Кітаптан алынған дәйексөздер Геометрия власти: Архитектура, планировка и идеология Турецкой республикиавтор Зейнеп Кезер
Писать историю так же важно, как и вершить: если авторы не будут верны творцам, то непреложная истина настолько исказится, что может запутать человечество
местные жители беспокоились из-за внезапного наплыва чужаков, называли любого «чисто выбритого и одетого в рубашку» новоприбывшего «ябан» (чужак) и проявляли сдержанность, если не сказать страх, в общении с ним. Националисты и коренные жители Анкары практически не имели культурного родства друг с другом. Новые лидеры стремились, чтобы общество признало их, как они сами считали, превосходные навыки и более утонченные вкусы, а также героическую миссию, которую политические деятели взяли на себя. Но для их коллег в Анкаре такие выдающиеся качества не имели большого значения. Вала Нуреддин писал об этой напряженном знакомстве так: «Новоприбывших можно было отличить от местных где угодно и когда угодно. Эти две толпы разделялись, как масло и уксус. Новоприбывшие хотели подняться на вершину, как масло. Коренные жители смотрели на них с таким кислым выражением лица, будто попробовали уксус»
-первых, лидеров республики сильно тревожила безопасность государства. Его способность контролировать и защищать турецкие проливы ограничил Лозаннский договор, который объявил их демилитаризованной зоной, находившейся под наблюдением международной комиссии. Практически не имея контроля над морскими перевозками по стратегически важному водному пути, в условиях нестабильной геополитической обстановки в межвоенные годы турецкие лидеры не могли рисковать и оставить столицу в Стамбуле. Во-вторых, этот город считался оплотом оппозиции, выступавшей против всё еще слабой власти националистов. Местная либеральная интеллигенция критиковала концентрацию сил в руках Ататюрка и его сторонников и их очевидную безнаказанность. Консервативная часть города возражала против радикального изменения формы правления, категорически отвергая идею создания республики. Однако опасней всего было то, что параллельно разногласия возникли и в рядах националистов [51]. Потенциальный союз между ними и критиками режима в Стамбуле пошатнул бы положение Ататюрка и его сторонников еще больше. Оставшись в Анкаре, они предотвратили неминуемую борьбу за власть, которая, вероятно, в долгосрочной перспективе подорвала бы их авторитет, даже если бы на первых порах они выиграли [52].
немусульманских торговцев города, чьи предприятия с европейскими продавцами и производителями наносили ущерб национальной экономике и промышленности. Лидеры понимали, что эти связи не обязательно оборвались после распада Османской империи и оставались серьезной угрозой для достижения полного суверенитета. Обобщая эти опасения в ходе дебатов в Великом национальном собрании, которые привели к провозглашению Анкары столицей, представитель Бесим (Аталай) горячо доказывал, что «такими городами, как Басра или Эрзурум, невозможно управлять надлежащим образом с такого расстояния» [36]. Стамбул, по словам деятеля, больше походил на колониальную столицу, «как Конго, как Калькутта, как такого рода города Индокитая», а не на ту, что появилась сама по себе [37]. Наконец, националисты рассматривали османск
В попытках оправдать свои действия националисты в пух и прах раскритиковали Стамбул и, как следствие, османское наследие, которое он олицетворял. Властям не нравилось расположение города, находящегося в северо-западном уголке страны — слишком далеко, чтобы правительство могло выслушать проблемы людей или прийти к ним на помощь в трудную минуту. Кроме того, беспокойство вызывало то влияние, которое европейские государства получили в османской политике, главным образом благодаря связям с важными дворцовыми чиновниками и бюрократами, появившимися еще в XVIII веке. Также лидеры опасались, что Стамбул подвержен неконтролируемому иностранному воздействию, поскольку столица представляла собой крупный портовый город с космополитичным населением. В частности, как агентов имперского капитализма политические деятели рассматривали преимущественно не
Становление Анкары часто приравнивалось к усилиям Турции «присоединиться к цивилизованным нациям, идущим по пути прогресса» [43], что приводило страну в соответствие с западной культурой и в представлении республиканцев приближало к Европе в переносном смысле. Популярный еженедельник Yedigün [44] в статье, посвященной этому метафорическому союзу, написал: «Строительство Анкары фактически изменило карту Европы. Теперь мы можем утверждать, что она начинается в новой столице. Разве не этого мы добивались революцией?» [45].
Наконец, националисты рассматривали османский управленческий аппарат как стойкое препятствие на пути Турции к модернизации, а имперскую столицу — как символ этого застоя. Правительство Стамбула не только «окружило себя Великой Китайской стеной», изолировавшись от остальной части страны, — утверждала полуофициальная ежедневная газета Hakimiyet-i Milliye [38], — но и сумело «до сих пор изолировать Анатолию и ее народ от остальной планеты, от просвещения цивилизованного мира» [39].
иллюстрации различий придало сравнениям ту конкретность, которую было невозможно достичь простыми словами. В этом постоянно расширяющемся словесно-визуальном наборе контрастов Анкара стала воплощением патриотизма и прогресса, в то время как Стамбулу приписывались противоположные качества — вероломство и мракобесие.
Первый довод логически продолжал распространенный и доминирующий двойственный дискурс, который противопоставлял Османскую империю республиканскому порядку, превознося добродетельные достижения последней над неудачами первой. Использование Анкары и Стамбула — двух реальных городов — для
изобилующие графиками и изображениями, с гордостью показывали растущее в стране промышленное производство, более современные образовательные учреждения, расширяющуюся железнодорожную сеть и улучшенное медицинское обслуживание — плоды работы нового режима. По иронии судьбы этот прием сопоставления, который кемалисты заимствовали из докладов востоковедов, трансформировали и переосмыслили, теперь стал повсеместным повествовательным приемом для подтверждения их видения и политики как беспрецедентных, но необходимых мер, направленных на продвижение Турции и избавление от прошлых ошибок, которые мешали ее прогрессу [26]. Более того, лидеры удачно замалчивали реформы, проводившиеся в Османской империи на протяжении более чем ста лет, которые фактически заложили основу для многих изменений, осуществленных при установлении республики, тем самым приписывая все заслуги в ускоренной модернизации страны новому руководству.
Во-вторых, хотя казалось, что выставка охватывала все сферы жизни, на самом деле на ней были тщательно подобраны представленные культуры и связи, а также их порядок. Экспозиции включали в себя несколько древних цивилизаций более широкого региона, таких как Шумерское государство, Египет и классическая Греция, а также некоторые культуры, которые довольно трудно отнести к наследию современной Турции. При этом исключались другие современные местные народы, например анатолийские греки, армяне, арабы и курды, которые населяли Малую Азию в составе империи. Выставка стремилась подтвердить претензии на неоспоримое место в генеалогии современной европейской истории, поэтому указывала на присутствие «турецкой расы» в Анатолии в период неолита и доказывала, что население страны, как и европейские народы, восходило корнями к древним цивилизациям региона — хотя и через точно так же выдуманные процессы культурного присвоения [27]. Особенно показательным примером служило использование недавно раскопанной хеттской статуи солнечного диска в качестве символа Второго Континентального конгресса, который сопровождался выставкой. Памятник подталкивал к мысли об общей и непрерывной линии родства между хеттами, анатолийской цивилизацией, существовавшей более трех тысячелетий назад, и современными турками. Хотя все знали, что другие этнические группы появились в древности, этот факт предпочитали замалчивать. Подразумевалось, что раз турецкий народ возник раньше других, то, вне всякого сомнения, имел исключительные права на эту неделимую территорию.