Глава 2

Каждый прилетевший начинает с того, что вскрывает мою крышу, вздохнул Херб Ашер. Доставщик продовольствия, самый важный из всех доставщиков, вскрыл потолочный шлюз купола и уже спускался по лестнице.

– Доставка продовольственного пайка, – пробубнил динамик его скафандра. – Запускайте процедуру герметизации.

– Процедура герметизации запущена, – откликнулся Ашер.

– Наденьте шлем, – скомандовал доставщик.

– Обойдусь, – отмахнулся Ашер, и пальцем не пошевеливший, чтобы взять со стойки шлем; он знал, что потеря воздуха через шлюз будет быстро компенсирована, об этом позаботится усовершенствованная им система поддува.

Надсадно заверещал предупредительный зуммер.

– Да наденьте же шлем! – рявкнул доставщик.

Зуммер перестал голосить, давление вернулось к норме.

Доставщик недовольно поморщился, снял шлем и начал разгружать привезенный контейнер.

– Люди – народ выносливый, – констатировал Ашер и тоже взялся за разгрузку.

– Вы тут все попеределали, – сказал доставщик. Подобно всем пилотам, обслуживающим купола, он был крепко скроен и работал на удивление быстро. Мотаться на грузовом челноке между базовыми кораблями и куполами планетки CY30 II было занятием не только утомительным, но и небезопасным; он это знал, и Ашер тоже это знал. Сидеть в куполе мог кто угодно, работать снаружи могли очень немногие.

– Можно я у вас немного посижу? – спросил доставщик, когда все коробки были выгружены.

– Мне нечем угостить вас, кроме чашки каффа.

– Сойдет. Я не пил настоящего кофе с того самого дня, как попал сюда. А это было задолго до того, как сюда попали вы, – сказал доставщик, направляясь к сегменту купола, отведенному под пищеблок.

Они сидели за столиком напротив друг друга и пили кафф. За стенкой купола бушевала метановая метель, но все равно внутри было тепло и уютно. Лицо доставщика покрылось капельками пота; судя по всему, установленная Ашером температура казалась ему слишком высокой.

– Вот вы, Ашер, – сказал доставщик, – вы ведь просто валяетесь на своей койке, а вся техника работает на автомате, верно?

– У меня достаточно дел.

– Иногда я начинаю думать, что вся ваша купольная братия… – Доставщик на секунду смолк. – Ашер, а вы знаете женщину из соседнего купола?

– Весьма приблизительно, – пожал плечами Ашер. – Раз в месяц или чуть чаще моя техника передает ей блок информации. Она эту информацию записывает, преобразовывает и передает куда-то дальше. Я так думаю. В общем-то, я ничего толком…

– Она больна, – оборвал его доставщик.

– Больна? – поразился Ашер. – Последний раз, когда мы связывались, она выглядела вполне нормально. Мы с ней говорили по видео. Она еще сказала что-то насчет заморочек с дисплеями, что-то там плохо читалось.

– Она умирает, – сказал доставщик и отхлебнул каффа.

Это слово испугало Ашера, вогнало его в холодную дрожь.

Он попробовал зримо представить себе соседку, но добился лишь того, что перед глазами поплыли какие-то странные образы, сопровождавшиеся слащавой музыкой. Диковатое месиво, подумал он; обрывки сцен и мелодий, подобные обрывкам истлевшего савана, между которых проглядывают белые кости. А эта женщина, она была миниатюрная и с темными волосами, это уж точно. Только как же ее звали?

– Что-то голова совсем не думает, – пожаловался Ашер и приложил ладони к вискам, стараясь себя успокоить. Затем он встал, подошел к главному пульту и постучал по клавиатуре; на дисплее высветилось имя соседки. Райбис Ромми. – Умирает? – спросил он. – От чего? О чем вы, собственно, говорите?

– Рассеянный склероз.

– От этого не умирают. Не такое теперь время.

– Это на Земле не умирают, а здесь очень даже.

– Вот же, мать твою. – Херб Ашер снова сел, его руки тряслись. – А как далеко зашла болезнь?

– Да не то чтобы очень далеко. – Доставщик пристально смотрел на Ашера. – А что это с вами?

– Не знаю. Нервы шалят. Каффа, наверное, перепил.

– Пару месяцев назад она рассказала мне, что когда-то давно у нее была… как это там называется? Аневризма. В левом глазу, в результате чего этот глаз утратил центральное зрение. Врачи подозревали, что это может быть началом рассеянного склероза. А сегодня я тоже говорил с ней, и она пожаловалась на оптический неврит, который…

– А были эти симптомы введены в MED? – вмешался Ашер.

– Ну да, все подходит. Аневризма с последующей ремиссией, а затем новые неприятности с глазами, все вокруг двоится и расплывается… И человек становится таким, очень дерганым.

– У меня тут было на секунду странное, совершенно дикое ощущение, – несмело признался Ашер. – Теперь-то оно прошло. Мне казалось, что все, что тут происходит, уже однажды происходило.

– Вы бы зашли к ней как-нибудь да поговорили, – сказал доставщик. – Вам бы это тоже пошло на пользу, хоть встали бы с койки, ноги бы размяли.

– Не надо мною командовать, – ощетинился Ашер, – не за этим я сбежал сюда из Солнечной системы. Я не рассказывал вам, к чему принуждала меня моя вторая жена? Я должен был подавать ей завтрак в постель, я должен был…

– Когда я пришел к ней со своим контейнером, она плакала.

Ашер встал, постучал по клавиатуре, а затем прочитал на дисплее ответ.

– При рассеянном склерозе вероятность благополучного исхода от тридцати до сорока процентов.

– Только не в здешних условиях, – терпеливо объяснил доставщик. – Здесь MED для нее недоступен. Я посоветовал ей, чтобы попросилась вернуться домой, даже потребовала. Я на ее месте так бы и сделал, ни секунды не раздумывая. А она почему-то отказывается.

– Крыша у нее съехала, – сказал Ашер.

– Вот уж точно, съехала вместе с карнизом. Да здесь и вообще все свихнутые.

– Мне уже это говорили, и не далее как сегодня.

– Если вам еще нужны какие-нибудь доказательства, взгляните на эту женщину. Срази вас какая-нибудь опасная болезнь, разве не стали бы вы проситься домой?

– В общем-то считалось, что мы никогда не оставим своих куполов. Более того, есть даже закон, запрещающий нам вернуться на Землю. Нет, – поправился он, – не совсем запрещающий, для больных сделано исключение. Однако наша работа…

– Ну да, кто бы сомневался – то, что вы здесь записываете, до крайности важно. Ну, скажем, песенки Линды Фокс. А кто вам такое сказал?

– Да какой-то клем, – пожал плечами Ашер. – Клем пришел сюда и сказал, что я сошел с ума, а теперь вы спускаетесь по лестнице и говорите мне то же самое. Меня диагностировал консилиум клемов и доставщиков продовольствия. А вот вы, вы слышите эти слюнявые скрипочки или не слышите? Эта музыка везде, в каждой щелке моего купола. Я не могу понять, откуда она идет, и готов от этого свихнуться. Хорошо, будем считать, что я уже свихнулся, так чем же тогда смогу я помочь миссис Ромми? А ведь вы просили меня об этом. Я и сам весь издерганный и свихнутый, какой от меня толк.

– Мне пора двигаться, – сказал доставщик, отодвигая чашку.

– Понятно, – кивнул Ашер. – Эта история про миссис Ромми стала для меня полной неожиданностью.

– А вы бы зашли к ней в гости. Ей нужно с кем-нибудь поговорить, а с кем еще, если не с ближайшим соседом? Даже странно, что она ничего вам не рассказывала.

Я ничего не спрашивал, подумал Херб Ашер, вот она ничего и не рассказывала.

– Да и вообще, – продолжил доставщик, – на этот счет есть закон.

– Какой закон?

– Если обитатель купола находится в опасности, его ближайший сосед…

– Вот вы про что… Понимаете, мне никогда еще не приходилось сталкиваться с подобной ситуацией. И мне как-то в голову… Ну да, есть такой закон. Я просто забыл. А это она вам сказала, чтобы вы мне напомнили?

– Нет, – покачал головой доставщик.

После его ухода Херб Ашер набрал код соседнего купола, начал вводить его в передатчик, но взглянул на стенные часы и остановился. Стрелки приближались к половине седьмого, а именно в этот момент построенного по сорокадвухчасовому циклу расписания один из спутников планеты CY30 III должен был передать ему сжатый и ускоренный пакет развлекательных программ. В обязанности Ашера входило записать эти программы, прогнать их на нормальной скорости и отобрать по своему вкусу материал, пригодный для использования во всей купольной системе CY30 II.

Херб Ашер заглянул в расписание. Концерт Линды Фокс продолжительностью в два часа. Линда Фокс, думал он. Ты и твой синтез старомодного рока, современного стренга и лютневой музыки Джона Дауленда. Господи, думал он, если я не запишу, не обработаю и не передам дальше ее концерт, все купальники этой планетки сбегутся на эту горушку и зашибут меня насмерть. Если не считать непредвиденные случаи, которые никогда не случаются, в этом и только в этом состоят мои здешние обязанности: поддерживать межпланетный информационный трафик. Информация связывает нас с домом, сохраняет в нас хоть что-то человеческое. Магнитофонные бобины должны вращаться[2].

Он настроился на частоту спутника, проверил по визуальному индикатору, что несущая частота проходит сильно и без искажений, запустил ускоренную запись, а затем включил прослушивание принятого сигнала на нормальной скорости. Из подвешенных над пультом колонок зазвучал голос Линды Фокс. Приборы показывали полное отсутствие шума и искажений, баланс по каналам был близок к идеальному. Иногда я слушаю ее, думал он, и почти что плачу. А Линда Фокс пела:

 

Скитается по свету с давних пор

Мой хор.

В надмирных далях вновь и вновь

Моя любовь.

Пойте мне, о духи без плоти и обличья,

Я хочу испить вашего величья.

Мой хор.

 

А подкладкой к пению Линды Фокс – акустические лютни, бывшие ее фирменным блюдом. Странным образом до нее никому и в голову не приходило вернуть к жизни этот древний музыкальный инструмент, столь успешно использованный Даулендом в его изумительных песнях.

 

Преследовать? О милости просить?

Доказывать словами? или делом?

Алкать в любви земной восторгов неземных,

Забыв, что неземная отлетела?

Плывут ли в небесах миры, кружат ли луны,

Дающие приют утраченному здесь?

Найду ли сердце, чистое как снег…

 

Эти переложения старых лютневых песен, сказал он себе, они нас объединяют. Нечто новое и общее для людей, беспорядочно и словно в какой-то спешке разбросанных по Вселенной, ютящихся в куполах на задворках жалких миров, на спутниках и на космических станциях, ставших жертвами насильственного переселения, не видящих впереди ни малейшего проблеска.

Теперь звучала одна из самых любимых его песен:

 

Иди, убогий путник,

Куда глаза глядят.

Святому делу нужен…

 

Внезапный шквал помех. Херб Ашер болезненно сморщился и сказал нецензурное слово – пропала целая строчка, а то и больше. И ведь именно на этой песне, подумал он.

Но как-то так вышло, что Линда оборвала песню и начала ее сначала:

 

Иди, убогий путник,

Куда глаза глядят.

Святому делу нужен…

 

И снова помехи. Он прекрасно знал пропущенную строчку, она звучала следующим образом:

 

Нежданный вклад.

 

Вконец разъяренный, Ашер приказал деке проиграть последние десять секунд записи наново; пленка послушно отмоталась назад, остановилась, и куплет прозвучал снова. Последняя строчка утонула в треске помех, однако на этот раз ее слова можно было все-таки разобрать:

 

Иди, убогий путник,

Куда глаза глядят.

Святому делу нужен

Твой тощий зад.

 

– Господи! – сказал Ашер и остановил пленку. – Неужели она и вправду так спела? «Твой тощий зад»?

Конечно же, это Ях. Хулиганит, уродует принимаемый сигнал. И далеко не в первый раз.

Это объяснили ему местные клемы, объяснили несколько месяцев тому назад, когда впервые появились странные помехи. В прошлом, до того как в звездной системе CY30-CY30B появились люди, туземцы поклонялись некоему горному божеству, обитавшему, как они с уверенностью утверждали, в том самом холме, на котором стоял теперь купол Херба Ашера. Ях периодически досаждал Ашеру, уродуя адресованные ему сигналы ультракоротковолновых и психотронных передатчиков. Когда передач долго не было, Ях высвечивал на экранах малопонятные, но явным образом разумные огрызки информации. Херб Ашер часами возился со своим оборудованием, пытаясь отстроиться или защититься от этих помех, он читал и перечитывал инструкции, ставил разнообразные экраны, но не добился ровно ничего.

Однако прежде не было случая, чтобы Ях посягал на песни Линды Фокс. То, что произошло сегодня, далеко выходило за рамки терпимого, во всяком случае, так считал Ашер.

Дело в том, что он находился в полной зависимости от Линды Фокс.

Он давно уже жил воображаемой жизнью, напрямую с нею связанной. Эта жизнь протекала на Земле, в Калифорнии, в одном из прибрежных городков юга (местность не совсем определенная). Херб Ашер занимался серфингом, а Линда Фокс восхищалась его ловкостью. Все это сильно смахивало на рекламный ролик какого-нибудь пива. Они целыми днями околачивались на пляже вместе со множеством друзей и подруг; все девушки из их компании смело разгуливали с голой грудью, а переносный приемник был постоянно настроен на радиостанцию, круглосуточно гонявшую рок без перебоев на рекламу.

Но главное – это истинная духовность; гологрудые девушки на пляже были обстоятельством приятным, но не жизненно важным. Важнее всего была высокая духовность. Это просто поразительно, насколько духовной может быть хорошо построенная реклама пива.

А как венец этой духовности – Даулендовы песни. Красота и величие Вселенной таились не в звездах, изначально ей присущих, но в музыке, порожденной умами людей, руками людей, голосами людей. Звуки лютней, смикшированные на хитроумном стенде командой специалистов, и голос Линды Фокс. Я знаю, думал он, что мне никак нельзя раскисать. Моя работа просто восхитительна: я просмотрю весь этот материал, обработаю его, передам всем вокруг, а мне за это еще и заплатят.

– Вы видите Фокс, – сказала Линда Фокс.

Херб Ашер переключил видео на голографию; возник призрачный куб, посреди которого улыбалась Линда Фокс. Тем временем бобины вращались с бешеной скоростью, переводя час за часом передачи в его постоянное владение.

– Ты с Линдой Фокс, – объявила Линда Фокс, – и Линда Фокс с тобой.

Она пронзила его взглядом, взглядом жестких ярко-голубых глаз. Ромбовидное лицо, диковатое и мудрое, диковатое и преданное.

– С тобой говорит Фокс, – сказала она и улыбнулась.

– Привет, Фокс, – улыбнулся Ашер.

– Твой тощий зад, – сказала Фокс.

Ну что ж, вот и объяснение слащавой оркестровой музыки, бесконечного «Скрипача на крыше». Во всем виноват Ях. В купол Херба Ашера просочился местный божок, явно имевший зуб на землян-колонистов за их шумную активность на ультракоротких волнах. Как только я перехожу на прием, думал Херб Ашер, в мою приемную толпой вваливаются боги. Мотать нужно с этой горы, да поскорее. Да и тоже мне называется гора, бугор какой-то, и не более. Пусть Ях возьмет ее назад и подавится. И пусть местные снова подают ему на обед козлиное жаркое. Если отвлечься от того обстоятельства, что местные козлы давно передохли, а вместе с ними сдох и ритуал.

А хуже всего то, что принятый пакет развлекательных программ безнадежно загублен. Ашеру не нужно было даже что-то там просматривать, чтобы в этом убедиться. Ях изуродовал сигнал еще до того, как тот достиг записывающих головок; этот случай был далеко не первым, и искажение всегда попадало на пленку.

Так что я могу спокойно сказать «ну и хрен с ним», сказал себе Херб Ашер. И позвонить больной соседке.

Он чуть ли не силой заставил себя набрать ее код.

Время шло, а Райбис Ромми все не спешила и не спешила отозваться на сигнал; кончилась она, что ли? – думал Херб Ашер, глядя на микроэкран своего пульта. А может, ее принудительно эвакуировали?

Микроэкран рябил смутными цветовыми пятнами, а сигнала все не было и не было. А затем появилась Райбис.

– Я вас, часом, не разбудил? – спросил Ашер.

Девушка казалась какой-то вялой, заторможенной. Может, таблетки какие-нибудь глотает, подумал он.

– Нет. Я колола себя в задницу.

– Что? – вздрогнул Ашер. Это что же, снова Ях хулиганит, снова химичит с сигналом? Да нет, она действительно так сказала.

– Хемотерапия, – сказала Райбис. – Последнее время мне что-то плохо.

Какое дикое совпадение, подумал Ашер. «Твой тощий зад» и «колола себя в задницу». Я живу в каком-то странном, перекошенном мире, думал он. Все вокруг выкидывает фортели.

– Я только что записал потрясающий концерт Линды Фокс, – сказал он вслух. – Через день-другой передам его в общую сеть. Это вас немного приободрит.

Заметно распухшее лицо девушки не выказало никакой реакции.

– Жаль, – сказала Райбис, – что мы вынуждены сидеть в своих куполах как приклеенные и не ходим друг к другу в гости. Ко мне сегодня заходил доставщик продовольствия. К слову, это он и принес мне лекарство. Хорошее лекарство, только меня от него тошнит.

Не нужно мне было звонить, подумал Херб Ашер.

– А вы не могли бы ко мне зайти? – спросила Райбис.

– У меня нет воздушных баллонов для скафандра, ни одного нет.

Что было, конечно же, наглой ложью.

– А у меня есть, – сказала Райбис.

– Но если вы больны… – испуганно начал Ашер.

– Уж до вашего купола я как-нибудь доползу.

– Но как же ваше дежурство? Если начнет поступать информация…

– А я возьму с собой переносной сигнализатор.

– Ну хорошо, – сдался Херб Ашер.

– Мне бы очень помогло, если бы кто-нибудь со мной посидел. Доставщик задержался у меня на полчаса, а дальше ему нужно было спешить. И вы знаете, что он мне рассказал? На CY30 VI была вспышка латерального миотрофического склероза. Похоже, что какой-то вирус. И моя болезнь тоже похожа на вирусную. Господи, мне бы очень не хотелось подхватить латеральный миотрофический склероз. Это похоже на марианский синдром.

– А он не заразный? – опасливо поинтересовался Херб Ашер.

– Моя болезнь вполне поддается лечению, – сказала Райбис, явно пытаясь его успокоить. – Но если тут разгуливает вирус… Ладно уж, лучше я к вам не пойду. А пока что мне стоило бы лечь и поспать, – добавила она и протянула руку к пульту, чтобы выключить передатчик. – Говорят, при этой болезни нужно спать как можно больше. Я свяжусь с вами завтра. До свидания.

– А может, все-таки придете? – спросил Херб Ашер.

– Спасибо, – просветлела Райбис.

– Только не забудьте захватить с собой сигнализатор. У меня есть предчувствие, что скоро пройдет блок телеметрической…

– А ну ее на хрен, всю эту ихнюю телеметрию, – вскинулась Райбис. – Меня уже тошнит от этого проклятого купола. Сидеть тут как на привязи, глядя, как крутятся бобины, на все эти циферки и стрелочки и прочее говно, от этого совсем свихнуться можно.

– Думаю, – сказал Херб Ашер, – вам бы следовало вернуться домой, в Солнечную систему.

– Нет, – качнула головой Райбис. – Я буду лечиться, в точности следуя инструкциям MED, и как-нибудь справлюсь с этим долбаным склерозом. Домой я не поеду, а лучше зайду к вам и приготовлю обед. Я ведь это умею. Мать у меня была итальянка, а отец мексиканец, поэтому я привыкла бухать во всю свою стряпню уйму перца, а здесь никаких специй не достанешь ни за любовь, ни за деньги. Но я поэкспериментировала и научилась кое-как обходиться синтетикой.

– В этом концерте, который я скоро буду передавать, Линда Фокс исполняет новую версию Даулендовой «Преследовать».

– Песня о возбуждении судебного иска?

– Нет, здесь «преследовать» в смысле волочиться, ухаживать за женщиной… – начал было Херб и осекся, запоздало сообразив, что она над ним изгаляется. Над ним и над Линдой.

– А хотите знать, что я думаю об этой Фокс? – спросила Райбис. – Вторичная, заемная сентиментальность, которая во сто раз хуже сентиментальности простодушной. И лицо у нее словно вверх ногами перевернутое. И губы злые.

– А мне она нравится, – отрезал Ашер, чувствуя подступающее к горлу бешенство. И я, значит, должен этой стерве помочь? – спросил он себя. С риском подхватить этот самый вирус, и все для того, чтобы она вот так вот оскорбляла Линду?

– Я накормлю вас бефстрогановом с лапшой и петрушкой, – сказала Райбис.

– В общем-то, я и сам справляюсь с хозяйством, – сухо откликнулся Ашер.

– Так, значит, вы не хотите, чтобы я приходила?

– Я…

– Я очень напугана, мистер Ашер, очень напугана, – продолжила Райбис. – Я точно знаю, что минут через пятнадцать меня стошнит, и все от этого укола. Но я боюсь сидеть в одиночестве. Я не хочу покидать свой купол, и я не хочу сидеть в нем как в камере-одиночке. Простите, если я вас обидела, просто я не могу относиться к этой Фокс серьезно. Она ведь пустое место, придуманное и раскрученное телевидением. И я вам точно обещаю, что больше ни слова о ней не скажу.

– Но неужели вам обязательно… – Он осекся и сказал совсем не то, что хотел сказать: – А вы уверены, что приготовление обеда не слишком вас затруднит?

– Сейчас я сильнее, чем буду потом, – грустно улыбнулась Райбис. – Теперь я долго буду слабеть и слабеть.

– Долго? А как долго?

– Это никому не известно.

Ты умираешь, подумал Херб Ашер. Он это знал, и она это тоже знала, так что не было смысла об этом говорить. Между ними возник некоего рода молчаливый уговор избегать этой темы. Умирающая девушка хочет приготовить мне обед, думал Ашер. Обед, который не полезет мне в горло. Мне следовало бы отказаться. Мне следовало бы не пускать ее в этот купол. Настойчивость слабых, думал он, их неодолимая сила. Насколько же проще скрутить в бараний рог кого-нибудь сильного и здорового.

– Спасибо, – сказал он, – я буду очень рад пообедать в вашем обществе. Только обещайте мне поддерживать со мной радиоконтакт все время, пока вы будете идти от купола к куполу, чтобы я знал, что с вами ничего не случилось. Обещаете?

– Ну конечно же обещаю. Но если там что, – улыбнулась она, – меня найдут тут где-нибудь по соседству через сотню лет, нагруженную едой, посудой и синтетическими специями и промерзшую, как ледышка. А у вас ведь есть воздушные баллоны?

– Нет, ну правда же нет.

И он понимал, что его ложь белыми нитками шита.

Глава 3

Еда была вкусная и вкусно пахла, однако Райбис Ромми едва успела ее попробовать; извинившись перед Ашером, она прошла, цепляясь за стенки, из центрального блока купола – его персонального купола – в ванную. Ашер старался не слушать, он настроил свое восприятие, чтобы ничего не слышать, а мысли так, чтобы не знать. Ушедшая в ванную девушка стонала от муки, рвота выворачивала ее наиз- нанку. Херб Ашер скрипнул зубами, оттолкнул от себя тарелку, а затем встал и включил аудиосистему; купол наполнили звуки раннего альбома Линды Фокс:

 

Вернись!

К тебе взываю я опять,

Не заставляй меня страдать,

Приди и дай тебя обнять,

Вернись.

 

Дверь ванной открылась.

– А у вас нет, случаем, молока? – спросила Райбис. На ее бледное, измученное лицо было страшно смотреть.

Ашер молча налил стакан молока, вернее – жидкости, проходившей под названием «молоко» на этой планете.

– У меня есть антирвотное, – сказала Райбис, принимая стакан, – но я забыла захватить с собой. Все таблетки остались там, в моем куполе.

– Я могу посмотреть в аптечке, – сказал Ашер. – Может, что и найдется.

– А вы знаете, что сказал этот MED, – возмущенно продолжила Райбис. – Он сказал, что лекарство безвредное, что волосы выпадать не будут, а они у меня уже пучками лезут…

– Хватит, – оборвал ее Ашер. – Хватит, ладно? – И тут же добавил: – Извините.

– Хорошо, – кивнула Райбис. – Я понимаю, что это выводит вас из себя. Обед испорчен, и вы на меня… Ну да ладно. Если бы я не забыла эти таблетки, то смогла бы, наверное, удержаться от… – Она на секунду смолкла. – В следующий раз такого не случится, я вам обещаю. А это один из немногих альбомов Фокс, которые мне нравятся. Начинала она очень хорошо, вы согласны?

– Да, – сухо откликнулся Ашер.

– Линда Бокс, – сказала Райбис.

– Что?

– Линда Бокс. Мы с сестрой только так ее и называли. – Райбис попыталась улыбнуться.

– Вернитесь, пожалуйста, в свой купол, – процедил Херб Ашер.

– Да?.. – Райбис машинально поправила волосы, ее рука дрожала. – А вы не могли бы меня проводить? Самой мне, пожалуй, и не дойти, я совсем ослабела. Такая уж это болезнь.

Ты заманиваешь меня к себе, думал Ашер. Именно это сейчас и происходит. Ты не уйдешь одна, ты возьмешь с собой и меня, даже если я с тобою не пойду. И ты это знаешь. Ты это знаешь точно так же, как ты знаешь название своего лекарства, и ты ненавидишь меня точно так же, как ты ненавидишь это лекарство, как ты ненавидишь MED и свою болезнь; ненависть, сплошная ненависть ко всему, что только есть под этими двумя солнцами. Я знаю тебя, я понимаю тебя, я вижу, к чему все идет, вижу начало конца.

И, думал он, я ничуть тебя не осуждаю. Но я буду держаться Линды Фокс, Фокс тебя переживет. И я, я тоже тебя переживу. Ты не подстрелишь влет светоносный эфир, вдохновляющий наши души.

Я не отступлюсь от Линды Фокс, и Линда будет держать меня в объятиях и тоже от меня не отступится. Нас не разделят никакие силы. У меня есть десятки часов, десятки часов видео- и аудиозаписей, и эти записи нужны не мне одному, они нужны всем. И ты надеешься, что сможешь все это убить? Такие попытки уже были, и не раз. Сила слабых, думал Херб Ашер, несовершенна, в конечном итоге она терпит поражение. Отсюда и ее имя. Потому мы и зовем ее слабостью.

– Сентиментальность, – сказала Райбис.

– Ну да, – саркастически подтвердил Херб Ашер. – Конечно.

– И вдобавок заемная.

– И путаные метафоры.

– В ее текстах?

– Нет, в том, что я думаю. Когда меня доводят до белого каления, я начинаю путаться…

– Позвольте мне сказать вам одну вещь, – оборвала его Райбис. – Одну-единственную. Если я собираюсь выжить, сентиментальность для меня не только излишняя роскошь, но и прямая помеха. Я должна быть очень жесткой. Простите меня, если я вас взбесила, но иначе мне было никак. Такая уж у меня жизнь. Если вам придется когда-нибудь попасть в такое же положение, в каком нахожусь сейчас я, вы сами это поймете. Подождите такого случая, а затем уж меня судите. И молитесь, чтобы этого случая не было. А пока что все эти записи, которые вы гоняете через стереосистему, суть не что иное, как дерьмо. Они должны быть дерьмом, для меня. Вам это понятно? Вы можете забыть про меня, можете отослать меня в мой купол, где мне, наверное, и самое место, но если вас хоть что-нибудь со мною связывает…

– О’кей, – кивнул Ашер, – я понимаю.

– Спасибо. А можно мне еще молока? Убавьте звук, и мы закончим наш обед. Хорошо?

– Так вы, – поразился Ашер, – хотите и дальше пытаться…

– Все существа – и виды, – которым надоело пытаться питаться, давно уже покинули этот мир.

Райбис подошла ближе, вцепилась дрожащими пальцами в край стола и села.

– Я вами восхищаюсь.

– Нет, – качнула головой Райбис, – это я вами восхищаюсь. Я понимаю, что вам сейчас труднее.

– Смерть… – начал Ашер.

– Меня волнует совсем не смерть. А вы знаете что? В контрасте с тем, что льется из вашей аудиосистемы? Жизнь, вот что. И молока, пожалуйста, мне оно просто необходимо.

– Что-то я сомневаюсь, – сказал Ашер, доставая молоко, – чтобы можно было сбить влет эфир. Светоносный он там или какой угодно.

– Да уж сомнительно, – согласилась Райбис. – Тем более что он не существует.

– А сколько вам лет?

– Двадцать семь.

– А вы добровольно эмигрировали?

– Как знать, – пожала плечами Райбис. – Сейчас, в этот момент, я не могу со всей определенностью вспомнить, о чем я тогда думала. Похоже, я ощущала в эмиграции некую духовную компоненту… Передо мной стоял выбор: либо эмигрировать, либо принять сан. Я была воспитана в принципах Научной Легации, однако…

– Партия, – кивнул Ашер. Он все еще пользовался этим старым названием, коммунистическая партия.

– …однако в колледже я постепенно втянулась в церковную работу. И приняла решение. В выборе между Богом и материальным миром я предпочла Бога.

– Одним словом, вы – католичка.

– Да, ХИЦ. Вы использовали запрещенный термин. И как мне кажется, вполне сознательно.

– А мне это как-то по барабану, – усмехнулся Херб Ашер. – Я-то с церковью никак не связан.

– Может, вам бы стоило почитать К. С. Льюиса.

– Нет уж, спасибо.

– Эта болезнь заставляет меня задумываться… – Она на несколько секунд смолкла. – Все-таки стоит воспринимать все, с чем ты сталкиваешься, в плане широкой, всеобъемлющей картины. Сама по себе моя болезнь кажется злом, но она служит некоей высшей цели, которая недоступна нашему пониманию. Или – пока недоступна.

– Вот потому-то я и не читаю К. С. Льюиса, – заметил Ашер.

– Да, – безразлично откликнулась Райбис. – А это верно, что как раз на этом холме клемы поклонялись какому-то своему божку?

– Да вроде бы да, – кивнул Херб Ашер. – Божку по имени Ях.

– Аллилуйя, – сказала Райбис.

– Что? – удивился Ашер.

– Это значит «славься, Ях». А на иврите – Халлелуйях.

– То есть Ях – это Яхве.

– Это имя нельзя произносить. Его называют священным Тетраграмматоном. Слово «Элохим», являющееся, как ни странно, формой единственного числа, а не множественного, означает «Бог», а несколько дальше в Библии упоминается божественное имя Адонай, из чего можно сконструировать формулу «Господь Бог». Мы можем выбирать между именами Элохим и Адонай или использовать их оба вместе, однако нам строжайше запрещено говорить «Яхве».

– А вот вы сейчас сказали.

– Ну что ж, – улыбнулась Райбис, – никто не совершенен. Убейте меня за страшный грех.

– А вы что, и вправду во все это верите?

– Я просто излагаю факты. Сухие исторические факты.

– Но вы же во все это верите. В смысле, что верите в Бога.

– Да.

– Так это Бог наслал на вас рассеянный склероз?

– Не совсем так… – замялась Райбис. – Он допустил его. Но я верю, что Он меня исцелит. Просто есть нечто такое, что я должна узнать, и вот таким образом Он меня учит.

– А Он что, не мог найти способ полегче?

– Видимо, нет.

– Этот самый Ях, – заметил Херб Ашер, – вступил со мной в контакт.

– Нет-нет, это какая-то ошибка. Первоначально иудеи верили, что языческие боги существуют, только они не боги, а дьяволы, а потом им стало ясно, что этих богов, или там дьяволов, и вовсе нет.

– А как же сигналы у меня на входе? – спросил Херб Ашер. – А как же мои записи?

– Вы это что, серьезно?

– Еще как.

– А кроме этих клемов здесь замечались какие-нибудь признаки жизни?

– Не знаю, как в других местах, но там, где стоит мой купол, точно да. Это нечто вроде обычных радиопомех, но только уж больно хитрые эти помехи, явно разумные.

– Проиграйте мне какую-нибудь из этих пленок, – сказала Райбис.

– Ради бога.

Херб Ашер подошел к компьютерному терминалу, побегал пальцами по клавиатуре, разыскивая нужную запись; через несколько секунд из динамиков зазвучал голос Линды Фокс:

 

Иди, усталый путник,

Куда глаза глядят.

Святому делу нужен

Твой тощий зад.

 

Райбис захихикала.

– Простите, пожалуйста, – сказала она, отсмеявшись. – А вы точно уверены, что это Ях? А вдруг это какой-нибудь шутник с базового корабля или там с Фомальгаута? Уж больно это похоже на Фокс. Не словами, конечно же, а голосом, интонациями. Нет, Херб, никакой это не Бог, просто кто-то над тобою подшутил. В крайнем случае это клемы.

– Заходил тут сегодня один такой, – мрачно заметил Ашер. – Нужно было с самого начала обработать эту планетку нервным газом, вот и не было бы теперь никаких проблем. И вообще, мне казалось, что человек встречается с Богом только после смерти.

– Бог есть Бог народов и истории. Ну и конечно, природы. Судя по всему, первоначально Яхве был вулканическим божеством, но время от времени он ввязывался в историю, примером чему тот случай, когда он вывел евреев из Египта в Землю обетованную.

Евреи были пастухами и привыкли к свободе, лепить кирпичи было для них чистым кошмаром. А фараон заставлял их собирать солому и каждый день выдавать положенную норму кирпичей. Вечная архетипичная ситуация – Бог выводит людей из рабства на свободу. Фигура фараона символизирует всех тиранов всех времен и народов.

Голос Райбис звучал спокойно и убедительно, Ашер невольно проникся к ней уважением.

– Одним словом, – подытожил он, – человек может встретиться с Богом не только после смерти, но и при жизни.

– При исключительных обстоятельствах. Первоначально Бог разговаривал с Моисеем как человек с человеком.

– И что же потом разладилось?

– В каком смысле разладилось?

– Почему никто больше не слышит Божьего гласа?

– Вот ты же слышал, – улыбнулась Райбис.

– Ну не то чтобы я, его услышала моя аппаратура.

– Все-таки лучше, чем ничего. Но тебя это вроде не очень-то радует.

– Он вламывается в мою жизнь, – напомнил Ашер.

– Вламывается, – согласилась Райбис. – А теперь еще и я вломилась.

Это было правдой, и Ашер не нашел что возразить.

– А чем ты обычно занимаешься? – спросила Райбис. – На что ты тратишь время? Лежишь на койке и слушаешь эту свою Фокс? Доставщик рассказывал мне про твою жизнь, я ему даже не сразу поверила. Как-то это не очень похоже на жизнь.

В Ашере шевельнулась вялая, усталая злость – ему до смерти надоело оправдывать свой образ жизни. Он снова промолчал.

– Я придумала, что я дам тебе почитать, – сказала Райбис. – Льюисову «Проблему боли». В этой книге он…

– Я читал «Молчаливую планету», – оборвал ее Ашер.

– И тебе понравилось?

– Да, в общем-то, да.

– А еще тебе следует прочитать «Письма Баламута». У меня она есть. Даже два экземпляра.

Зачем мне читать эти книги, думал Ашер. Глядя, как ты постепенно умираешь, я узнаю о Боге гораздо больше.

– Послушай, – сказал он, – я член Научной Легации. Член партии, тебе это понятно? Это мой выбор, и выбор вполне сознательный. Нет никакого резона осмысливать болезни и страдания, их нужно попросту искоренять. Нет никакой загробной жизни, и Бога тоже нет. Не считать же Богом ионосферное возмущение, настырно лезущее в мою аппаратуру и стремящееся сжить меня с этой сраной горки. Если после смерти окажется, что я ошибался, я оправдаюсь невежеством и трудным детством. А пока что меня больше волнуют проблемы экранировки и защиты от помех, чем беседы с этим Яхом. У меня есть уйма других занятий и нету козла, чтобы принести ему в жертву. Мне очень жаль погибшие записи Линды Фокс, они для меня бесценны, и я не знаю, когда удастся их заменить. И Бог не вставляет в прекрасные песни выраженьица вроде «твой тощий зад»; лично я не могу себе представить такого Бога.

– Он пытается привлечь твое внимание, – сказала Райбис.

– А к чему такие сложности? Почему Он не скажет попросту: «Слушай, давай поговорим»?

– Скорее всего, здесь обитали некие экзотичные существа, совершенно не похожие на нас. Их Бог мыслит не так, как мы.

– Зараза он, а не Бог.

– А может статься, – задумчиво сказала Райбис, – Он является тебе подобным образом, чтобы тебя защитить.

– Защитить? От чего?

– От него. – Неожиданно для Ашера девушка содрогнулась всем телом, по ее лицу пробежала гримаса боли. – Черти бы драли эту болячку! А тут еще и волосы лезут. – Она неуверенно, с явным трудом поднялась на ноги. – Мне нужно вернуться в свой купол и надеть парик, чтобы выглядеть хоть немного поприличнее. Ужас какой-то. А ты не мог бы меня проводить? Пожалуйста.

Не понимаю, подумал Херб Ашер, как женщина, у которой пачками выпадают волосы, может верить в Бога.

– Я не могу, – сказал он. – Ты уж извини, но никак не могу. И баллонов нет, и за оборудованием нужно присматривать. Ты только чего не подумай, это честно.

Райбис вскинула на него глаза и убито кивнула; похоже, она поверила. Ашера кольнуло чувство вины, но оно было тут же смыто нахлынувшим облегчением. Она уходила, ему не нужно будет с ней общаться, это бремя с него снято, пусть даже на время. А если повезет, временное облегчение может превратиться в постоянное. Если бы он умел молиться, он молился бы сейчас, чтобы она никогда, никогда больше не вошла в его купол. Не вошла бы до конца своей жизни. Довольный и успокоенный, он смотрел, как она надевает скафандр, готовясь в обратный путь. И в мыслях уже решал, какую пленку Линды Фокс он извлечет из своей сокровищницы, когда уйдет наконец Райбис с ее малоприятными шуточками и подкалываниями и он вновь обретет свободу, свободу быть тонким знатоком и преданным ценителем неувядающей красоты. Красоты и совершенства, к которым стремится все сущее: Линды Фокс.

А той же ночью, когда он лежал на койке и спал, некий голос негромко его окликнул:

– Херберт, Херберт[3].

Ашер открыл глаза.

– Сейчас не мое дежурство, – сказал он, решив, что это базовый корабль. – Сейчас дежурит девятый купол. Дайте мне спокойно поспать.

– Взгляни, – сказал голос.

Он взглянул – и увидел, что панель, управлявшая всем его коммуникационным оборудованием, объята пламенем.

– Боже милосердный, – пробормотал Ашер и потянулся к тумблеру, включавшему аварийный огнетушитель. Но тут же замер, осознав нечто неожиданное. И крайне загадочное. Управляющая панель горела – но не сгорала.

Огонь ослеплял его, грозил выжечь ему глаза; Херб Ашер плотно зажмурился и заслонил лицо рукой.

– Кто это? – спросил он.

– Это Яхве, – сказал голос.

– Да? – поразился Херб Ашер. Это был бог горы, и он говорил с ним напрямую, без посредства электроники. На него накатило странное чувство собственного убожества, никчемности, и он не смел открыть лицо. – Что тебе нужно? – спросил он. – В смысле, что сейчас же поздно. По графику мне полагается спать.

– Не спи более, – сказал Ях.

– У меня был трудный день, – пожаловался Ашер; его все больше охватывал страх.

– Я велю тебе взять на себя заботы об этой больной девушке, – сказал Ях. – Она сейчас совсем одна. Поспешай к ней, иначе я сожгу твой купол и всю технику, какая в нем есть, а вместе с ней и все твое имущество. Я буду опалять тебя пламенем, пока ты не пробудишься. Ты думаешь, Херберт, что ты пробудился, но ты еще не пробудился, и я заставлю тебя пробудиться. Я заставлю тебя подняться с постели и прийти к ней на помощь. Позднее я скажу и ей, и тебе, зачем это нужно, но пока что вам не должно знать.

– Мне кажется, что ты обратился не по адресу, – сказал Херб Ашер. – Тебе бы следовало поговорить с MED, это по их части.

В тот же момент его ноздри заполнились едкой вонью. Взглянув из-под руки, он с ужасом обнаружил, что управляющая панель полностью выгорела, превратилась в горстку шлака.

Вот же, мать твою, подумал он.

– Буде ты вновь солжешь ей про переносный воздух, я причиню тебе ужасающие, непоправимые повреждения, точно так же, как я нанес непоправимые повреждения этой технике. А сейчас я уничтожу все твои записи Линды Фокс.

В тот же момент стеллаж, на котором Херб Ашер хранил свои пленки, ярко вспыхнул.

– Не надо, – пробормотал он в ужасе. – Не надо, ну пожалуйста.

Пламя исчезло, пленки остались неповрежденными. Херб Ашер встал с койки, подошел к стеллажу, тронул его рукой и вскрикнул от боли – стеллаж потух, но отнюдь не остыл.

– Тронь его снова, – сказал Ях.

– Я не буду, – замотал головой Ашер.

– Уповай на Господа твоего Бога.

Ашер опасливо протянул руку, и на этот раз стеллаж оказался холодным. Он пробежался пальцами по пластиковым коробкам, в которых хранились пленки. Они тоже были холодными.

– Ну дела, – пробормотал он в растерянности.

– Проиграй одну из записей, – сказал Ях.

– Какую?

– Любую.

Ашер взял первую попавшуюся пленку, поставил ее на деку и включил аудиосистему.

Тишина.

– Ты стер все мои записи Линды Фокс, – возмутился он.

– Да, я так и сделал, – подтвердил Ях.

– Навсегда?

– До той поры, когда ты придешь к одру изнемогающей девушки и возьмешь на себя о ней заботу.

– Прямо сейчас? Но она же, наверное, спит.

– Она сидит и плачет, – сказал Ях.

Ощущение собственного убожества и никчемности накатило на Ашера с удвоенной силой; стыд не менее жгучий, чем пламя, заставил его зажмуриться.

– Мне жаль, что так вышло, – пробормотал он убитым голосом.

– Еще не поздно. Если ты поспешишь, то поспеешь ко времени.

– Это в каком же смысле – ко времени?

Ях не ответил, но в сознании Херба Ашера появилась цветная картина, напоминавшая голограмму. Райбис Ромми, одетая в синий халат, сидела за кухонным столом; перед ней стояли пузырек с таблетками и стакан воды. На лице Райбис застыло отрешенное выражение. Она сидела, низко согнувшись и положив подбородок на сжатый кулак, другая ее рука нервно сжимала скомканный носовой платок.

– Я сейчас, только скафандр достану, – сказал Херб Ашер; он рванул расположенную рядом со шлюзом дверцу, и оттуда на пол вывалился скафандр, месяц за месяцем стоявший в своем пенале без применения.

Ашер надел скафандр в рекордно короткое время. Уже через десять минут он стоял рядом со своим куполом, луч его фонаря плясал по засыпанному метановым снегом склону; он дрожал от холода, хотя и понимал, что этот холод – чистейшая иллюзия, что материал скафандра обеспечивает стопроцентную термоизоляцию. Веселенькая история, думал он, торопливо спускаясь по склону, – поспать не удалось, вся аппаратура сгорела, пленки начисто стерты.

Сухой, рассыпчатый метан скрипел у него под ногами; он шел, ориентируясь по радиомаяку купола Райбис Ромми. Ашера не оставляли мысли о внезапно явившейся ему сцене. О девушке, явно собравшейся свести счеты с жизнью. Хорошо, думал он, что Ях меня разбудил. Нужно надеяться, что я доберусь туда вовремя и не дам ей ничего такого сделать.

Но страх не оставлял Херба Ашера, и, чтобы себя подбодрить, он напевал, спускаясь по склону, старый коммунистический марш:

 

Seine Heimat mußt er lassen,

Weil er Freiheitskämpfer war.

Auf Spaniens blugt’gen Straßen,

Für das Recht der armen Klassen

Starb Hans, der Kommissar,

Starb Hans, der Kommissar.

 

 

Kann dir die Hand drauf geben,

Derweil ich eben lad’

Du bleibst in unserm Leben,

Dem Feind wird nicht vergeben,

Hans Beimler, Kamerad,

Hans Beimler, Kamerad [4].

 

Немецкого языка он не знал, так что марш превращался фактически в заклинание.

Глава 4

Приводной сигнал, по которому ориентировался Ашер, быстро нарастал. Чтобы попасть в мой купол, думал он, ей пришлось преодолеть этот склон. Ей пришлось подниматься в гору, потому что я не захотел приподнять свою задницу. Я заставил больную девушку карабкаться по круче с полными руками посуды и продуктов. Лизать мне горячие сковородки до скончания веков. Но еще не поздно все исправить, думал он. Ях заставил меня отнестись к ней серьезно, ведь я не принимал ее всерьез, не принимал, и все тут. Вел себя так, словно она не больная, а только притворяется. Рассказывает сказки, чтобы привлечь к себе внимание. Ну и как же это характеризует меня? – вопросил он себя. Ведь я не мог не понимать, что ничего она не симулирует, а и вправду больна, тяжело больна. А я лег себе и спокойно уснул. А пока я спал, эта девушка готовилась умереть.

А затем он снова подумал о Яхе и расстроился окончательно. Восстановить аппаратуру будет не так уж и трудно, думал он. Аппаратуру, которую он сжег. Всего-то и нужно будет, что связаться с базовым кораблем и сообщить им, что все тут у меня сгорело. А что до пленок, то Ях обещал их восстановить, и нет никакого сомнения, что он сумеет это сделать. Но мне будет нужно вернуться в этот купол и снова в нем жить. А как я смогу там жить? Я не смогу там жить. Это никак невозможно.

У Яха есть на меня виды, с ужасом подумал Ашер. Он может принудить меня к чему угодно.

Райбис приняла его с полным безразличием; на ней был тот самый синий халат, и она все еще комкала в руке носовой платок, глаза у нее были красные и подпухшие.

– Заходи, – сказала она, хотя Ашер был уже в куполе. – Я тут как раз про тебя думала, сидела и думала.

На кухонном столе стоял пузырек с таблетками. Полный.

– А, это, – отмахнулась она. – Бессонница, вот я и думала, не принять ли снотворное.

– Убери их, – приказал Ашер.

Райбис беспрекословно встала и отнесла пузырек в ванную.

– Я должен перед тобой извиниться.

– Да не за что тут извиняться. Ты хочешь пить? И вообще, сколько сейчас времени? – Райбис взглянула на стенные часы. – Да, в общем, это не важно, все равно я не спала и ты меня не разбудил. Тут сейчас передают какую-то телеметрию. – Она кивнула в сторону пульта; мигающие лампочки показывали, что идет прием.

– Да я не про то, – смущенно сказал Херб Ашер. – У меня были баллоны с воздухом.

– Я знаю, они же у всех есть. Садись, а я заварю чай. – Райбис принялась копаться в кухонном ящике, из которого лезло наружу все его содержимое. – Где-то тут были пакетики.

Только сейчас он заметил, что творится в ее куполе. Это был чистый кошмар. Грязные тарелки, кастрюли и миски и даже стаканы с плесневелыми объедками, во всех углах грязная одежда, мусор и грязь, грязь, грязь… Он хотел было предложить свою помощь в уборке, но не стал, опасаясь, что это будет невежливо. А Райбис двигалась очень медленно, с очевидным трудом, и Ашера вдруг осенило, что ее болезнь куда тяжелее, чем мог он подумать.

– У меня тут полный свинарник, – вздохнула Райбис.

– Ты очень устала, – отвел глаза Ашер.

– Устанешь тут, когда все кишки наружу выворачивает по несколько раз на дню. Ну вот, нашелся пакетик, только… вот же зараза, он уже пользованный. Я их завариваю, а потом подсушиваю. Если сделать так один раз, то все нормально, но иногда я забываю и раз за разом завариваю один и тот же пакетик. Я все-таки постараюсь найти свежий, – сказала она, продолжая копаться в ящике.

На экране телевизора яростно пульсировал огромный, налившийся кровью пузырь.

– Что это ты тут смотришь? – спросил Ашер, отводя глаза от мультипликационного ужастика.

– Сейчас там должен быть новый сериал, он как раз вчера начался. «Величие…», вечно я все забываю. Кого-то или чего-то. Очень интересно, только они там почему-то все время бегают.

– Ты любишь сериалы? – спросил Ашер.

– Одной сидеть скучно, а так все-таки компания.

Кровавый пузырь исчез, сменившись кадрами сериала, и Ашер прибавил звук. Бородатый старик, на редкость волосатый старик, сражался с двумя лупоглазыми пауками, явно вознамерившимися откусить ему голову.

– А ну, уберите от меня свои долбаные мандибулы! – орал старик, размахивая руками.

Экран зажегся вспышками лазеров; Херб Ашер вспомнил сожженную аппаратуру, вспомнил Яха, и неясное предчувствие сжало его сердце.

– Если ты не хочешь смотреть… – начала Райбис.

– Да не в этом дело. – Следовало рассказать ей про Яха, но Ашер не знал, как к этому подступиться. – Со мной тут случилась одна история. Меня разбудило нечто непонятное. – Он потер слипающиеся глаза.

– Я расскажу тебе, что там было раньше, – предложила Райбис. – Элиас Тейт…

– Какой еще Элиас Тейт? – прервал ее Ашер.

– Бородатый старик. Теперь я вспомнила, как называется эта передача. «Величие Элиаса Тейта». Элиас попал в руки – хотя у них, конечно же, нет никаких рук – гигантских муравьев с Синхрона-Второго. У них там есть матка, жутко злобная, и звать ее… я забыла. – Райбис на секунду задумалась. – Худвиллуб вроде бы. Ну да, именно так. И эта самая Худвиллуб хочет смерти Элиаса Тейта. Она очень мерзкая, ты это сам увидишь. И глаз у нее только один.

– Подумать только, – лицемерно ужаснулся Ашер, которого эта история ничуть не заинтересовала. – Райбис, я хочу тебе все-таки рассказать.

Однако Райбис его не слышала – или не хотела слышать.

– Так вот, – продолжала она, захлебываясь словами, – у Элиаса есть этот самый его друг Элайша Маквейн, они очень близкие друзья и всегда выручают друг друга. Это ну вроде как… – Она скользнула взглядом по Ашеру. – Вроде как ты и я, мы же помогаем друг другу. Я приготовила тебе обед, а ты сюда пришел, потому что начал обо мне беспокоиться.

– Я пришел, – сказал Херб Ашер, – потому что мне было приказано.

– Но ведь ты же беспокоился.

– Да, – кивнул он.

– Элайша Маквейн младше Элиаса, гораздо младше. Он очень симпатичный. Как бы там ни было, Худвиллуб хочет, чтобы…

– Меня послал Ях, – оборвал ее Ашер.

– Куда послал?

– Сюда.

В его ушах отдавались удары пульса.

– Правда? Ну надо же. Так вот, эта Худвиллуб, она очень красивая. Она должна тебе понравиться. Я в том смысле, что тебе понравится ее внешность. Я сбивчиво говорю и сейчас попробую объяснить тебе получше. Так вот, физически она очень привлекательна, а духовно – полное ничтожество. И она воспринимает Элиаса Тейта как нечто вроде своей экстернализированной совести. Ты с чем будешь чай?

– Так ты слышала… – начал он и бессильно замолк.

– С молоком? – Райбис изучила содержимое своего холодильника, достала коробку молока, налила молоко в чашку, попробовала его и скривилась. – Прокисло. Вот же черт, – сказала она, выливая молоко в раковину.

– Я пытаюсь рассказать тебе очень важную вещь, – сказал Ашер. – Бог моей горушки разбудил меня посреди ночи и сказал, что с тобой творится неладное. Он сжег половину моей аппаратуры, а к тому же постирал все записи Линды Фокс.

– Ты можешь заказать их еще раз, базовый корабль не откажет. А почему ты так смотришь? – добавила Райбис и проверила пальцами пуговицы своего халата. – У меня что, не все в порядке?

Халат-то твой в порядке, подумал Ашер, а вот насчет головы дело темное.

– Сахар? – предложила Райбис.

– Да, спасибо, – кивнул Ашер. – И я должен известить командира базового корабля, это очень серьезное дело.

– Извести, – поддержала его Райбис. – Свяжись с командиром и сообщи ему, что с тобою беседовал Бог.

– А можно мне воспользоваться твоей аппаратурой? Заодно я доложу, что моя аппаратура сгорела. Это послужит хорошим доказательством.

– Нет, – качнула головой Райбис.

– Нет? – изумился Ашер.

– Это индукция, а любое индуктивное рассуждение чревато ошибками. Нельзя определять причины по следствиям.

– Что это ты там несешь?

– Фактически ты заявляешь: «У меня сгорела аппаратура, значит, Бог существует», но такая логика совершенно порочна. Вот смотри, я распишу тебе это в символической форме. Если, конечно, найду свою ручку. Помоги мне искать, она такая красная. В смысле ручка красная, а чернила в ней черные. Это потому, что я…

– Слушай, стихни ты хоть на минуту. Хоть на одну-единственную долбаную минуту. Чтобы я мог подумать. Хорошо? Ты сделаешь мне такое одолжение?

Ашер с удивлением обнаружил, что его голос поднялся почти до крика.

– Там снаружи кто-то есть, – сказала Райбис, указывая на торопливо моргавший индикатор. – Какой-нибудь клем ворует мой мусор. Я держу весь свой мусор снаружи. Это потому, что…

– Давай-ка запустим клема сюда, и я ему все расскажу.

– О чем расскажешь? О Яхе? Давай. И они тут же облепят твою горушку, начнут приносить там жертвы, будут денно и нощно молиться Яху и советоваться с ним по всем вопросам, и ты не будешь знать ни минуты покоя. Ты не сможешь больше лежать на своей койке и слушать Линду Фокс. Ну вот, наконец-то закипело.

Райбис поставила на стол две чашки и налила в них кипяток. Ашер набрал номер базового корабля и уже через секунду услышал отзыв дежурного контура.

– Я хочу, – сказал он, – доложить о контакте с Богом. Мой доклад предназначен командиру лично, и только ему. Около часа назад со мной беседовал Бог. Туземное божество по имени Ях.

– Секундочку. – Долгая пауза, а затем дежурный контур спросил: – А это, случаем, не фэн Линды Фокс? Станция пять?

– Да, – подтвердил Ашер.

– У нас имеется запрошенная вами видеозапись «Скрипача на крыше». Мы пытались передать ее на ваш купол, однако обнаружили, что ваша приемно-передающая аппаратура вышла из строя. Мы известили об этом ремонтников, они прибудут к вам в самое ближайшее время. В записи участвовала первоначальная труппа, в том числе Тополь, Норма Крейн, Молли Пайкон…

Ашер почувствовал, что Райбис дергает его за рукав.

– Подождите минуту, – сказал он дежурному контуру и повернулся к Райбис: – В чем дело?

– Там снаружи человек, я его видела. Нужно что-то делать.

– Я перезвоню, – сказал Ашер в микрофон и прервал связь.

Райбис включила наружные прожекторы, и Ашер увидел в иллюминатор странную фигуру – человека, одетого не в стандартный скафандр, а в нечто вроде мантии – очень тяжелой мантии – и кожаный передник. Его грубые сапоги выглядели так, словно их много раз чинили, и даже шлем у него был какой-то допотопный.

А это-то что за чучело? – спросил себя Ашер.

– Слава богу, что я тут не одна, – сказала Райбис, доставая из прикроватной тумбочки пистолет. – Я его застрелю. Позови его через матюгальник, чтобы зашел, а потом постарайся не лезть под пули.

Ну вот, подумал Ашер, все посходили с ума.

– Да зачем это? – спросил он вслух. – Не пускай его, да и дело с концом.

– Хрен там с концом! Он просто будет ждать, пока ты уйдешь. Скажи ему, чтобы зашел внутрь. Если мы сразу его не прикончим, он меня изнасилует, а потом нас обоих убьет. Ты что, не понимаешь, кто это такой? А я понимаю, я догадалась по этому балахону. Это бродячий дикарь. Да тебе хоть известно, что они такое, эти бродячие дикари?

– Я знаю, кто такие бродячие дикари.

– Они бандиты! – взвизгнула Райбис.

– Они отступники, – поправил ее Ашер. – Они не хотят жить в куполах.

– Бандиты, – сказала Райбис и сняла пистолет с предохранителя.

Ашер уже не знал, смеяться ему или плакать. Воинственная, пылающая негодованием Райбис стояла напротив двери шлюза, на ней были синий купальный халатик и пушистые тапочки, в жидких волосах торчали бигуди.

– Я не хочу, чтобы он здесь ошивался! – орала она. – Это мой купол! Если ты ничего не сделаешь, я свяжусь с базовым кораблем, и пусть они присылают сюда копов.

– Эй ты, – сказал Ашер, включив микрофон внешних динамиков.

Бродячий дикарь поднял голову, зажмурился от слепящего света прожекторов, заслонил глаза, а затем помахал рукой в направлении иллюминаторов и широко ухмыльнулся. Густо обросший волосами старик с морщинистым, задубевшим от ветра и холода лицом, он смотрел прямо на Ашера.

– Кто вы такой? – спросил Ашер.

Губы старика зашевелились, но Ашер ничего не услышал – внешние микрофоны то ли были выключены, то ли вообще не работали.

– Не стреляй в него, пожалуйста, ладно? – сказал он, повернувшись к Райбис. – Сейчас я пущу его внутрь. Мне уже в общем понятно, кто он такой.

Райбис медленно, словно с некоторым сомнением, поставила пистолет на предохранитель.

– Заходите, – пригласил Ашер. Он включил механику шлюза, изолирующая мембрана упала в пазы, бродячий дикарь шагнул вперед и исчез в переходном отсеке.

– Так кто он такой? – спросила Райбис.

– Элиас Тейт.

– А-а, так, значит, этот сериал совсем и не сериал. – Райбис повернулась к экрану телевизора. – Психотронная передача информации, вот что это было. Что-то тут перепуталось с программами и кабелями. И вообще как-то все странно, мне казалось, что эта передача идет уже очень давно.

Перепонка вспучилась, лопнула, и в купол вошел Элиас Тейт, лохматый, седой и очень довольный, что попал с леденящего холода в тепло. Он стряхнул с себя метановые снежинки, снял шлем и начал высвобождаться из длинного, тяжелого балахона.

– Ну как ты тут? – спросил он у Райбис. – Получше? Этот осел, он хорошо о тебе заботился? Если нет, его задницу ждут большие приключения.

Вокруг Тейта, как вокруг ока бури, завивался холодный ветер.

– Да, я новенький, – сказал Эммануил девочке в белом платье. – Только я не понимаю, где я.

Бамбук шелестел, дети играли. Мистер Плаудет смотрел на мальчика и девочку.

– Ты знаешь меня? – спросила девочка.

– Нет, – сказал мальчик.

Он ее не знал, и все же она казалась знакомой. У нее было маленькое бледное лицо и длинные черные волосы. И глаза, подумал Эммануил. Очень древние глаза. Мудрые.

– Когда я родилась, еще не было океана, – еле слышно сказала девочка. Она замолкла на момент, внимательно в него вглядываясь, чего-то ожидая, возможно – отклика, но в точности он этого не знал. – Я появилась в незапамятные времена, – продолжила девочка. – В самом начале, задолго до самоˆй Земли.

– Ты бы назвала ему свое имя, – укоризненно сказал мистер Плаудет. – Ведь нужно же представиться.

– Я Зина, – сказала девочка.

– Эммануил, – сказал мистер Плаудет, – это Зина Паллас[5].

– Я ее не знаю, – произнес Эммануил.

– Вы бы поиграли, покачались на качелях, – предложил мистер Плаудет, – а мы тут пока с мистером Тейтом поговорим. Ну, давайте. Идите.

Элиас подошел к мальчику, наклонился и гневно спросил:

– Что она только что сказала? Эта девочка, Зина, что она тебе сказала?

Эммануил молчал, он прожил со стариком всю свою жизнь и привык к его вспышкам.

– Я ничего не расслышал, – настаивал Элиас.

– Ты начинаешь глохнуть, – заметил Эммануил.

– Нет, – возмутился Элиас. – Это она понизила голос.

– Я не сказала ничего такого, что не было бы сказано давным-давно, – вмешалась Зина.

Элиас кинул на нее озадаченный взгляд.

– А кто ты по национальности? – спросил он ее.

– Пошли, – позвала Зина.

Она взяла Эммануила за руку и повела его прочь; они уходили в полном молчании.

– Это хорошая школа? – спросил Эммануил, когда взрослые остались далеко позади.

– Нормальная, только компьютеры допотопные. И еще правительство за всем здесь следит. Здешние компьютеры – это правительственные компьютеры, нужно все время об этом помнить. А сколько лет мистеру Тейту?

– Очень много, – сказал Эммануил. – Тысячи четыре, как мне кажется. Он уходит и снова возвращается.

– Ты уже видел меня раньше, – сказала Зина.

– Нет, не видел.

– У тебя пропала память.

– Да, – подтвердил Эммануил, удивленный, что ей это известно. – Элиас говорит, что она еще вернется.

– Твоя мама умерла? – спросила Зина. Эммануил молча кивнул. – А ты можешь ее видеть?

– Иногда.

– Подключись к отцовским воспоминаниям. Тогда ты сможешь быть с ней в ретровремени.

– Может быть.

– У него там все рассортировано.

– Я боюсь, – сказал Эммануил. – Из-за той аварии. Я думаю, они устроили ее нарочно.

– Конечно же нарочно, но им был нужен ты, даже если сами они этого не знали.

– Они могут убить меня теперь.

– Нет, – качнула головой Зина, – им ни за что тебя не найти.

– А почему ты это знаешь?

– Потому что я та, которая знает. Я буду знать для тебя, пока ты не вспомнишь, и даже потом я останусь с тобой. Ты всегда этого хотел. Я была при тебе художницей, и была радостью всякий день, веселясь пред лицем твоим все время, веселясь на земном круге твоем, и когда ты завершил, моя первейшая радость была с ними.

– Сколько тебе лет? – спросил Эммануил.

– Больше, чем Элиасу.

– Больше, чем мне?

– Нет, – сказала Зина.

– Но ты выглядишь старше меня.

– Это потому, что ты забыл. Я здесь, чтобы помочь тебе вспомнить, но ты не должен говорить про это никому, даже Элиасу.

– Я все ему говорю.

– Только не про меня, – сказала Зина. – Не говори ему про меня, ничего не говори. Ты должен мне обещать. Если ты расскажешь про меня хоть кому-нибудь, правительство узнает.

– Покажи мне компьютеры.

– Да вот они, здесь. – Зина ввела его в большую комнату. – Их можно спрашивать о чем угодно, но они дают подстроенные ответы. Может быть, ты сможешь их перехитрить. Я люблю их перехитрить. В общем-то, они совсем глупые.

– Ты умеешь делать чудеса, – сказал Эммануил.

– Откуда ты знаешь? – улыбнулась Зина.

– Твое имя. Я знаю, что оно значит.

– Так это же просто имя.

– Нет, – сказал Эммануил, – Зина не просто твое имя. Зина – это то, что ты есть.

– Скажи мне, что это такое, – попросила девочка, – только очень тихо. Я это знаю, но если и ты это знаешь, значит, твоя память понемногу возвращается. Но только осторожно, государство все подсматривает и подслушивает.

– Только сперва ты сделай чудо, – попросил Эммануил.

– Они могут узнать, правительство может узнать.

Эммануил пересек комнату и остановился перед клеткой с кроликом.

– Нет, – сказал он, помолчав. – Не это. А есть тут какое-нибудь другое животное, каким ты смогла бы быть?

– Осторожнее, Эммануил, – остерегла его Зина.

– Или птица, – предложил Эммануил.

– Кошка, – сказала Зина. – Подожди секунду. – Она постояла, беззвучно шевеля губами, и вскоре в комнату вошла серая полосатая кошка. – Хочешь, я буду этой кошкой?

– Я хочу сам стать кошкой, – сказал Эммануил.

– Кошка когда-нибудь умрет.

– Ну и пусть себе умирает.

– Почему?

– Для того они и созданы.

– Был такой случай, – сказала Зина, – когда теленок, которого собирались зарезать, прибежал для защиты к рабби и спрятал голову между его коленями. «Уходи! – сказал рабби. – Для того ты и создан». В смысле, что ты создан, чтобы быть зарезанным.

– А потом? – заинтересовался Эммануил.

– Бог подверг этого рабби долгим и тяжким страданиям.

– Понимаю, – кивнул Эммануил. – Ты меня научила. Я не хочу быть кошкой.

– Тогда кошкой буду я, – сказала Зина, – и она не умрет, потому что я не такая, как ты.

Она наклонилась, уперев руки в колени, и стала общаться с кошкой. Эммануил стоял и смотрел, и через некоторое время кошка подошла к нему и попросила разрешения с ним поговорить. Он взял ее на руки, и кошка тронула лапкой его лицо. Она рассказала ему лапкой, что мыши очень докучливы, но она не хочет, чтобы их совсем не стало, потому что кроме докучливости в них есть и нечто увлекательное, и увлекательного в них больше, чем докучливого, и кошка постоянно ищет мышей, хотя она их и не уважает. Кошка хочет, чтобы были мыши, – и в то же время кошка презирает мышей.

Кошка сообщила все это мальчику лапкой, положенной на его щеку.

– Понятно, – сказал Эммануил.

– Так ты знаешь, где сейчас мыши? – спросила Зина.

– Ты кошка, – сказал Эммануил.

– Ты знаешь, где сейчас мыши? – повторила Зина.

– Ты что-то вроде машины, – сказал Эммануил.

– Ты знаешь…

– Тебе придется поискать их самостоятельно.

– Но ты же можешь мне помочь. Ты можешь гнать их в мою сторону.

Девочка приоткрыла рот и оскалила зубы, Эммануил рассмеялся.

Лапка, лежавшая на его щеке, передала ему еще одну мысль – что в здание вошел мистер Плаудет. Кошка слышала его шаги. Опусти меня на пол, сказала кошка.

Эммануил опустил кошку на пол.

– Так есть тут где-нибудь мыши? – спросила Зина.

– Перестань, – сказал Эммануил. – Здесь мистер Плаудет.

– О, – кивнула Зина.

– Я вижу, ты нашел нашу Дымку, Эммануил, – сказал мистер Плаудет, входя в комнату. – Хорошая животинка, правда? Зина, что это с тобой? Что ты так на меня уставилась?

Эммануил рассмеялся – Зине было очень трудно выпутать себя из кошки.

– Осторожнее, мистер Плаудет, – сказал он, продолжая смеяться. – Зина может вас оцарапать.

– Ты хотел сказать «Дымка», – поправил его мистер Плаудет.

– Мой мозг повредился, но все же не настолько. Я… – Эммануил замолчал, потому что так ему велела Зина.

– Понимаете, мистер Плаудет, – сказала Зина, – у него не очень-то ладится с именами.

После многих стараний ей удалось выпутаться из кошки, и теперь крайне озадаченная Дымка неуверенно шла к двери. Для кошки было совершенно непостижимо, как и почему она находилась в двух разных местах одновременно.

– Эммануил, ты помнишь, как меня звать? – спросил мистер Плаудет.

– Мистер Болтун, – сказал Эммануил.

– Нет, – улыбнулся мистер Плаудет и тут же добавил, нахмурившись: – Хотя в чем-то ты и прав. По-немецки «плаудет» значит «болтает», «эр плаудет» значит «он болтает».

– Это я ему рассказала, – поспешила вмешаться Зина. – Насчет вашей фамилии.

Когда мистер Плаудет ушел, Эммануил спросил у девочки:

– А ты можешь призвать колокольчики для плясок?

– Конечно, – кивнула она и тут же покраснела. – Это был хитрый вопрос, с подковыркой.

– Но ты-то выделываешь всякие хитрости. Ты все время выделываешь всякие хитрости. Я бы хотел услышать колокольчики, только мне не хочется плясать. А вот посмотреть на пляски мне бы хотелось.

– Как-нибудь в другой раз, – пообещала Зина. – И получается, ты что-то все-таки помнишь. Раз ты знаешь про пляски.

– Мне что-то припоминается. Я просил Элиаса показать мне моего отца, сводить меня туда, где он лежит. Я хочу посмотреть, как он выглядит. Может получиться, что если я его увижу, то сумею вспомнить куда больше. А так я видел только его снимки.

– Ты хочешь от меня и другое, – сказала Зина. – Тебе нужны от меня и другие вещи, нужны даже больше, чем пляски.

– Я хочу узнать про твою власть над временем. Я хочу посмотреть, как ты заставляешь время остановиться, а затем бежать в обратную сторону. Это лучший из всех фокусов.

– Я же говорила, что за этим тебе нужно обратиться к отцу.

– Но ведь ты же можешь это сделать, – не сдавался Эммануил. – Можешь прямо здесь и сейчас.

– Могу, но не буду. Это повлияет на слишком многие вещи, и они никогда уже не вернутся к нормальному порядку. Как только они выбьются из ритма… Ладно, как-нибудь я это для тебя устрою. Я могу вернуть тебя назад, в до крушения. Только не знаю, стоит ли это делать, ведь тогда тебе придется пережить его снова, и это может тебе повредить. Ты, наверное, знаешь, что твоя мама была очень больна, я думаю, она все равно бы не выжила. А пройдет четыре года, и твоего отца разморозят.

– Ты точно это знаешь? – обрадовался Эммануил.

– Когда тебе будет десять лет, ты его увидишь. А сейчас он с твоей мамой, он любит возвращаться во время, когда впервые ее увидел. Она была страшной неряхой, и ему пришлось прибираться в ее куполе.

– А что это такое, «купол»? – спросил Эммануил.

– Здесь их не бывает, они специально для космоса. Для колонистов. Ведь это там, в космосе, началась твоя жизнь. Элиас тебе все это рассказывал, почему ты так плохо его слушаешь?

– Он человек, – сказал Эммануил. – Смертный.

– Нет, это не так.

– Он родился человеком, а затем я… – Эммануил помолчал, и к нему вернулся кусочек памяти. – Мне не хотелось, чтобы он умирал. Ведь правда мне не хотелось? И тогда я взял его к себе. Когда он и…

Он задумался, пытаясь сформировать в мозгу потерявшееся имя.

– Элайша, – подсказала Зина.

– Они все время ходили вместе, – продолжил Эммануил, – а потом я взял его к себе, и он послал часть себя Элайше, и поэтому он, в смысле Элиас, никогда не умер. Только это не настоящее его имя.

– Это его греческое имя.

– Так, значит, я все-таки что-то помню, – сказал Эммануил.

– Ты вспомнишь больше. Понимаешь, ты же сам установил растормаживающий стимул, который в нужный момент напомнит тебе все прежнее. И ты единственный, кому известен этот стимул. Даже Элиас и тот его не знает. И я не знаю, ты скрыл его от меня, когда ты был тем, чем ты был.

– Я и сейчас есть то, что я есть, – сказал Эммануил.

– Да, – кивнула Зина, – но с той оговоркой, что у тебя нарушена память. А это, – добавила она рассудительно, – не совсем одно и то же.

– Пожалуй что нет, – согласился мальчик. – Но ты же вроде сказала, что поможешь мне вспомнить.

– Есть разные виды воспоминания. Элиас может сделать так, чтобы ты кое-что вспомнил, я могу сделать, чтобы ты вспомнил больше, но только твой собственный растормаживающий стимул может сделать тебя тем, чем ты был. Это слово… наклонись поближе, потому что никто, кроме тебя, не должен его слышать. Нет, уж лучше я его напишу.

Зина взяла с ближайшего стола листок бумаги, карандаш и написала одно-единственное слово: HAYAH.

Глядя на это слово, Эммануил почувствовал, что к нему возвращается память, но она вернулась лишь на какую-то наносекунду и тут же – почти сразу – исчезла.

– Хайах, – сказал он, еле шевеля губами.

– Это священный язык, – пояснила Зина[6].

– Да, – кивнул Эммануил, – я знаю.

Это был иврит, сложное слово на иврите. Слово, от которого произошло Божественное Имя. Его охватило глубокое, сокрушительное благоговение, а еще он испугался.

– Не бойся, – сказала Зина.

– Мне страшно, – объяснил Эммануил, – потому что я на мгновение вспомнил.

И тогда я знал, подумал он, кто я такой.

Но снова забыл. К тому времени как они с девочкой вернулись на школьный двор, он уже этого не знал. И все же – как ни странно! – он знал, что недавно знал, знал и тут же забыл. Это словно, думал он, у меня не один разум, а два, один на поверхности, а другой в глубинах. Поверхностный был поврежден, а глубинный сохранился. Однако глубинный разум не может говорить, он закрыт. Навсегда? Нет, придет день, и его освободит некий стимул. Стимул, мною же и придуманный.

И нет сомнений, что он не просто не помнит, а по необходимости. Будь он способен восстановить в сознании все прошлые события, всю их сущность, государство нашло бы его и убило. У этого зверя было две головы: религиозная, кардинал Фултон Стейтлер Хармс, и научная по имени Н. Булковский. Но это были тени, фантомы. Для Эммануила не являлись реальностью ни Христианско-исламская церковь, ни Научная Легация. Он знал, что кроется за ними, Элиас все ему рассказал. Но и не расскажи ему Элиас, он все равно бы знал – он мог опознать Врага всегда и везде, под любым обличьем.

А вот эта девочка, Зина, она ставила его в тупик. Что-то с ней было не так. И ведь она совсем не лгала, не умела лгать. Он не наделил ее способностью обманывать; ее главной, первейшей чертой была правдивость. Чтобы разрешить все сомнения, нужно было просто ее спросить.

А пока что он полагал ее зиной, одной из них – тем более что она призналась уже, что пляшет. Ее имя, без всяких сомнений, происходило от «Дзяна», приобретавшего иногда форму «Зина».

Он догнал девочку и тихо сказал ей на ухо:

– Диана.

Она мгновенно повернулась – и преобразилась. Нос у нее стал совсем другим, и на месте девочки появилась зрелая женщина в бронзовой маске, сдвинутой на лоб так, что было видно лицо, греческое лицо; что же до маски – это была военная маска. Маска Паллады. На месте Зины появилась Паллада. Но он знал, что ее суть не там и не там, что все это лишь обличья, лишь формы, ею принимаемые. И все равно военная маска выглядела впечатляюще. А затем этот образ поблек и исчез, никем, кроме него, не увиденный. Эммануил знал, что она никогда не покажет его прочим людям.

– Почему ты назвал меня Дианой? – спросила Зина.

– Потому что это одно из твоих имен.

– Как-нибудь этими днями мы сходим в Сад, – сказала Зина. – Чтобы ты посмотрел зверей.

– Мне бы очень хотелось, – обрадовался Эммануил. – А где он? Сад?

– Здесь, – сказала Зина.

– Я его не вижу.

– Это ты сделал Сад, – сказала Зина.

– А вот я ничего такого не помню.

У него болела голова, и он сжал ее ладонями. Подобно отцу, подумал Эммануил, он делал то же самое, что делаю я сейчас. Вот только он не был моим отцом.

У меня нет отца, сказал он себе. Его наполнила боль, боль одиночества, а потом вдруг Зина исчезла, а с ней и школьный двор, и сама школа, и город – исчезло все. Он попытался сделать так, чтобы оно вернулось, но оно не возвращалось, и никакого времени не проходило. Исчезло даже время, даже оно. Я совсем забыл, думал он, и потому, что я забыл, все исчезло. Даже Зина, его художница и радость, не могла теперь ему напомнить; он вернулся в бескрайнюю пустоту. По лику пустоты, по бескрайности, медленно прокатился низкий рокочущий звук. Тепло стало зримым – при таком преобразовании частоты тепло стало светом, вот только свет этот оказался тускло-красным, зловещим. Эммануил посмотрел на свет и увидел, что он уродлив.

Отец, подумал он. Ты не…

Его губы шевельнулись, формируя короткое слово: HAYAH.

И мир вернулся.

Глава 5

– У тебя есть настоящий кофе? – спросил Элиас Тейт, с размаху рухнув на кучу Райбисовой грязной одежды. – Настоящий, а не эта гадость, которую втюхивает вам базовый корабль, – добавил он, брезгливо поморщившись.

– Есть немного, – сказала Райбис, – только я не помню где.

– Тебя часто тошнит? – спросил Элиас, всматриваясь в ее лицо. – Ежедневно и даже по несколько раз?

– Да, – кивнула Райбис и покосилась на Ашера; на ее лице было крайнее изумление.

– Ты беременна, – констатировал Элиас Тейт.

– Да я же сижу на химии! – возмутилась Райбис. – Меня выворачивает наизнанку из-за этих проклятых нейротоксита и предноферика.

– А ты спроси у компьютера, – посоветовал Элиас.

Райбис молчала.

– Кто ты такой? – спросил Херб Ашер.

– Бродячий дикарь, – ухмыльнулся Элиас.

– Откуда ты столько про меня знаешь? – спросила его Райбис.

– Я пришел, чтобы быть рядом с тобой, – сказал Элиас. – И теперь я все время буду с тобой. Так ты поговори с компьютером.

Райбис села к терминалу и вложила руку в паз медицинского анализатора.

– Мне не слишком-то хочется говорить тут с вами на эту тему, – сказала она, не поворачиваясь, – но только я еще девушка.

– Хватит, – сказал Херб Ашер, с ненавистью глядя на старика. – Убирайся отсюда.

– А может, сперва подождем, что скажет MED? – благодушно предложил Элиас.

Глаза Райбис наполнились слезами.

– Ужас какой-то, – всхлипнула она. – Сперва склероз, а теперь еще и это. Будто одной радости мало.

– Ей нужно вернуться на Землю, – сказал Элиас, повернувшись к Хербу Ашеру. – Власти не станут препятствовать. По закону эта болезнь является достаточной причиной.

– Я беременна? – убито спросила Райбис у компьютера, переключенного теперь на линию MED.

Молчание. А потом компьютер бесстрастно произнес:

– Мисс Ромми, вы на четвертом месяце беременности.

Райбис встала, подошла к иллюминатору и устремила взгляд в занесенную метановым снегом даль. Все молчали.

– Это Ях, да? – спросила она в конце концов.

– Да, – подтвердил Элиас.

– И так было задумано испокон веку? – спросила Райбис.

– Да, – подтвердил Элиас.

– А мой рассеянный склероз не более чем юридический повод, позволяющий мне вернуться на Землю.

– И благополучно пройти иммиграционный контроль, – добавил Элиас.

– И вы, – сказала Райбис, – знаете про это все до последней мелочи. А он, – продолжила она, указав на Ашера, – скажет, что это его ребенок.

– Так и будет, – кивнул Элиас, – и он полетит вместе с тобой. И я тоже с вами полечу. Тебя доставят в Чеви-Чейс, в Бетесдинский военно-морской госпиталь. Из-за крайней серьезности твоего состояния мы полетим прямым экстренным рейсом. И стартуем как можно скорее. У тебя уже есть все документы, нужные, чтобы подать запрос на возвращение домой.

– Это Ях подстроил мне эту болезнь? – спросила Райбис.

Элиас замялся, но в конце концов все же кивнул.

– Так что же это все такое? – взвилась Райбис. – Диверсия? Тайная операция? Вы задумали протащить контрабандой…

– Десятый римский легион. – В голосе Элиаса звенели горечь и злоба.

– Масада, – кивнула Райбис. – Семьдесят третий год от Рождества Христова, верно? Так я и думала. Я начала подозревать, как только услышала от клема про это горное божество на пятой станции.

– Он проиграл, – сказал Элиас. – В десятом легионе было пятнадцать тысяч закаленных солдат. И все равно Масада продержалась почти два года. А ведь там, за ее стенами, было меньше тысячи евреев, считая женщин и детей.

– Масада – это еврейская крепость, – пояснила Райбис ничего не понимавшему Ашеру. – Она пала, и только семеро женщин и детей пережили ее падение. Они спрятались в подземном водоводе[7]. А потом Яхве, – добавила она, – был изгнан с Земли.

– Да, – кивнул Элиас, – и у людей пропала надежда.

– Что это вы тут такое обсуждаете? – удивленно спросил Херб Ашер.

– Мы обсуждаем фиаско, – бросил Элиас Тейт.

– А теперь он, Ях, насылает на меня тошноту, чтобы потом… – Райбис на мгновение задумалась. – А он что, происходит из этой звездной системы? Или его сюда изгнали?

– Его сюда изгнали, – подтвердил Элиас. – На Землю пала черная тень, тень зла. Она не дает ему вернуться.

– Господу? – поразилась Райбис. – Господа сделали изгнанником? И Он не в силах вернуться на Землю?

– Люди Земли про это не знают, – сказал Элиас Тейт.

– Но вы-то знаете, верно? – вмешался Херб Ашер. – Откуда вы все это знаете? Почему вы так много знаете? Кто вы такой?

– Меня звать Илия, – сказал Элиас Тейт.

Они сидели за столом и молчали. Райбис даже не пыталась скрыть свое бешенство и практически не участвовала в разговоре.

– А что беспокоит тебя больше всего? – обратился к ней Элиас Тейт. – Тот факт, что Ях был изгнан с Земли, что враг нанес ему поражение, или то, что тебе нужно будет вернуться на Землю, пронося его внутри себя?

– Меня беспокоит необходимость оставить эту станцию, – рассмеялась Райбис.

– Тебе оказана высокая честь, – наставительно промолвил Элиас.

– Честь, от которой меня выворачивает наизнанку, – горько заметила Райбис. Ее рука, подносившая чашку к губам, мелко подрагивала.

– Но ты понимаешь, кто кроется в твоем чреве? – не отступал Элиас.

– Да что же я, совсем дура?

– Ты не очень-то впечатлилась, – заметил Элиас.

– У меня были собственные планы на свою жизнь.

– Мне кажется, вы как-то узко к этому подходите, – сказал Херб Ашер. Элиас и Райбис вздрогнули и вскинули на него глаза как на постороннего, без спросу вмешавшегося в важную беседу. – Но, может, я не все тут понимаю, – закончил он упавшим голосом.

– Ничего. – Райбис похлопала Ашера по руке. – Я и сама тут мало что понимаю. Почему именно я? Я задала этот вопрос, когда свалилась со склерозом. Почему я? Почему ты? Ведь тебе тоже придется оставить свой купол, а заодно с ним и записи Линды Фокс. И возможность круглыми сутками валяться в койке, не делая ровно ничего, поставив аппаратуру на автоматику. Боже милосердный. В книге Иова все это ясно описано – кого Господь больше любит, над тем Он и больше измывается.

– Мы отправимся втроем на Землю, – сказал Элиас, – и там ты дашь рождение сыну, Эммануилу. Ях спланировал это еще до начала времен, до падения Масады и до разрушения Храма. Он предвидел свое поражение и сделал все, чтобы выправить ситуацию. Бога можно победить, но лишь на время. Божье лекарство всегда сильнее недуга.

– Felix culpa, – сказала Райбис.

– Да, – согласился Элиас. – Это значит «счастливая оплошность», в смысле падения, первородного греха, – объяснил он Ашеру. – Не будь падения, не было бы, надо думать, и Воплощения, не родился бы Христос.

– Католическая доктрина, – задумчиво проговорила Райбис. – Вот уж никогда не думала, что она будет иметь ко мне самое прямое отношение.

– Но разве Христос не победил силы зла? – удивился Херб Ашер. – Он же сказал: «Я победил мир»[8].

– Видимо, он ошибался, – криво усмехнулась Райбис.

– С падением Масады, – сказал Элиас, – все пропало. Напрасно считается, что в первом веке от Рождества Христова Бог вошел в историю – Он покинул историю. Миссия Христа оказалась провальной.

– Вы же совершенно невероятный старец, – сказала Райбис. – Скажите, Элиас, сколько вам лет? Думаю, около четырех тысяч. Вы можете смотреть на вещи в очень далекой перспективе, а я на это не способна. Так, получается, вы все время знали про неудачу Первого Пришествия? Знали две тысячи лет?

– Как Господь предвидел первоначальное падение, ровно так же Он предвидел, что Иисус будет отвергнут. Господу все известно заранее.

– Ну а что Ему известно теперь? – прищурилась Райбис. – Он знает, что будет с нами?

Элиас молчал.

– Нет, Он не знает, – сама себе ответила Райбис.

– Это… – Элиас замялся и смолк.

– Последняя битва, – закончила за него Райбис. – И в ней все может склониться как в ту, так и в другую сторону, верно?

– Но в конечном итоге Бог непременно победит, – возразил Элиас. – Ему все известно наперед, и с абсолютной точностью.

– Из того, что Он все знает, совсем не следует, что Он все может, – упрямо качнула головою Райбис. – Послушайте, я ведь правда очень плохо себя чувствую. Сейчас глубокая ночь, а я так ни минутки и не поспала, и это при том, что за день я вымоталась, и меня тошнит, и вообще… – Она безнадежно махнула рукой. – А что касается отъезда, не кажется ли вам, что беременная девушка вызовет у иммиграционных врачей, мягко говоря, недоумение.

– Я думаю, – заговорил Херб Ашер, – это и есть основная проблема. Именно поэтому я должен жениться на тебе и отправиться вместе с тобой на Землю.

– А вот я совсем не собираюсь выходить за тебя замуж. Да и с какой бы стати, если мы практически не знакомы, – вскинулась Райбис. – Выйти за тебя замуж? Ты это шутишь или всерьез? Сперва у меня рассеянный склероз, потом эта беременность… Черт вы вас побрал, вас обоих! Убирайтесь отсюда и оставьте меня в покое. Я говорю вполне серьезно. Ну почему я не заглотила все эти таблетки секонакса, пока была такая возможность? А впрочем, у меня ведь и не было такой возможности, за мной следил Ях. Без его ведома не упадет на землю ни один воробей, ни один волос с наших голов. Извините, что забыла.

– А нет ли у тебя виски? – спросил Херб Ашер.

– Ну просто прелесть! – возмутилась Райбис. – Вы-то, конечно, можете тут нажраться, а вот смогу ли я? С моим рассеянным склерозом и каким-то там ребенком в животе? Я вот тут принимала ваши… – она бросила на Элиаса Тейта полный ненависти взгляд, – принимала ваши мысли на свой телевизор и по глупости считала, что это какой-то ужастиковый сериал, выковырянный из носа фомальгаутскими писаками, то есть чистейший вымысел. Пауки намыливались оторвать вам голову. Это что же, вот такие-то у вас подсознательные фантазии? И вы говорите от имени Яхве? – От ее лица отхлынула вся краска. – Я произнесла Священное Имя. Простите.

– Ничего, – успокоил ее Элиас, – христиане все время его произносят.

– Но я-то еврейка. Потому-то я и вляпалась в эту историю, что тут непременно нужна была еврейка. Будь я язычницей, Ях ни за что бы меня не выбрал. Успей я с кем-нибудь хоть раз переспать… – Райбис на секунду смолкла. – Божественный промысел отличается какой-то изощренной жестокостью, – закончила она. – В нем нет ни капли романтики, одна жестокость.

– Тут не до романтики, – вздохнул Элиас. – Слишком уж многое стоит на кону.

– Многое? – переспросила Райбис. – А что именно?

– Мир существует лишь потому, что Ях его помнит.

Херб Ашер и Райбис недоуменно молчали.

– Если Ях забудет, мир исчезнет, – пояснил Элиас.

– А Он что, может забыть? – поинтересовалась Райбис.

– Ему еще предстоит забыть, – отвел глаза Элиас.

– Иначе говоря, Он все-таки может забыть, – подытожила Райбис. – Тогда понятно, для чего вся эта суматоха. Вы объяснили это достаточно ясно. Понятно. Ну что ж, если так… – Она пожала плечами и с задумчивым видом отпила из чашки. – Значит, все держится на Яхе. Если бы не Он, меня бы не было. Да и вообще ничего бы не было.

– Его имя означает «Тот, кто дает существование всему сущему», – пояснил Элиас.

– Всему, не исключая и зла? – спросил Херб Ашер.

– По этому вопросу в Писании сказано:

 

Дабы узнали от восхода солнца

и от запада, что нет, кроме Меня;

Я Господь, и нет иного.

 

 

Я образую свет и творю тьму,

Делаю мир и произвожу бедствия;

Я, Господь, делаю все это.

 

– А где это сказано? – спросила Райбис.

– Исаия, глава сорок пятая.

– «Делаю мир и произвожу бедствия», – задумчиво повторила Райбис. – «Творяй мир и зиждай злая».

– Значит, вы знаете этот стих. – Элиас взглянул на нее с чем-то вроде интереса.

– В такое трудно поверить, – сказала Райбис.

– Не забывайте про единобожие, – резко бросил Элиас.

– Да, – кивнула Райбис. – В этом суть единобожия. И все равно это жестоко. Жестоко то, что происходит со мною сейчас, а сколько еще впереди. Я хотела бы выйти из этой игры, но не имею такой возможности. Никто не спрашивал меня вначале, никто не спрашивает и сейчас. Ях знает наперед все грядущее, а я знаю лишь то, что там меня ждут новые и новые порции жестокости, страданий и рвоты. Для меня служение Господу оборачивается тошнотой и необходимостью ежедневно делать себе уколы. Я кажусь себе чем-то вроде больной крысы, запертой в клетку. И это сделал со мною Он. У меня нет ни веры, ни надежды, а у Него нет любви, одна только сила. Бог – это синоним силы, никак не больше. Ну и ладно, я сдаюсь. Мне уже все равно. Я сделаю все, к чему меня принуждают, хотя и знаю, что это меня убьет. Ну как, договорились?

Мужчины молчали и отводили глаза.

– Сегодня Он спас тебе жизнь, – сказал в конце концов Херб Ашер. – Это Он прислал меня сюда.

– Добавь к этому пять центов, и как раз наберется на чашку каффа, – невесело откликнулась Райбис. – Кому, как не Ему, обязана я этой болезнью?

– Но теперь-то Он тебе помогает.

– Знать бы вот только зачем.

– Чтобы освободить бессчетное множество живых существ, – вмешался Элиас.

– Египет, – безнадежно вздохнула Райбис. – Египет и работа на лепке кирпичей. Каждый раз одно и тоже. Ну почему освобождение опять и опять оборачивается новым рабством? Есть ли у нас хоть какая надежда на полное, окончательное освобождение?

– Вот это как раз и будет окончательным освобождением, – сказал Элиас.

– Только меня вот оно не коснется, – саркастически усмехнулась Райбис. – Я пала в борьбе.

– Пока еще нет, – качнул головою Элиас.

– Ну так вскоре паду.

– Возможно. – По суровому лицу Элиаса Тейта невозможно было понять, что он думает.

И вдруг неизвестно откуда прозвучал низкий рокочущий голос:

– Райбис, Райбис.

Райбис вскрикнула и беспомощно огляделась по сторонам.

– Не бойся, – сказал голос. – Ты пребудешь в своем сыне. Теперь ты не умрешь никогда, даже по скончании века.

Райбис уронила лицо в ладони и тихо, почти беззвучно заплакала.

Позднее, когда в школе кончились уроки, Эммануил решил еще раз опробовать герметическое преображение, чтобы лучше познакомиться с окружающим миром.

Для начала он ускорил свои внутренние биологические часы, так что мысли его побежали все быстрее и быстрее; он словно несся по туннелю линейного времени, все ускоряясь, пока скорость не достигла огромной величины. После этого он сперва увидел плывущие в пространстве цветовые пятна, а затем неожиданно встретил Стража, иначе говоря – Григона, преграждавшего путь между Нижним и Верхним Пределами. Григон предстал ему в виде оголенного женского торса, находившегося так близко, что до него можно было дотронуться. Далее он стал двигаться со скоростью Верхнего Предела, так что Нижний Предел перестал быть сущностью и превратился в процесс. Он развивался нарастающими слоями в отношении 31,5 миллиона к одному, считая по временноˆй шкале Верхнего Предела.

Так что теперь он наблюдал Нижний Предел не как некое место, но как прозрачные картины, сменявшие друг друга с огромной, головокружительной частотой. Это были внепространственные формы, вводившиеся в Нижний Предел, чтобы стать там реальностью. Теперь он был всего лишь в одном шаге от герметического преображения. Последняя картина замерла, и время для него исчезло. Даже с закрытыми глазами он видел комнату, в которой сидел; бегство закончилось, он ускользнул от того, что его преследовало. Это означало, что его нейронная балансировка безупречна и что его эпифиз воспринимает при посредстве одного из ответвлений глазного нерва свет и содержащуюся в нем информацию.

Какое-то время он просто сидел, хотя выражение «какое-то время» ничего уже больше не означало. А затем, шаг за шагом, произошло преображение. Он увидел вне себя структуру, оттиск своего мозга, он был внутри мира, сотворенного из его мозга, то тут, то здесь струились потоки информации, подобные живым красносияющим ручейкам. Теперь он мог протянуть руку и потрогать свои мысли в их изначальном виде, до того как они стали мыслями. Комната была наполнена их огнем, во все стороны расстилалось необъятное пространство – объем его собственного мозга, ставший для него внешним.

Затем он интроецировал внешний мир, так что теперь Вселенная пребывала внутри его, а его мозг – вне. Его мозг заполнил пространство неизмеримо большее, чем то, в котором пребывала прежде Вселенная. Он знал теперь предел и меру всего сущего и мог управлять миром, который стал его частью. Он успокоил себя и расслабился и тогда увидел очертания комнаты, кофейный столик, кресла, стены и картины на них – призрак внешнего мира, пребывавшего вне его. Он взял со столика книгу и открыл ее. В книге он нашел свои собственные мысли, обретшие печатную форму. Напечатанные мысли были упорядочены вдоль временноˆй оси, которая стала теперь пространственной, единственной осью, вдоль которой было возможно движение. Он мог наблюдать, словно в голограмме, различные века своих мыслей; самые недавние выходили ближе всего к поверхности, древние же лежали в глубине под многослойными напластованиями.

Он созерцал внешний себе мир, который свелся теперь к скупым геометрическим формам, преимущественно квадратам, с Золотым Прямоугольником в качестве двери. Ничто не двигалось, за исключением сцены за дверью, где его мать играла и веселилась среди старых, неухоженных зарослей роз на знакомой ей с младенчества ферме; она улыбалась, и глаза ее сияли счастьем.

Теперь, думал Эммануил, я изменю мир, включенный мною внутрь меня. Он взглянул на геометрические формы и позволил им чуть-чуть наполниться материей. Пролежанная синяя кушетка, предмет нежной любви Элиаса, медленно поднялась на дыбы, ее очертания поплыли и начали меняться. Эммануил освободил ее от причинно-следственных связей, и она прекратила быть пролежанной, сплошь в пятнах от пролитого каффа кушеткой и стала вместо этого хепплуайтовским шкафчиком с полупрозрачными, костяного фарфора тарелками, чашками и блюдцами на темных, красного дерева полках.

Он восстановил – до некоторой степени – время и увидел, как Элиас Тейт бродит по комнате, то входит, то выходит; он увидел слои бытия, спрессованные в последовательность вдоль временной оси. Хепплуайтовский шкафчик присутствовал лишь в недолгой группе слоев. Сперва он сохранял пассивную – либо отсутствие, либо покой – моду существования, а затем был втянут в активную – либо присутствие, либо движение – моду и примкнул к перманентному миру филогонов на равных правах со всеми представителями этого класса, пришедшими прежде. Теперь в его вселенском мозге хепплуайтовский шкафчик, наполненный великолепной, костяного фарфора, посудой, навечно стал неотъемлемой частью реальности. С ним никогда уже не произойдет никаких изменений, и никто, кроме него, его больше не увидит. Для всех прочих он остался в прошлом.

Он завершил преображение заклинанием Гермеса Трисмегиста: Verum est… quod inferius est sicut quod superius et quod superius est sicut quod inferius, ad perpetranda miracula rei unius.

Что означало: «Истинно говорю, то, что внизу, подобно тому, что вверху, а то, что вверху, подобно тому, что внизу. И все это только для того, чтобы совершить чудо одного-единственного».

Эти слова были когда-то начертаны на Изумрудной скрижали, врученной Марии Пророчице, сестре Моисея, самим Техути[9], который был изгнан из Пальмового Сада, но прежде успел дать всем тварям имена.

То, что внизу, – его собственный мозг, микрокосм – стало макрокосмом, и теперь он, микрокосм, содержал в себе макрокосм, иначе говоря, то, что вверху.

Теперь, осознал Эммануил, я занимаю весь мир, я везде, и везде в равной степени. А значит, я стал Адамом Кадмоном, Первочеловеком. Движение в трех пространственных измерениях стало для него невозможным, ведь он и так уже был во всех местах и двигаться ему было некуда. Единственная возможность движения, единственная возможность изменения реальности лежала вдоль временной оси; он сидел, созерцая мир филогонов, миллиарды филогонов, возникавших, взраставших и завершавшихся, движимых диалектикой, подлежащей всем преображениям. Это его радовало, вид многосложной сети филогонов был приятен для глаза. Это был Пифагоров космос, гармоничное соположение всех вещей, каждая на своем, единственно верном месте, каждая вечна и нерушима.

Теперь я вижу то, что видел Плотин. Более того, я воссоединил внутри себя разобщенные сферы, я вернул Эн-Софу Шехину. Но лишь ненадолго и лишь локально. Только в микроформе. Все вернется к тому, что было прежде, как только я сниму свое воздействие.

– Просто думаю, – сказал он вслух.

Это Элиас вошел в комнату, спросив с порога:

– Чем это ты тут занимаешься?

Причинность обратилась; он сделал то, что умела Зина: заставил время бежать назад. Он расхохотался от радости и тут же услышал звон колокольчиков.

– Я видел Чинват, – сказал Эммануил. – Узенький мост. Я мог его пройти.

– Ты не должен это делать, – предостерег Элиас.

– А что означают колокольчики? – спросил Эммануил. – Колокольчики, звенящие вдали.

– Когда ты слышишь отдаленный звон колокольчиков, это значит, что близок Саошьянт[10].

– И еще Спаситель, – сказал Эммануил. – Кто он, Спаситель?

– Это, наверное, ты, – ответил Элиас.

– Иногда мне просто не терпится вспомнить.

Он все еще слышал далекий, очень размеренный звон колокольчиков и знал, что их раскачивает ветер пустыни. Пустыня с ним говорила. Пустыня пыталась ему напомнить голосом колокольчиков.

– Кто я такой? – спросил он у Элиаса.

– Я не могу сказать.

– Но ты ведь знаешь.

Элиас кивнул.

– Если ты скажешь, – пообещал Эммануил, – сразу исчезнет масса трудностей.

– Ты должен сказать это сам. Когда придет время, ты узнаешь и ты скажешь.

– Я начинаю догадываться, кто я такой, – неуверенно начал мальчик. – Я…

Элиас улыбнулся.

* * *

Она слышала голос, звучавший в ее утробе. Какое-то время ей было страшно, а потом стало грустно, она часто плакала и почти все время ощущала тошноту – эта мука ее так и не отпустила. Что-то я не помню, думала она, чтобы об этом писалось в Библии. Чтобы Марию по утрам тошнило. А у меня, надо думать, скоро появятся отеки и пигментные пятна. И про это там тоже ни полслова.

Отличное вышло бы граффити, только где его написать, сказала она себе. У ДЕВЫ МАРИИ НЕ БЫЛО ПИГМЕНТНЫХ ПЯТЕН. Она состряпала себе обед из синтетической баранины и синтетического зеленого горошка. Сидя в одиночестве за столом, она бездумно смотрела в иллюминатор на унылую заснеженную равнину. Нужно прибраться в этом свинарнике, думала она, обязательно нужно. И не откладывая, пока Элиас с Хербом не вернулись. И вообще мне нужно составить список того, что мне нужно сделать.

А в первую очередь мне нужно понять ситуацию. Он уже внутри меня. Это уже случилось.

Мне нужен другой парик, решила она. Для возвращения. Какой-нибудь получше этого. Можно попробовать светлый, он подлиннее и попышнее. Черт бы побрал эту химию, подумала она. Если недуг тебя не доконает, так уж лечение – точно. Обычная история, болезнь хуже лекарства. Нет, что-то я здесь вроде перепутала. Господи, ну до чего же мне плохо.

Она с отвращением возила по тарелке холодную безвкусную синтетическую еду, и вдруг у нее возникла странная мысль. А что, подумала она, если все это подстроили клемы? Мы вторглись на их планету, и теперь они сражаются против захватчиков. Они разобрались, что наша концепция Бога связана с непорочным зачатием, и решили его симулировать!

Хорошенькая симуляция, горько усмехнулась она. Но все-таки подумаю, сказала она себе. Они читали наши мысли или наши книги – не важно, каким образом, – а затем решили нас обмануть. И то, что внутри меня, – это просто компьютерный терминал или, что уж там, навороченный радиоприемник. Ну так и вижу, как меня встречают на иммиграционном контроле. «У вас есть что-нибудь, что следует занести в декларацию, мисс?» – «Только радиоприемник». Но вот только, думала она, где же он, этот самый приемник? «Я не вижу никакого приемника». – «Его сразу не увидишь, нужно хорошенько присмотреться». Нет, подумала она, это скорее по части таможенников, а не иммиграционного контроля. «А какова заявленная стоимость этого приемника, мисс?» – «Тут сразу и не скажешь, – ответила она сама себе. – Хотите верьте, хотите нет, но он совершенно уникален. Такие на каждом углу не валяются».

Наверное, решила она, мне нужно помолиться.

Ях, сказала она, я слаба, больна и перепугана, и мне очень не хотелось бы ввязываться в эту историю. Контрабанда, добавила она про себя, я влипла в историю с контрабандой. «Леди, пройдите, пожалуйста, в это помещение. Мы вынуждены провести полный личный досмотр. Наша сотрудница придет с минуты на минуту, а пока вы можете посидеть и почитать журнал». Я скажу им, что это просто возмутительно, подумала она. «Как? Почему? На каком основании!» Деланое возмущение. «Что вы обнаружили внутри? Внутри меня? Вы, наверное, шутите. Нет, у меня нет ни малейшего представления, как оно там оказалось. Чудесам нет предела».

Она сидела за столом, силком заталкивая в себя пищу, и мало-помалу впала в полулетаргическое состояние, сходное с тем, какое бывает при обучении во сне. Вызревавший в ее утробе зародыш начал разворачивать перед ней картину, увиденную чуждым, не таким, как у нее, разумом.

Вот так это видится им, поняла она. Властителям мира. То, что она видела их глазами, было чудовищно. Христианско-исламская церковь и Научная Легация – их страх был в корне отличен от ее страха; ее страх был связан с трудом и опасностью, с тем, что от нее требовалось непомерно много. В то время как они… Она увидела, как они советуются с Большим Болваном, компьютерной системой, обрабатывавшей всю информацию Земли, огромным искусственным интеллектом, без которого правительство не делало ни шага.

Проанализировав поступившую информацию, Большой Болван сообщил правительственным чиновникам, что, несмотря на строгий иммиграционный контроль, на Землю было провезено нечто чудовищное; Райбис явственно ощутила обуявший их ужас, ощутила их отвращение. Это просто невероятно, думала она. Смотреть на Господа, Вседержителя Вселенной, глазами этих людей, видеть в Нем нечто чуждое. Как может быть чуждым Бог, сотворивший все сущее? Это они чуждые, осознала она, они – не Его подобие, вот что хочет сказать мне Ях. Я всегда считала – нас всегда так учили, – что человек есть подобие Бога. Это нечто вроде залога взаимной приязни. А эти, они же действительно верят в себя. Они искренне не понимают. Чудовище из далекого космоса, думала она. Мы не должны ни на секунду расслабляться, не должны терять бдительность, чтобы оно не просочилось через иммиграционный контроль. Какая чушь у них в головах, как далеки они от понимания. И они убьют моего ребенка, думала она. Это немыслимо, но это так. И никто не сможет довести до их сознания, что же такое они сделали. Вот так же думали про Иисуса члены синедриона. Обычный зелот, ничем не лучше прочих. Она закрыла глаза.

Они живут в грошовом фильме ужасов, думала она. В страхе перед младенцами есть что-то нездоровое. В том, что они, любой из них, вызывают у тебя ужас и отвращение. Я не хочу больше это видеть, сказала она себе. Увольте меня от этого зрелища, с меня достаточно.

Я уже все поняла.

И я поняла, думала она, почему это было нужно. Потому, что они видят мир так, как они его видят. Они молятся, они принимают решения, они защищают свой мир, защищают его от враждебных вторжений. Для них это враждебное вторжение. Они не в своем уме, они хотят убить Бога, их создавшего, так не поступает ни одно разумное существо. И не потому Христос умер на кресте, что Он хотел очистить людей, Он был распят потому, что они были не в своем уме, они видели мир, как только что видела я. В кривом, издевательском зеркале бреда.

Они думают, что поступают правильно.

Глава 6

– А у меня есть что-то для тебя, – сказала девочка Зина.

– Подарок? – доверчиво спросил Эммануил и протянул руку.

Обычная детская игрушка. Информационная дощечка, какая есть у любого юного гражданина. Он ощутил острое разочарование.

– Мы сделали ее специально для тебя, – сказала Зина.

– Зачем? – Он повертел дощечку в руках. Автоматические заводы выпускали их сотнями тысяч, и во всех дощечках были одни и те же микросхемы. – Мистер Плаудет уже дал мне такую. Они подключены к школе.

– Мы делаем свои иначе, – сказала Зина. – Возьми ее. Скажи, что это та, которую дал тебе мистер Плаудет, он не сможет отличить их друг от друга. Видишь? Мы даже поставили тут название фирмы.

Она скользнула пальцем по буквам IBM.

– Но по правде-то это не IBM, – уточнил Эммануил.

– Конечно же нет. Ты включи ее.

Он дотронулся до еле заметного выступа. На светло-серой поверхности дощечки вспыхнуло огненно-красное слово:

ВАЛИС

– Это тебе вопрос на первый случай, – сказала Зина. – Разобраться, что такое ВАЛИС. Дощечка ставит тебе задачу на первом уровне, иначе говоря, она будет давать подсказки, если ты попросишь.

– Матушка Гусыня, – сказал Эммануил.

Слово ВАЛИС исчезло, сменилось другим:

ГЕФЕСТ

– Киклопы, – мгновенно откликнулся Эммануил.

– Ну и шустрый же ты, – рассмеялась Зина.

– А с чем она связана? Надеюсь, не с Большим Болваном. – Большой Болван не вызывал у него особого доверия.

– Возможно, она сама тебе скажет.

Теперь на дощечке горело слово:

ШИВА

– Киклопы, – повторил Эммануил. – Это просто фокусы. Эту штуку смастерила свита Дианы.

Девочка вздрогнула и перестала улыбаться.

– Извини, – заторопился Эммануил, – я никогда больше не скажу этого вслух, ну ни разу.

– Отдай мне дощечку. – Зина требовательно протянула руку.

– Я отдам, если она сама мне скажет, чтобы я отдал. – И Эммануил нажал на выступ.

НЕТ

– Ладно, – кивнула Зина, – я оставлю тебе дощечку. Только ты совсем не понимаешь, что она такое, ее же не свита сделала. Нажми там этот квадратик.

Он послушно нажал.

ДО СОТВОРЕНИЯ МИРА

– Я… – сказал Эммануил и запнулся.

– Ты еще все вспомнишь, – успокоила его Зина. – С помощью этой штуки. Пользуйся ею, и почаще. А Элиасу, пожалуй, не рассказывай. Он может не понять.

Эммануил промолчал, тут уж он как-нибудь сам разберется. Нельзя, чтобы кто-то другой что-то за него решал. И к тому же он, в общем-то, доверял Элиасу. А вот доверял ли он Зине? Да не то чтобы очень. Он чувствовал в ней множество разноплановых природ, щедрое изобилие самых различных личностей. Когда-нибудь он попробует отыскать среди них истинную; она есть, она там точно есть, но фокусы ее скрывают. И кто же это, спросил он себя, устраивает такие фокусы? Что за существо этот фокусник? Он нажал на квадратик.

ПЛЯСКИ

Он молча кивнул. Ну да, конечно же, пляски были верным ответом. Внутренним взором он видел, как она пляшет вместе со всей своей свитой, как сжигают они траву своими стопами и вселяют в сердца людей смятение. Со мной такое не выйдет, сказал он себе. Пусть даже ты управляешь временем. Потому что я тоже управляю временем. Может, даже и получше твоего.

Вечером за ужином он заговорил с Элиасом Тейтом про ВАЛИС.

– Своди меня на него, – попросил Эммануил.

– Это очень старое кино, – покачал головой Элиас. – Очень старое.

– Тогда можно хотя бы добыть кассету? В библиотеке или еще где. А что это значит – ВАЛИС?

– Всемирная активно-логическая интеллектуальная система, – сказал Элиас. – Это кино – сплошная выдумка. Его снял некий рок-певец в самом конце двадцатого века. Его звали Эрик Лэмптон, но сам он называл себя Матушка Гусыня. Для саундтрека была использована синхроническая музыка Мини, оказавшая большое влияние на всю позднейшую музыку, вплоть до современной. Эта музыка действовала на сублиминальном уровне, именно она доносила до зрителя большую часть заложенной в фильме информации. Действие развивается в альтернативных США, где президентствует человек по имени Феррис Ф. Фримонт.

– Так что же все-таки такое этот ВАЛИС? – спросил Эммануил.

– Искусственный спутник, проецирующий голограмму, которую там принимают за реальность.

– То есть фактически – генератор реальности.

– Да, – кивнул Элиас.

– А эта реальность, она настоящая?

– Нет, я же сказал, что это голограмма. Спутник может заставить людей увидеть все, что ему только заблагорассудится. В этом и состоит главный смысл фильма, он детально исследует силу иллюзий и внушения.

Перейдя в свою комнату, Эммануил взял со стола полученную от Зины дощечку и нажал на квадратик.

– Что ты там делаешь? – спросил за его спиной Элиас.

На дощечке светилось короткое слово:

НЕТ

– Она управляется правительством, – сказал Элиас, – так что нет смысла о чем-то ее спрашивать. Я так и знал, что Плаудет подсунет тебе такую штуку. Дай ее мне. – Он потянулся к дощечке.

– Зачем? – удивился Эммануил. – Пускай у меня останется.

– Господи, на ней же написано IBM, так прямо и написано большими буквами! Так что же ты хочешь, чтобы она тебе сказала? Правду? Да когда же такое было, чтобы государство говорило людям правду? Они убили твою мать и засунули твоего отца в низкотемпературный анабиоз. Какого черта, давай ее сюда, и забудем об этом.

– Если забрать у меня эту дощечку, – не уступал Эммануил, – мне тут же дадут другую такую же.

– Да, пожалуй что и так. – Элиас опустил руку. – Только ты не верь ее россказням.

– Она говорит, что ты не прав насчет ВАЛИСа.

– Это в каком же смысле?

– Она просто сказала «нет», а больше ничего, – пожал плечами Эммануил и снова нажал на квадратик.

ТЫ

– А какого черта это значит? – удивился Элиас.

– Не знаю, – признался Эммануил и тут же подумал: я все-таки буду с ней разговаривать.

А еще он подумал: она меня обманывает. Она танцует над тропинкой, как болотный огонек, уводя меня прочь, все дальше и дальше, в глубины тьмы. А затем, когда тьма сомкнется со всех сторон, болотный огонек моргнет и потухнет. Я знаю тебя, думал он дощечке, я знаю твои повадки. Я не последую за тобой, это ты должна прийти ко мне.

Он нажал на квадратик.

СЛЕДУЙ ЗА МНОЙ

– Туда, откуда нет возврата, – сказал Эммануил.

После ужина он провел некоторое время за голоскопом, изучая драгоценнейшую из вещей Элиаса: Библию, изложенную в многослойной голограмме, каждый слой – своя эпоха. При такой подаче Писание образовывало трехмерный космос, его можно было читать и разглядывать под любым углом. Меняя угол наблюдения, из него можно было извлекать самые различные смыслы; таким образом, Писание выдавало бесконечное количество непрерывно менявшейся информации. А еще оно становилось изумительным, глаз не оторвать, произведением искусства; всю его толщу пронизывали золотые и красные сполохи, перемешанные с синими как небо прядями.

Цветовая символика была отнюдь не произвольной, но восходила к раннесредневековой романской живописи. Красный цвет символизировал Отца, синий – Сына, ну а золото, конечно же, было цветом Духа Святого. Зеленый означал новую жизнь избранных, фиолетовый – скорбь, коричневый – страдание и долготерпение, белый – свет, и, наконец, черный означал силы тьмы, смерть и греховность.

И каждый из этих цветов находил свое место в упорядоченной по времени голограмме Библии. В связи с различными сегментами текста образовывались, изменялись и взаимонакладывались сложнейшие послания. Эммануил никогда не уставал разглядывать эту голограмму; для него, как и для Элиаса, это была главнейшая из диаграмм, далеко превосходившая все прочие. Христианско-исламская церковь не одобряла перевод Библии в цветокодированные голограммы, а потому был принят закон, запрещавший их производство и продажу; Элиас изготовил свою сам, не испрашивая ничьего разрешения.

И это была открытая голограмма, в нее можно было вводить новую информацию. Эммануил не раз задумывался над этим обстоятельством, но к Элиасу с расспросами не лез. Он чувствовал, что здесь кроется какой-то секрет, что Элиас ему не ответит, так что нет смысла и спрашивать.

Зато он мог при желании набрать на присоединенной к голограмме клавиатуре несколько ключевых слов из Писания, после чего голограмма разворачивалась так, чтобы подать выделенную цитату с наиболее удобной точки зрения. Весь текст Библии фокусировался на связях с напечатанной информацией.

– А что, если я введу в нее что-нибудь новое? – спросил он однажды Элиаса.

– И не думай о таком, – резко ответил Элиас.

– Но технически это возможно.

– Возможно, но так не делают.

Мальчик часто задумывался над этим разговором.

Он, конечно же, знал, почему Христианско-исламская церковь запрещает переводить Библию в цветокодированную голограмму. Приноровившись, можно научиться медленно, постепенно поворачивать временнуˆю ось, ось истинной глубины, таким образом, чтобы взаимоналожился ряд далеких друг от друга слоев и появилась возможность прочитать в них поперечное, новое послание. Ты вступал в диалог с Писанием, и оно оживало, становилось активным организмом, никогда не повторявшим свою форму в точности. Нетрудно понять, что Христианско-исламская церковь стремилась держать Библию и Коран навеки замороженными. Если Писание ускользнет из-под контроля, на монополии церкви будет поставлен крест.

Ключевым фактором было взаимоналожение, и ничто, кроме голограммы, не позволяло осуществить его достаточно тонким и эффективным образом. Однако он знал, что когда-то давным-давно этот способ расшифровки уже применялся к Писанию. Элиас, которого он попытался порасспросить, проявил явное нежелание обсуждать эту тему, и мальчик ее оставил.

А год назад приключился весьма неприятный случай, приключился в церкви, когда Элиас привел туда мальчика на четверговую заутреню. Эммануил не был еще конфирмован, а потому не мог принимать причастие. Пока все прочие прихожане толпились у поручня, Эммануил продолжал сидеть и молиться. Пастор обносил прихожан дароносицей, обмакивая просфорки в освященное вино и торопливо проборматывая: «Кровь Господа нашего Иисуса Христа, пролившаяся твоего спасения ради…»

И тут вдруг Эммануил встал со своего места и сказал спокойно и громко:

– Крови там нет, и тела – тоже.

Пастор осекся и взглянул в его сторону.

– У тебя нет власти и права, – сказал Эммануил, а затем повернулся и вышел из церкви. Через минуту Элиас нашел его в машине, мальчик безмятежно слушал радио.

– Так делать нельзя, – сказал Элиас, запуская мотор. – Нельзя ни в коем случае. Они заведут на тебя досье, а нам с тобой только этого и не хватало. – Он был вне себя от ярости.

– Я видел, – сказал Эммануил. – Это были просто просфорки и просто вино.

– Ты имеешь в виду внешнюю, случайную форму. А по сокровенной сути…

– Там не было никакой сути, отличной от внешнего проявления, – упрямо сказал Эммануил. – Чуда не случилось, потому что священник не был священником.

Дальше и до самого дома они не разговаривали.

– Неужели ты отрицаешь чудо пресуществления? – спросил Элиас вечером, укладывая мальчика в постель.

– Я отрицаю то, что произошло сегодня, – сказал Эммануил. – Там, в том месте. Я туда больше не пойду.

– Мне бы хотелось, – сказал Элиас, – видеть тебя мудрым, как змий, и простым, как голубь[11].

Эммануил смотрел на него и молчал.

– Они убили…

– Они не властны надо мной, – сказал Эммануил.

– Они могут тебя уничтожить. Они могут подстроить новый несчастный случай. В будущем году я должен отдать тебя в школу. Слава еще богу, что из-за поврежденного мозга школа твоя будет особая. Я очень надеюсь, что они… – Элиас неловко замялся.

– Спишут все, что заметят во мне необычного, на счет поврежденного мозга, – закончил за него Эммануил.

– Да.

– А было это повреждение умышленным?

– Я… Возможно.

– Ну вот, а теперь пригодилось. (Вот только знать бы мое настоящее имя, подумал Эммануил.) Почему ты не можешь сказать мне мое имя? – спросил он вслух.

– Твоя мать тебе говорила, – отвел глаза Элиас.

– Моя мать умерла.

– Ты скажешь его сам, со временем.

– Хорошо бы поскорее. – И вдруг у него возникла странная мысль: – А не потому ли она умерла, что сказала мое имя?

– Не знаю. Может быть.

– И потому-то ты и не хочешь его сказать? Потому что оно убьет тебя, если ты его скажешь? А меня не убьет.

– Это не имя в обычном смысле слова. Это приказ.

Все это отложилось в его мозгу. Имя, бывшее не именем, а приказом. Это приводило на память Адама, который дал животным их имена. В Писании про это сказано: «… и привел их к человеку, чтобы видеть, как он назовет их…»[12]

– А сам-то Бог знал, как человек назовет их? – спросил он однажды Элиаса.

– Язык есть только у человека, – объяснил Элиас. – Только человек способен его породить. А кроме того, – он пристально взглянул на мальчика, – дав тварям имена, человек установил свою власть над ними.

То, что ты назвал, подпадает под твою власть, понял Эммануил. Откуда следует, никто не должен произносить мое имя, потому что никто не имеет – или не должен иметь – власти надо мной.

– Бог сыграл с Адамом в игру, – сказал он. – Ему хотелось посмотреть, знает ли человек их верные имена. Он проверял человека. Бог любит играть.

– Я не уверен, что в точности знаю, так это или нет, – признался Элиас.

– Я не спрашивал. Я сказал.

– Вообще говоря, это как-то плохо ассоциируется с Богом.

– Так, значит, природа Бога известна?

– Его природа неизвестна.

– Он любит играть и забавляться, – сказал Эммануил. – В Писании сказано, что Он отдыхал, но мне что-то кажется, что Он играл.

Он хотел ввести свое «играл» в голограмму Библии как добавление, однако знал, что этого делать нельзя. Интересно, думал он, как изменилась бы тогда общая голограмма? Добавить к Торе, что Бог обожает развлечения… Странно, думал он, что я не могу это добавить. А ведь кто-то непременно должен добавить, это должно быть там, в Писании. Когда-нибудь.

Он узнал про боль и смерть от умирающего пса. Пес попал под машину и теперь лежал в придорожной канаве, его грудь была раздавлена, из пасти пузырилась кровавая пена. Он наклонился над псом, и тот посмотрел на него стекленеющими глазами, уже успевшими заглянуть в другой мир.

Чтобы понять, что говорит пес, он положил руку на жалкий обрубок хвоста.

– Кто осудил тебя на такую смерть? – спросил он пса. – В чем ты провинился?

– Я ничего не сделал, – ответил пес.

– Но это очень жестокая смерть.

– И все равно, – сказал ему пес, – я безвинен.

– Случалось ли тебе убивать?

– Конечно. Мои челюсти приспособлены для убийства. Я был создан, чтобы убивать меньших тварей.

– Убивал ли ты ради пропитания или для забавы?

– Я убиваю с восторгом, – сказал ему пес. – Это игра. Это игра, и я в нее играю.

– Я не знал про такие игры, – сказал Эммануил. – Почему собаки убивают и почему собаки умирают? Почему существуют такие игры?

– Все эти тонкости не для меня, – сказал ему пес. – Я убиваю, чтобы убивать, я умираю, потому что так нужно. Это необходимость, последний и главный закон. Не живешь ли и ты, чтобы убивать и умирать? Не живешь ли и ты по тому же закону? Конечно же да. Ведь и ты – одна из тварей.

– Я поступаю так, как мне хочется.

– Ты лжешь самому себе, – сказал пес. – Один лишь Бог поступает так, как Ему хочется.

– Тогда я, наверное, Бог.

– Если ты Бог, исцели меня.

– Но ты же подвластен закону.

– Ты не Бог.

– Бог возжелал этот закон.

– Вот ты сам все и сказал, сам и ответил на свой вопрос. А теперь дай мне умереть.

Когда он рассказал Элиасу про издохшего пса, тот продекламировал:

 

Путник, пойди возвести нашим гражданам в Лакедемоне,

Что, их заветы блюдя, здесь мы костьми полегли [13].

 

– Это про спартанцев, павших при Фермопилах, – пояснил Элиас.

– А зачем ты мне это прочитал? – спросил Эммануил.

Вместо ответа Элиас сказал:

 

Путник, пойди возвести нашим гражданам в Лакедемоне,

Что, их заветы блюдя, здесь наши кости лежат.

 

– Ты имеешь в виду собаку? – спросил Эммануил.

– Я имею в виду собаку, – сказал Элиас. – Нет разницы между дохлой собакой в придорожной канаве и спартанцами, павшими при Фермопилах.

Эммануил понял.

– Нет никакой, – согласился он. – Ясно.

– Если ты можешь понять, почему умерли спартанцы, ты можешь понять все до конца, – сказал Элиас и тут же добавил:

 

Путник, пойди возвести нашим гражданам в Лакедемоне,

Что наши кости, здесь лежа, все их заветы блюдут.

 

– И про собаку, – попросил Эммануил. Элиас с готовностью откликнулся:

 

Путник, главу преклони у придорожной канавы

И возвести всему миру: пес как спартанец погиб.

 

– Спасибо, – сказал Эммануил.

– Так что там было последнее, что сказала собака? – спросил Элиас.

– Пес сказал: «А теперь дай мне умереть».

– Lasciateme morire! E chi volete voi che mi conforte. In cosi dura sorte, In cosi gran martire?

– Что это такое? – спросил Эммануил.

– Самое прекрасное музыкальное произведение, сочиненное до Баха, – сказал Элиас. – Мадригал Монтеверди «Lamento D’Arianna». Это значит: «Дай мне умереть! Да и кто, ты думаешь, смог бы утешить меня в моем горьком несчастье, в таких нестерпимых муках?»

– Тогда выходит, – сказал Эммануил, – что собачья смерть есть высокое искусство, высочайшее искусство в мире. Во всяком случае, она прославлена и запечатлена высоким искусством. Должен ли я видеть гордость и благородство в старом шелудивом псе с раздавленной грудной клеткой?

– Да, если ты склонен доверять Монтеверди, – сказал Элиас. – Монтеверди и всем его почитателям.

– А нет ли чего-нибудь еще, что стоило бы ламентаций?

– Да, есть, но все не подходит к случаю. Тесей бросил Ариадну, неразделенная любовь.

– Так кто же вызывает большее сочувствие? – спросил Эммануил. – Полудохлый пес в придорожной канаве или отвергнутая Ариадна?

– Ариадна сама напридумывала себе муки, а пес мучается по-настоящему.

– Значит, муки пса куда значительнее, – подытожил Эммануил. – Его смерть куда боˆльшая трагедия.

Он понял и, как ни странно, почувствовал удовлетворение. Ему нравился мир, в котором шелудивый пес, угодивший под колеса машины, значил больше, чем персонаж из древнегреческой трагедии. Он почувствовал, как восстановился сдвинутый баланс весов, взвешивающих все сущее. Он почувствовал честность Вселенной, и смятение его оставило. А важнее всего то, что пес понимал свою смерть. А ведь он, пес, никогда не слушал музыки Монтеверди и не читал строк, высеченных на Фермопильской мраморной колонне. Высокое искусство было скорее для тех, кто видел смерть, чем для тех, кто ее переживал. Умирающей твари куда важнее чашка воды.

– Твоя мать ненавидела некоторые виды искусства; в частности, ее тошнило от Линды Фокс.

– А поставь мне что-нибудь из Линды Фокс, – попросил Эммануил.

Элиас нашел кассету, поставил ее на деку, и из динамиков зазвучало:

 

Не лейте слезы, родники,

Свою…

 

– Хватит, – сказал Эммануил, зажимая ладонями уши. – Это кошмар какой-то, – добавил он и передернулся всем телом.

– Что с тобой? – Элиас подхватил мальчика на руки. – Я никогда не видел тебя таким расстроенным.

– И вот это он слушал, когда моя мать умирала! – воскликнул Эммануил, глядя в бородатое лицо Элиаса.

Я помню, сказал он себе. Я начинаю вспоминать, кто я такой.

– Так в чем же дело? – настаивал Элиас, крепко прижимая к себе мальчика.

Это происходит, понял Эммануил. Наконец-то. Это был первый из сигналов, который я – я сам и никто другой – предуготовил. Зная, что когда-нибудь он прозвучит.

Они смотрели друг другу в глаза; ни старик, ни мальчик ничего не говорили. Дрожащий Эммануил цеплялся за Элиаса, чтобы не упасть.

– Не бойся, – сказал Элиас.

– Илия. – Эммануил смотрел ему прямо в глаза. – Ты Илия, иже приидет прежде. Перед великим и страшным днем.

– Тебе будет нечего бояться в тот день, – сказал Элиас, покачивая мальчика на руках.

– Но ему-то есть, – с жаром откликнулся Эммануил. – Врагу, которого мы ненавидим. Его время приспело. Я боюсь за него, потому что я знаю, что ждет нас впереди.

– Слушай, – негромко сказал Элиас.

– Как упал ты с неба, денница, сын зари! Разбился о землю, попиравший народы. А говорил в сердце своем: «Взойду на небо, выше звезд Божиих вознесу престол мой и сяду на горе в сонме богов, на краю севера; взойду на высоты облачные, буду подобен Всевышнему». Но ты низвержен в ад, в глубины преисподней. Видящие тебя всматриваются в тебя, размышляют о тебе[14].

– Видишь? – спросил Элиас. – Он здесь. Это его обиталище, этот маленький мир. Он сделал его своей твердыней две тысячи лет назад, сделал и построил тюрьму для людей, как то было прежде в Египте. Два тысячелетия люди рыдали, и не было им ни отклика, ни поддержки. Он поглотил их без остатка, и он считает себя в безопасности.

Эммануил, все так же цеплявшийся за старика, горько заплакал.

– Все еще боишься? – спросил Элиас.

– Я плачу вместе с ними, – сказал Эммануил. – Я плачу со своей матерью. Я плачу с умирающим псом, который не плакал. Я плачу по ним. И по Велиалу, который пал, по сияющей деннице. Пал с небес и начал все это.

А еще, думал он, я плачу по себе. Я – моя мать, я – издыхающий пес и страдающие люди, и даже, думал он, я и есть та сияющая денница, Велиал, я и то, чем он был, и то, во что он превратился.

Руки старика держали его крепко, надежно.

Глава 7

Кардинал Фултон Стейтлер Хармс, главный прелат огромной, раскинувшейся по всем континентам Христианско-исламской церкви, не мог взять в толк, почему в особом персональном фонде никогда не хватает денег на покрытие расходов его любовницы. Возможно, думал он, наблюдая в зеркало за медленными, осторожными движениями брадобрея, у меня просто нет верного представления о потребностях Дирдре, об их размахе. В свое время она сумела найти к нему подход, задача нешуточная, ведь для этого ей потребовалось подняться по иерархической лестнице ХИЦ почти до самого верха, ни разу не оступившись. Дирдре тогда представляла ВФГС, Всемирный форум гражданских свобод, и она пришла со списком нарушений оных – материей, туманной для него и в тот момент, и по сю пору. Как-то так вышло, что они тем же вечером оказались в одной постели, после чего Дирдре вполне официально стала, да так и осталась, его исполнительным секретарем. За свою ответственную работу она получала два жалованья, видимое – через кассу – и невидимое, поступавшее с весьма внушительного и никому, кроме него, не подотчетного счета на текущие расходы. Хармс не имел ни малейшего представления, что происходило со всеми этими деньгами после того, как они попадали к Дирдре, он и свои-то деньги толком считать не умел.

– Вам не кажется, что стоило бы ликвидировать эти желтые пряди на висках? – спросил брадобрей, встряхивая изящный пузырек.

– Да, – кивнул Хармс, – пожалуйста.

– А вам не кажется, что теперь «Лейкеры» непременно переломят свою полосу неудач? – спросил брадобрей. – В смысле, когда они заполучили этого, как уж его там, в нем же девять футов и два дюйма. Если б они не взрастили…

– Арнольд, – мягко прервал его Хармс и постучал себя пальцем по уху, – я слушаю новости.

– А-а, ну да, понятно, отец, – откликнулся брадобрей Арнольд, втирая в благородную седину главного прелата осветляющий раствор. – Но тут я у вас еще вот что хотел спросить, насчет священников-гомосексуалистов. Ведь Библия, она же точно запрещает гомосексуализм, точно ведь? Вот я и не понимаю, как это откровенный, бесстыдный гомосексуалист может быть священником?

Новости, каковые Хармс пытался слушать, были связаны со здоровьем Николая Булковского, верховного прокуратора Научной Легации. Несмотря на круглосуточные молитвенные бдения многих священников, Булковский продолжал угасать. Хармс тайно откомандировал своего личного врача, дабы тот оказал всю возможную помощь бригаде специалистов, старавшейся удержать прокуратора по эту сторону рубежа, отделяющего жизнь от смерти.

Не только главному прелату, но и всему высшему духовенству было известно, что атеист Булковский давно уже обратился в веру Христову. Его обратил харизматический евангелистский проповедник доктор Кон Пассим, имевший обыкновение летать пред восхищенной паствой, наглядно тем показывая присутствие в себе Духа Святого. Конечно же, доктор Пассим заметно сдал после того, как в приступе чрезмерного энтузиазма пролетел сквозь центральный витраж собора в Меце, одной из жемчужин французской готики. Если до того Пассим говорил на языках лишь от случая к случаю, теперь он полностью переключился на демонстрацию этого своего дара. Вследствие чего один из известнейших телевизионных юмористов предложил издать англо-глоссолалийский[15] словарь, чтобы люди могли хоть что-нибудь понять из проповедей доктора Пассима. Что, в свою очередь, вызвало у набожных христиан столь бурное возмущение, что кардинал Хармс отметил в настольном календаре, что надо бы при случае предать наглеца анафеме. Отметил и тут же забыл, в его голове не было места для материй столь мелких.

Значительную часть кардинальского времени поглощало тайное хобби: он скармливал огромному искусственному интеллекту, именовавшемуся в просторечии Большим Болваном, «Прослогион» св. Ансельма Кентерберийского в вящей надежде придать новую жизнь много веков как дискредитированному онтологическому доказательству существования Бога.

Он вернулся к первоначальному утверждению Ансельма, свободному от всего того, что прилипло к нему за последующие века.

Любая мыслимая сущность должна находиться в сфере мысли. Но в то же время сущность столь великая, что невозможно представить себе боˆльшую, не может существовать только в сфере мысли, ибо, находись она исключительно в сфере мысли, было бы возможно представить себе ее существующей также и в действительности, то есть представить себе сущность еще боˆльшую. В каковом случае, если бы сущность, превосходную которой невозможно себе представить, была чисто воображаемой (и не существовала в действительности), то эта же самая сущность была бы сущностью, превосходную которой можно было бы представить (например, такую, которая существует как в сфере разума, так и в действительности). Получается противоречие. А потому нет никаких сомнений, что сущность, превосходную которой невозможно представить, существует как в сфере разума, так и в действительности.

Однако Большой Болван знал о комментариях Фомы Аквинского и Декарта, Канта и Рассела все, что только можно знать, а заодно обладал некоторой толикой здравого смысла. Он уведомил Хармса, что доказательство Ансельма не выдерживает критики, и сопроводил этот вывод многостраничным пояснением. Хармс выкинул практически все это пояснение, оставив только довод Хартсхорна и Малкольма, защищавших Ансельма, а именно – что существование Бога либо логически необходимо, либо логически невозможно. Так как никогда не была показана его невозможность – иначе говоря, не было показано, что такая сущность является внутренне противоречивой, – то мы с необходимостью приходим к выводу, что Бог существует.

Уцепившись за этот бледноватый довод, Хармс по горячей линии направил его изложение недужному верховному прокуратору, дабы тем вдохнуть в своего соправителя новые силы.

– А вот возьмите теперь «Гигантов», – не умолкал цирюльник Арнольд, мужественно пытавшийся вытравить из кардинальских волос желтизну. – Я бы сказал, что их уже можно смело списать со счета. Достаточно взглянуть на средние результаты Эдци Табба за прошлый год. Нужно, конечно же, учесть, что он травмировал руку, обычное для питчеров дело.

Начинался новый трудовой день главного прелата кардинала Фултона Стейтлера Хармса; попытки послушать новости, размышляя одновременно о схоластических умозаключениях св. Ансельма и неуверенно отбиваясь от Арнольдовой бейсбольной статистики – в этом состояло его ежеутреннее столкновение с реальностью, его повседневная рутина. Для архетипического, в платоновском смысле, перехода к активной фазе не хватало разве что очередной – и в очередной раз тщетной – попытки разобраться, откуда же у Дирдре такие перерасходы.

Хотя это было и не очень важно – за кулисами уже ждала своего выхода новая девушка. Старушке Дирдре, которая ничего еще об этом не знала, предстояло уйти со сцены.

В обширном поместье, располагавшемся на территории одного из черноморских курортов, верховный прокуратор неспешно разгуливал по кругу, читая на ходу последнее донесение Дирдре Коннелл о деятельности главного прелата. Прокуратора не мучили никакие недуги. Все эти утечки сведений о критическом состоянии организовывал он сам, чтобы запутать своего соправителя в паутину приятной для того – и весьма полезной для Булковского – лжи. Это давало ему время изучить составляемые аналитическим отделом его разведки оценки донесений, ежедневно поступавших от Дирдре. Пока что все аналитики прокуратора единодушно сходились в том, что кардинал Хармс утратил контакт с реальностью и полностью погряз в заумных теологических поисках, все дальше и дальше уводивших его от контроля над политической и экономической ситуациями, каковые, вообще говоря, должны были являться главным предметом его забот.

Липовые утечки о здоровье прокуратора давали ему также время расслабиться, поудить рыбу и позагорать, а заодно – поразмыслить, как бы так половчее сместить кардинала и посадить на трон главного прелата ХИЦ одного из своих людей. Булковский внедрил в курию целый ряд функционеров НЛ, людей, прекрасно обученных и горящих энтузиазмом. До тех пор пока Дирдре Коннелл оставалась исполнительным секретарем и любовницей кардинала, Булковский имел перед ним несомненные преимущества. Он был в достаточной степени уверен, что у Хармса нет своих людей в верхнем эшелоне Научной Легации, а значит, и симметричного доступа к его тайнам. У Булковского не было любовницы, а была зато аппетитная, среднего возраста жена плюс трое детей, учившихся в частных швейцарских школах. Кроме того, его обращение под воздействием всей этой пассимовской чуши – нужно ли говорить, что чудесные полеты осуществлялись при помощи сугубо технических средств, – было стратегической уловкой, направленной на то, чтобы еще глубже погрузить кардинала в его волшебные мечты.

Прокуратор прекрасно знал о попытке вытянуть из Большого Болвана научное подтверждение предложенного св. Ансельмом онтологического доказательства существования Бога; в регионах, находящихся под преимущественным влиянием Научной Легации, эта тема была предметом шуток и анекдотов. Дирдре Коннелл получила задание всемерно стараться, чтобы ее стареющий любовник тратил на этот величественный проект как можно больше времени.

И при всем при том, сколь бы крепко ни был Булковский связан с реальностью, он никак не мог разрешить некоторые проблемы – проблемы, тщательно скрывавшиеся им от витавшего в небесах соправителя. Последние месяцы все меньше и меньше молодежи делало выбор в пользу Научной Легации; все чаще и чаще университетские студенты, даже те из них, кто занимался точными науками, обращались к ХИЦ, выбрасывали значок с серпом и молотом и вешали себе на шею крестик. Хуже всего, что образовалась острая нехватка технического персонала, в результате чего пришлось бросить три из находившихся в пути ковчегов НЛ, бросить вместе с их обитателями. Обитатели погибли, о чем, как то и ни прискорбно, стало известно средствам массовой информации. Чтобы оградить общественность от мрачных известий, были изменены пункты назначения всех оставшихся ковчегов. На компьютерных распечатках не появлялось никаких сведений о сбоях, так что ситуация стала выглядеть более-менее терпимо. И во всяком случае, думал Булковский, мы устранили этого Кона Пассима. Человек, который только и может, что говорить как магнитофонная запись утиного кряканья, проигранная задом наперед, не представляет реальной угрозы. Сам того не подозревая, знаменитый проповедник пал жертвой новейшего оружия НЛ. Баланс сил в мире сместился, пусть и едва заметно. Подобные мелочи суммируются и копятся, пять бабушек – рубль. Вот взять, к примеру, агентессу НЛ, ставшую любовницей и секретаршей кардинала. Без нее все выглядело бы куда проблематичнее. А сейчас Булковский чувствовал себя в высшей степени уверенно, на его стороне была диалектическая сила исторической необходимости. Он ложился в свою водяную кровать со спокойной совестью, ничуть не опасаясь, что положение в мире выйдет из-под контроля.

– Коньяк, – бросил он услужающему роботу. – «Корвуазье Наполеон».

Пока Булковский стоял у стола, согревая в ладонях снифтер, в кабинет вошла его жена.

– Не назначай ничего на среду, – сказала Галина. – Генерал Якир устраивает для московского дипломатического корпуса музыкальный вечер. Сольный концерт американской chanteuse Линды Фокс. Якир непременно нас ждет.

– Само собой, – кивнул Булковский. – Распорядись, чтобы приготовили для певицы розы. И пусть, – повернулся он к парочке услужающих роботов, – мой valet de chambre непременно мне напомнит.

– Только уж постарайся не клевать носом во время концерта, – сказала Галина. – Госпожа Якир будет оскорблена в лучших своих чувствах. Помнишь, как вышло в прошлый раз?

– Этот кошмар Пендерецкого, – тяжело вздохнул Булковский, который и рад бы был, да не мог забыть давнюю историю. Он прохрапел весь «Quia Fecit» «Магнификата», а неделей позже прочитал о своем поведении в донесениях иностранных агентов, перехваченных его разведкой.

– Не забывай, что в информированных кругах тебя считают новообращенным христианином, – сказала Галина. – И что ты там сделал с ответственными за утрату этих трех ковчегов?

– Этих людей уже нет, – пожал плечами Булковский (он сразу приказал их расстрелять).

– Можно набрать им замену в Соединенном Королевстве.

– Я не доверяю контингенту из СК, там же все сплошь продажные. Вот, к примеру, сколько запрашивает за решение в нашу пользу эта певичка?

– Тут ситуация несколько запутанная, – ответила Галина. – Я читала разведдонесения. Кардинал предлагает ей за решение в пользу ХИЦ весьма кругленькую сумму, вряд ли нам стоит повышать ставки.

– Но если такая популярная звезда скажет, что узрела свет и с восторгом приняла в свою жизнь всеблагого Иисуса…

– Ты-то так и сделал.

– Будто ты не знаешь, с какой целью, – возмутился Булковский.

Он принял христианство торжественно и даже помпезно, чтобы позднее столь же торжественно объявить, что отвергает Христа и возвращается, умудренный и очистившийся от заблуждений, в лоно Научной Легации. Это должно было произвести эффект разорвавшейся бомбы на курию и, можно надеяться, даже на самого кардинала. По мнению психологов НЛ, главный прелат будет полностью деморализован, ведь этот человек искренне верит в грядущее наступление дня, когда все связанные с НЛ стройными колоннами войдут в местные отделения ХИЦ и обратятся в веру Христову.

– А как там с этим врачом, которого он прислал? – спросила Галина. – Трудности есть?

– Нет, – покачал головой Булковский. – Поддельные сводки о моем здоровье не оставляют его без дела.

Собственно говоря, медицинская информация, регулярно предоставлявшаяся этому медику, не была поддельной, просто она относилась к другому человеку, некоему мелкому функционеру НЛ, который и вправду был болен. Ссылаясь на правила медицинской этики, Булковский взял с хармсовского врача подписку о неразглашении, но нужно ли сомневаться, что доктор Даффи при каждой возможности тайно отсылал администрации кардинала подробнейшие донесения о состоянии прокураторского здоровья. Разведка НЛ перехватывала эти донесения, проверяла, рисуют ли они достаточно мрачную картину, и отсылала их по назначению, сняв предварительно копию для архива. Как правило, они посылались по УКВ-связи на геостационарный спутник ХИЦ, а уж оттуда – прямо в Вашингтон, округ Колумбия. К сожалению, на доктора Даффи периодически накатывали приступы конспиративной хитрости, и он отсылал информацию по почте, тут с контролем было несколько сложнее. Считая, что Булковский тяжело болен, а к тому же давно уже встал на сторону Иисуса, кардинал позволил себе несколько расслабиться и наблюдал теперь за процессами в высших сферах НЛ далеко не с той, как прежде, бдительностью. Он уже как-то привык считать прокуратора безнадежно некомпетентным.

– Если эта Линда Фокс не решит в пользу НЛ, – сказала Галина, – почему бы тебе не отвести ее в сторонку и не сообщить доверительно, что где-нибудь в ближайшем будущем по дороге на очередной концерт ее личная ракета – эта роскошная игрушка, которую она водит сама, – вспыхнет и рассыплется в пепел на манер ракеты фейерверочной?

– А потому, – хмуро ответил Булковский, – что кардинал подумал об этом первым. Он уже передал ей словечко, что, если она не примет в свою жизнь всеблагого Христа, бихлориды найдут ее где угодно, хочет она принимать их или нет.

Идея отравить Линду Фокс малыми дозами ртутных солей была в достаточной степени изуверской. Задолго до того, как умереть (если ей предстояло умереть), она станет сумасшедшей, как шляпник, и в самом буквальном смысле, потому что вошедший в поговорку психоз английских шляпников XIX века имел своей причиной именно ртутное отравление, ртуть активно использовалась в технологии изготовления фетровых шляп.

Жаль, что я сам о таком не подумал, решил Булковский. Согласно донесениям разведки, реакция певицы на известие, как поступит с ней кардинал, если она не встанет на сторону Иисуса, была весьма бурной и красочной: истерика, затем полный упадок сил, сопровождавшийся гипотермией, и в конце концов категорический отказ исполнять «Утес веков»[16], уже внесенный в программу следующего концерта.

А с другой стороны, думал он, кадмий был бы получше ртути, его труднее выявить. Тайная полиция Научной Легации регулярно – и всегда с прекрасными результатами – использовала для устранения нежелательных личностей микроскопические дозы кадмия.

– Тогда деньгами эту красотку уже не соблазнишь, – заметила Галина.

– Это смотря какие деньги. Она бы, скажем, не отказалась прикупить Большой Лос-Анджелес.

– Но если ее уничтожить, – сказала Галина, – возропщут колонисты. Они привыкли к ней, как к наркотику.

– Линда Фокс никакая не личность. Она класс личности, тип. Она – это звук, создаваемый электронным оборудованием – сложным и дорогим, но все же оборудованием. Таких, как она, сколько угодно, сколько угодно есть, было и будет. Ее можно штамповать, как расчески.

– Тогда не предлагай ей слишком уж много денег, – рассмеялась Галина.

– Мне ее жаль, – сказал Булковский.

А вот как это чувствуется, спросил он себя, – не существовать? В этом есть противоречие. Чувствовать – это и есть существовать. Тогда, размышлял он, вполне возможно, что она не чувствует, потому что она, в общем-то, не существует, не существует реально. Мы должны бы это знать, ведь это мы ее придумали.

Мы, а вернее – Большой Болван. Искусственный интеллект изобрел ее, а затем сказал ей, что петь и как. Большой Болван занимался всеми ее делами вплоть до микширования… А в результате – полный успех.

Большой Болван аккуратно проанализировал эмоциональные потребности колонистов и придумал, как удовлетворять эти потребности. Он проводил постоянные исследования и вводил необходимые поправки; изменялись потребности, изменялась и Линда Фокс. Это была замкнутая цепь с обратной связью. Если бы все колонисты мгновенно исчезли, исчезла бы и Линда. Большой Болван ликвидировал бы ее, как старый, никому не нужный документ, препровождаемый в шредер.

– Прокуратор, – сказал неслышно подошедший робот.

– В чем дело? – раздраженно вскинулся Булковский; он не любил, когда кто-нибудь вмешивался в его разговоры с женой.

– Ястреб, – загадочно возгласил робот.

– Меня зовет Большой Болван, – объяснил прокуратор Галине. – Что-то неотложное, так что ты уж извини.

Он вышел из кабинета и быстрым шагом направился к тщательно охраняемому помещению, где стоял один из терминалов искусственного интеллекта.

Терминал напряженно пульсировал.

– Перемещения войск? – спросил Булковский, садясь перед экраном.

– Нет. – Искусственный голос Большого Болвана не выражал никаких эмоций. – Заговор с целью провести через иммиграционный контроль чудовищного младенца. Вовлечены три колониста. Содержащийся в женщине зародыш был мною обследован. Подробности позднее.

Большой Болван прекратил связь.

– Так когда они, эти подробности? – спросил Булковский, но искусственный интеллект уже его не слышал.

Вот же черт, подумал прокуратор, никакого уважения. Слишком уж эта железяка увлеклась проверкой онтологического доказательства.

Кардинал Фултон Хармс воспринял сообщение Большого Болвана с обычным для него апломбом.

– Огромное спасибо, – сказал он, когда искусственный интеллект отключился.

Нечто чужеродное, сказал он себе. Некая мутация, никогда не значившаяся в планах Господних. Есть у космической миграции эта воистину жуткая особенность: мы получаем назад совсем не то, что посылали. Мы получаем противоестественных уродов.

Ну что ж, думал он, придется убить этого монстра, как бы мне ни хотелось взглянуть на профили его мозговой деятельности. А вот интересно, на что он похож? Змея в яйце, зародыш в женщине. Изначальная история, повторенная наново: хитрая, вкрадчивая тварь.

«Змей был хитрее всех зверей полевых, которых создал Господь Бог».

Бытие, глава третья, стих первый. То, что случилось прежде, не должно случиться вновь. На этот раз мы его уничтожим, врага. Какое бы обличье он ни принял. Я буду, думал кардинал, молиться об этом.

– Примите мои извинения, – сказал он кучке приезжих священников, ожидавших его в огромной приемной. – Я должен ненадолго удалиться в часовню. Поступило известие о серьезных событиях.

Он стоял на коленях в тишине и полумраке часовни, освещенной лишь парой свечей, горевших в дальних ее углах.

Отче, молился он, научи нас познать пути Твои и как следовать ими. Научи нас, как защитить себя и оградиться от врага. Дай нам прозреть и понять его многомерзостные каверзы. Ибо велики его мерзости и велико его коварство. Дай нам силу – удели нам от Своей божественной власти – изгнать его, где бы он ни таился.

Кардинал не услышал ответа, что нисколько его не удивило. Набожные люди обращаются к Богу, но лишь сумасшедшие слышат Его ответы. Его ответы должны прийти изнутри, из глубин твоего собственного сердца. Ответ, подсказанный Духом Святым. Так было всегда.

Внутри кардинала Дух Святой, в обличье его собственных соображений, без задержки ратифицировал его собственный план. Стих «Ворожеи не оставляй в живых» включал в сферу своей деятельности и вот этого контрабандного мутанта. «Ворожею» можно было с легкостью приравнять к «чудовищу». Следовательно, Писание его поддерживало.

Да и вообще он был главным представителем Господа на Земле.

Для полной уверенности он раскрыл свою огромную Библию и перечитал стих восемнадцатый двадцать второй главы Исхода: «Ворожеи не оставляй в живых».

А заодно прочитал и следующий стих: «Всякий скотоложник да будет предан смерти».

Затем он прочитал примечания.

Древнее колдовство глубоко погрязло в преступлениях, аморальности и обмане; оно окунало людей в грязь отвратительных обычаев и суеверий. Стиху предшествует предупреждение против сексуальной распущенности, за ним следует решительное осуждение противоприродных извращений и идолопоклонства.

Ну что ж, это тоже прямо относится к данному случаю. Отвратительные обычаи и суеверия. Существа, зачатые при сношениях с нелюдьми на далеких, чуждых планетах. Они не должны вторгнуться в этот священный мир, сказал он себе. Я уверен, что мой коллега верховный прокуратор вполне со мной согласится.

И вдруг его посетило озарение. К нам вторглись! – понял он. То, о чем нам твердили уже два века. Святой Дух говорит мне: это свершилось!

Проклятое исчадие мерзости, думал он, поспешая в главный центр управления, где находился терминал прямой, тщательно защищенной линии связи с прокуратором.

– Это про младенца, что ли? – спросил Булковский, когда контакт был – в мгновение ока – установлен. – Я уже лег спать, это как-нибудь подождет до завтра.

– Там появилась некая мерзость, – сказал кардинал Хармс. – Исход, глава двадцать вторая, стих восемнадцатый: «Ворожеи…»

– Большой Болван не допустит эту мерзость на Землю. Можно не сомневаться, что она была перехвачена уже на внешних поясах иммиграционного контроля.

– Господь не желает чудовищ в этом мире, первом из Его миров. И вы как новообращенный христианин тоже должны это понимать.

– А я что, не понимаю? – возмутился Булковский.

– Так какие же указания должен я дать Большому Болвану? Что он должен делать?

– Вернее сказать, – криво усмехнулся Булковский, – какие указания даст нам Большой Болван. Или вам так не кажется?

– Мы будем молиться, чтобы Господь споспешествовал нам пройти сквозь бурю этого кризиса, – сказал Хармс. – Присоединитесь ко мне в молитве, склоните вашу голову.

– Меня зовет жена, – сказал Булковский. – А помолиться можно будет и завтра. Спокойной ночи.

Он прервал связь, не дожидаясь ответа.

О Господь Израиля, молился Хармс, низко склонив голову. Не дай нам промедлить и защити от обрушившегося на нас зла. Пробуди прокураторову душу к неотложной значимости этого часа испытания.

Ты проверяешь нашу духовную стойкость, говорил он Богу. Во всяком случае – мою, я это знаю. Мы должны доказать свою стойкость, отбросив прочь сатанинское наваждение. Господи, сделай нас стойкими, дай нам в руки меч Твоего всемогущества. Дай нам седло праведности, дабы воссесть на скакуна… Кардинал не смог додумать эту мысль, слишком уж она была пронзительной. Поспеши к нам на помощь, закончил он и поднял голову. Он ликовал, словно, подумал он, заманив обреченную жертву в ловушку. Мы его затравили, думал он, и оно умрет. Велик и славен Господь!

Глава 8

Прямой скоростной рейс умотал Райбис Ромми до полусмерти. Компания «Юнайтед спейсуэйс» предоставила не совсем обычной пассажирке целый ряд из пяти сидений, чтобы можно было лежать, но даже это не слишком помогло. Райбис лежала на боку, натянув одеяло до подбородка, и не говорила ни слова.

– Черт бы побрал все эти юридические формальности, – сказал Элиас Тейт, хмуро глядя на измученную женщину. – Если бы мы отправились без промедления… – Он поморщился и не закончил фразу.

Укрытый во чреве Райбис зародыш – теперь уже шестимесячный – долго, кошмарно долго не подавал ни малейших признаков жизни. А что, если он умер? – спросил себя Херб Ашер. Смерть Бога… причем при обстоятельствах, никем и никогда не предвиденных. И ведь никто, кроме Райбис, Элиаса Тейта и его самого, Ашера, никогда об этом не узнает.

А может ли Бог умереть? – думал он. Бог, а с ним и моя жена.

Церемония бракосочетания была короткой и предельно простой – заурядная канцелярская процедура, напрочь лишенная отсылок к религии и морали. Но для начала и ему, и Райбис пришлось пройти подробное медицинское обследование, в ходе которого была, конечно же, обнаружена ее беременность.

– Отец вы? – спросил его врач.

– Да, – кивнул Херб Ашер.

Врач ухмыльнулся и сделал пометку в карточке.

– Мы решили, что нам стоит пожениться, – сказал Ашер.

– И правильно сделали. – Вокруг немолодого холеного врача почти ощутимо висела аура полного безразличия. – Вы знаете, что это будет мальчик?

– Да, – кивнул Ашер. Еще бы не знать.

– Я только одного не понимаю, – сказал врач. – Было ли оплодотворение естественным? Как-то больше похоже на искусственное, потому что сохранилась девственная плева.

– Поразительно, – поразился Херб Ашер.

– Такое хоть и редко, но случается. Так что технически ваша жена все еще девушка.

– Поразительно, – поразился Херб Ашер.

– Сейчас она в очень тяжелом состоянии, – сказал врач. – Рассеянный склероз.

– Я знаю, – стоически ответил Ашер.

– И нет, как вы понимаете, никакой гарантии, что она выживет. Поэтому я приветствую идею вернуть ее на Землю и от всей души одобряю ваше решение лететь вместе с ней. Однако все это может оказаться впустую. Рассеянный склероз – болезнь весьма коварная. В миелиновой оболочке нервных волокон образуются затвердения, что приводит со временем к полному параличу. За многие десятилетия интенсивных исследований были выявлены два действующих фактора. Некий микроорганизм и, что гораздо важнее, специфическая форма аллергии. Методика лечения связана с преобразованием иммунной системы таким образом, чтобы…

Доктор продолжал и продолжал, а Херб Ашер делал вид, что внимательно слушает. Все это было ему известно со слов Райбис и из текстов, которые она получала от MED; подобно ей, он давно уже стал специалистом по этой болезни.

– А можно мне воды? – пробормотала Райбис, с трудом оторвав голову от подушки. Ее распухшее, с вывернутыми губами лицо сплошь пошло коричневыми пятнами. Она еле ворочала языком, так что Херб Ашер не сразу ее понял.

Стюардесса принесла бумажный стаканчик с водой, Херб Ашер и Элиас придали Райбис полусидячее положение, и она взяла стаканчик. Ее руки тряслись, как, впрочем, и все ее тело.

– Потерпи, уже немного осталось, – сказал Херб Ашер.

– Господи, – пробормотала Райбис, – мне кажется, я прежде умру. Скажи стюардессе, что меня снова будет тошнить, пусть принесет этот тазик. Господи.

Она совсем села, ее лицо кривилось гримасой боли.

– Через два часа включат тормозные двигатели, – сказала, наклонившись над ней, стюардесса. – Так что если вы немного продержитесь…

– Продержусь? Да я не могу удержать даже то, что только что выпила. Вы уверены, что в этой кока-коле не было какой-нибудь гадости? Я ее выпила, и стало только хуже. У вас нету, случаем, имбирного эля? Если бы выпить имбирного эля, я бы, может, смогла бы не… Да черт бы все это побрал, – прохрипела она дрожащим от ярости голосом. – Черт бы все это побрал! Оно того не стоит! – Ее глаза блуждали от Херба Ашера к Элиасу и обратно.

Ях, думал Ашер, неужели ты не можешь вмешаться? Это же чистый садизм подвергать женщину таким страданиям.

И тут в его мозгу заговорил голос. Ашер был не в силах понять сказанное. Он слышал слова, но они не имели смысла. Голос сказал:

– Отведи ее в Сад.

Сад? – думал Херб Ашер. Какой еще Сад?

– Возьми ее за руку.

Херб Ашер покопался в складках одеяла и нашел вялую, холодную ладонь жены.

– Спасибо, – сказала Райбис и слегка, почти неощутимо сжала его руку.

Теперь, низко над ней наклонившись, он видел, как сверкают ее глаза, и видел пространства за ее глазами, он словно смотрел в некую пустую огромность. Где ты? – думал он. Там, внутри твоего черепа, целая вселенная, вселенная, отличная от этой, не зеркальное отражение, а совсем другая. Он видел звезды и звездные скопления, видел туманности и огромные газовые облака, мерцавшие темным, но все же белым, а не кроваво-красным светом. Он почувствовал дуновение ветра и услышал, как что-то шуршит. Ветки или листья, подумал он, я слышу растения. Воздух был напоен теплом, и, что еще больше его изумило, это был свежий воздух, а не стоялый, многократно регенерированный воздух космического корабля.

Пение птиц, а когда он поднял глаза, то увидел синее небо. Он увидел бамбук, шуршавший на ветру, и увидел забор, за которым играли дети. И в то же время он все еще держал в руке бессильную руку жены. Как странно, думал он, ветер такой сухой и горячий, словно прилетел из пустыни. Он увидел темноволосого курчавого мальчика, и эти темные курчавые волосы были похожи на волосы Райбис, до того как она их потеряла, до того как из-за хемотерапии они все повыпадали и отправились в мусорный бак.

Где это я? – думал он. В школе?

Суетливый, многословный мистер Плаудет рассказывал ему бессмысленные истории, каким-то боком касавшиеся финансовых нужд школы, школьных проблем, а его не интересовали школьные проблемы, его интересовал сын. Его интересовала травма, причиненная мозгу сына, он хотел узнать о ней побольше, хотел знать о ней все.

– Вот чего я совсем не понимаю, – говорил Плаудет, – так это почему вас продержали в криостате целых десять лет. Ну что такое селезенка? Пересадка селезенки давно уже стала зауряднейшей операцией, за такое время можно было сто раз подобрать подходящий материал…

– А какое полушарие травмировано? – прервал его Херб Ашер.

– Все медкарты у мистера Тейта, но я схожу к нашему компьютеру и попрошу сделать распечатку. Мне кажется, Манни вас слегка побаивается, но это, наверное, из-за того, что он впервые увидел своего отца.

– Вы сходите за распечаткой, – предложил Ашер, – а я пока побуду здесь, с ним. Мне хочется узнать об этой травме как можно больше.

– Херб, – сказала Райбис.

Вздрогнув, он осознал, где находится – на борту корабля XR4, принадлежащего компании «Юнайтед спейсуэйс» и следующего прямым рейсом от Фомальгаута в Солнечную систему. Через два часа на борт корабля поднимется первая группа иммиграционного контроля и начнется предварительная проверка.

– Херб, – прошептала Райбис, – я сейчас видела своего сына.

– В школе, – кивнул Херб Ашер. – В школе, куда он пойдет.

– Вряд ли я до этого доживу, – сказала Райбис. – У меня было такое ощущение… И он там был, и ты там был, и этот плюгавый, похожий на крысу, который все время молол языком, а вот меня нигде не было. А я ведь смотрела и смотрела, старалась увидеть. Эта история непременно меня убьет, но она не сможет убить моего сына. Ведь так же он и сказал, помнишь? Ях сказал, что я буду жить в своем сыне, так что сама-то я, наверное, умру. Это в смысле, что это тело умрет, а его удастся спасти. Ты же присутствовал, когда Ях это сказал? Я уже и не помню. Это был Сад, правда ведь? Бамбук. Я видела, как ветер его качает. Ветер говорил со мной, это было похоже на голоса.

– Да, – сказал Херб Ашер.

– Они уходили в пустыню на сорок дней и ночей. Илия, а потом Иисус. Элиас? – Она посмотрела на Элиаса. – Ты питался акридами и диким медом и призывал людей к покаянию. Ты сказал королю Ахаву, что в годы сеи не будет ни росы, ни дождя, разве только по твоему слову, что так повелел Господь[17].

Ее глаза устало закрылись.

А ведь она и вправду очень больна, сказал себе Херб Ашер. Но я видел ее сына. Прекрасный и диковатый, и что-то еще. Застенчивый. И очень человеческий, истинный Сын Человеческий. А может, все это только у меня в мозгу, примерещилось. Может быть, клемы совсем запутали наши органы чувств, так что мы видим и переживаем то, чего нет в действительности. Не буду об этом и думать, решил он, все равно ничего не понятно.

Что-то такое, связанное со временем. Похоже, он умеет управлять временем. Сейчас я здесь, на корабле, а потом я вдруг в Саду, с этим ребенком и другими детьми, с ее ребенком, и прошли уже долгие годы. И что же такое настоящее время? – спросил он себя. Я на этом корабле – или тогда, в моем куполе, до того как я встретил Райбис, – или потом, когда она давно как умерла и Эммануил ходит в школу? Я пробыл в криогенном анабиозе долгие годы. Это как-то связано – или никак не связано – с моей селезенкой. Так они что, стреляли в меня? Райбис умерла от болезни, а вот от чего умер я? И что стало – или станет – с Элиасом?

– Мне нужно с тобой поговорить, – сказал, наклонившись к Хербу, Элиас, а затем отвел его в сторону, подальше от Райбис и других пассажиров. – Мы не должны упоминать Яха, с этого момента мы будем говорить «Иегова». Это слово появилось, если можно так выразиться, в тысяча пятьсот тридцатом году. Ты же прекрасно понимаешь ситуацию. Иммиграционные власти будут прослушивать наши мысли при помощи психотронной аппаратуры, но Иегова постарается напустить туману, чтобы они ничего, или почти ничего, не узнали. Но вот тут, к сожалению, нет полной уверенности. По мере приближения к Солнечной системе власть Иеговы быстро убывает, вскоре мы окажемся в зоне Велиала.

– Ясно, – кивнул Ашер.

– Да ты и сам все это знаешь.

– И это, и многое другое.

Конечно же, он знал, знал от Элиаса и от Райбис, и из того, что рассказывал ему Иегова, по большей части во сне, в ярких видениях. Иегова много занимался их обучением, и они уже знали, как себя вести.

– Он с нами, – сказал Элиас, – и Он может обращаться к нам из ее чрева. Но всегда остается возможность, что новейшие сканирующие устройства что-нибудь уловят. Поэтому Он будет общаться с нами крайне редко. – Он помолчал секунду и добавил: – Если вообще будет.

– У меня появился забавный вопрос, – заметил Херб Ашер. – Что подумают эти чиновники, если их аппаратура перехватит мысли Бога?

– Что подумают? – пожал плечами Элиас. – Да они просто ничего не поймут. Мне ли не знать земные власти. Я общался с ними четыре тысячи лет, в самых разных странах и ситуациях. В самых разных войнах. Я был с графом Эгмонтом, когда Голландия сражалась за независимость в Тридцатилетней войне, я присутствовал при его казни. Я знал Бетховена… хотя, пожалуй, «знал» не совсем то слово.

– Ты был Бетховеном, – понял Херб Ашер.

– Часть моей души вернулась на Землю и пребывала в нем, – уточнил Элиас.

Часть вульгарная и яростная, подумал Ашер. Страстно приверженная делу свободы. Рука об руку со своим другом Гете они вдохнули новую жизнь в немецкий век Просвещения.

– А кем ты был еще? – спросил он Элиаса.

– Многими и многими известными в истории людьми.

– Том Пэйн?

– Мы задумали и организовали американскую революцию, – сказал Элиас. – Мы, небольшая группа. Мы были Друзьями Бога[18] в далеком прошлом и розенкрейцерами в тысяча шестьсот пятнадцатом… Я был Якобом Беме, но такого ты, наверное, не знаешь. Моя душа не захватывает человека полностью, это не инкарнация. Некоторая часть моей души возвращается на Землю, чтобы соединиться с человеком, которого избрал Бог. И я всегда на Земле, ведь такие люди есть всегда. Одним из них был Мартин Бубер, упокой Господь его благородную душу. Обаятельный, на удивление беззлобный человек. Арабы возлагали цветы на его могилу, даже они, арабы, его любили. – Элиас помолчал. – Некоторые из людей, в которых я вселялся, были лучше меня. Но у меня было свое преимущество: способность возвращаться. Бог даровал ее мне, чтобы… ну, в общем, во благо Израиля. Малая толика бессмертия для дражайших для Него людей. Ты знаешь, Херб, ведь евреи не были первыми, кому Господь предложил Тору, он по очереди предлагал ее всем народам мира, и все, кроме евреев, под тем или иным предлогом отказались. Тора говорит «не убий», а они не хотели жить с этим запретом, они хотели, чтобы религия была отдельна от морали, чтобы она не сковывала их желания. В конце концов Господь предложил Тору евреям, и те ее приняли.

– Тора – это Завет? – спросил Херб.

– Она больше чем Завет. Слово «завет» слишком слабое, узкое. И это при том, что в Новом Завете христиане раз за разом называют Тору «Завет». Тора есть вся полнота божественного, таящегося в Боге, она живая, она существовала до начала времен. Это мистическая, почти вселенская сущность. Тора есть орудие Творца, ею Он сотворил мироздание, и Он сотворил мироздание для нее. Это высочайшая идея и живая душа Вселенной. Без нее мир не может существовать, не имеет права на существование. Я цитирую великого еврейского поэта Хаима Нахмана Бялика, жившего в конце девятнадцатого – начале двадцатого века. Почитай, я тебе очень советую.

– Ты можешь рассказать про Тору что-нибудь еще?

– Реш Лакиш сказал: «Для того, чьи помыслы чисты, Тора становится животворным эликсиром, очищающим его в жизни. Но для того, чьи помыслы нечисты, она становится смертельным ядом, очищающим его в смерти».

Они помолчали.

– Я могу рассказать тебе историю, – сказал Элиас. – Некий человек пришел к великому рабби Гиллелю, жившему в первом веке нашей эры, и сказал: «Я обращусь в твою веру, если ты сможешь преподать мне всю Тору, пока я стою на одной ноге». Гиллель с готовностью ответил: «Что неприятно тебе самому, не делай того твоему ближнему. Это и есть полная Тора, все остальное – комментарии, иди и учи их».

– А это предписание действительно содержится в Торе? – спросил Херб Ашер. – В первых пяти книгах Библии?

– Да. Книга Левит, глава девятнадцатая, стих восемнадцатый. Господь сказал: «Возлюби ближнего своего, аки сам себя». Ты же не знал этого, верно? За две тысячи лет до Иисуса.

– Так значит, Золотое Правило[19] восходит к иудаизму?

– Да, и причем к раннему иудаизму. Это Правило было даровано человеку самим Богом.

– Мне еще многое нужно узнать, – сказал Херб.

– Читай, – улыбнулся Элиас. – «Cape, lege», слова, услышанные Августином. «Бери, читай» в переводе с латыни. Вот так ты, Херб, и делай: бери эту книгу и читай ее. Она готова тебе открыться, она живет.

Полет продолжался, а тем временем Элиас раскрывал перед ним все новые и новые аспекты Торы, аспекты, знакомые очень немногим.

– Я рассказываю все это потому, что доверяю тебе, – сказал Элиас. – Но и ты будь осторожен, не болтай с кем попало.

Было четыре способа читать Тору, причем четвертый состоял в изучении ее тайного внутреннего смысла. Когда Бог сказал «Да будет свет», Он имел в виду тайну, воссиявшую в Торе. Это был сокрытый первозданный свет самого Творения, и был он настолько благороден, что нельзя было передавать этот свет смертным, способным его унизить, а потому Господь укрыл его в самом сердце Торы. Это был свет неиссякающий, сродни тем божественным искрам, о которых говорили гностики, так что теперь осколки божественного были рассеяны по всему Творению, заключенные, по несчастью, в материальные оболочки, в физические тела.

Некоторые средневековые иудаистские мистики придерживались точки зрения, что было шестьсот тысяч евреев, исшедших из Египта и получивших Тору на горе Синай. Эти шестьсот тысяч душ живут и поныне, реинкарнируясь в каждом последующем поколении. Каждая душа, или искра, связывалась с Торой своим особым способом, а потому Тора имеет шестьсот тысяч различных неповторимых значений. В целом идея состоит в том, что Тора различна для каждого из этих шестисот тысяч людей и что каждый из них имеет в Торе свою отдельную букву, с которой связана его душа. Так что есть шестьсот тысяч Тор.

А кроме того, есть три эры, или временныˆе эпохи; первая, уже прошедшая, – это век благодати, вторая, текущая, – это век сурового правосудия и ограничений, а третья, грядущая, – век милосердия. Для каждого из этих веков есть своя особая Тора. И в то же время есть только одна Тора. Существует первичная матрица Торы, в которой нет никаких знаков пунктуации и пробелов между словами, так что все буквы смешаны и перепутаны. И в каждый из этих трех веков по ходу событий буквы группируются в различные слова.

По объяснению Элиаса, текущий век, век сурового правосудия и ограничений, подпорчен тем, что искажена одна из букв Торы, согласная «шин». Эту букву пишут с тремя палочками, хотя нужно бы с четырьмя. Поэтому Тора нашего века ущербна. А некоторые средневековые иудаистские мистики считали, что в современном алфавите недостает одной из букв, по какой причине в Торе наряду с указующими законами есть и запреты. В следующий век пропавшая или невидимая буква восстановится, и Тора восстановится. Поэтому в следующий век, или, если пользоваться словом иврита, в следующий шемиттах, исчезнут все запреты, суровые ограничения уступят место безграничной свободе. Из этого следует (сказал Элиас), что в Торе есть части, которые невидимы нам сейчас, но станут видимыми в грядущий Мессианский век. В процессе вселенского круговорота этот век неизбежно придет, это будет следующий шемиттах, во многом подобный первому, и Тора тогда наново выстроится из перепутанных букв.

Ну совсем как в компьютере, думал Херб Ашер. Вселенная программируется, а затем перепрограммируется более точно. Фантастика.

Двумя часами позднее к кораблю пришвартовался правительственный сторожевик, а еще через несколько минут появившиеся в салоне офицеры начали досмотр помещений. И допросы пассажиров.

Дрожащий от страха, Херб Ашер обнимал Райбис за плечи и жался поближе к Элиасу, словно черпая у него силы.

– Расскажи мне, Элиас, – негромко попросил Ашер, – самое прекрасное, что ты знаешь о Боге. – Его сердце готово было выскочить из груди, ему не хватало воздуха.

– Хорошо, – согласился Элиас, – слушай. Рабби Иуда однажды сказал: «День состоит из двенадцати часов. Первые три часа Святейший (Бог), да святится имя Его, изучает Тору. Следующие три часа Он восседает на Престоле Правосудия и судит весь мир. Поняв, что мир заслуживает уничтожения, Он пересаживается на Престол Милосердия. Следующие три часа Он дает пропитание всему миру, от огромных зверей до мельчайшей вши. А от девятого часа до двенадцатого Он играет с левиафаном по сказанному в Писании: “Это море – великое и пространное: там пресмыкающиеся, которым нет числа, животные малые с большими, там плавают корабли, там этот левиафан, которого Ты сотворил играть в нем”[20]. А другие считают, что эти последние три часа Он учит детей».

– Спасибо, – сказал Херб Ашер. К ним направлялись три иммиграционных офицера в яркой, бьющей в глаза форме и при оружии.

– Даже Бог, – невозмутимо закончил Элиас, – сверяется с Торой как со строительным чертежом мироздания. – Не говоря ни слова, иммиграционный офицер протянул руку, и Элиас передал ему пачку документов. – Даже Бог не может идти против нее.

– Вы – Элиас Тейт, – сказал офицер, взглянув на документы. – Какова цель вашего возвращения в Солнечную систему?

– Эта женщина опасно больна, – начал Элиас. – Она ложится в военно-морской госпиталь…

– Я не спрашиваю вас про нее, я хочу знать, какова цель вашего возвращения. – Офицер перевел взгляд на Херба Ашера. – А вы кто такой?

– Я ее муж, – сказал Херб Ашер, передавая ему пачку удостоверений, разрешений и медкарт.

– У вас есть заключение, что ее болезнь незаразна?

– У нее рассеянный склероз, – объяснил Херб, – а это совершенно…

– Я не спрашивал вас, чем она больна, я спросил, заразна ли ее болезнь.

– Так я же вам и говорю, я на ваш вопрос и отвечаю.

– Встаньте. – Херб Ашер встал. – Пройдите со мной. – Подчиняясь взмаху руки, Херб Ашер выбрался в проход; Элиас попытался сделать то же самое, но офицер грубо его оттолкнул. – Я приказал ему, а не вам.

Следуя за иммиграционным офицером, Херб Ашер прошел в корму корабля. Все остальные пассажиры продолжали сидеть. Этот почет достался ему одному.

В маленьком помещении с табличкой на двери ПАССАЖИРАМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН офицер повернулся к Ашеру и яростно выпучил на него глаза; казалось, он утратил дар речи или не решается сказать нечто страшное. Время тянулось невыносимо медленно. Да какого это черта он тут делает? – спросил себя Херб Ашер. Молчание. И дико выпученные глаза.

– Ладно, – махнул рукой офицер, – сдаюсь. Какова цель вашего возвращения на Землю?

– Я вам уже сказал.

– Она действительно больна?

– И крайне тяжело. Она умирает.

– Тогда она слишком больна, чтобы куда-то еще путешествовать. В этом нет никакого смысла.

– Только на Земле есть условия, чтобы…

– Теперь вы находитесь в сфере действия земных законов, – прервал его офицер. – Вам хочется сесть в тюрьму за попытку ввести в заблуждение представителей федеральных властей? Я возвращаю вас на Фомальгаут. Вас всех, троих. У меня нет времени на бессмысленные разговоры. Возвращайтесь на свое место и ждите, пока я скажу вам, что делать дальше.

В голове Херба Ашера заговорил спокойный, бесстрастный и бесполый голос, голос разума, неизмеримо высшего, чем человеческий.

– Специалисты из Бетесды хотят изучить ее заболевание.

Ашер вздрогнул; офицер удивленно на него покосился.

– Специалисты из Бетесды, – повторил Ашер, – хотят изучить ее заболевание.

– Исследовательская программа?

– Это какой-то микроорганизм.

– Но вы сказали, что болезнь незаразная.

– На этой стадии – незаразная, – сказал бесстрастный голос.

– На этой стадии – незаразная, – повторил Херб Ашер вслух.

– Они там что, опасаются эпидемии? – резко спросил офицер.

Ашер кивнул.

– Возвращайтесь на свое место. – Офицер раздраженным взмахом руки указал на дверь. – Это не входит в мою компетенцию. У вас есть этот розовый бланк, форма триста шестьдесят восемь? Должным образом заполненный и за подписью врача?

– Да.

Среди его документов был и такой.

– А вы и этот старик, кто-нибудь из вас инфицирован?

– Это могут установить только в Бетесде, – сказал все тот же бесстрастный голос.

И вдруг перед Ашером возник необыкновенно яркий, отчетливый образ обладателя, вернее, обладательницы этого голоса – молодой, сильной и спокойной женщины. Ее металлическая маска была сдвинута на лоб, открывая прекрасное античное лицо с мудрыми безмятежными глазами, похожее на скульптурные лики Афины Паллады. Ашер утратил дар речи. Нет, это никак не мог быть Яхве. Это была женщина, но женщина совершенно отличная от всех прочих женщин. Он никогда ее прежде не видел, он не понимал, кто она такая. Ее голос не был голосом Яха, и ее образ никак не мог быть образом Яха. Ашер совершенно растерялся, кто-то ему помогал, но кто? И с какой стати?

– Это могут установить только в Бетесде, – промямлил он наконец.

Иммиграционный офицер нерешительно мялся, его недавняя грубость бесследно исчезла.

– Ситуация опасная, каждая минута на счету, – прошептала женщина, и на этот раз Ашер увидел, как шевелятся ее губы.

– Ситуация опасная, – повторил он и сам удивился грубости своего голоса. – Каждая минута на счету.

– Почему ее не поместили в карантин? Скорее всего, вам нельзя было общаться с другими людьми, другими пассажирами. Почему вам не предоставили отдельный корабль? Это было бы безопаснее, да и долетели бы быстрей.

– Не знаю уж, о чем они там думали, – рассудительно согласился Ашер.

– Я сейчас позвоню, – сказал офицер. – Как называется этот микроорганизм? Это вирус?

– Оболочки нервных волокон…

– Ладно, не будем лезть в науку. Идите на место. – Офицер распахнул дверь и вышел в салон следом за Ашером. – Не знаю уж, кого там осенила гениальная мысль посадить вас на пассажирский корабль, но я постараюсь убрать вас с него, и как можно скорее. Для подобных случаев у меня есть предельно четкие инструкции. Вас уже ждут в Бетесде? Вы хотите, чтобы я предупредил их о вашем прилете, или об этом уже позаботились?

– Ей уже выделено место.

Что вполне соответствовало истине, с госпиталем договорились заранее.

– Это же чистый бред, – кипятился офицер, – отправлять вас пассажирским кораблем. Не понимаю, каким они местом думали на этом вашем Фомальгауте.

– На CY30-CY30B, – поправил Херб Ашер.

– Да хоть бы и так. Я не хочу мешаться в эту историю. Ошибки подобного рода… – Иммиграционный офицер тоскливо выругался. – А вся-то, наверное, и причина, что какой-то болван на Фомальгауте решил сэкономить налогоплательщикам пару долларов. Возвращайтесь на место и ждите, пока за вами прилетят. Надеюсь, это будет… Господи, да что же это такое.

Херб Ашер вернулся на место, с трудом сдерживая бившую его дрожь.

Элиас смотрел на него вопросительно, но молчал; Райбис лежала с закрытыми глазами, в полном забытьи.

– Позволь мне задать тебе один вопрос, – сказал Херб Ашер Элиасу. – Ты когда-нибудь пробовал шотландский виски «Лафрояг»?

– Нет, – удивился Элиас. – А что?

– Это лучший из всех скотчей, – сказал Ашер. – Десять лет выдержки, очень дорогой. Винокурня открылась в тысяча восемьсот пятнадцатом году. Они используют традиционные медные кубы. Виски двойной перегонки…

– Так что там у вас было? – не выдержал Элиас.

– Дай мне закончить рассказ. По-гельски «Лафрояг» – это «прекрасная низина у широкого залива». Этот виски делают на западе Шотландии, на острове Айлей. Соложеный ячмень сушится в печи на открытом огне, настоящем торфяном огне. В наше время это единственный скотч, получаемый таким способом. В Шотландии торф добывается в одном-единственном месте, на острове Айлей. Спирт выдерживают в дубовых бочонках. Это невероятный скотч, лучший в мире. Это… – Херб не закончил фразу. К ним приближался иммиграционный офицер.

– Ваш транспорт уже здесь, мистер Ашер, пройдемте со мной. Ваша жена может ходить? Может быть, ей помочь?

– Уже?

Ашер был ошеломлен и лишь потом догадался, что этот транспорт все время находился под боком. Иммиграционная служба находится в постоянной готовности к чрезвычайным ситуациям, особенно таким. А вернее – к ситуации, как они ее теперь видят.

– А кто носит металлическую маску? – спросил Ашер, помогая Элиасу стянуть с Райбис одеяло. – Сдвинутую высоко на лоб. И у нее прямой нос, довольно крупный… Ладно, потом. Помоги мне ее поднять.

Они с Элиасом поставили Райбис на ноги, иммиграционный офицер наблюдал за их действиями с очевидным сочувствием.

– Я не знаю, – сказал Элиас.

– Там появился кто-то еще, – сказал Херб; они медленно, шаг за шагом, вели Райбис по проходу.

– Меня сейчас вырвет, – еле слышно пожаловалась Райбис.

– Потерпи немного, – сказал Херб Ашер. – Мы уже почти добрались.

Большой Болван довел до сведения кардинала Фултона Стейтлера Хармса и верховного прокуратора, а затем и до сведения премьер-министров и президентов всех государств мира следующее загадочное высказывание:

НА ЗНАЧКЕ ПЯТИДЕСЯТКА НАПИШУТ: «ИСЧЕЗЛА ОПОРА НЕЧЕСТИВЫХ ОТ МОГУЩЕСТВА БОЖИЯ», ИМЯ ПЯТИДЕСЯТНИКА И ИМЕНА ЕГО ДЕСЯТНИКОВ. ПРИ ВСТУПЛЕНИИ ИХ В БОЙ НАПИШУТ НА ИХ ЧТДЛШ ЧТОБЫ ЗАВЕРШИТЬ ЛИЦЕВУЮ ШЕРЕНГУ НА ТЫСЯЧУ ЧЕЛОВЕК ЧЕЛОВЕК ЧЕЛОВЕК ЧЕЛОВЕК ЧЕЛОВЕК, ЗАВЯЗЫВАЕТСЯ ШЕРЕНГА, И СЕМЬ СЕМЬ СЕМЬ ЧЕРЕДОВ – ЛИЦА У ОДНОЙ ШЕРЕНГИ, ПООЧЕРЕДНО, ПО УСТАВУ СТОЯНИЯ ДРУГ ЗА ДРУГОМ ТОЧКА. ПОВТОРЯЮ. ВСЕ ОНИ ДЕРЖАТ МЕДНЫЕ ЩИТЫ, ОТПОЛИРОВАННЫЕ, ПОДОБНО ВЫДЕЛКЕ ЛИЧНОГО ЗЕРКАЛА

На том высказывание и кончалось. Через несколько минут техники облепили Большого Болвана, как мухи – дохлую лошадь.

Вынесенный ими вердикт: искусственный интеллект должен быть на время выключен. С ним произошло нечто странное и тревожное. Последней осмысленной информацией, какую он выдал, было сообщение, что беременная женщина Райбис Ромми-Ашер, ее муж, Херберт Ашер, и их спутник, Элиас Тейт, прошли иммиграционный контроль на третьем поясе и были пересажены с прямого пассажирского корабля на скоростной правительственный вельбот, имеющий пунктом назначения Вашингтон, округ Колумбия. Допущена какая-то ошибка, думал кардинал Хармс, стоя у потухшего терминала. Иммиграционные власти должны были перехватить этих людей, а уж никак не облегчать им проникновение на Землю. Это выходит за рамки разумного. А теперь еще вышел из строя главный искусственный интеллект, от которого мы полностью зависим.

Он позвонил верховному прокуратору и был вежливо уведомлен, что прокуратор отошел ко сну.

Сучий сын, сказал про себя Хармс. Придурок чертов. Теперь у нас остался только один барьер, на котором их можно перехватить: иммиграционный контроль в Вашингтоне. А раз уж они проникли так глубоко… Господи, спаси и помилуй, думал он. Это чудовище использует свои паранормальные силы!

Кардинал еще раз позвонил верховному прокуратору и спросил, нельзя ли позвать к телефону Галину, хотя и знал заранее, что это дело гиблое. Булковский на все махнул рукой. То, что он направился спать в разгар таких событий, иначе не назовешь.

– Миссис Булковскую? – ужаснулся какой-то мелкий функционер Научной Легации. – Конечно же нет.

– А ваш генеральный штаб? Кого-нибудь из ваших маршалов?

– Прокуратор непременно вам перезвонит, – утешил его функционер. Судя по всему, Булковский настрого приказал не будить его ни в коем случае.

– Господи! – сказал себе Хармс и с грохотом швырнул телефонную трубку. Экран погас.

Хармс уже понимал, что что-то пошло не так. Их не должны были пропустить так глубоко, и Большой Болван прекрасно это знал. Искусственный интеллект самым доподлинным образом свихнулся. И это не технический сбой, а самый настоящий психический припадок. Большой Болван что-то понял, но не мог рассказать, что это такое. А может быть, он пытался рассказать? В чем был смысл этой галиматьи? Кардинал связался с мощнейшим из оставшихся в строю компьютеров, с калтеховским. Передав компьютеру загадочный текст, он попросил его идентифицировать.

Пятью минутами позднее компьютер выдал ответ:

КУМРАНСКИЙ СВИТОК. «ВОЙНА СЫНОВ СВЕТА ПРОТИВ СЫНОВ ТЬМЫ». ПРОИСХОЖДЕНИЕ: ИУДАИСТСКАЯ АСКЕТИЧЕСКАЯ СЕКТА ЕССЕЕВ.

Странно, подумал Хармс. Он знал про ессеев. Многие теологи выдвигали предположение, что Иисус был ессеем, и имелись совершенно определенные свидетельства, что ессеем был Иоанн Креститель. Эта секта предсказывала близкий конец света и считала, что Армагеддон произойдет уже в первом столетии нашей эры. Во взглядах ессеев было заметно сильное влияние зороастризма.

Иоанн Креститель, думал он. Иоанн Креститель, которого Христос объявил Илией, возвратившимся по обещанному Иеговой пророку Малахии: «Вот, Я пошлю к вам Илию-пророка пред наступлением Дня Господня, великого и страшного, и он обратит сердца отцов к детям и сердца детей к отцам их, чтобы Я, придя, не поразил земли проклятием»[21].

Последний стих Ветхого Завета, здесь кончается Ветхий Завет и начинается Новый[22].

Армагеддон, думал он. Последняя, решительная битва между сыновьями света и сыновьями тьмы. Между Иеговой и… как бишь называли ессеи воплощенное зло? Велиал. Да, точно, это их название Сатаны. Велиал возглавит сыновей тьмы, а Иегова возглавит сыновей света. Это будет седьмая битва. До того будет шесть битв, в трех из них победят сыновья света, а в трех – сыновья тьмы, что оставит власть в руках Велиала. Но затем, на тай-брейке, Иегова сам возглавит свое войско.

Так вот что за чудовище сидит в ее утробе, догадался кардинал Хармс. Это Велиал. Он вернулся, чтобы свергнуть нас. Чтобы свергнуть Иегову, которому мы служим.

Над Божественной силой нависла угроза, возгласил он в уме своем и ощутил праведный гнев.

Кардиналу подумалось, что при таких обстоятельствах были бы весьма уместны молитва и медитация. И какая-нибудь разумная стратегия, посредством которой вторгшиеся были бы уничтожены сразу по прибытии в Вашингтон.

Если бы только Большой Болван не сломался!

Мрачный и сосредоточенный, он проследовал в свою личную часовню.

Глава 9

– Мы расшибем их корабль, – сказал прокуратор. – Простейшее дело. Произойдет несчастный случай, и все эти трое – четверо, если считать эмбрион, – погибнут. – Для него эта проблема не стоила выеденного яйца.

Кардинал Хармс выслушал прокуратора и тяжело вздохнул.

– Все равно они ускользнут, – сказал он. – Не спрашивайте меня как, я и сам не знаю. – Его настроение ничуть не улучшилось.

– Вашингтон находится под вашей юрисдикцией, – пожал плечами прокуратор. – Вот и прикажите уничтожить их корабль, прикажите немедленно.

Это «немедленно» запоздало на восемь часов. И все эти восемь драгоценных часов прокуратор безмятежно спал. Кардинал Хармс был готов задушить своего соправителя. И тут его посетила новая мысль. А вдруг Булковский все это время пытался что-нибудь придумать? Возможно, он и вовсе не спал. Решительность его предложения была вполне в духе Галины. Эти двое советовались и размышляли, они работали единой командой.

– На редкость примитивное решение, – сказал он. – Обычный для вас подход – чуть что, так сразу швыряться боеголовками.

– А вот Галине оно понравилось, – обиделся прокуратор.

– Да уж конечно. Вы с ней что, целую ночь его придумывали?

– Ничего мы не придумывали. Я спал как убитый, а вот у Галины были какие-то странные сны. Она поделилась со мной одним из них, и он показался мне очень интересным. Рассказать вам? Мне бы хотелось услышать ваше мнение, потому что в нем явно ощутим религиозный подтекст.

– Валяйте, – махнул рукой Хармс.

– Огромная белая рыба плавает в океане. У самой поверхности, как то делают киты. Это дружелюбная рыба. Она плывет к нам – то есть, конечно же, к Галине. И есть множество каналов с запорными решетками. Огромная рыба втискивается в хитросплетение каналов с крайним трудом. В конце концов она застревает, вдали от океана, рядом со взирающими на нее людьми. Она сделала это намеренно, она хочет предложить себя людям в пищу. Откуда-то приносят пилу, двуручную пилу, какими лесорубы валят деревья. Галина говорит, что зубья у этой пилы были совершенно жуткие. Люди начинают отпиливать от нее ломти, от огромной рыбы, которая еще жива. Они ломоть за ломтем пилят живую плоть огромной белой, такой дружелюбной рыбы. И во сне Галина думает: «Это неправильно, мы причиняем этой рыбе слишком большие страдания». – Булковский помолчал. – Ну так что? Что вы мне скажете?

– Рыба, – сказал кардинал Хармс, – это Христос, предлагающий людям свою плоть, дабы снискали жизнь вечную.

– Все это очень мило, но как-то нечестно по отношению к рыбе. Галина решила, что так делать неправильно, пусть даже рыба сама предлагает свою плоть. Слишком уж страшная мука. Да, и еще, она во сне подумала: «Нам нужно найти какую-нибудь другую пищу, пищу, из-за которой этой рыбе не пришлось бы страдать». А еще были какие-то смазанные сценки: она заглянула в холодильник и увидела там кувшин с водой. Кувшин был завернут не то в солому, не то в тростниковую циновку… И еще брикет какой-то розовой пищи, похожий на брикет масла. На обертке было что-то написано, но она не смогла прочитать. Этот холодильник был общественной собственностью небольшой группы людей, поселившихся в каком-то отдаленном месте. И потом как-то так выяснилось, что этот кувшин и этот розовый брикет принадлежат всей коммуне и ты ешь эту пищу и пьешь эту воду только при приближении смерти.

– Ну какой толк пить воду…

– Тогда ты потом возвращаешься. Рождаешься заново.

– Понятно, – кивнул Хармс. – Это Святые Дары, освященное вино и просфора. Кровь и тело Господа нашего Иисуса Христа. Пища вечной жизни. «Примите, ядите; сие есть Тело Мое»[23].

– Судя по всему, эта община существовала в другие времена. Очень давно. В глубокой древности.

– Весьма любопытно, – откликнулся Хармс, – но меня волнует совсем другая проблема: что нам делать с чудовищным младенцем?

– Как я уже говорил, – сказал прокуратор, – мы подстроим несчастный случай, их корабль не долетит до Вашингтона. А когда он в точности должен прибыть? Сколько у нас еще времени?

– Секундочку. – Хармс понажимал клавиши малого компьютерного терминала. – Господи!

– В чем там дело? Чтобы запустить снаряд, потребуются какие-то секунды, а снарядов там у вас более чем достаточно.

– В чем дело? – возмутился Хармс. – А в том, что их корабль уже приземлился. Пока вы спали. Они уже проходят через здешний иммиграционный контроль.

– Но должен же человек когда-то спать! – возмутился, в свою очередь, прокуратор.

– Это оно, это чудовище погрузило вас в сон.

– Да при чем тут это, я всю жизнь сплю, – продолжал кипеть прокуратор. – Я приехал сюда, на этот курорт, чтобы хоть немного отдохнуть; мое здоровье никуда не годится.

– Точно, что ли? – прищурился Хармс. – Дайте иммиграционным властям указание их задержать. И сейчас же, без промедления.

Хармс прервал связь, а затем позвонил в иммиграционную службу. Я возьму эту бабу, думал он, эту Райбис Ромми-Ашер, и собственноручно сверну ей шею. Я изрублю ее в капусту, а вместе с ней и этот эмбрион. Я изрублю всю эту компанию, а затем скормлю их зверям в зоопарке.

Да неужели же я такое подумал? – спросил он себя. Его ошеломила жестокость его собственных мыслей. Уж так я их, значит, ненавижу. Они привели меня в ярость. А еще я в ярости на Булковского за то, что он завалился спать в самый разгар кризиса и продрых восемь часов подряд; будь моя воля, я бы и его изрубил.

Когда директор вашингтонского иммиграционного бюро подошел к аппарату, кардинал сразу же спросил, там ли еще Райбис Ромми-Ашер, ее муж и их спутник, Элиас Тейт.

– С дозволения вашего преосвященства, – поклонился директор, – я сейчас узнаю. – Последовала долгая пауза, во время которой Хармс попеременно то молился, то ругался. Затем на экране снова возникло лицо директора. – Мы все еще их проверяем.

– Задержите их. Не отпускайте их ни под каким предлогом. Эта женщина беременна. Сообщите ей – да вы там знаете, о ком я говорю? О Райбис Ромми-Ашер. Сообщите этой женщине, что ей предстоит обязательный принудительный аборт. И пусть там ваши люди придумают какое-нибудь объяснение.

– Вы действительно хотите, чтобы ей был сделан аборт? Или это просто предлог, чтобы…

– Я хочу, чтобы аборт был сделан в течение ближайшего часа, – отрезал Хармс. – Медикаментозный аборт. Необходимо, чтобы зародыш был убит. Я посвящаю вас в крайне щекотливую информацию. Не далее чем десять минут назад мы обсуждали этот вопрос с верховным прокуратором. Райбис Ромми-Ашер должна родить опасного урода, радиационного мутанта, а может быть, даже дикий, чудовищный плод межвидового сожительства. Вы понимаете, чем это пахнет?

– О, – поразился директор. – Межвидовое сожительство. Да, понятно. Мы убьем его посредством локального нагрева, введем радиоактивный препарат прямо через стенку брюшины. Я прикажу кому-нибудь из врачей…

– Скажите врачу, – прервал его Хармс, – что выбор тут только один: либо убить это чудовище, а затем извлечь из матки, либо извлечь из матки, а затем убить.

– Мне потребуется подпись, – сказал директор. – Я не могу сделать это своей властью.

– Хорошо, – вздохнул Хармс. – Пришлите мне бланки.

Из терминала заструились бумажные листы; он взял их, нашел места для подписи, расписался и снова заправил бумаги в терминал.

Сидя вместе с Райбис в приемной иммиграционного бюро, Херб Ашер вяло удивлялся, чего это так долго нет Элиаса Тейта. Элиас ушел в туалет, да так и не вернулся.

– Когда же наконец я смогу лечь? – устало пробормотала Райбис.

– Скоро, – ободрил ее Ашер. – Вот сейчас проверят нас, и все.

Приемная наверняка прослушивалась, а потому он не стал вдаваться в подробности.

– А где Элиас? – спросила она.

– Сейчас вернется.

К ним подошел иммиграционный чиновник, не в служебной форме, но с беджиком на груди.

– Где третий из вашей группы? – спросил он и заглянул в свой блокнот. – Элиас Тейт.

– Да там, в туалете, – махнул рукой Херб Ашер. – Нельзя ли пропустить эту женщину поскорее? Вы же видите, что ей плохо.

– Ей нужно пройти медицинское обследование, – равнодушно откликнулся чиновник. – Вот получим результаты, и идите тогда на все четыре стороны.

– Да сколько же можно! Сперва ее обследовал наш врач, потом…

– Это стандартная процедура, – оборвал его чиновник.

– Да какая там разница, стандартная она или нет, – сказал Херб Ашер. – Это жестоко и бессмысленно.

– Доктор подойдет в ближайшее время, – сказал чиновник, – и пока ее будут обследовать, с вас снимут показания. Для экономии времени. Ее мы допрашивать не будем, практически не будем, мне сказали, что она в тяжелом состоянии.

– Господи, – воскликнул Херб Ашер, – да это же видно любому, у кого есть глаза!

Чиновник вышел из приемной, но тут же вернулся, заметно помрачневший.

– В туалете Тейта нет.

– Тогда я не знаю, где он.

– Наверное, его уже обработали. Пропустили. – Чиновник снова выскочил из приемной, говоря на ходу в переносный интерком.

Похоже, подумал Херб Ашер, Элиас ускользнул.

– Зайдите, – произнес звонкий голос. Это и был обещанный доктор – женщина в ослепительно-белом халате. Молодая, в очках, с уложенными в узел волосами, она провела Херба Ашера и Райбис по короткому, стерильно выглядевшему и стерильно пахнувшему коридору в смотровую. – Прилягте, пожалуйста, миссис Ашер, – сказала врачиха, подсаживая Райбис на смотровой стол.

– Ромми-Ашер, – поправила Райбис, с мучительным трудом укладываясь на сияющее хромом сооружение. – Вы бы не могли дать мне антирвотное? И поскорее, прямо сейчас.

– Принимая во внимание болезнь вашей жены, – сказала женщина, усаживаясь за свой стол и повернувшись к Ашеру, – почему ее беременность не была прервана?

– Мы это сто уже раз объясняли, объясняли каждому из ваших коллег по очереди.

– И все же ей может потребоваться аборт. Мы не хотим, чтобы родился неполноценный ребенок, это противоречит интересам общества.

– Но ведь она на седьмом месяце! – ужаснулся Ашер.

– Мы оцениваем срок ее беременности в пять месяцев, – невозмутимо возразила врачиха. – Что вполне умещается в допустимые законом рамки.

– Вы не имеете права, – сказал Ашер. Его страх перешел в панический ужас.

– Теперь, – сказала врачиха, – когда вы вернулись на Землю, право решать вами утрачено. Этим вопросом займется консилиум.

Херб Ашер ничуть не сомневался, что дело идет к принудительному аборту. Он знал, что решит этот консилиум, вернее – что он решил.

Из угла смотровой послышались звуки слащавых скрипочек. Те самые звуки, которые неотвязно преследовали его в куполе. Но затем звуки изменились, и он понял, что сейчас последует одна из популярнейших песен Линды Фокс. Врачиха заполняла какие-то бланки, а тем временем голос Линды утешал его и успокаивал:

 

Вернись!

К тебе взываю я опять,

Не заставляй меня страдать,

Приди и дай тебя обнять,

Вернись.

 

Губы врачихи шевелились в такт знакомой Даулендовой песни.

И тут Херб Ашер осознал, что этот голос лишь напоминает голос Фокс. Более того, теперь он не пел, а говорил, говорил тихо, но вполне отчетливо:

 

Аборту никогда не быть,

Да будут роды.

 

Врачиха словно и не заметила перехода. Это Ях, догадался Ашер, это он нахимичил со звуковым сигналом. А тем временем врачиха застыла с поднятой над бланком авторучкой.

Сублиминальное воздействие, сказал он себе, наблюдая за нерешительностью врачихи. Эта женщина продолжает считать, что она слышит знакомую песню со знакомыми словами. Она словно околдована, словно находится под гипнозом.

И снова зазвучала песня.

– По закону мы не имеем права делать аборт при шестимесячной беременности, – нерешительно сказала врачиха. – Судя по всему, мистер Ашер, произошла какая-то накладка. Почему-то мы решили, что пять. Что она беременна только пять месяцев. Но раз вы говорите, что уже седьмой, значит…

– Обследуйте ее, если хотите, – вмешался, не дослушав, Херб Ашер. – Там уж никак не меньше шести. Посмотрите сами и решите.

– Я… – Врачиха потерла лоб, поморщилась и закрыла глаза, ее лицо исказила гримаса боли. – Я не вижу никаких причин… – Она смолкла, словно забыв, что хотела сказать. – Я не вижу никаких причин, – продолжила она через пару секунд, – оспаривать ваше мнение.

И нажала на столе кнопку интеркома.

Дверь открылась, в комнату вошел иммиграционный чиновник в форме; секунду спустя к нему присоединился таможенник, тоже в форме.

– Все решено, – сказала врачиха чиновнику. – Мы не можем принуждать ее к аборту, слишком большой срок.

Чиновник прожег ее негодующим взглядом.

– Таков закон, – развела руками врачиха.

– Мистер Ашер, – заговорил таможенник, – позвольте мне задать вам один вопрос. В таможенной декларации вашей супруги среди прочих вещей упомянуты две филактерии. Что такое филактерия?

– Я не знаю, – с трудом выдавил из себя Ашер.

– А разве вы не еврей? – наседал таможенник. – Каждый еврей знает, что такое филактерия. Так получается, ваша жена еврейка, а вы – нет?

– Ну да, – заговорил Херб Ашер, – она, конечно же, принадлежит к ХИЦ, но в то же время… – Он замолк, почувствовав, что лезет прямо в расставленную ловушку. Было абсолютно невозможно, чтобы муж ничего не знал о религии жены. Мне не нужно углубляться в эти вопросы, сказал он себе, а затем гордо произнес вслух: – Я – христианин. – И добавил, чуть помедлив: – Хотя первоначально воспитывался как научный легат. Я состоял в партийной «Молодой гвардии», но затем…

– Однако миссис Ашер является иудаисткой, отсюда и филактерии. Вы никогда не видели, как она их надевает? Одна надевается на лоб, другая – на левое запястье. Это маленькие квадратные кожаные ковчежки, в которых лежат свитки с выдержками из еврейского Писания. Мне кажется крайне странным, что вы ничего об этом не знаете. А как давно вы с ней знакомы?

– Довольно давно, – неопределенно ответил Херб Ашер.

– А она действительно ваша жена? – вступил иммиграционный чиновник. – Если у нее уже седьмой месяц… – Он покопался в документах, лежавших перед врачихой. – Значит, на момент бракосочетания она была уже беременна. Это действительно ваш ребенок?

– Конечно, – возмутился Ашер.

– А какая у вас группа крови? Ладно, у меня здесь все есть. – Чиновник начал снова копаться в документах. – Где-то здесь, где-то здесь…

Зазвонил телефон. Врачиха взяла трубку, назвала себя и через секунду протянула трубку чиновнику.

– Это вас.

Несколько секунд чиновник молча слушал, а затем прикрыл рукой микрофон и раздраженно, почти с ненавистью бросил Ашеру: – Группа крови подходит, проверка вас и вашей жены закончена. Но мне бы очень хотелось поговорить с Тейтом, с этим стариком, который… – Он оборвал фразу и начал внимательно слушать телефонную трубку.

– Вы можете вызвать такси прямо из приемной, по платному телефону, – сказал таможенник.

– Так нам что, можно идти? – спросил Херб Ашер.

Таможенник молча кивнул.

– Что-то тут не так, – сказала врачиха. Она сидела, сняв очки, и терла глаза.

– Тут еще вот это дело. – Таможенник наклонился к врачихе и положил перед ней толстую пачку документов.

– Вы не знаете, куда подевался Тейт? – крикнул иммиграционный чиновник вслед выходившим из комнаты Хербу и Райбис.

– Нет, не знаю, – кинул через плечо Херб. Поддерживая Райбис под локоть, он провел ее по коридору в приемную и усадил, почти уронил на диванчик.

– Посиди здесь пару минут. – Немногие сидевшие в приемной люди смотрели на пару без всякого интереса. – Я сейчас позвоню и вернусь к тебе. У тебя не найдется мелочи? Мне нужна пятидолларовая монета.

– Господи, – пробормотала Райбис. – Нет, ничего у меня нет.

– Мы прорвались, – тихо сказал ей Херб Ашер.

– Какая радость! – со злостью откликнулась Райбис.

– Я сейчас позвоню и вызову такси, – сказал Херб Ашер, продолжая копаться в карманах. У него кружилась голова от счастья. Ях вмешался в самую трудную минуту, вмешался чуть-чуть, осторожно, но и этого оказалось достаточно.

Через десять минут они и их багаж уже были на борту желтого летающего такси[24], стартовавшего из вашингтонского космопорта и взявшего курс в направлении Бетесда-Чеви-Чейс.

– А где это черти носят Элиаса? – с трудом проговорила Райбис.

– Он сосредоточил на себе их внимание, – откликнулся Херб. – Он отвлек их.

– Роскошно, – попыталась улыбнуться Райбис. – Так что теперь он может быть где угодно.

К ним на сумасшедшей скорости неумолимо приближался тяжелый транспортный фургон.

Робоводитель такси в ужасе заорал, а еще через мгновение сокрушительный удар в борт смял хрупкую машину и бросил ее в крутой штопор. Херб Ашер судорожно прижимал к себе жену, крыши домов вращались, летели на него и становились огромными. И он знал причину этого кошмара, знал с абсолютной, пронзительной точностью. Вот же ублюдки, думал он, едва не теряя сознание от боли, боли физической и боли понимания. Аварийная система желтого такси поперхнулась и смолкла…

Ях не смог нас защитить, думал он, а машина тем временем вращалась и падала, падала, как сухой, мертвый лист.

Слишком слаба его защита. Слишком слаба здесь, на Земле.

Такси врезалось в угол высотного здания.

Нахлынула тьма, Херб Ашер ничего уже больше не думал.

Он лежал на больничной койке, присоединенный проводами и трубками к бессчетным приборам, похожий сейчас на киборга.

– Мистер Ашер? – говорил некий голос. Мужской голос. – Мистер Ашер, вы меня слышите?

Он попытался кивнуть, но не смог.

– У вас весьма серьезные повреждения внутренних органов, – сказал мужской голос. – Меня звать доктор Поуп. Вы пробыли без сознания пять дней. Вам был сделан ряд операций, но разорванную селезенку пришлось удалить. И это только одна из ваших травм. На время, пока подыскиваются органы для пересадки, вас поместят в низкотемпературный анабиоз, иначе нельзя. Вы меня слышите?

– Да, – сказал Ашер.

– Вы будете лежать в анабиозе, пока не найдутся подходящие доноры, чьи органы можно будет использовать. Очередь не слитком большая, так что это займет что-нибудь вроде месяца. Конкретный срок…

– Моя жена.

– Ваша жена умерла. Длительное прекращение мозговой активности. В ее случае нам пришлось отказаться от анабиоза, он был бы абсолютно бесполезен.

– Ребенок.

– Зародыш жив, – сказал доктор Поуп. – Очень вовремя подъехал дядя вашей жены, мистер Тейт. Он и взял на себя всю юридическую ответственность. Мы извлекли эмбрион из ее тела и поместили в синтематку. Согласно всем нашим тестам, он ничуть не пострадал, что похоже на чудо.

Самое верное слово, мрачно подумал Херб Ашер.

– Ваша жена хотела назвать его Эммануилом, – сказал доктор Поуп.

– Я знаю.

Так, значит, думал, теряя сознание, Ашер, планы Яха не были полностью сорваны. Ях не потерпел полного поражения, какая-то надежда осталась.

Но не слишком большая.

– Велиал, – прошептал он, едва шевеля губами.

– Простите? – Доктор Поуп наклонился к нему поближе. – Велиал? Это кто-то, с кем вы хотели бы связаться? Кто-то, кого нужно поставить в известность?

– Он знает, – прошептал Херб Ашер.

– Что-то там пошло сикось-накось, – сказал главный прелат Христианско-исламской церкви верховному прокуратору Научной Легации. – Они проникли сквозь иммиграционный контроль.

– Куда они направились? Должны же они были куда-то направиться.

– Элиас Тейт испарился еще до таможенного досмотра, мы не имеем ни малейшего представления, где он. А что касается Ашеров… – Кардинал замялся. – Есть свидетели, что они сели в такси и улетели. Простите, но так уж вышло.

– Ничего, – ободрил его Булковский, – мы их найдем.

– С Божьей помощью, – сказал кардинал и перекрестился; Булковский последовал его примеру.

– Велико могущество Князя зла, – сказал Булковский.

– Да, – кивнул кардинал. – Против него мы и боремся.

– Но в конечном итоге он будет разгромлен.

– Да, несомненно. А сейчас я удалюсь в часовню. Молиться. Советую и вам сделать то же самое.

Булковский смотрел на кардинала, скептически приподняв бровь. Выражение его лица было трудно понять.