Оглавление

Трамвай

Я ехал в холодном пустом трамвае по бесконечной Бухарестской улице, стучал ногами друг о друга, пытаясь согреть замерзшие пальцы, слушал плеер и смотрел в окно на безрадостное заснеженное Купчино, ехать судя по всему надо было еще долго — только что проехали улицу Димитрова. На самом деле нужен мне был не этот трамвай, а другой-до метро Купчино, но я совсем замерз, пока стоял на остановке и решил сесть на первый же транспорт и уехать хоть куда-нибудь. Была половина одиннадцатого, торопиться мне было некуда, а домой на Петроградку я успевал в любом случае. Кондуктор — пожилая, толстая и слегка пьяная тетка — сказала что да, до метро, конечно, доедем, до Парка Победы, но как долго ехать, она точно сказать затрудняется, может двадцать минут, а может, и пятьдесят, но Парк Победы когда-нибудь будет, и она меня обязательно предупредит. Ехал я от Вики, она живет на самом краю города, в общаге в конце Бухарестской, через два дома от нее за дорогой, мойкой машин и гаражами начинается пустырь, где она, когда у нее плохое настроение, гуляет и «просветляется». Я опять предложил ей быть моей девушкой, делал я это регулярно, каждые 3—4 месяца и всегда получал отказ, и этот раз не стал исключением, впрочем, ничего другого я и не ожидал. «Нет, мы просто друзья, давай и дальше будем друзьями», все как обычно. К этим отказам я уже привык и с каждым разом переносил их все легче, так что настроение у меня почти не испортилось, даже напиться не захотелось — отказала и отказала, ну и насрать, подожду, еще может и передумает. Эх, Вика-Вика, как же мне все-таки добиться твоей благосклонности?

Друзья в общаге угостили меня очень хорошей травой и я был вполне доволен собой и окружающим миром, сидел, слушал музыку, смотрел в окно и совершенно ни о чем не думал. Напротив меня стоял в жопу пьяный мужик в испачканной чем-то белым куртке и криво надетой шапке, севший на улице Гашека, и, держась одной рукой за поручень, другой рылся в карманах в поисках денег. «Нет денег — иди пешком — кричала на него кондукторша — оплачиваем проезд! Еще и пьяный, заблюешь мне все тут! Оплачиваем или выходим!»

«Заплачу… есть деньги… зарплата… выпили с мужиками… бумажник не могу найти… до Белы Куна мне» — бормотал мужик. Мне было плохо его слышно сквозь музыку, и я уменьшил громкость. «С мужиками… зарплата… по маленькой… выпили… — повторял он — домой еду… на Белы Куна выходить». Трамвай остановился. «Проспект Славы!», — крикнула тетка непонятно кому, наверно мне, так как никого кроме нас троих там не было. Я сделал музыку на полную громкость. Двери уже начали закрываться, когда в вагон заскочили два парня, на вид настоящие скинхеды — голубые, в обтяжку, джинсы с закатанными штанинами, высокие тяжелые ботинки, куртки Bombers и, конечно же, бритые головы. Они что-то сказали кондукторше и сели передо мной. У одного на затылке была вытатуирована свастика, у второго — Saint-Petersburg готическими буквами. Уши у них были красными от холода. Хотя большинство таких парней — тупые и отмороженные скоты, способные лишь пить водку и бить толпой, а то и резать кавказцев и азиатов (чаще всего женщин и детей), то, что они в двадцатиградусный мороз ходят без шапок и с бритыми головами, всегда внушало мне уважение (смешанное, правда, с жалостью). Красные уши выглядели очень смешно, но смех я подавил — все-таки их двое, да и ботинки их весили килограмма по полтора — редкая голова выдержит больше одного удара, если пнуть от души, а пинать они как правило любят и умеют и повод для этого сойдет любой (например чей-нибудь смех, принятый на свой счет). Мужик тем временем нашел-таки свой бумажник, высыпал из него мелочь в ладонь тетке, та посчитала и (у меня в плеере как раз кончилась песня и я слышал их диалог) и сказала:

— Пять шестьдесят пять, еще тридцать пять копеек.

— Мелочи нет больше, с тысячи будет сдача?

— Что, мельче нет?

— Нет, зарплата вот сегодня была…

Дальше я опять ничего не слышал — началась новая песня, мужик полез в бумажник, неосторожно его раскрыл, показав пачку тысячерублевых купюр, достал одну из них и отдал кондукторше. Она оторвала ему билет от рулончика на сумке, отсчитала сдачу (в основном десятками и пятаками), сказала: «Следующая — Белы Куна», ушла к передней двери и присела там на край сиденья. Пьяный пролетарий попытался запихать деньги в бумажник, у него не получилось, он сказал какое-то короткое слово, сунул их в карман, бумажник положил туда же и встал у выхода. Скинхеды переглянулись. Saint — Рetersburg что-то сказал своему товарищу на ухо, тот кивнул. Трамвай остановился. «Белы Куна» — крикнула тетка. Мужик кое-как спустился по ступенькам, шатаясь, перешел улицу и направился во двор, в проход между домами. Парни вышли за ним, подошли к ларьку, что-то там купили, кажется пачку сигарет, и когда нeсчастный мужик, не подозревающий, что его ждет, скрылся за углом дома, быстро пошли в ту же сторону. На светофоре загорелся зеленый и мы поехали дальше. Чтобы видеть их, мне пришлось до предела вывернуть шею — они уже входили во двор. Тот, что со свастикой, достал из кармана маленькую складную дубинку, второй, заходя за угол, обернулся и, как мне показалось, посмотрел на меня, хотя наверно он просто осматривался. Я отвернулся, достал из кармана плеер, включил радио и нашел «Эрмитаж 90.1 FM».» В Петербурге время блюза». Люблю блюз. Пальцы на ногах уже почти ничего не чувствовали и все время, пока трамвай шел до Парка Победы, я пытался их согреть, сгибая и разгибая, но толку от этого было мало и согрелся я только в метро. На следующий день, в субботу, я был в гостях на Просвете, у Жанны, мы смотрели телевизор, по шестому питерскому каналу шел Криминальный Курьер и показывали статистику преступлений за неделю: убийств — семь, раскрыто два; ограблений — двадцать четыре, раскрыто шесть; сколько-то угонов, краж, изнасилований и т. д. Я опять был накурен (как и все остальные) и мы долго рассуждали, в какую из строк статистики попал этот мужик — в ограбления или убийства? Наверно все-таки в убийства — даже если его не убили сразу, то наверняка избили до потери сознания, и он должен был замерзнуть насмерть (минус двадцать все-таки). Или это не считается убийством?

21.05. 2004

В больнице

В больницу я не хотел. Я вообще ничего не хотел. Я мог только спать, а когда не спалось — просто лежать, слушать музыку, смотреть в потолок и думать о самоубийстве. Мне было лень даже вставать, чтобы поесть или покурить, все вокруг казалось бессмысленным и нелепым. Но спорить с мамой совершенно не было сил, и я согласился, к тому же она сказала — как обследуюсь, буду приходить только на уколы или что там мне пропишут.

До Нового года оставалось меньше недели. К празднику город нарядили, почистили и украсили. Ёлки, гирлянды, разноцветные флажки на столбах, деды морозы в витринах — у меня это все вызывало отвращение. Я шел по улицам, натянув капюшон и уставившись себе под ноги — смотреть на людей я не мог, от их радостных предпраздничных лиц меня тошнило.

«С наступающим! здоровья вам! счастья вам! и вам того же!» Какое счастье! Нет никакого счастья! Все мы умрем — кто раньше, кто позже. Жизнь не имеет смысла. Суета сует, все суета.

В больнице было холодно. Холодно и мрачно. Стены в коридоре — темно-зеленого цвета, половина лампочек на покрытом трещинами грязно-сером потолке не горела. На окнах — некрашеные, тронутые ржавчиной решетки. Пахло хлоркой и лекарствами. Медсестра забрала мою куртку и ботинки и убрала в шкаф, отвела в палату, показала мою койку и сказала, что скоро подойдет врач и меня осмотрит.

В палате, кроме меня, еще четыре человека — на соседней койке спал какой-то дедок, а остальные трое сидели за столом и пили чай. Я представился, мы познакомились: Андрей — лет семнадцати, высокий, с меня ростом парень, плешивый пузатый мужичок лет сорока пяти — Серега и Саня — лет тридцати пяти, здоровый, лысый, все руки в наколках. Глаза Сани блестели, зрачки были очень узкие, с точку, а разговаривал он как-то слишком заторможенно — торчок, точно торчок. Я переоделся в шорты, лег на кровать и минут через пять уже уснул.

Приснилась мне станция метро Озерки. Стояла она посреди поля, вокруг ни домов, ни магазинов — до самого горизонта только высокая зеленая трава, людей тоже не наблюдалось. Я стоял у выхода, у таксофона и пытался позвонить Наде, мы должны были встретиться и пойти купаться. Таксофон попался странный — как только я опускал в него монету (у меня был полный карман пятирублевых монет), сразу же начинался отсчет времени, причем давалось всего пять секунд и номер набрать я не успевал. Истратив три монеты, я решил попробовать позвонить с другого таксофона, но все остальные принимали только карточки. В этот момент меня разбудили,

— Вставай. Пришел врач.

Пока просыпался, подумал, что надо было бросить сразу несколько монет, тогда бы смог позвонить и встретился бы с Надей, сходили бы искупались, позагорали, погуляли; потом вспомнил что мы давно уже расстались, что сейчас зима, что я лежу здесь в больнице, а Надя в Питере, что это опять всего лишь сон. Просто сон.

Врач, моложавая женщина, меня осмотрела, сказала, что сегодня надо переночевать, а с утра сдать мочу, кровь общую, кровь биохимию и сделать ФЛГ, ЭКГ и УЗИ, часам к трем все анализы будут готовы, она назначит лечение, и можно будет идти домой и приходить уже только по утрам. Медсестра принесла обед, мне есть не хотелось, я взял только стакан с чаем и сел на кровать. Соседи по палате поели и пошли курить. Я пил чай и смотрел в окно. Метрах в пятидесяти от нашего отделения стояло такое же старое уродливое одноэтажное здание, судя по табличке — морг. Оттуда, шатаясь, вышел пьяный мужик в ватнике и без шапки, пошел по тропинке вдоль здания и, заворачивая за угол, упал ничком в сугроб, с трудом поднялся на четвереньки и начал блевать. Я допил чай, взял сигареты и собрался идти в курилку, но тут постучали в окно, парень в легкой кепочке и дубленке с поднятым на уши воротником. Я открыл форточку.

— Саня здесь?

— Сейчас позову.

Саня стоял в коридоре, разговаривал с медсестрой.

— К тебе пришли.

Когда я вернулся в палату, Саня убирал в свою тумбочку маленькие весы, окно было открыто, тот парень все еще стоял там. Саня что-то ему дал и сказал,

— До пяти деньги занеси. Мишу увидишь, передай — если сегодня не принесет, порву урода.

Глядя на него, подумал,

— 1). Такой точно порвет; 2) А он, оказывается, не только наркоман, но и наркоторговец.

Я лег, достал книгу, минут десять читал одну страницу, читать не получалось, книгу убрал, повернулся к стене и закрыл глаза. Так я и лежал до ужина, дремал, изредка просыпаясь от стука в окно. Приходили к Сане. Он брал деньги, доставал весы и пакетик с героином, садился на стул спиной к двери, взвешивал на тумбочке, пересыпал в кусочек фольги и отдавал клиентам. Делал он это, никого не стесняясь, к тому же после обеда врачи и сестры почти никогда в палату не заходили, чего бояться? После ужина я его спросил в курилке,

— Ты, я вижу, говно продаешь?

— Ну да, чё, тоже прикалываешься по белому?

— Да нет, раньше торчал, было дело. Как порошок?

— Ну… Неплохой, а раз ты давно не вмазывался, то совсем хорошо будет, если что — обращайся.

— Я подумаю.

Посмеялись. Докурили, пошли в палату. В коридоре нас остановила сестра,

— Ребята, помогите, позвонили из реанимации, у них мест нет, женщину надо перенести к нам в отделение, в седьмую палату. Там с третьего этажа на лифте спустить и в «скорую» загрузить, потом здесь из машины до палаты донести.

— Ну ладно, донесем.

— Вот ключ от шкафа, куртки оденьте. Я пойду одеяло возьму — у нее одежды нет, надо будет завернуть.

Пока шли до реанимации и поднимались на третий этаж, медсестра рассказала, что женщине той лет тридцать, мужа нет, живет с десятилетней дочерью, которая и вызвала скорую.

— По семь бутылок одеколона в день пила, не появлялась дома неделю, потом пришла и свалилась. Еле откачали — от печени ничего почти не осталось, до утра бы дожила.

Она зашла в отделение, через пару минут вышла с каталкой. Мы закатили её в лифт, поехали. От женщины на каталке воняло мочой и блевотиной, лицо — бледное, опухшее, неживое — как маска; волосы — грязные, слипшиеся от грязи. Меня затошнило. Она что-то пробормотала. Саня отозвался,

— Что?

— Больно…

— Не бойся подлечат тебя, печень почистят, вернешься к дочке, ты только не пей всякую гадость, вообще не пей. Тебя как зовут?

— Элла.

— Все будет хорошо, Элла.

Мы сняли носилки с каталки (весила эта Элла всего килограмм сорок), занесли в «Скорую», она подъехала к нашему отделению (реанимация была в соседнем здании), там аккуратно вытащили и отнесли в седьмую палату, одноместную, в конце коридора.

— Все, ребята, спасибо, кладите на пол, мы сами ее переложим.

Вернулись в свою палату, я сразу лег и с головой укрылся одеялом, мне хотелось уснуть и больше не просыпаться. Никогда. С полчаса я ворочался от холода, потом завернулся в одеяло, немного согрелся и вырубился. Приснилось, что стою на кладбище, зима, снег, ветер, а я копаю могилу. Земля твердая, замерзшая, приходится долбить ломом, потом выгребать лопатой. И копаю уже долго, а углубился на полметра, не больше, еще копать и копать. Слева, в метре от меня, стоит Элла, стоит босая на снегу, укутавшись в одеяло; во сне она симпатичная, не спившаяся. Я копаю, а она повторяет,

— Мне холодно… Можно побыстрей… Пожалуйста… Меня еще дочка ждет…

Просыпаюсь от холода — одеяло сползло на ноги. В палате темно. Иду в курилку, там сидит Саня, курит, решает кроссворд. Закуриваю.

— Тетка та кони двинула.

— Какая тетка?

— Да Элла эта, часов в одиннадцать, ты спал, мы с Серегой ее в морг отнесли. Жалко. Дочь у нее.

— Да уж… Сань, насыпь на сотку.

— Блин, у меня там уже развешано по 150, давай на 150 бери, делить не хочу.

— У меня сотка только, давай полтаху завтра отдам.

— Ладно, только до пяти обязательно, мне в пять новую партию привозят. Сиди, кури, сейчас принесу. Баян есть? У сестер спрошу.

Вернулся,

— На, вот ложка, баян и герондос. Тебе поставить?

— Нет, я сам. А не отъеду? Давно не вмазывался, а тут вроде нехило так насыпано…

— Не ссы, ты в больнице, откачаем, — смеется.

— Так, где тут моя любимая вена? Ага, попал… контроль… дома..

Ох! В голову, потом по всему телу, сверху вниз — волна тепла. Восхитительно. До палаты бы дойти. Шатает. Кровать. Ложусь, закрываю глаза. Тепло, даже жарко.

Я как будто лечу…

Голова легкая, тело воздушное..

Я улетаю…

Улетаю…

3.03.2005 г.

Меня зовут Х, и я зависимый

Чистого времени у меня скоро будет (оптимист, хе-хе) год, чего не было с ранней юности, если не с детства.

История, наверно, такая же как у всех зависимых — попробовал, понравилось, ещё разок, ещё. Не просто понравилось, понял, что вот оно, именно этого мне и не хватало, я же постоянно был в поиске какого-то то ли смысла жизни, то ли истины вселенской, с детства понять не мог — ну как так-то оно всё, вот живёшь себе живёшь (да ещё и страдая), а потом раз и всё. Зачем? Почему? На хрена? А употребишь и всё сразу понятно, не то что бы ответы появляются, сами вопросы теряют остроту, не надо чувствовать -думать — переживать — беспокоиться. Просто хорошо здесь и сейчас. Жаль, ненадолго, но можно ж продлить, надо лишь подмутить денег и ещё взять. И ещё на потом. И без разницы чего, я жрал всё, что угодно.

Потеряно всё было в жизни, все, что было на старте — здоровье, учёба, работа, отношения, друзья. Много раз пытался контролировать или даже совсем прекращать, иногда хватало на довольно-таки долгое время, что-то восстанавливалось, но смысла и счастья (да хотя бы даже просто радости) не появлялось, только проснусь и думаю: «Ну вот опять. Все сука не то, все — деньги, девки, работа, семья, религия, переезды в разные города, все — шляпа.» И постоянно мысли — ну чё ты, ты ведь знаешь, что делать, надо-то, считай, только руку протянуть. И опять передозы, ребцентры, попытки самоубийства, дурки, больницы.

И как итог — днище, никто не ждёт, никому не нужен, без жилья, без работы, без денег, пью спирт с бомжом на вокзале.

И вот тогда и захотелось жить, вспомнил много лет чистую и трезвую соупотребку, когда видел её за полгода до этого, она говорила: «Дружище, пропадешь, езжай на реабилитацию, есть 12-шаговый центр, там знакомые мои по АН работают».

Позвонил ей, узнал номер, позвонил маме: «Ну точно последний раз, мама, точно!», брату: «Братан, помоги, больше не на кого рассчитывать» и кое-как добрался до РЦ.

Там, придя немного в себя, (первые пару недель вообще ничего не понимал — чувства эти, самоанализы, группы, шаги), решил — буду делать всё, что говорят, а там посмотрим.

И ведь работает! Не знаю как, но работает. Работает и всё. А как — даже и вникать и размышлять-рассуждать-теоретизировать желания нет. Действия — результаты. В своей жизни я верил во много разных (иногда очень странных, даже диких) вещей, почему бы не поверить в программу 12 шагов? Я творил столько всякого непотребства, а тут надо лишь посещать группы и работать по шагам, и есть шанс остаться чистым.

Я могу теперь радоваться здесь и сейчас, я жив, и это так круто! Меня не парит, что там впереди будет, пусть бывают моменты, когда вся эта старая моя тревога приходит ко мне опять, есть люди, с которыми я могу поделиться, получить помощь и поддержку, я не один. Я спокоен, и это самое для меня важное, я как будто выползаю из Матрицы и мне интересно что там дальше будет в этом загадочном реальном мире. Всё что у меня сейчас есть, основано на моей трезвости и чистоте, не будет её — не будет ничего. Возвращаться не хочу, я там был, там ничего нет, а продолжая оставаться в программе, каждый день что-то новое открываю, в первую очередь в самом себе и это очень здорово, смысл есть жить и двигаться вперед.

Ещё год назад я и представить не мог, что так бывает, что так будет со мной. У меня есть друзья. Мне не нужно врать и притворяться. Восстанавливается здоровье! Есть работа, жильё, служения, даже какие-то планы на будущее.

Я был на свадьбе младшего брата, чей компьютер (и не только) проторчал, который как-то сказал, что убил бы меня, если б не мать. Я сказал: «Поздравляю, брат», он ответил: «спасибо, брат!». Он обнял меня, и я заплакал от счастья.

Старший брат, на дне рождения своего двухмесячного сына, моего племянника, дал его мне подержать, мне, который как-то бухими воплями разбудил и напугал его дочь. Я тогда чуть опять не пустил слезу, так хорошо мне было.

Дважды в месяц, с зарплаты, я перевожу маме (которая выгнала меня из дому и кричала, что лучше б я умер) немного денег, она каждый раз звонит и благодарит, тогда я вообще теряюсь, столько всяких чувств, ни с каких веществ (ну почти ни с каких) такого не было.

***

— «Чистое время» — время, проведенное без употребления наркотических веществ и алкоголя.

— «Баян» — шприц на сленге наркозависимых в целях профилактики ВИЧ-инфекции и других инфекций могут промывать в луже.

— Группы АА или NA — анонимные алкоголики и анонимные наркоманы

— «Спикерские» — монолог о своем пути от употребления к трезвости выздоравливающих зависимых на группе АА или NA

— РЦ — реабилитационный центр

— Соцквартира — квартира, арендуемая Благотворительным Фондом для стационарной ресоциализации воспитанников.

— Спонсор — впереди идущий выздоравливающий, прописавший программу выздоровления, которому ведомые им подспонсорные зачитывают ответы на задания программы.

— (Шаги, в терминологии 12-шаговой программы, по которой «шагают» выздоравливающие участники группы NA и AA)

— Косяки — то плохое, что делал раньше.

— Созависимость — состояние родственников, зависимых от наркотиков и алкоголя.

***

Первые шаги или письма подруге

5 мес. чистого времени

Валя, привет! Еду в автобусе из Псковской области, из РЦ «Пошитни», пять месяцев чист и трезв. Буду план трезвости воплощать в жизнь — группы, шаги, социальная сфера, границы безопасности, ну и так далее. Звони, может пересечемся как-нибудь, ты ж давно не употребляешь, с тобой можно.

6 мес. 2 нед

Ох, Валя, как тяжела самостоятельная трезвая жизнь, все непонятно и подозрительно. Ты говоришь первые пару лет так, потом привыкну, что-то в сомнениях, протяну ли столько, сегодня шесть с половиной месяцев у меня, впервые лет наверно с двенадцати. Спасибо за прогулку вчерашнюю, чай, разговор и поддержку.

Пока разношу визитки по домофонам и раздаю листовки у метро. Встаю в шесть, еду на Сенную, там на скамейке в переходе переобуваюсь в валенки (с галошами!), надеваю жилетку и еще одну толстовку и вперед. Три часа раздаю, еду домой поспать, потом на группу в Купчино (группа анонимных наркоманов) и раздаю на Международной, переодеваясь в торговом центре. Недавно приехавший мой совыздоровленец, тоже в поисках работы, говорит «не, листовки раздавать — стрёмно». Не знаю, не знаю… Вот баян в луже промывать — стрёмно, кошелек у матери отбирать — стрёмно, в подъезде ночевать — тоже. А тут стой себе, музыку слушай или спикерские, на людей смотри, все они такие разные, прикольные, по-своему интересные (особенно высокие носатые девки) — красота. На группах высказываюсь иногда, но, блин, мыслей много, сейчас вот думаю, как скажу, как выскажусь, а после «Ростислав, зависимый» — всё, пропадает куда-то, слов не подобрать). И заметил еще — почти всегда слышу, то, что мне надо, даже тему не предлагаю, но обязательно кто-нибудь говорит именно про мою ситуацию. «Не знаю как, но работает»

7 мес

Пропал один наш выздоравливающий, с пятницы его не видел никто, а вечером вчера выяснилось, что в морге он у себя в Тихвине. Передозировка. Я его не знал, он в другом РЦ был, а тут не застал уже. А один наш, из алкашей он был, правда, съехал с соцквартиры неделю назад, был замечен бухим уже. Как так-то всё?

Что-то совсем грустно стало. Пусть и недоверие у меня, скептицизм к шагам и программе остаётся, хрен с ним, что я думаю, главное делать. Спонсора видел сейчас на группе, сегодня вопрос допишу, вечером буду звонить, зачитывать. Повторяю себе — «Пока следую, бояться нечего», как-то неубедительно, но другого выхода нет, так что буду следовать.

7 мес. 1 нед

Ходили сегодня с братьями встречать мать. С ними неловко мне, все косяки свои вспоминаю, стрёмненько так. Все так хорошо у обоих, цели какие-то, дети, семьи дела. А у меня нет ни хрена, да и что-то и не хочется ничего. Так вот и унывал опять весь день, ну вот думаю, пусть даже и будет все, главное не употреблять, а что толку. Чего-то все равно не хватает. Деньги — работа — семья — дети, зачем все? Хоть в монастырь уезжай. Что-то сегодня все не по моим планам — на группе не было нужного человека, начальник не скинул карту с маршрутом и не отвечает на звонки (ни на один из 15 с 8 утра!!! Собака!). сегодня читал ежедневник про волю Божью, может она и есть, да так подумать, кроме неё-то и нет ничего. Зашёл в храм рядом с группой, даже не молился, посидел, подуспокоился. Жив, здоров, чист, обут, одет. Мороженку большую купил по пути домой (при моем бюджете безумное расточительство, просто во все тяжкие.

8 мес

Привет! С наступающим! На группе всякие новогодние пироги — чай -кофе. Сижу сейчас после группы и жду спонсора. Ветераны выздоровления, с огромными сроками чистого времени эмоционально так спорят о каких-то уставах комитетах секретарях, я ем пирог с грибами и ничего не понимаю. Там мама моя с тобой посылку какую-то передаст.

Написал маме, позвонит тебе, наверно, как прочитает. Думал позвонить, но…

В плане трезвости я писал — звонить не реже раза в неделю, терпеливо выслушивать, со всем соглашаться, интересоваться и благодарить. А на этой неделе два раза уже звонил, план перевыполнен, не стоит душевным покоем рисковать, мама со своей созависимостью и желанием контролировать мою жизнь, за несколько минут ломает мой благодушный и благодарный настрой, несмотря на всю мою к ней любовь, пока я не так ещё духовно возрос. Лучше не частить.)

8 мес. 2 нед

Нашел, (решив все вопросы с регистрацией) наконец, более или менее постоянную работу — грузчиком-комплектовщиком на склад экспресс-почты на Парнасе, сутки через двое, в выходные не работаем, по деньгам вроде нормально, можно уже откладывать на съём жилья, скоро с соцквартиры съезжать. И группы получится посещать каждый день,

9 мес

Валя!!!! Похвастаюсь.)

Начальник говорит — Зайди после смены! Блин, думаю, палево какое-то. Прощай, мой уютный складик, ан нет — давай — говорит — с понедельника, со следующей смены оператором. Я посмотрел, как ты работаешь (везде камеры, оказывается), старшая смены отзывается хорошо, опыт у тебя есть, компьютер знаешь, приходи с трудовой, на постоянку и соц. пакет и зарплата поболее и премии.

Все, никаких теперь погрузок на улице (на это грузчики теперь у меня будут, хе-хе), буду за компом сидеть с чайком и музыкой, и сканером.)

9 мес. 1 нед

Первая в новой должности смена, должна быть лайтовая, т.к. «нет Москвы» (что бы это ни значило) и курьеров куда-то там не понял куда… Но это, если не будет всяких «нежданчиков». Большинство коллег после 4х выходных что-то совсем не бодры, предвижу массовую опохмелку после 18:00, по убытию начальства. Сам же потихоньку вникаю в процесс, ничего сложного, думаю, не самую умную обезьяну можно научить за пару часов.

Одолжил коллеге на пиво, звали посидеть, отказался, не из-за границ даже всяких безопасных (на пиве — то точно не сорвусь, если уж надумаю в срыв, то не так, а сразу по жести, по беспределу, до конца, и точно не от тяги по веществам (её и нет, тяги этой)). Фу, страшно даже стало, домой охота, в теплое тихое место, куплю всяких вкусняшек, поем их и спать. Кровать на соцквартире у меня есть, полка в холодильнике, телефон, немного денег. Группа вот вечером. Что ещё надо?

С коллегами возникли было проблемы в общении — странный ты, говорят, сахар не ешь, не материшься, еще и «пива с пацанами после смены» попить не хочешь. Дождался мелкой конфликтной рабочей ситуации и, вместо обычного спокойного её разрешения, вспомнил старого нарка и убедительно, используя весь свой словарь мата и жаргона, объяснил — кто и что должен делать, и где чья ответственность, и как лучше не разговаривать. Самым сложным было делать всё это с серьёзным лицом.))) Теперь все в порядке, уважуха.)) Такой сука цирк.

10 мес

Эх, Валя! Шаги, шаги, шаги…

Знаю — надо, но и лень, и столько дел сразу появляется, и времени нет, да и так вроде всё хорошо.

Вот, из недавнего

Нефти легкодоступной катилась к концу своему неизбежному эра,

Корпорации и террористы продолжали захватывать мир.

Я на кухне с утра слушал новости, ел лаваш, пил кефир

И пытался по шагу продумать оставшиеся два примера.

Вспоминалось, как слезы размазывая по лицу,

Плакал в трубку бухой, что нет выхода братьям и маме…

Помолился, вздохнул, решил снова поверить программе,

Сел писать. А эра нефти дешевой все также катилась к концу.

2018 год