами и ушел в свою будку. А теперь, по истечению времени, ему каждый раз ста- новилось стыдно. Он, получается, ударил и без того обиженного судьбой человека. Ему стыдно стало

уже даже на следующий день, когда также вдвоем, они пришли к нему просить прощения. Принесли с собой водки и стали просить прощения, так и не

зная: за что? А теперь он сам, уже отлично зная, что подлости в этих двух безобидных людях нет, встал бы за них горой. Ведь это был его маленький граж- данский отряд. На смерть мучительную не пойдут, они ее сильно боятся, но руку всегда и везде протя- нут. И он вовсе не их командир, а такой же бездо- мный скиталец.

Ну так что ты, Андрюх, застрял(!?), их же у нас три, а не одна. Командуйте, фельдмаршал.

Солдаты же ждут призыва к бою, — на удивление приятно подбодрил он и обратился к сидящему ря- дом, филологу». — Также, Григорий Павлович! Чего сидим, чего не пляшем.

Точно-точно, от назревших реформ отстает. И Андрюха, все с тем же послушным удоволь-

ствием, достал из пакета вторую бутылку:

Есть(!!!), старший фельдмаршал, достать и разлить, согласно приказу.

Когда стало заметно темнеть, Зима натаскал сухих сучьев и грамотно разжег костер, не исполь- зовав ни одной бумажки. И это занятие он любил. Он мог часами смотреть на костер и невольно вспоминать фрагменты из былого. Ни бои, ни захва- ты, ни радость, что выиграл еще раз, а именно эти ночные привальные костры, при которых каждый радовался жизни и об чем-нибудь, об гражданском мечтал. А когда все разходились по палаткам и костер потихоньку затухал сам собою, он стелил

что-нибудь на землю и начинал любоваться звезда- ми. При костре он больше слушал других, а остав- шись наедине со звездами, он уже сам, один, начи- нал мечтать по настоящему. Мечтать и вспоминать что-нибудь приятное, из тогда еще цветущей с ним любви. И самое интересное, что звезды везде были разными. В горах Афганистана, они ясные до не- вероятности, они словно алмазиками рассыпались перед тобою и кажется, что ты легко их можешь достать. А в горах Кавказа, они были совсем други- ми. Ясными, четкими, но они уже не были такими близкими и доступными, как в тех непокорившихся горах. Однако, все последнее время, он, как-то ред- ко, уже смотрел на небо. Даже давно уже не смо- трел. Мечты и радости закончились, а каждый раз, горящий по ночам костер, просто заглатывал его в себя. Цвета огней и лютости, из которых, только и выходили лица погибших товарищей. Хотя, иногда и с улыбками: «Привет, Зима! Сашка, привет!».

А затем, как и сейчас, костер тихонечко усы- плял его. Но закрывались для отдыха, только его глаза, а уши продолжали слушать. Просто он ни- когда не позволял себе, становиться «дрыхнувшим бревном». Его слух четко улавливал, что творится вокруг него.

Как собственно и сейчас, он лежал недалеко от костра, глаза, попросили его», чтоб он закрыл их, а уши сами заступили в дозор. После чего, им легко услышалось, как Андрюха еще раз разлил по стаканчикам. Затем, чокнувшись меж собой тонкой пластмассой стаканчиков, они пробурчали себе под нос какие-то благословения, выпили каждый по своему и даже слышно было, как каждый сморщил- ся от выпитого.

Хорошо, — уже откусывая что-то, коротко про- говорил Андрюха.

Неплохо, согласен с тобой, — деликатно под- держал Григорий Павлович и тоже чем-то закусил.

Я вот, что думаю, — начав пережевывать отку- санное, другим уже тоном вставил в треск костра Андрюха и, возмущаясь, неприлично добавил. — Какого хуя нам завтра туда переться. Мой телефон у него есть!? Есть! Если мы нужны ему будем, он нам позвонит!? Конечно, позвонит… Поэтому спим

завтра спокойно и ждем. Позвонит, значит пойдем, а нет… пошел он в жопу! Правильно же, Палыч!?

Все верно, Андрюша. Я просто, что сейчас обратил внимание. Как действительно многообра- зен… и только русскому человеку понятен русский язык. — Здесь Григорий Павлович сделал небольшую паузу и даже лежащий в стороне капитан догадался: это пауза перед лекцией и вдохновением с ней. И не ошибся, потому что снова услышал голос, Филоло- га», уже настроившегося пройтись по маленькому курсу. — Вот ты сказал, пошёл он в жопу!». И ведь никто тебя не поймет, кроме русского человека. Как это можно пойти в жопу!? Ведь так же подумают другие, иностранно подданные граждане. А русский человек даже сможет представить, как это непри- ятно, туда идти. А этот наш орган. Наш бедный орган. Как его только не склоняют. Он и хуевый, что значит плохой. Он же, заметь, и охуенный, и охуительный, что теперь уже наоборот, превосходный. И ведь женскому органу, тоже немало достается. Что значит пиздатенькая, — это значит хорошая. О-о, говорит, пиздатая какая. Аж восхищаются русские люди, когда смотрят на что-то. Или это, совсемк короткое слово. Ну все говорит, пиздец!

И прозвучало это слово, так невинно и мило, что капитан не выдержал и засмеялся. Он даже был бы непротив и дальше послушать, про всю эту мно- гогранность русского языка, но нежданно вмешал- ся-перебил голос Андрея:

Вот-вот, Палыч, пиздец нам будет, если мы завтра не придем к нему. Вот еще, что я подумал. Не будем ждать его звонка. Сами придем. Сказали же, что утром будем, значит давай будем.

Согласен с тобой, давай будем, — положитель- но, но расстроенно отреагировал голос Григория Павловича и последовавшее за ним молчание, уже четко дало понять, что пропавшего вдохновения ему не вернуть.

* * *

Ночь, — это еще и прохлада. Сначала, ког- да словно мгла, стало вокруг темно, а вчерашние

городские огни и в окнах горящий свет, заменились силуэтами памятников, Яшка начал воображать, что сейчас, из могил, поднимутся кровопийцы-покойни- ки. Ужас на него наведут и может даже мертвецом его сделают. И чтоб почувствовать себя защищенным, он подсел вплотную к могилке матери и довер- чиво спросил у нее, чтоб она вдруг не прозевала:

— Мам, они же не выйдут, так ведь!? Я же к тебе пришел. К тебе и к папе, так же!?

И уже уверенный, что мама рядом, а он просто не услышал ответа, он пододвинулся к могильному бугру почти вплотную. Руки ладонями положил на могильный холмик и пододвигаться перестал, толь- ко когда почувствовал, что кроссовки на его ногах уже уперлись в этот земельный холмик и даже чуть- чуть на него наступили. Но зато, так стало спокой- ней и смотрел он теперь только вниз, чтоб других не видеть и не думать про них. Холодно просто становилось и ноги ощутимо затекли, сидя непод- вижно на корточках. А так было очень даже хоро- шо: мама и папа рядом, а дяденек милиционеров здесь просто не может быть. Надежно он укрылся

и правильно решил: он спрячется от всех именно здесь. Вот только опять же, становилось ощутимо холодно, а ночь еще едва только началась. И дальше тоже, будет еще холодней. И прилечь уже хотелось, забыться немножко.

В какой-то из моментов, Яшка спасительно по- думал-догадался. Он видел, когда шел сюда. Там, на аллее, недалеко от мусорного бака, образовалась не маленькая куча, уже из использованных и выцвет- ших венков. И он может взять их, положить рядом

с маминой могилкой и лечь на них. И тогда он не будет лежать на земле, и ему будет немножко те- плее. И теперь, эта вдруг пришедшая идея, соблаз- нительно и заманчиво, засела в его голове. Одно ему только нужно было сделать: набраться смелости и пройти мимо этих памятников.

Ну и что! Возьму и пройду. Что тут такого!?

Зачем мне эти фильмы ужасов, — решительно и вслух пробубнил себе Яшка. И смело поднялся на ноги, чтоб осуществить теперь уже свое желание. — Давай(!), пошли. — И все-таки, для подстраховки, он взял и погромче добавил. — Мам, я сейчас, ладно!?

И здесь уже, ему стало намного спокойней: его мама знает и она рядом.

Однако от привязавшегося страха до конца не избавившись и, будто извиняясь перед лежащими под землей, Яшка осторожно и мягко прошел мимо едва уловимых оградок и вышел на аллею, почув- ствовав под ногами асфальт.

,Хорошо, я вышел. И осталось только дойти до венков, и взять их побольше, и будет хорошо»,

размышлял он сам с собою, но также напряженно продолжал бояться мертвецов.

Только мертвецов вокруг не было, а вместо них вдруг раздался собачий лай. Где-то не близко снача- ла… Потом еще… И этот собачий лай уже был ощу- тимо близко.

А Андрюха, еще сидя у костра, подкинул сучьев. Звук и треск горящей древесины усиливал- ся, теперь было на что посмотреть и капитан снова открыл глаза…

От горящего жара, с приятным треском, ло- пались сухие сучья и вверх игриво поднимались в момент сгорающие искры. И глядя на них, и пыта- ясь налюбоваться ими, Зима им даже позавидовал.

Он лежал на расстелившейся ковром траве, уку- тался бушлатом и хотел бы хоть одной искринкой налюбоваться вдоволь. Но у него не получалось. Они сгорали слишком быстро, и он даже позавидо- вал им, может быть таким же живым, как и он. Его жизнь уже стала каким-то мучением, она слишком долго затянулась, а искринки из огня, они вспыхива- ли в момент и также быстро угасали. И как было бы красиво: ты вспыхнул, сверкнул и тут же, в полете погас. Вспыхнул рождением своим. Яркой любовью сверкнул и, не успев сделать зла, улетевшим в небо погас.

Но другое отвлекло его…

То, что собаки лают, гоняя по кладбищу воздух, на это никто не обращал внимания. Лают и лают, живя собачьими причудами. Но сейчас, в этот уже ожесточившийся лай, ворвался чей-то пронзитель- ный крик: «А-а-а!!!»

Ух ты! — сразу замер и насторожился Андрю- ха. И при этом навострил свои и без того большие уши. — Ты слышал, Григорий Павлович!?

Точно! Кричал кто-то.

И словно в подтверждение их колебаний, сле- дом за первым криком, раздался второй, еще более пронзительный и просящий помощи.

Капитан же соскочил на ноги сразу после первого крика. И то, что это был крик о помощи, он ничуть не сомневался. Он лишь пытался уловить: откуда кричали? И едва раздался второй отчаянный крик, он моментально все понял и даже выкрикнул вслух:

— Мальчишка!

И куда бежать, сомнений тоже уже не б. ыло:

,Конечно он видел, как мальчишка прошел к тем двум могилам, но он не увидел, чтоб этот, длинно- ножка» прошел обратно. Остался ночью, один, ну не дурачок ли, придумать такое. И он рванул еще быстрее. Опасность была налицо: собачий лай, не в одну уже морду, а в разнобой, стал агрессивно нападающим.

От бега и в такт задрожали мышцы лица, и он напряг их. Ноги рванувшие наощупь, спотыкались об каждый бугорок, но он не мог позволить себе остановиться: мальчишка кричал уже плачем, а особенно один собачий лай перешел на однозначное рычание.

И капитан наконец-то уловил подвижные силу- эты. Сам мальчишка лежал на земле, он прижался

к изгороди могилы и напуганный до последнего, ногами только дергая, беспомощно закрыл лицо руками. А пес уже пробно кидался и по-звериному выжидал, когда будет придет его решающий захват. Ведь ноги его…. жертвы, слишком уж отчаянно дер- гались и не давали ему закончить свою схватку.

— Фу-у!!! фу-у(!!!), я сказал! — Предполагая, что пес остановится, громкими приказами выкрикнул капитан.

Но пес почуял, что ему сейчас помешают, и в один резкий рывок схватился челюстью за ногу

мальчишки. Но промахнулся и клыки успели схва- титься только за штанину. А перехватить свой укус пес уже не успел. Капитан схватил его за загривок.

Схватил специально левой рукой и, предугадывая следующее собачье движение, он приготовил для выпада правую руку. И получилось так, как он рас- считал: пес отпустил захваченную штанину, злобно вывернул голову, как смог, и раскрывший для за- хвата пасть, намерился вцепиться в руку капитана, больно схватившую его за загривок. И именно в эти доли секунды, в мгновения буквально и чуть ли не вслепую, капитан воткнул свою ладонь в едва раскрывшуюся пасть. И уверенный, что «фокус его удался», он цепко и ногтями поймал собачий язык. Поймал и, что есть силы, сдавил его.

— Сидеть!!! Сидеть(!!!), я сказал.

Пес завизжал от сильной и внезапной боли. Никто и нигде его так больно не хватал за язык. И потому, как взмолив о пощаде, он послушно при- слонился к земле. Лег, прислонился и замер. И конечно, он понимал команды человека, он даже улавливал их интонацию и потому продолжил по- датливо скулить, чтоб его отпустили.

И видно не зря, во многие предыдущие дни, капитан следил и наблюдал за ним. Эта псина поя- вилась здесь, на кладбище, к концу зимы. Большой, окрасом серый с черным, и с примесью от овчарки, он с первых же дней серьезно подрал двух собак

и те, даже близко, уже боялись к нему подойти. А чуть позже, капитан подметил, что эта псина, выбрала себе одну из сучек и та постоянно, как

прижившийся хвост, уже всегда находилась с ним рядом. И днем его редко кто видел, он шум свой наводил только ночью и из рук, ему подающих, как каждая дворняга, брать не желал. Злобный был пес, агрессивный и, как сравнительно сказали бы, нелю- димый. А потому, он сразу капитану не понравился. Он только колючий взгляд его увидел и понял сра- зу, этот будет кидаться на людей. И сейчас, когда он был в его руках, когда скулил погано и умолял отпустить его, капитан вдруг четко почувствовал, что хочет «врезать ему».

Свободной левой рукой и сам, как хищное животное, капитан вцепился в его черный и мо- крый нос. Опять ногтями, и пес податливо заскулил. По-собачьи взмолился, задергал мордой, переклю- чил все внимание на страх и боль, и тут же, сам не ожидая, — или может успевший порадоваться, что человек отпустил ему язык и высунул руку из пасти,

он поймал сильнейший удар по нижним ребрам.

Получилось жестко, капитан почувствовал это, а по всей территории кладбища, еще долгим сопровождающим эхом, жалобно разносился убега- юще-скулящий звук.

Капитан же сразу переключился на мальчишку:

Ты как!? Ты в порядке?

Но Яшка внятно ответить не смог. Панический страх, охвативший его, убежал вместе с псом, а вме- сто него и без всякого спроса из глаз потекли-пока- тились освобождающиеся слезы. Отчего он только и смог из себя невнятно выдавить:

Он меня укусил.

Где(?), где укусил? Покажи! — Хватая маль- чишку за предплечья, чтоб поднять, заволновался капитан.

И Яшка, подчинившись поднимающим дви- жениям капитана, но заплакав еще громче, опять выдавил из себя:

За ру-у-ку-у.

О, малыш, ничего страшного. Не бойся.

Успокойся, не плачь. Пошли на свет. Посмотрим, — и подсунув свою руку Яшке под плечо, он стал под- сказывать ему дорогу.

И сам, тем временем, успокоился: вряд ли рана была опасной, мальчишка просто больше испугался.

Не специально конечно, но с опозданием, когда все так быстро закончилось, что только слышали, но не видели, к ним запыханно и взволнованно под- бежали Андрей и Григорий Павлович.

Что(!?), собаки, — едва ловя дыхание, как на финише остановившись, выдохнул из себя Андрю- ха.

Нет, медведи, — отшутился ему капитан и серьезно добавил. — Давайте, мальчишку к костру ведем. Руку ему посмотрим.

* * *

,Рыжий черт» — и придумала же рвань непо- требная назвать его так.

,Да, рыжий. Везде рыжий. На голове, под мышками, на руках, на груди и даже между ног, — везде рыжий. Или можно сказать, что огненно-ры- жий», — распылял он себя. Он, фамилия Кузнецов. Виктор Кузнецов. И пусть по батюшке Иванович.

Но ничего страшного. Батя его тоже, мужиком зажиточным был, а не каким-то Иваном с печки. Не- плохим мужиком был, хватку деловую имел и, если рявкнет на кого-нибудь, так мало не покажется. И фамилия у него конкретная. Их, родовая: Кузнецо- вы. А значит были у него в роду кузнецы, ковали счастье свое и он тоже, да еще и Виктор-победи- тель ковал и будет ковать свое счастье. Ногу вот только потерял, авария эта гребаная. Хотя с другой стороны, все очень даже складно получилось: ин- валид-афганец. Неплохо звучит и главное, с собо- лезнованием. А то, что эта кладбищенская пьянь,

к слову, рыжий» добавила цинично слово, черт», так пусть. Пусть он и будет чертом для них. Даже не чертом, а бесом или дьяволом.

Пусть боятся его суки. Пусть блеют, как бара- ны, когда он выворачивает им рога. А иначе с ними по другому нельзя. Его это кладбище. Он здесь хозяин. Хозяин мертвых и живых. И сегодня будет очень денежный день. Раз в году он бывает. И этот день, — он сегодня:,Красная горка».

И пусть не каждый день, все зависело от обсто- ятельств и настроения, но он частенько так медити- ровал. Настраивал себя, и к делам великим готовил.

,Бесов своих поднимал».

А сегодня у него очень хорошее настроение. Оно у него даже со вчерашнего дня хорошее, пото- му что сбывается еще одна его затея. Ему позвони- ли из департамента и сообщили, что вопрос его, о получении жилой площади решен положительно. То есть, так и сказали:,Будет вам новая квартира».

А потому, он должен был прямо сегодня, приехать и подписать все уже подготовленные документы. И конечно, он их подписал. Как первый посетитель

подписал. Бросил все к чертям собачьим и помчался в этот департамент. Где и услышал, после знаком- ства, самую приятную за последнее время фразу:

Все. Теперь осталось только подождать.

Только кто сказал, что он будет ждать. Дураки пусть ждут, а он найдет, кому подмазать» и у него быстренько решится этот вопрос. Так сказать, вне очереди. Поэтому хороший сегодня день. И мало того, что он денежный, он еще и оптимистичеки перспективный. Даже пробок на дорогах, как ни странно, сегодня не было и он легко доехал до клад- бища.

Довольный собою и капризно недовольный, что никто из его работничков еще не зашел к нему в вагончик и не доложился, как положено, в атмосфе- ре своеобразного совещания, он сам взял рацию со стола и сделал вызов:

Карпов(!), мать твою… Да, привет. Давай, зайди ко мне… И супруге прямо сейчас скажи, пусть мне всех соберет… Да мне они здесь зачем, голова твоя соломенная. У своего вагончика пусть соберет. Я сам подойду… Все, давай. И махом ко мне..

И больше не зная, чем ему заняться, Виктор Иванович начал бестолково перебирать лежащие на столе бумаги. А подсознательно понимая, что это ему абсолютно не нужно, он только выругался вслух и отшвырнул от себя все эти разные писуль- ки. Терпеть не мог ковыряться во всяких бумажках.

А когда на пороге его вагончика появился Карпов, громко сказано «его заместитель», он дергано, но в свое успокоение ляпнул:

Ну слава богу, хоть один появился. Вы что у меня, все приглашений ждете!?

Да нет, — сразу виновато стушевался Карпов, дядечка в возрасте за сорок пять. Вечно бледный, болезненно лысоватенький и постоянно преклоняю- щий вперед свое худое тело. — Я уж и распоряжения отдал, как вы вчера велели.

Технику сегодня не выпускать, правильно!?

Да! Из гаража ничего не трогать и плановых работ не проводить. Сегодня все работают только с посетителями… И сам тоже, не ленись, ходи прове- ряй, чтоб все, кто работает с кем-то, имели на руках квитанции. Никаких мне левых работ. А то начнут мне самодеятельность устраивать. Уволю сразу! — Голос его был угрожающе поставлен, а глаза, хоть вроде бы безобидные и голубенькие, сверлили жест- ко и непрощающе. — Суть сегодняшнего дня ясна!?

Да, конечно, — опять препоподобно поклани- ваясь, сразу же согласился Карпов.

И Аллу, супругу, поторопи пожалуйста.

Пусть всех, кто есть, соберет.

Да-да, конечно, я ей сказал уже.

Ну так и помоги! Что ж мне, учить тебя, что

ли!?

Конечно-конечно, все сейчас сделаем.

Ладно, давай, иди. Я тут с бумагами пока

поковыряюсь.

 

И Карпов, как появился перед ним, ниже

травы», так и вышел из вагончика, чуть ли не задом пятясь.

,Глаза б мои тебя не видели», — только подумал он, но мог бы легко и высказаться вслух, потому что считал, что не мужик этот Карпов, а тряпка кака-

я-то.

,И как его только Алла терпит? Сама она про- бивная баба, — спора нет. Мужиков кладбищенских гоняет, как очумелая. Надо и затрещину влепит, с ней особо не побалуешь. Накажешь ей что, домой не пойдет, до поздна сидеть будет, но сделает, как велено было. А этот слюня-слюней. Она б не попро- сила за него, так дня бы его не держал. Вот шуткой и придумали ему должность: заместитель по хозяй- ственной части. Заместитель хренов. И интересно, догадывается ли он хотя-бы, про их «шуры-муры», или знает все и по трусости своей, для удобства молчит. Знает, наверное. А что ей скажешь, она ж и врезать может. Вон какая баба в теле».

И едва он слюняво вспомнил про ее большие мясистые груди, как тут же по рации протрещал ее голос:

Виктор Иванович, всех собрала, как и велели.

Да, Алл, хорошо, сейчас выхожу, — и улавли- вая, что без флиртующего комплимента их связь не останется, он уже улыбающимся голосом добавил,

ты, как всегда, молодец.

— Стараемся, Виктор Иванович. Зря что ли премии получаем, — тоже не сдержались на другом конце связи, чтоб не пококетничать.

И он сам, не удержавшись, игриво намекнул:

Ох, не зря Алла Чеевна, ох не зря. Ладно, выхожу уже, — и пресыщенно довольный собою, он

,чертом рыжим» вышел из-за стола.

* * *

,Да, день сегодня будет хороший, а состояние паршивое. И что за жизнь такая», — сидя на траве, недалеко от будки, скучно про себя и приветливо к пришедшему дню, подумал капитан.

А чтобы бесповоротно убедить себя, что день действительно будет хорошим, он посмотрел сквозь макушки деревьев на небо. Солнце взглядом пой- мал, уже поднявшееся над горизонтом и плавным движением глаз прошелся по бледно-голубому небу:

,Да. Мать Алексея приедет, поработаем, по- ковыряемся что-нибудь, чтоб только никак в том году… некстати ливень внезапный пошел. Пришлось в будке часа два просидеть, а потом уж какая ра- бота. Она расстроенная уехала, а он просил ее не переживать и сам потом докрашивал изгородь».

О-о, капитан, чего сидим? Доброе утро, — до- вольный и улыбающийся нарисовался Андрюха.

Прилизанно-светловолосый, длинный, худой, руки висят до колен, сами ноги, как длинные тощие палки, спина костлявая, сутулая и плюс множество всяких болячек. Набор буквально. Букет: весь по- крыт псориазом, в легких туберкулез, не поймешь откуда, печень, сердце, но постоянно гад улыбается.

Как не увидит он его, так этот постоянно куда-то спешит и постоянно чему-то радуется. А чему радуется, — никто не понимает. Круглый сирота, родителей в глаза не видел. Чтоб дом себе прибрать, какая-то дальняя тетка забрала его к себе, но выгна- ла потом. Образование чуть ли не ниже начального. Мотается повсюду, с каких лет и сам не помнит.

Ему дышать и думать о жизни надо, а он все сме- хом берет, как собачка домашняя, что всегда виляет хвостом. С одной стороны, конечно, хорошо, что парень чистый душою, а с другой, как жить собира- ется, вообще непонятно. А ведь дурачку за тридцать уже.

— Да, доброе, — медленно уходя от своих замо- рочек, поздоровался с ним капитан.

Что, как там Яшка?

Не знаю, не заходил. Спит, наверное.

А ты сам, спал не спал?

Да… повалялся немножко, — и легким кивком головы капитан показал на помятую рядом с ним траву.

Ну ты даешь, на земле что ли спал. К нам бы пришел.

Но капитан, представив все по своему, через плохое свое настроение, натянуто улыбнулся:

Нет, не надо. Свою чесотку кормите сами.

Андрюха заметно обиделся, будто его уличили в чем-то очень нехорошем:

Да нету уже никакой чесотки. Мы же не че- шимся.

Да она у вас хуже радиации, — увидев, что Андрюха наивно обиделся, начал дразнить его ка- питан. — Захочешь не увидишь… Термоядерная. Зона повышенной опасности.

Да ладно тебе. Термоядерная. Говорю ж тебе, нет ничего. Сколько уже нету.

— Ладно, отстань. Нету, значит нету, — видя, что парень принимает все близко к сердцу, перестал подтрунивать капитан.

Смотри-ка, вчера он тоже тебя подрал, — взгля- дом показав на руку, на кисть капитана, на следы от собачьих зубов на ней, специально убежал от ще- котливой темы Андрюха.

Капитан тоже посмотрел на руку с разных сторон:

Царапины. Ерунда.

Ничего себе царапины, дырки такие. А у Яшки вообще серьезно.

Заживет, ничего страшного. Пусть мужиком растет.

Может все-таки в больницу отвезти его. Вдруг все-таки бешеный пес.

Не надо ничего, — как от надоевшей темы, сразу отошел капитан. — Сказал же вчера, не надо. Значит, не надо.

А вот почему ты так уверен, что не беше- ный!?

И уже начиная раздражаться, как с полоборота, капитан едва не вспылил. Его нервы конечно были не в порядке.

В глаза смотреть надо! А они у него далеко не дурные. Эта псина знает, что делает. — И лишь в

корне согласившись, с бейспокойством Андрюхи, он добавил. — В магазины пойдешь, купи в апте- ке пузырек бициллина. Если не будет бициллина,

спроси другой какой- нибудь сильный антибиотик. Скажи, чтоб от заражения крови. Шприцы возьми одноразовые, пятикубовки. Зеленку, мазь какую-ни- будь и бинтов побольше возьми. Запомнил!? Или повторить?

Андрюха прошепелявил что-то себе под нос и согласно кивнул головой:

Запомнил. Возьму.

И лучше будет, если мы сделаем это побы- стрее.

Да, понял, — все вполне серьезно воспринял Андрюха и неожиданно для капитана, взгляд отведя чуть в сторону, заулыбался. — Во-о, и Яшка проснул- ся.

Капитан обернулся, чтоб посмотреть, и тоже слегка улыбнувшись, вслух согласился:

Ну да, проснулся. Сто лет жить будет, — и видя, что мальчишка спросонья замешкался, он погромче выкрикнул. — Яш, идем сюда… раз проснулся.

Яшка послушно подошел, на ходу протирая глаза:

Здравствуйте.

Здоров, — широко и открыто разулыбался Ан- дрюха.

Привет, — коротко, но с той же улыбкой, отве- тил капитан. — Что, как спалось? Нормально.

Нормально…

Рука не болит?

Ну-у так, — посмотрев на руку, забинтованную какой-то желтой тряпкой, порванной на широкую полоску, без всяких подробностей ответил Яшка.

— Во-о, видишь, какой молодец. Не плачется… как некоторые, — опять с какой-то лишней весело- стью, отреагировал Андрюха.

Давай развяжем, посмотрим, что там у тебя,

в свою очередь проговорил капитан и подсказал мальчишке, что нужно для этого сделать. — Садись рядом, развяжем.

Рассмотрев укусы получше, никак во вчераш- ней суматохе и при свете костра, капитан прощупал руку, не вспухла ли она, и поспешил успокоить Яшку:

Нормально все, не переживай. Жениться бу- дешь, — заживет.

Но Яшка шутки спросонья не понял и озадачен- но пробурчал:

Что, так долго…

Ух ты, нормально-да, — засмеялся Андрюха.

А ты что, на следующей неделе в загс собрал- ся, — тоже улыбнулся капитан, увидев настоящую детскую наивность.

Да нет, никуда я не собрался. Учусь еще, — все еще не понимая шутки, серьезно отреагировал Яшка.

Ну ладно хоть так… Учеба, — это да. Не тра- ли-вали, — доулыбался капитан и перестал. — Шутим мы, Яш, понимать надо. Через неделю уже забу- дешь. А сейчас пойдем, лицо помоешь. Проснешь- ся. — И посмотрев на Андрея, он напомнил ему. — С аптекой только не затягивай. Может даже лучше,

сейчас сходи. Потом будет некогда.

Хорошо, Палыча сейчас возьму и сходим.

И услышав удовлетворяющий его ответ, капи- тан снова повернулся к Яшке:

Пошли, я покажу тебе где вода. Помыться или воды набрать, будешь туда ходить.

Хорошо, дядя Саша, — вежливо и послушно согласился Яшка, со своим вчерашним спасителем.

И уже с самой ночи, лежа в темной будке на невидимом ему матрасе и заботливо обняв рукой другую разболевшуюся руку, он все никак не мог понять:,А что такого дядя Саша сделал этой злой собаке(?), что она так жалобно заскулила?».

А сидя при костре, он конечно вспомнил дядю Сашу: он был здесь на кладбище, помогал засы- пать землю у мамы и у папы… и потом еще поехал с ними к ним домой, на поминки. Баба Фрося тогда упросила его. И ночью вчера дядя Саша странно спросил:,А как звали твоего папу?» Он сказал. И дядя Саша интересно тогда отреагировал. Лицо его стало бледным и застывшим, и он еле-еле слышно проговорил:,Этого не может быть».

Они шли по боковой аллее. Капитан шел спокойно, уверенно, зная куда идет, и по сторонам, на могилы не озираясь. Чего про Яшку не сказал бы. Эти по-разному отпечатанные на памятниках лица, они завораживали его, притягивали, как будто молча просили остановиться возле них. А поко- сившиеся кресты, блеклые и поржавевшие, начи- нали вызывать у него заметное сочувствие. Никак

непривычными были эти неживые люди, повсюду окружавшие его. Яшка даже не заметил, как отвлек- ся от своих вопросов про дядю Сашу. Капитан же

в это время думал именно над этим. Вида только не подавал. И ему вчера действительно стало не по себе, когда лишь только предположив, он спросил у Яшки имя его отца. А когда услышал, то сразу понял, насколько все нелепо. И выходило теперь,

что именно он последним разговаривал с его отцом. Сидели, выпивали… и он прекрасно помнил, каким отрешенно безразличным было настроение его отца. Но он же(!), он же не сказал ему ничего плохо- го. Наоборот. Он же даже убеждал его, что семья, — это главное Что сохраненная семья, — это необычно.

Это вызывает у других людей восхищение. И он же, самое главное, сам видел, как его отец, пошел домой, настроенный только на хорошее.

Все! Я пошел. Ты прав, надо помириться. Что мы в самом деле, как враги живем, — сказал он тогда ему и крепко пожал его руку.

А теперь получается, что он в ответ, нелепо пожелал ему, удачи». И пусть отец его был замет- но пьян, но он же шел мириться. Но, что вместо этого!? Он получается закапывал его и его супругу, даже не догадываясь, кто лежит в тех двух одинако- вых гробах. И поминал их потом, тоже даже не по- дозревая, что все равно каким-то образом причастен к их смерти. И что за жизнь у него такая поганая!? Ну почему все так, а не иначе.

Отчего и казалось ему, что вот-вот мозги его лопнут:,Опять он в чем-то смертельно виноват».

Здесь же, проходя мимо могилы Алексея, он озадаченно остановился:,Странно, его матери еще нет, хотя каждый раз, в такие дни, она чуть ли не первой, уже была на его могиле».

А, чтоб не пройти, неприветливо мимо, он тихо, но с четким голосом проговорил:

Алексей, привет. Вижу мамки нет пока. Но не волнуйся, она подьедет обязательно. Мало ли что, дорога. Я тоже подойду еще. Мальчишку пойду, до умывальника доведу, — и с грустью закончив гово- рить, капитан снова переключил свое внимание на Яшку. — Пошли, до поворота осталось.

А с кем это вы разговаривали, дядя Саша? Не было же никого, — не удержался Яшка, чтоб не спро- сить. Ведь он же сам видел, что не было никого во- круг. И ответов тоже не слышал, но как дядя Саша разговаривал с кем-то, он четко видел и слышал.

С другом хорошим. Служили вместе. А те- перь вот вместе мать его ждем. Приехать должна.

А-а, понятно, — однако так и ничего не понял Яшка..

* * *

Бугров сидел в своем кабинете один и без вся- ких лишних напряжений, с удовольствием смотрел в открытое окно. Утро, солнышко, воробьи-проказ- ники чирикают и плюс ко всему, его хорошее на- строение, от гениально проделанной работы, где од-

них только бумаг и запросов набралась целая куча. Давно он так красиво не работал, когда ты знаешь про человека все, а он живет себе спокойненько и, самое интересное, что думает, будто он умней дру- гих:,Играет, понимаешь ли, хотя давно уже играют с ним. И красиво играют, комар носа не подточит».

И сейчас, для завершения, этой громко ска- зать операции, остался последний штрих: поехать и задержать этого горе-мошенника. Они даже могли это сделать еще вчера, когда этот тип появился в де- партаменте округа и подписал абсолютно «пустые документы». А его помощники-опера еще и поиз- девались над ним, приписав карандашом, на одном из листов, с обратной стороны этих «горе-докумен- тов» слово «розыгрыш». Он, конечно, не знал об этом, иначе не позволил бы никакой самодеятельно- сти. Человек мог бы увидеть это и сразу все понять. Но ребята смеялись уже вовсю, показав и ему эту надпись.

Тогда уж, конечно, рассмеялся и он. И вместе со смехом смирился:

Ладно, в суде пригодится. Пусть судьи тоже посмеются.

Ну так и мы о том же, — продолжали напере- бой смеяться ребята. — Улика! Конкретно. Вы выи- грали квартиру. Получите!

Оттого и было этим ранним утром приятно легко. Один человек, с утра пораньше, поедет на кладбище и будет смотреть, когда появится, их кадр», а второй приедет сюда в отдел. И уже вдво- ем они будут ждать сигнала. Все просто и красиво.

Даже ордер на обыск, на работе и дома, уже лежит на его столе. Одного только он не мог и не хотел понять: одни своей кровью стали иметь право назы- вать себя афганцами, а другие, подобно этому типу, ходят по чиновничьим кабинетам и бьют себя в

,дохлую» грудь:,Да я воевал, да вы еще не знаете, что это такое». И кто и что(!?), такие натуры после этого. И может будь его воля, не возился бы он с ним и не гадал бы, как суд с ним поступит, а отдал бы его настоящим афганцам и пусть делают с ним, что хотят. Это их была война, а значит и им решать, что с подобными делать. Но мир иначе поставлен, а значит он просто выполнил свою работу.

Звонок он ждал, но телефонное дребезжанье, как обычно, раздалось неожиданно:

— Да, я слушаю, — побыстрей взглянув на ди- сплей мобильного телефона, также быстро ответил он. А услышав ожидаемое, восхищенно ответил. — Отлично! Мы выезжаем. Сам будь с ним, где-нибудь рядом, чтоб не исчез куда. Все! Давай. — И отключив связь по телефону, Бугров повернулся к сзади нахо- дящейся стене и постучал по ней кулаком. — Боря, на выход.! — Негромко прокомментировал он их даль- нейшие действия и, подхватив со стола свою папку и ключи, вышел из кабинета. А так как коридор был пустой, без единого постороннего, Бугров крикнул еще раз, уже погромче. — Боря, вперед на танки.

Едем-едем, — с улавливаемой торопливостью ответили ему и в следующий же момент уже откры- ли дверь изнутри. — Жду же, Геннадий Павлович.

Хватит ждать, работаем, — закрывая дверь ка

бинета ключом, с довольной улыбкой отреагировал Бугров. — Машина внизу. Спускаемся.

Так едем на моей. Что нам трястись в этом УАЗике.

Нормально все. Все, как положено. Пусть сразу знает, что сказки закончились.

Да вы садист, Геннадий Павлович, — уже спускаясь по лестнице, быстро перебирая ногами, позволил себе пошутить молодой еще опер, может и года у них неработающий.

Хотя сам он к этому, кажется давно уже при- вык. Не засиживается теперь народ на одном ка- ком-нибудь месте, не хочет. Сходу в барьер берут, сразу искать начинают, где лучше и где теплей. Свя- зи, знакомства… и вспоминай потом, как звали. От- чего и удивляются иногда, что столько лет, и никуда не прыгая, отработал он в этом отделении. И только начальство иногда, затыкало им свои дыры». То в один отдел переведут, то в другой. И их самих тоже сколько сменилось, что сразу всех не сосчитаешь.

Записывать надо было. И почему-то каждый из них, знакомясь с его личным делом, сразу смотрел на него, как на очень старую игрушку, странно зава- лявшуюся в этом отделении.

Проходя мимо дежурной части и, чтоб сомне- ний не было, Бугров остановился напротив сидяще- го дежурного и спросил-уточнил у него:

Стоит!?

Стоит-стоит… все, как договорились.

Хорошо, спасибо. В течении часа вернемся.

Как скажете… удачно вам сьездить.

Постараемся, — с улыбкой в голосе принял пожелания Бугров и вышел из отделения на улицу.

И уже на улице, спускаясь еще по одним сту- пеням, оперативник Борис обернулся к нему и то ли попросил, то ли просто вежливо поставил его в известность:

Я на своей поеду…

Хорошо. Только не теряйся, не отставай.

Да я за вами следом, не волнуйтесь.

Давай, — уже направившись к стоящему не- вдалеке УАЗике, бросил на ходу Бугров. Все двига- лось пока, как задумано.

В их служебной машине, как он понял по взгля- ду водителя, его с нетерпением ждали: сморщенно сначала встретили. Хотя обрадовались появлению и сразу же провернули ключ в замке зажигания.

Куда едем? — приободряющимся голосом спросили у него.

На кладбище.

Во-о как! Нормально день начинается.

День отлично начинается… только бы не сгла- зить.

Не-е сгла-а-зим. Одно только может быть… пробка. Сегодня ж Красная горка. Весь народ сегод- ня туда.

Да-а… похоже не слишком отлично, — растя- нуто и с огорчением воспринял непредвиденное Бугров и успокоился лишь тем, что все равно он до него доберется.

И парень-водитель, уже знакомый ему по дру- гим предыдущим поездкам, оказался прав. Дорога на кладбище была одна и едва они свернули на нее с главной улицы, как тут же, не проехав и двести ме- тров, вынуждены были встать в очередь, за впереди идущим автобусом.

Наверняка город выделил дополнительные автобусы. С автостанции, с вокзала отовсюду людей забирают, — остановив УАЗик, подметил водитель.

И Бугрову ничего не оставалось, как с ним согласиться.

Ну-у да… Сейчас на кладбище везут, потом оттуда. Проблем на целый день.

Ничего, прорвемся, — однако подбодрили его и, увидев свободный проезд по обочине, водитель уверенно-лихо свернул на нее. — Держитесь только… ухабы, видите, какие.

Да хоть канавы, делай главное. Медлить нель-

зя.

Сделаем. Нам эти ямы наплевать, прорвемся.

и для подтверждения своих слов, не тормозя и не обьезжая, парень вьехал в глубокую яму и с подско- ком выскочил из нее. — Я ж говорю прорвемся…

Бугрова же на этой яме, как мешок из ваты, а не 70 килограмм веса, легко откинуло в бок и он не слабо ударился плечом об стойку дверцы. Ударил- ся, но стерпел и промолчал:,Пусть лучше парень крутит колеса, чем будет стоять и ждать».

* * *

«Мое!!! Мое кладбище!», — стоя чуть в стороне от больших центральных ворот и, будто паря над всеми, чуть ли не стучал себя в грудь, рыжий черт». Или правильней сказать, — хозяин этой терри- тори, потому что люди сюда входящие, они первым делом всегда идут к нему. С поклоном идут, с день- гами и будь они хоть кто, но решать и считать будет он. Ему, ковать металл» в этом царстве мертвых, но при этом общается он только исключительно с живыми. Терпеть не может на покойников смотреть. Да и что с них возьмешь. За них, как правило, хло- почат живые. Как и сейчас, кому-то покрасить нуж- но, кому-то памятник поправить, третьему грави- ровку сделать, четвертым и пятым местечко рядом придержать… А все это, — деньги, деньги, деньги…

Ну чем не приятная жизнь. И только попробуй кто, посягнуть на его «хлебное место», того он сам за- копает и ни перед чем не остановится.

Вон он стоит, Геннадий Павлович, — едва они с Борисом подошли, показал глазами оперативник, что первым приехал на кладбище.

Ви-и-жу. Мы с ним заочно давно уж знакомы.

Теперь, видать, время пришло познакомиться по настоящему, — и прокрутив в голове предвиденное и непридвиденное, Бугров дружелюбно скомандо- вал. — Пошли, парни. Я в лоб, а вы сзади подойдете потихоньку.

Хорошо, — оба оперативника одновременно согласились с ним, а чтоб не привлекать внимания, они без резких движений разошлись в обе стороны.

Бугров первым подошел к нему. А так как, это были самые приятные моменты в его работе, то он каждый раз очень вежливо уточнял:

— Кузнецов Виктор Иванович!?

И,рыжий черт» насторожился сразу же, пото- му что родственники и близкие здесь упокоенных,

с такими уточнениями к нему никогда не подходят. Как правило, их тон звучит просяще, или извиняю- щимся за беспокойство. А тут какая-то официаль- ность, сама уже требующая насторожиться.

Однако нужно было отвечать, тем более, что заданный вопрос, больше требовал подтверждения, чем всевозможных уловок.

— Да… так и есть, — уже сконцентрированно насторожившись, ответил он.

Но при этом, желая выглядеть уверенным в себе, он хотел бы добавить:,А вы собственно кто!?».

Только его учтиво опередили и выставили на- показ свое удостоверение:

Уголовный розыск. Моя фамилия Бугров… Геннадий Павлович. — И пока удостоверение снова исчезало в кармане рубашки, ему вежливо добави- ли. — Пройдемте в ваш вагончик, не будем привле- кать внимание.

И спиной почувствовав, ее тонкой шкурой», что к нему подошли еще двое, с намеком на физи- ческий арест, рыжий черт» перечить не стал. Себе дороже.

Да-да, конечно, — недовольно спрятавшись за вежливость, согласился он и жестом руки показал в какую сторону идти.

Мы знаем, — специально ответил ему Бугров и этим дал понять, что знает про него буквально все. И такие психологические удары ему тоже нра- вились: порой парализуют хорошо.

,Что им нужно!? Натворил что-ли, кто-то, что- то? Но почему тогда ко мне!? И мой вагончик уже знают. Проверка не проверка?», — едва они сделали первые шаги к его вагончику, беспокойно закидал он себя всеми этими душу-раздирающими вопро- сами. Ведь что-то здесь было нечисто и очень даже стало, пахнуть жаренным».

И больше не имея сил терпеть, а нога в проте- зе предательски затряслась, он заставил себя «пре- вратиться в беспечность» и с нею в голосе спросил:

А в чем собственно дело? У меня работа все-таки. Народу, видите, сколько идет.

Да, вижу. Святой кстати праздник. Но сегод- ня, Виктор Иванович, вы точно работать не будете. А там посмотрим, как будете отвечать на наши вопросы, — продолжая деликатно нагонять страху, расплывчато ответил Бугров.

Что значит, не буду работать!? Я как-то вас не понял.

А что тут непонятного. Вы обыкновенно аре- стованы. Точнее, пока задержаны.

Я!? Арестован!? Да за что, черт возьми!? — Его беспечности, как не было. Исчезла-улетучилась сразу. А взамен нарисовалась ухмылка, но тоже ненадолго. Ее слету заменила злость и ярость, уже готовая всех рвать и метать.

А Бугрову, обычно и чаще, спокойному и рассудительному, только этого и надо. Пусть, товарищ покипит, пораспыляется». Пусть думает о чем попало и совсем не думает над другими ответами.

А потому он также деликатно ответил:

Узнаете… Всему свое время.

И видел бы, рыжий черт», как он забавно на- чал выглядеть, хотя ему ничего забавного в этом не виделось. Он хотел возмущаться, орать и топтать, но вместо этого, он слюняво-сопя, чуть ли не бежал за ними. Отчего и получалось, что сейчас его роди- мого, ведут в его же кабинет, а он едва поспевает за ними. Еще боясь при этом, чтоб сзади не начали его толкать.

Виектор Иванович, здесь просят смету со- ставить на участок… — странно ничего не замечая, высунулась из своего вагончика любоница-помощ- ница Алла.

Но он, паразит такой и ее начальник-влюбчи- вый», отмахнулся от нее, как только смог это выра- зить:

Да подожди ты(!), не видишь что ли!?

Однако ничего не увидевшая Алла успела быстро «надуться на него» и вслед гипнозом поо- бещать, что при их следующем интимном случае, она напомнит ему обязательно:,черт он рыжий и больше никто!»..

Из всех стоящих в ряд вагончиков, тот, что был им нужен, стоял чуть в стороне от других и только рядом возле него, будто жалкое приложение, стояла безвкусно и убого сколоченная собачья будка.

Держите здесь собаку? — не желая терять кон- такта, просто спросил-поинтересовался Бугров.

Сдохла! Зимой еще окочурилась, — недруже- любно ответили ему и, даже не посмотрев в его сторону, демонстративно решительно зашли в ва- гончик. Зашли, прошли к столу, уселись на деревян- ный стул и без тех же любезностей, будто сделали одолжение. — Я вас слушаю.

Бугров, вошедший следом за ним, неторопли- во оценил все убранство вокруг и только потом, с улыбкой, заметил:

— Ничего лишнего. Прямо рабочий класс… только стол рабочий, стул, чтоб сидеть самому, и затертая лавка вдоль стены. Как похоже, для подчи- ненных и для приходящих. И напрасно вы, Виктор Иванович, встаете в позу.

Говорите яснее! Вы с проверкой!? Вам нуж- на документация и отчеты!? Тогда вам сначала к бухгалтеру. Это вагончик справа, но сегодня у нее выходной.

Нет, — надсмехнулся над надменностью прои- гравшего Бугров, — вашей документацией займутся другие люди. А мы же вам представились: уголов- ный розыск. Мы преступников ловим, а не отчеты… Хотя этого, вы могли не знать. Вы же, если я не ошибаюсь, больше по армейской части. Завхозом работали на продовольственном складе. Так ведь!?

Да. Было дело.

Вот, было. Но об этом мы поговорим чуть позже. А сейчас, я предьявляю вам обыск на ордер, здесь на работе и у вас дома. Мы делаем обыск здесь, потом едем к вам домой, а затем уже в отде- ление. И, как видите, как я и говорил, рабочего дня у вас сегодня не получается.

Да я буду жаловаться на вас Да я…

Очень широко распространенная фраза, но пока, и вы сами видите, мы не сделали ничего противозаконного, — все также продолжал, давить» Бугров и, открыв демонстративно свою кожаную папку, он достал из нее ордер на обыск. — Вот, озна- комьтесь, пожалуйста. Мы же к вам без обмана. Мы к вам, вы к нам. А значит быстро разойдемся.

Да знаю я ваши быстро… не отделаешься потом, — и здесь не сдержался, рыжий черт».

Как хотите. Читайте… и откройте нам ваш сейф, — и уже положив ордер на стол, Бугров обер- нулся к стоящим у двери помощникам. — Понятых найдите пока кого-нибудь.

Хорошо, посмотрим, — согласились они и озабоченно вышли из вагончика.

* * *

Что-то опять беспокойно становилось на его душе. Он попросил Яшку далеко от вагончика не уходить, а сам прошел еще раз, в какой уже раз, к могиле Алексея: его матери так и не было. А это уже стопроцентное ЧП. Это какой-нибудь ухажер может не придти на свидание, а потом бестолково оправдываться:,Извини, дорогая, не смог». Толь- ко здесь был ни тот случай. Он довольно хорошо успел узнать эту женщину, как мать. Он видел, как ей не хватает сына, как ей скучно без него и плохо.

Он не раз заставал ее на могиле, одиноко сидящей и плачущей, в другие обычные дни. И ей было без

разницы: лил ли дождь или стояли морозы. Ей было просто плохо без него и она шла к нему на могилу. Но сегодня и, тем более, эта женщина не позволила бы себе не придти. Не стерпела бы. И самое плохое, что он уже понял: она не придет. Вот только что случилось(?), и он ведь даже не знает, где она жи- вет. А потому, как глупо все, и опять бездарно.

И уже не желая уходить, с таким больным осадком на душе, капитан со склоненной головой прошел за изгородь, к могиле и сел на вечно молча- щую лавочку.

Из досок сбитая, покрашенная, маленькая и низкая, она и сделана была, скорей всего, как раз для матери Алексея, женщины такой же маленькой и хрупко-неприметной.

Салют еще раз, — присев и посмотрев на фотографию на камне, тихо пробормотал капитан. Потом он постарался улыбнуться. И кажется у него получилось. — Надоел уж, наверное, со своими са- лютами. Но сам видишь, мамки нашей чего-то нет. Что случилось? Как узнать? Башка вообще пустая.

— И немного помолчав, будто пытался понять, на- сколько все пусто, капитан сменил тему, но ничуть не лучше предыдущей. — Мальчишка еще вчера при- бился, собаки чуть не загрызли. И что теперь с ним делать!? Даже понятия не имею. Он, получается, из детдома сбежал, а я его должен опять туда же. А он опять сбежит… и уже в другом месте начнет оши- ваться. Еще к кому попадет потом!? Швали всякой, сам же видишь, один сброд кругом… Мы-то, сам знаешь, в беде не бросаем. Прорвемся. Локоть-пле- чо подставим. Но пацану же учиться надо, чтоб кто ухаживал за ним. А я какой ему нянь… сам живу, как отребье. Ни семьи, ни флага… Все продажные отняли, — и произнеся последнее слово, капитан не смог удержать показавшуюся на глазах слезу. Ему хотелось сказать что-нибудь, добавить, ненависть выплеснуть свою, но он не стал. Чтоб слезы оби- ды и злости, не потекли еще сильнее, он должен был замолчать. Остановиться, успокоиться, а ина- че, море-слез» ему пришлось бы размазывать по

всему лицу. Эти слезы только отпусти… и все на них

,залюбуются». А их же, наоборот, никто не должен видеть. Это же мужские слезы, в них плач навзрыд по-бабски выглядит. И капитан давно это понял, не понимал сначала, что люди сильные могут плакать. А потому и замолчал, напрягший все лицо. А когда почувствовал, что невольно нахлынувшее желание поплакать смогло остановиться, он еще раз над со- бою усмехнулся. Вытер ладонью слезинки, застыв- шие по краю глаз и усмехнулся. — Старею наверное. Чуть что, и плачу, — и тяжко выдохнув из себя остат- ки нахлынувшего, капитан уже с иронией закончил.

Что-то мало, брат, у нас с тобой хорошего… Одни только палки торчат.

И вовремя он закончил о плохом: перед ним возбужденно и взбудораженно появился Андрюха. В руках пакет, набитый чем-то, на ступнях без носков развалившиеся шлепанцы, а в глазах полнейшее недоразумение:

Ну там творится, я дурею., - заметно пере- варивая теперь уже свою информацию, начал с предисловия он. Но тут же переключился на дру- гое. — Я же уже сходил в магазин. Деньги, что вчера остались, я их до конца потратил. В аптеке купил, что ты сказал, а в магазине у девчонок водки в долг попросил, да так пожевать что-нибудь. А что делать, Яшке тоже покушать надо. Правильно же говорю!?

Ну да, — как чаще бывает, просто поддакнул капитан, лишь бы человек закончил свои изложе- ния.

Андрюха же, услышав ожидаемое, сразу пере- ключился на другое. Для одобрения:

— Давай выпьем сначала, а-то что-то не очень,

и достав из пакета, бутылку водки и стопочкой сложенные одноразовые стаканчики, Андрюха без лишних церемоний прокрутил на бутылке пробку. А затем, также шустро разлив, довольный взглянул на капитана. — Давай, чтоб не морщиться. Потом еще по одной и по помидору. — И как все сказавший и до- бившийся всего, чего хотел, Андрюха решительно выпил. Выпил и сморщился, начав искать за что бы ему схватиться.

Капитан же спокойно выпил и, поставив ста- канчик на лавочку, посмотрел на копающегося в пакете Андрюху.

Так что там творится… пока нас нету.

Щас, капитан. Помидор разломаю, — и разло- мав напополам, соком брызнувший помидор, он все в том же шустром темпе, опять подхватил бутылку.

Отчего, глядя на эту поспешность, капитан не

выдержал и засмеялся:

Ты прям, как тот истребитель: пока не заправ- люсь, не полечу.

Да, давай, — все равно гоняя свое, протянул на- полненный стаканчик Андрюха. И прежде, хоть на чуть-чуть настроившись, чтоб выпить хорошо, он быстро-обтекаемо добавил. — Щас, расскажу. Дай, только выпью.

Капитан же посмотрел, как человек непонятно куда торопится, сам спокойно выпил ему налитое и снова, поставив стаканчик на лавочку, начал ждать непонятно чего. Пить водку ему особо не хотелось, безоблачно сидеть и ни о чем болтать с Андрюхой, тоже и, если б спросили его «чего ты хочешь, капи- тан», он вряд ли нашел бы ответ. Настолько без- различным все было. Прошлое его, уже так больно не беспокоило и даже порою казалось, что это было не с ним. Будущего вообще он не видел. Хотелось только побыстрей с ним закончить. А настоящее, пусть текло бы и текло, но только без его участия.

В какой-то момент ему надоело смотреть на Андрюху, смачно обсасывающего свой помидор. Ему даже показалось, что этот обжеванный со всех сторон помидор, в его длинно-костлявых пальцах, он никогда не закончится. Хуже нет, когда ты, или один, или не один, и весь сидишь, как во внимании. Отчего и не выдержал капитан:

Слышь, жующий, ты что там хотел рассказать?

Рассказывай давай.

Да! Рыжего» же там арестовывают. За ворота- ми милицейская машина стоит, меня чуть понятым не забрали. А куда я нафиг(!?), с пакетом и с водкой. Не-е говорю, мне некогда, вы что(!?). А сам думаю, какой нафиг понятой!? За падло же. Так же гово- рю?!

Однако быстро и уже заинтригованно сообра- зив, что Андрюху опять куда-то ни туда понесло, капитан прервал его на полуслове и, будто вернул на обратное место:

Об этом потом, Андрюха! Что это вдруг его арестовывают(!?), я что-то не пойму.

А что думаешь, я там что- нибудь понял. Алла там, как дура, орет, что не имеете права. Он инва- лид, он воевал. Рыжего» в вагончике там держат. Допрашивают что-ли. А этот мент в гражданском стоит возле вагончика, вообще молодой еще парень, стоит такой и над Алкой смеется. Он говорит такой же вояка, как я балерина. Нашла говорит афганца.

Иди мол не мешай.

Подожди-подожди(!), что-то я не понял. Он, что хотел сказать, что, рыжий» никакой не афга- нец.

Но Андрюха побоялся ответить конкретно и четко. Он просто увидел, воспламенившиеся гла- за» капитана и тут-же побоялся, что это, только он сам так подумал. А потому, побоявшись послед- ствий, что вдруг он что-нибудь попутал, после свое- го недопонимания, он еле-еле вытянул из себя:

Ну вроде да… Я так понял.

Пошли! — Будто выстрелил капитан, и не ска- зав, а приказав Андрюхе.

Но тот заерзал и замешкался:

— А это? — показал он на разложенное на скамей- ке, — Собрать же надо.

И капитан, словно махнув на него рукой, обу- за», решительно встал со скамейки и тут же оказал- ся за изгородью. — Сиди! Без тебя.

— Ну мы тогда там тебя подождем, — только и успело донестись ему вслед.

Бежать ошалело куда-то, когда люди кругом и ко всему кладбищенский покой, капитану показа- лось неуместным, хотя и торопливый его шаг, никто не назвал бы спокойным. Достаточно было даже взглянуть на его взволнованное лицо. Оно нестер- пимо куда-то спешило и сломало бы все возникшие препоны.

И такое, что-то бормочущее лицо, лучше было не трогать.

— Ни хрена себе, не афганец. А кто ж тогда(!?), папа Карло что ли?

Увидев собственными глазами, что возле ва- гончиков стоят мужики, в зеленой спецодежде их кладбища, и с ними о чем-то разговаривает и раз- махивает руками Алла, капитан в первую очередь поверил Андрюхе: здесь парень ничего не напутал. И, сбавив при этом темп ходьбы, чтоб не прняли за «с цепи сорвавшегося», он уже спокойно подошел к мужикам, поздоровался с каждым и затем персо- нально посмотрел на Аллу. Хотя давно уже знал, как она терпеть его не может, видя в нем только странного бомжару, никогда не растающегося со своим затасканным бушлатом.

— Что случилось-то? — желательно поспокойней и повежливей, поинтересовался он.

— Да вон(!), заявились. Виктора Ивановича аре- стовывают.

— За что!?

Вопрос пришелся Алле не по вкусу, отвечать и дальше, ей что-то расхотелось, каприз возник, но за нее ответил один из мужиков:

— Говорят, что, рыжий наш», никакой он не афганец. Документы, мол, подделал. Вот и стоим…. Рассуждаем: кто врет, а кто не врет? Сам-то ты, как думаешь?

— Во-о(!), смотри! Вывели… к машине повели,

перебил все разговоры другой мужик, в таком же кладбищенском комбинезоне.

И капитан повернулся назад вместе с остальны- ми собравшимися.

Вышедший первым молодой парень, в джинсах и в рубашке с коротким рукавом, без всяких опасе- ний обернувшись, взял за руку «рыжего», как аре- стованного, но тот неприязненно одернул его руку: «Я сам!». Однако парень настоял на своем и уже принципиально жестче повторил свое намеренье.

Вышедший же вторым, такой же молодой человек, зашел с другой стороны. И уже вдвоем, как взяв- шие в клещи, они сопроводительно направились в сторону центральных ворот. Третьим, вышедшим за ними, оказался мужчина лет пятидесяти, или более. Высокий, для возраста подтянутый и, удерживая папку в левой руке, он неторопливо закрыл на ней замок-молнию, окинул всех собравшихся молчащим взглядом и также спокойно пошел следом за арестованным.

Заключив про себя, что это старший группы, капитан, тем же спокойным шагом, направился в сторону ворот. И только, когда они вышли за терри- торию, он поспешил поравняться шагом со стар- шим. Поравнялся, увидел, что на него посмотрели и для обьяснения своей близости с ними, спросил:

А что, правда, что он подделал документы афганца?

Его вопрос услышали и впереди идущие.

Обернулись все. Помощники оперативники, чтоб посмотреть, кто это спросил. Какие-нибудь непред- виденные осложнения им тоже ни к чему. А «ры- жий черт», он в первую очередь догадался: чей это голос. Такие тяжелые трескучие басы не спутаешь ни с чем. А потому, обернувшийся взгляд, он змеи- но вылез у него из-подлобья и ядовито прошелся по капитану с головы до ног. И также презрительно от него отвернулся.

Бугров же спокойно спросил, прежде окинув внимательным взглядом странно выглядещего това- рища. Явно не по сезону одетого:

А вам зачем?

Мне надо.

Услышав четкий и знающий, чего хочет, ответ,

Бугров посмотрел на капитана еще раз и особенно отметил его зимний солдатский бушлат:

Воевали?

Практически везде, где были замешаны Союз и Россия, — сразу, чтоб больше не было вопросов, описали ему, от и до».

А этот бушлат, что память?

Больше, чем. Так вы ответите мне, про него, это правда?

И услышав повторно, этот более настаивающий вопрос, рыжий черт» обернулся еще раз. Лицо его, все покрытое следами от зарубцевавшихся угрей, уже успело покрыться багрянцем, теперь бе- стия-бестией смотрело на всех тут замешанных, так и сварило бы заживо всех:

Тебе че надо!? Че ты болтаешься здесь!?…

Разведчик хренов.

И больше ответов капитан не ждал, он сам все увидел и услышал:,Враги, — они вот они, а не там за горами, с одной и с другой стороны».

И лица Афганистана, смешавшись с горами Кавказа, будто кричащая панорама войны, мгновен- но встали перед ним, как никем не забытые: ноги на части разорванные, стоны, крик, отрезанные головы еще вчерашних пацанов, еще сносящий боль, тюль- пан кровавый», с натянутой на голову кожей. Все смешалось и задвигалось. И больше капитан отчета своим действиям не давал. Он почувствовал только, как он побежал. Затем, как нечто постороннее и уже происходящее не с ним, он в упор увидел испугав- шийся и отстраняющийся от него рыжий взгляд,

а сзади, с обоих сторон, в него вцепились, за что получится, хватающие руки. Но он тянулся к этим рыжим волосам и бил, бил… А потом был еще один, и очень тяжелый удар сзади…

* * *

День, можно сказать, закончился. Слабели солнечные лучи, тени становились рассеянней и тихо и неотвратимо на кладбище опускалась вечер- няя пустота. Ошалевшим получился этот день, не оправдался, и зароботков предполагаемых, он тоже не принес. Только сплошь разочарования и полная неизвестность перед завтрашним днем, потому что эта Алла кричала на них, как сумасшедшая, и смысл всего этого был один, чтоб завтра же ноги их здесь не было, а иначе она сама вызовет для них поли- цию. А это значит, что куда им теперь идти и где ис- кать другой ночлег-убежище, было совсем не ясно. И капитан еще, какой уже час сидит перед будкой, на траве, и ни с кем не желает разговаривать. Сидит, молчит и куда-то отрешенно смотрит. Одно только и слышит от него Андрюха: «Водку налей!». И самое опасное, что он один, выпил уже больше двух буты- лок. Только пьет и молчит, и больше знать ничего

не хочет. Давно уже такой злости и ярости Андрюха не видел от других людей. Даже видел ли вообще такое!? Ведь втроем, здоровые и молодые, и еще со стороны мужики подсоединились, и все они никак не могли удержать капитана, какой-то мертвой хват- кой вцепившегося в горло «рыжего». Так и крути- лись беспомощно вокруг захрипевшего «рыжего», пока один из оперативников не ударил капитана по голове рукояткой пистолета. А когда он увидел, как капитан безчувственно свалился рядом с «рыжим», то сразу и подумал, что убили. Даже сотрудники

сначала испугались. Но нет, очнулся капитан. Долго понять ничего не мог, а когда сообразил, что с ним было, то лишь попросил извинения у старшего из группы. Только это все, оно прошло, — уходит день приходит вечер. Но именно этот наступающий ве- чер пугал Андрюху больше всего. Они же одни сей- час остались. Тут кричи не кричи, — не поможет. Вон и «Филолог», хоть и не видел всего произошедше- го, а все равно чувствует, что если капитан буянить среди них начнет, то их спасти здесь, уже никто не сможет. Капитан же все, он безбашенный: «Кажись, контуженный уже не раз». И ничего ты ему потом не докажешь. И чего ему потом доказывать, если он им ребра сначала сосчитает.

Андрюха, водки налей, — еще одним приказом раздался запьяневший голос капитана..

И здесь же, ни над чем особо не размышляя, а думая, наоборот, о последствиях, Андрюха быстро соскочил с утоптанной травы и торопливо налил в стаканчик водку. Налил и подошел, как виноватый:

Вот, возьми. — Но капитан не услышал его, не обернулся, опять ушел в себя и Андрюха вынуж- денно и вежливо еще раз подал свой голос. — Капи- тан, возьми. — И увидев, как к нему повернулись, с закаменевшей маской на лице, Андрюха уже готов был исчезнуь куда угодно, но лишь бы не ляпнуть лишнего. Этот маленький и темно-смуглый человек сейчас был просто непредсказуем.

Посмотрев на Андрюху долгим взглядом, слов- но взвесившим все и вся, капитан взял протянутый стаканчик, выпил залпом содержимое, не морщась вытер губы ладонью и снова посмотрел на Андрю- ху:

Как ты думаешь, рыжего» же могут отпу- стить под подписку. Отпустят же, правильно. Вы- крутится гнида.

Сто процентов, — сразу согласился Андрюха, чтоб опять же много не разглагольствовать. — У него же связи, сам видел какие.

Нам на связи плевать! У всех одна голова, а не с запасом. Правильно!?

Да, конечно, правильно.

Вот и я о том же… Все ползут и ползают, и он тоже… Все равно притащится сюда., - уже больше сам с собою начал разговаривать капитан.

Заметно начало темнеть и Андрюха, как обыч- но, развел костер. И уже втроем, молчком, Яшка еще и «Филолог», они сидели рядом у огня и андрюхины опасения начали потихоньку сбываться. Капитан уже выкрикивал какие-то отдельные фра- зы, звал кого-то, чтоб прикрыли сзади, и каждый раз, резко переставая кричать, он подолгу вслуши- вался в кладбищенскую тишину. Но было абсолют- но тихо, не трещали даже горящие дрова и капитан, тяжело выдыхая свое внутреннее напряжение, будто успокаивал себя:

Странно тихо… При-таи-лись гады… сами чувствуют….

И эта невменяемая война, с обрывками галлю- цинаций, уже наглядно ничего хорошего не пред- вещала. Андрюха даже «Филолога» заткнул, едва раскрывшего рот, чтоб тот не начал свои поучительные рассуждения, как могуч и правилен русский язык: «Чудак похоже еще не понял, что лучше здесь сидеть и молча».

Оп-па! — вдруг снова выкрикнул капитан и резко поднялся на ноги. — Сказал же, притаились, Их, думают, никто не слышит. Андрюха! Яшка! Старый! — Стал выкрикивать он поименно, при этом продолжая смотреть, куда-то меж деревьев. — Вы здесь побудьте! За Яшку отвечаете. И здесь меня ждите. Там всем опасно, я сам сейчас проверю!

И начав легкой поступью перебирать ногами, капитан осторожно пошел к деревьям. Нагнулся, чтоб не видели, присел ненадолго и, будто подкрал- ся к кустам.

Все… началось. Один раз я это уже видел, — ничего хорошего не ожидая, тихонечко прокоммен- тировал Андрюха.

А что он хочет? Куда это он пошел? — тоже, по своему, забеспокоился Яшка.

Война, дорогой мой, война, — также тихо, чтоб не дай бог, не приняли за врага, вместо Андрея от- ветил Павел Григорьевич. — Она всем такие заметки оставила. Так просто она не уходит… Внутри сидит.

А место, где присел капитан и откуда исчез за кустами, уже не отнимало их взглядов. Ведь там что-то должно было происходить.

И они не ошиблись. Где-то уже в стороне от них, как близким эхом, раздался душераздирающий крик капитана:,Парни, давай, дерись!». И Андрю- ха, не удержавшись, испуганно соскочил с земли.

Как будто, это звали его.

Да, война похоже. Я пойду посмотрю.

Да сиди ты! Куда идти!? За ним что ли бегать,

и оборвал, и остановил, и начал уговаривать Павел Григорьевич, тоже к необлегчению своему уже понявший всю сущность их положения. — За врага еще примет. Лучше сиди.

И Андрюха не стал перечить:,Еще действи- тельно не хватало, чтоб его приняли за врага».

Только покоя, как не стало, так и не обещало быть, потому что капитан, нежданно выскочив с другой, неожидаемой стороны, резко подбежал к Андрюхе и с ничего несоображающими глазами начал нервно кричать-выкрикивать, трясясь над каждым улетающим мгновением:

Андрюха, лопату!!! Быстрей давай лопату!

И уже напуганный до смерти, не выкриков ожидающий, а реальной агрессии, и окончательно не понимающий, как правильно себя вести, Андрю- ха быстро показал на двери будки и несвязно прого- ворил:

Так они же там… у тебя в будке. Сам же их с утра у нас забрал.

А что сидишь тогда!? Неси! Наши парни, — они живые! Их надо откапывать быстрей! — с еще большим нетерпением, закричал на него капитан.

После беспрекословной команды, Неси!», Андрюха, пулей летящей» поднялся с места, здесь было не до рассуждений:,Лопаты так лопаты». Но, когда он спиною услышал, зачем капитану лопаты, он чуть не провалился под землю:,Сейчас капи- тан заставит его раскапывать могилы, где лежали

воины-афганцы. А капитан знал все их могилы. И попробуй ты хоть слово против скажи».

Он даже думать боялся, чтоб воспротивиться этому безумству, а потому, той же пулей», Андрю- ха выскочил из будки, с лопатою в руке. Он даже рад был, что она нашлась, а потому серьезно отчи- тался:

Вот она(!), я ж говорил, что в будке.

Все! Бежим! А ты, Филолог, — капитан бросил взгляд в его сторону и даже успел оценить: надежен ли он, — остаешься с Яшкой. Головой отвечаешь!

Затем он снова повернулся к Андрюхе и в двух коротких фразах обьяснил. — А мы давай бегом к майору. Он уже ждет меня.

И будто все по настоящему, Андрюха побежал за капитаном: в руках штыковая лопата, сам длин- ный и худой, как оглобля, деревья, кусты, изгороди могил и могилы без изгороди, и ко всему вдобавок, это был бег на ощупь посреди опустившейся ночи. И только об одном Андрюха молил, пока бежал и ударялся, чтоб капитан «передумал» раскапывать могилы. Но капитан продолжал остервенело бежать и что-то несвязно продолжал выкрикивать.

* * *

Андрюха удрученно лежал у дотлевшего костра, пепел которого еще не остыл, и также удрученно пытался понять одну странную несовместимость:,Вот настало раннее утро. Макушки деревьев озарило ясное солнышко. Птицы, которых было не видно, расщебетались вовсю и были рады этому приходящему дню. А он, почему-то, даже жить не хочет и очень уж пусто у него внутри».

Не помня, как провалился в сон, теперь он проснулся, глаза открыл, а радости к жизни не было. Нет у него ничего, — ни родителей, ни дома, ни женщины любимой, ни детей от нее. Нет у него всего этого. И даже жизнь такая, какою она была этой ночью, ему теперь не нужна. Никогда еще ему не было так страшно: капитан кричал и бегал во- круг могилы майора, а он копал и откидывал землю, боясь, что сам уже труп.

И только, когда капитан приказал ему копать до конца, а сам опять убежал куда-то, лишь тогда, Андрюха осмелился уйти и спрятаться. Ему б толь- ко было утра дождаться. Поэтому он и просидел, спрятавшись за изгородью чьей-то могилы, набож- но прося за это прощения.

Но сейчас, когда это утро пришло, оно не успокоило его, каких-то радостей придуманных не вернуло, а положило рядом с костром и повелело смотреть на далекое небо. Жить явно не хотелось, или нужно было отсюда уйти, потому что еще од- ной «такой войны» он больше не переживет.

И закрутившаяся мысль о том, что нужно ухо- дить, пока капитана нет, уже толкала его к действи- ям:

Надо…, надо уходить, — поднявшись на ноги и озираясь, чтоб не забыл чего, возбужденно забор мотал он себе под нос. — ,Филолога, надо будить. С собою забрать. Иначе он здесь пропадет… Да и все равно нас сегодня выгонят. — А чтоб успокоить себя и совесть свою, он зашел в будку капитана и аккуратно потормошив за плечо, разбудил Яшку. — Яша, проснись. Яша, это я, проснись. — И увидев, как мальчишка, со сна, встревоженно встрепенулся

и ничего не понимающий посмотрел на него, он по- спешил его успокоить. — Яша, это я. Не волнуйся. Я просто что хотел сказать, мы с дядей Павлом сейчас уходим. Может не придем. Вы за нас не переживай- те, ладно. — Хоть и мало что понял из сказанного, Яшка поспешил закивать головой и Андрюха, все также волнуясь, повторился еще раз. — Яш, ты толь- ко обязательно скажи, а то дядя Саша будет волно- ваться. Мы все, мы пошли. Ты понял!?

Да, понял. Скажу, — все равно, мало что пони- мая, опять быстро согласился Яшка. И,сны пока не улетели», он снова закрыл глаза.

А Андрюха, оставшийся в сомнениях, больше не решился повторяться: нужно было быстрее идти и будить, Филолога».

И после недолгих сборов, они, как крадучись, пошли. Сначала покидали в сумки вещи, грязные и разбросанные по всему вагончику, затем выглянули из него, чтоб их никто не увидел, и даже боясь огля- нуться назад, словно могли увидеть капитана, они сразу направились к дыре в заборе.

А куда мы пойдем-то, Андрей? У меня же ни паспорта, ни документов, — спеша за быстрыми ша- гами Андрея, попытался хоть что-нибудь прояснить

Павел Григорьевич.

Но Андрюха и здесь его одернул:

Посмотрим! Сам пока не знаю. — А, чтобы

,Филолог» капризно не обиделся, он помягче до- бавил. — Давай отсюда сначала выйдем, а там видно будет.

Давай, — только и согласился Павел Григорье- вич, давно уже уверенный в том, что с этим, неу- гомонным обормотом», ему намного надежней и спокойней.

Только напрасно они думали, что уходят ни кем незамеченными.

Отошедший от пьяного бреда капитан сидел у могилы афганца и смотрел на свои изодранные до крови пальцы. Кровь смешалась с глиной могилы, на которой четко и ясно остались выцарапывающие следы, все рвавшие и метавшие вокруг нее. Одно он только понимал: он снова вчера безумствовал.

И еще по прежнему очень больно было у него на душе. Больно за лежащих в могилах ребят и больно за то, что им никогда с той войны уже не вернуться. Ни победители, ни побежденные, а лишь бездарно пролитая кровь. И когда он услышал сначала голо- са, а потом сквозь ветви деревьев увидел идущих

с сумками Андрея и, Филолога», он даже не сдви- нулся с места. Он понял сразу: они уходят, тайком уходят. И также сразу он с ними согласился:,От хорошей жизни люди не бегут».

* * *

Его куда-то уносила электричка. Пустые плат- формы, небольшие города, еще что-нибудь похожее на поселение, где больше старых домов, чем новых, а он смотрит в немытое окно и понять ничего не может. Какие-то странности сегодня происходят

с самого утра. Он сказал дяде Саше, что Андрей и Павел Григорьевич ушли. А ему невозмутимо ответили, что знают. И сразу же, также невозму-

тимо, добавили:,Собирайся, мы тоже уходим». А что ему было собираться? Его заношенные брюки и рубашка, они аккуратненько лежали в углу и он мо- жет быть только вчера это понял: одни брюки, одна рубашка, а он не хочет выглядеть плохим неряхой, как странный дядя Саша, со своим поношенным бушлатом. Или тот же причудливый Андрей, никак не вписывающийся в слово современный. И еще его смущал исходящий от них запах. Он даже сравнить его ни с чем не мог, потому что этот запах ни с чем не сравнивался.

Потом, также странно, дядя Саша сказал:

,Яша, пойдем сходим на могилу твоих родителей». И он, конечно же, согласился. Здесь даже не обсуж- далось, чтоб к маме сходить и к папе. Один это сде- лать, он просто, как-то боялся, там все время могли быть эти непривязанные собаки, а с дядей Сашей чего ему было бояться.

И они сходили. Только опять же странно дядя Саша сказал:,Яша, посиди-поговори с отцом и с мамой, и может так получиться, что ты долго к ним не придешь. И попроси у них благословения». А что это за слова такие и в чем их значение, дядя Саша даже не обьяснил. Но ему понравилось, он с мамой поговорил и с папой, а дядя Саша был ря- дом и он ничего не боялся. Даже сейчас его ничего бы не беспокоило, если б не угнетающее молчание дяди Саши. Странно страшным, он был вчера и странно молчаливый, он сидит сейчас рядом с ним. И куда они едут, он тоже не может понять. Летит-бе- жит куда-то их электричка.

И может уставший от молчания, Яшка спросил.

Сначала посмотрел осторожно и также осторожно спросил:

Дядя Саша, а куда мы едем?

И взгляд его пытливо уставился в дядю Сашу, а он почему-то долго не мог ответить. А когда повер- нулся к нему и также молчаще долго посмотрел на него, то все равно, как-то очень мало обьяснимо, ответил ему:

Я хочу познакомить тебя с одним человеком.

Теперь он будет твой царь и бог. Ты понял!?

Но Яшка снова ничего не понял, а отвечать, на четко поставленный вопрос, получается должен был:

Да, понял, — постарался быть четким он.

Еще вопросы есть!? — еще раз пронзили его своим взглядом.

И Яшка насупленно ответил:

Нет… Нету.

Тогда молчи пока, — неприятно добавили ему.

И теперь, будто игрушкой брошенной, и никому не принадлежащий, он просто сидел и смотрел в

мелькающие за окном пейзажи, и все-таки пытал- ся понять: куда они едут? Просто очень странным было все.

Потом они пошли. Дядя Саша сказал, идем!» и они вышли в тамбур электрички, уже плавно оста- навливающейся на какой-то очередной платформе.

Вышли. Осмотрелись. Это больше делал дядя Саша, явно пытающийся что-то вспомнить. И затем Яшка снова услышал:,Идем!».

Они шли не очень долго, через лесные посад- ки, мимо оврага, но при этом, дядя Саша каждый раз останавливался и оглядывался по сторонам, буд- то вспоминая что-то, и снова с коротким «Идем!» они продолжали куда-то идти.

В какой-то момент Яшка даже испугался, что дядя Саша хочет от него избавиться. Бросить его. Ведь лес кругом. Людей никого, а его ведут неиз- вестно куда.

— Все правильно. Не ошиблись, — резко остано- вившись и глядя вперед сквозь деревья, вдруг сам себе, как отчитался дядя Саша.

И Яшка тоже, несмышлено посмотрев вперед, увидел сквозь деревья крыши высоких домов. Боль- шие крыши, красивые и разной формы, отчего и стало ему спокойней на душе. Ведь будь это забро- шенная деревня, дома в которой были бы черными и страшными, а крыши покосились бы, уже давно никого от непогоды не спасая, он насторожился бы еще больше и может сбежал бы от дядя Саши, едва почуявшим опасность. Но сейчас, они вышли к кра- сивым ухоженным домам и пошли пока по незнакомой улице.

Дядя Саша по прежнему шел и молчал. Может по прежнему вспоминал дорогу. Может думал о чем-то, но он укутался в свой бушлат и сгорбленно смотрел под ноги. Лишь изредка он поворачивался к нему и басяще приказывал-просил:

Яшка, не отстаем. Еще чуть-чуть осталось.

Но Яшка вроде бы и не отставал. Шел просто сзади, а слова успокоения, осталось еще чуть- чуть», он слышал в какой уже раз. Да и не устал он особо, а всего лишь любовался красивыми домами и пытался своим мальчишеским воображением нарисовать того дядю, к которому его вел дядя Саша. И что означают его слова, про этого дядю: «Он будет твой царь и бог», он тоже пытался их осмыслить. Ему так даже мама не говорила, а он ее слушался больше всяких царей.

Так, Яша, мы пришли, — сбавив шаг и оста- новившись перед высокими железными воротами, обьявил ему дядя Саша. А подойдя к красивому кирпичному столбу, он нажал на кнопку.

За высокими железными воротами заиграл звонок-мелодия и сразу же раздался взьерошенный собачий лай.

Да, Трофимыч, как всегда при собаках. А когда было желание его застрелить, они мне ни чем не помешали бы, — сам себе улыбнувшись, пробор- мотал капитан.

И он может быть не хотел, чтоб Яшка его услы- шал, но мальчишка прозорливо услышал и особенно насторожился над словом, пристрелить». Глазенки даже вытаращил, что были и без того большими:

,Как это дядю знакомого, к которому они пришли, и вдруг застрелить!?».

Яшка даже всполошился от этого:

Дядь Саш, вы что, хотели этого дядю убить!? Капитан улыбнулся. Мягко улыбнулся и по-оте- чески, а когда за воротами раздался оклик на собаку,

то поспешил улыбчиво ответить:

— Нет, Яш, это наши армейские шутки. Не обра- щай внимания. Сам сейчас все увидишь.

И в доказательство его слов, открывший ворота мужчина, внимательно посмотрел на глядящего на него капитана и серьезно спросил. Спросил, чтоб просто удостовериться:

Саша? Зима.

Я, полковник. Я… Хочешь верь, а хочешь нет, но шел к тебе сюда и у всех, кто на небе, просил, чтоб увидеть тебя живым и здоровым.

Услышавший эти слова полковник, не сразу нашёлся, как отреагировать на сказанное. Ни один его мускул, ни проявил ни единой эмоции. Человек просто стоял и смотрел, будто пытался проникнуть в давно ушедшее.

Странно слышать, Зима, — также невозмутимо произнес он первые слова. А уже к ним добавил. м — Я помню и другое. Зла не держу, но помню.

Мое злость тоже иссякла…, память только осталась.

У меня она тоже осталась. Кто-то забыл, кто- то просто обиды с водкой смешал, а я не забыл и многого себе не прощаю. Тебя же рад видеть… и

тоже живым, — а внимательно вглядевшись в лицо капитана, этот плотно сбитый мужчина, без всякой радости добавил, — но извини, не здоровым. Сдал ты что-то, Зима, за эти годы. — И сочувственно выдер- жав паузу, он спросил, как о самом желаемом. — В дом зайдешь(?), или как(?)… с мальчишкой мимо проходил.

Зайду, Трофимыч… Зайду. И шел я именно к

тебе.

Ну заходи, поговорим. Жизнями своими об-

меняемся. — И переведя свой тяжелый взгляд, укра- шенный густыми и седыми бровями, Трофимыч по доброму, но сдержанно улыбнулся. Он перевел свой взгляд на Яшку, а потому и сделал его мягким, чтоб не казаться для младшего строгим. — Давай, пострел, заскакивай. Первым и проходи прямо к дому. Чай пить будешь, а кое-кто и что-нибудь покрепче.

Яшка вошел, как ему разрешили, но к дому пройти побоялся. Теперь собаки не были его друзь- ями и лучше, при их присутствии, он будет вести себя осторожно.

Но дядя Трофимыч опять его по доброму успо- коил:

Не бойся, иди. Она к тебе не подойдет.

И действительно, дойдя по каменным дорож- кам до самого крыльца, поднявшись на него и по- смотрев под цветущую яблоню, Яшка только здесь убедился, что собака к нему не подошла. Она не сидела на цепи, ей ни что не мешало подбежать-по- дойти к нему, но она даже не сдвинулась с места, как будто именно яблоню, она и охраняла. Она смотрела на них, на входящих, но ничто на нее не действовало. И Яшка молча позавидовал, — ему б та- кую умную собаку. Собаку именно овчарку. Такую же, как эту. И уши, чтоб стояли, и морду такую же интересную.

Они вошли в дом, сложенный из ровных и круглых бревен. Потолок деревянный, стены и пол деревянные, и только камин был сложен из како- го-то естественного камня.

Тебя как зовут, пострел? — войдя следом за ними, спросил его дядя Трофимыч.

Яшей, — скромно произнес Яшка, но тут же почувствовав, что получилось слабовато, с важной напыщенностью добавил. — Можно Яков.

Дядя Трофимыч опять по доброму засмеялся:

Нет уж, Яков, ты с этим пока подожди. Не до- служил еще. А меня ты будешь называть дедушкой Трофимом, потому что моего отца так звали и меня тоже назвали его именем. Но получается сложно: одно имя и два раза. Трофим Трофимович. И поэ- тому упрощаем задачу. Дедушка Трофим. А я тебя, пока еще Яшей. Или давай лучше Яшин. Звучит же!?

Звучит, — гордо согласился Яшка.

Ну вот и договорились. Друг ты наш, Яшин.

Да, дедушка Трофим, я понял, — с еще боль- шей легкостью согласился Яшка. И ему даже по- казалось, что это действительно звучит эффектно: Яшин!

,Прикольно», — как он мог бы высказаться вслух, но не стал разбрасываться сленгами из своей среды обитания.

Угощенный чаем с вареньем, к нему мед и большими кольцами сушки, Яшка послушал не- множко разговор-воспоминания двух старых вояк и, почувствовав сонливую усталость, попросился пойти и немножко полежать на диване.

Конечно, Яшин, ты о чем спрашиваешь.

Хочешь на диване полежи, а хочешь, поднимись на второй этаж и выбирай любое место. Они все сво- бодны… давно уже свободны.

Я тогда на второй этаж поднимусь.

Давай, Яшин, делай. А мы пока с дядей Са- шей еще немножко поболтаем.

 

* * * *

 

Едва Яшка исчез за дверями просторной кухни, а еще моменты спустя, его шаги прошлепали по лестнице, Трофимыч перестал улыбаться и, астма- тически звучно переведя дыхание, разлил по рюм- кам водку. Разлил и взял одну из рюмок.

 

Хороший у тебя малец. Но вроде бы ни твой.

Нет, не мой, — ответил капитан и тоже взял рюмку в руку. — Сирота. Может меньше, может больше, как обоих родителей потерял.

А что так?

Отец мать убил…

Ты это… давай выпьем. Я, как понимаю, ты

из-за него пришел. Сам бы ты не пришел. Давай, не чокаясь. За моих внуков, за сына, за невестку, тоже выпьем. Мои-то может чуть постарше были бы. По- мянем, — сказал последнее слово Трофимыч и акку- ратно спокойно выпил. И было вполне очевидным, что с рюмкой водки в омут человек не бросается.

Пока он говорил и выпил, капитан еще более внимательней смог изучить его лицо. Четырнадцать лет он его не видел. Поседел человек. Сильно по- седел. Голова, коротко подстриженная, будто пухом белым покрылась. Морщины на лице образовались. Крепкий лоб испещрили борозды. От носа к подбо- родку образовались две выпуклые ниспадающие.

Вокруг синих глаз, как веером, рассыпались мор- щинки. И одно только осталось неизменившимся в его полковнике: его плотность в теле и уверенность в себе. Ладони сильные, пальцы цепкие хваткие.

Подбородок выпирающий и заставляющий уважать. Оружия не будет, — топор возьмет. Топора не бу-

дет за вилы схватится. Мужицкая хватка, сбитость деревенская, — и именно она поведет его до конца. Глотку сначала другому отгрызет, а потом только сдохнет.

И вспомнив это все еще раз, уже их Чечню опять почувствовав, он тоже молча выпил. Выпил за того полковника, убить которого, действительно хотел. Убить за молодых еще мальчишек, которых так бездарно и вместе с ним отправили на ту зачист- ку. На авось отправили. Поверив другим, а сами не проверив, что там давно уже засада. И не из трех укрывшихся боевиков, их было там десятки. В каждом дворе, за каждым камнем и бугром, а он видел эти автоматные стволы и слышал их уверенные выстрелы. И он, капитан, он видел это пушечное мясо, а полковник нет. Он им только отдал приказ.

И он, капитан, до сих пор не может ответить: их продали-предали, или это была людская безответ- ственность, пославшая других на смерть. И в той мясорубке, он один только выжил и притащил на своем горбу уже умершего, но еще мальчишку. За- крывшего его своим телом в бушлате. И полковник, сейчас, видит этот бушлат. Он и тогда его видел, как капитан снял его с мальчишки, и одел на себя. Но Трофимыч никогда уже не спросит у него:,Почему он его не снимает?». Он потому что знает: почему!? И он убил бы его. Убил бы в законах мирной жизни. Но погибла вся его семья. И он ушел, еще раз убе- дившись, что мир совсем не совершенен. Погиба- ют-умирают лучшие, а сволочь нужно пристрелить.

Полковник прервал его мысли:

Так что говоришь, мальчишка совсем один остался.

Да. Отец мать убил и сам потом повесился. Квартиру, как с его слов, участковый опечатал. Его в детдом хотели оформить. Сбежал от них. Вот и появился потом на кладбище… К своим пришёл.

Полковник опять тяжело вздохнул:

Да, жизнь… Сам-то теперь, что планируешь?

Хочу тебя просить: оставь у себя мальчишку.

Со мной-то он куда, я сам бездомный. А ты раз- берешься потихоньку, что из мальчишки выйдет. Жизнь ему дай. Вот о чем хочу попросить тебя. Трофимыч понял, что от него хотят. Волнение заметно пробежало по его лицу, он сам его по- чувствовал и, словно пожелал избавиться. В одну сторону посмотрел, — старый родительский сервант стоит, еще от них заполненный сервисной посудой. В другую сторону посмотрел, а там окно простор- ное и сад за ним: молчащий, но ухоженный. И кажется никто не дал ему ответа. Волнения не снял, а ведь именно сейчас ему хотелось представить: какою будет эта жизнь?

Он взволновался потому, что должен что-то дать, но этой подсказки не было. Ведь у него не вещь просили придержать, а просили поделиться душой.

Саша… Зима, я ж даже не знаю, что я смогу дать ему, — чуть ли не взмолился Трофимыч, все тем же взволнованным голосом..

Зима улыбнулся. Его улыбка хотела поддер- жать этого от жизни седого, но растерявшегося че- ловека, а когда, этот опытом умудрённый» увидел его улыбку, то капитан добавил словами:

Трофимыч, без щепетильности, что ты на самом деле. Не осложняй, не надо. Живи, как жил. А мальчишка просто будет рядом. Жизнь вам потом сама подскажет, кому куда идти. Ты волновался бы, будь ты в чистом поле. А так, ты же до мозга костей хозяйственный… вот и приучи мальчишку к труду.

Да ему учиться надо! — Не выдержал и взор- вался Трофимыч.

Но капитан опять спокойно улыбнулся:

Ну вот, согласен. Сами и решите тогда, кому

куда идти. Что я вас буду учить. Я лучше пойду потихоньку.

Зима! Ты аферист! — искренне возмутился полковник. — Ты, как был, в любую нору залезешь, ты так и остался. Это же человек, это же тебе не букашка какая. А, если я завтра умру!?

Но капитан опять улыбнулся. И кажется, чем больше возмущался полковник, тем невозмутимей становился он:

Да не умрешь. Скорее я подохну от паленой водки, чем ты от своих наливочек. Помирать он собрался. Тебе еще пацана пристроить надо, чтоб было кому о тебе потом позаботиться. — Здесь ка- питан замолчал. Потом он понял, что сказано уже достаточно, и его упертые мозги добавили ему дру- гое:,Давай, тебе пора!». И потому, еще раз улыб- нувшись, что он снова видит своего полковника,

он уже другим голосом произнес. — Мы пробьемся, полковник. Наша война еще не окончена. Идти мне нужно. Давай на посошок. И я исчезну, пока маль- чишка спит.

* * *

Маленький человек, с виду мужичок необу- строенный, бродяжка странноватый, укутав себя зимним солдатским бушлатом, появился на площа- ди трех вокзалов. Он обошел вдоль и поперек все торговые точки, словно отродясь их не видел. По всем вокзальным углам пошлындался, и судя по

всей его внешности, про него никто ничего поло- жительного не сказал бы. Такими, шароёбливыми типами» вся площадь вокзальная, как усеяна.

И Зима действительно не знал: куда он в следу- ющую минуту пойдет. И он, тем более не знал, куда притомленно укроется, когда придет неизбежная ночь. И он вообще не задумывался: удастся ли ему, хоть что-нибудь покушать. А знал он только одно: он проведет на этих вокзалах несколько вынужден- ных дней и затем появится на до боли знакомом кладбище. Он увидит там всех, а его не увидит никто. И только один человек ему будет нужен. Он просто должен будет увидеть еще раз, это всем до- вольное лицо. А сейчас, ему спешить обыкновенно некуда, он просто сидит и смотрит на мирно живу- щих людей, за радости которых, воевал когда-то.

«Мирные люди, — хорошие люди», — спрятавшись от солнца, под мощной стеной вокзала, только и подумал он себе.