автордың кітабын онлайн тегін оқу Бывают странные сближенья! Околомузейные истории
А. С. Чеснов
Бывают странные сближенья!
Околомузейные истории
Издание второе,
дополненноe
Информация о книге
УДК 821.161.1
ББК 84(2Рос=Рус)6
Ч-512
Описанные автором события в большинстве своем произошли на благословенной болдинской земле – с болдинцами или гостями этих удивительных пушкинских мест Нижегородчины. Отсюда и подзаголовок – «Околомузейные истории». В 2015 году увидело свет первое издание книги. Читателям понравился язык, которым она написана, пришлись по душе юмор и ирония, сопутствующие повествованию. И вот второе, дополненное издание. Как и первое, оно предназначено широкому кругу читателей – любознательных, готовых к сопереживанию, увлекающихся и доброжелательных.
Изображение на обложке MariaArt / Shutterstock.com
Графика: Э. Насибулин (г. Санкт-Петербург)
Компьютерная верстка: И. Емельянова
Корректоры: Е. Ляхманова, Г. Солдаткина, О. Рожкова
УДК 821.161.1
ББК 84(2Рос=Рус)6
© Чеснов А. С., 2015
© Чеснов А. С., 2019, с изменениями
© ООО «Проспект», 2019
Посвящается
70-летию Государственного
литературно-мемориального и
природного музея-заповедника
А. С. Пушкина «Болдино»
Об авторе
Чеснов Александр Сергеевич.
Родился 11 августа 1950 года на Украине, в селе Теремно Теремновского района Волынской области. В 1954 году семья Чесновых переехала в село Большое Болдино Горьковской области. Здесь Александр оканчивает среднюю школу. С 1970 по 1972 год – служба в Советской армии. С 1972 по 1998 год работает в журналистике – литсотрудник, зав. отделом писем, ответственный секретарь Большеболдинской районной газеты «Колхозная трибуна», затем – редактор Дивеевской районной газеты «Ударник» (с 1988 по 1998 год). С 1998 по 2016 год – на муниципальной службе. С 1998 по 2001 год – управляющий делами Дивеевской районной администрации, с 2001 по 2016 год – заместитель главы администрации Большеболдинского района.
В 1982 году окончил факультет русского языка и литературы Арзамасского педагогического института им. А. П. Гайдара.
Писать начал в школьные годы. Член Союза журналистов и Союза писателей России. Стихи и проза А. С. Чеснова опубликованы в районных, областных и центральных газетах, журналах, альманахах, поэтических сборниках «Болдинский вальс», «Над миром – Болдинская осень», «Лучинник», «Есть эхо у войны», «Болдинское братство», «Болдинский ключ», «Арзамасское братство», «Земляки», «Арзамасская сторона», «Дневник “Родника”», «Во имя мира на земле» и др. Автор книг «Как Пушкин бакенбарды сбрил», «Веер по-шведски», «Барин едет», «Бывают странные сближенья».
На стихи А. С. Чеснова написаны песни «Молодеет мой край», «Болдинский вальс», «Песня о Болдине» и др.
В 2011 году стал лауреатом творческого конкурса им. В.П. Еремеева, организаторами которого выступили Нижегородское отделение общественного международного фонда славянской письменности и культуры, Арзамасское отделение Всемирного русского народного собора и администрация города Арзамаса Нижегородской области.
Решением Секретариата Союза писателей России от 1 июня 2013 г. награжден медалью И. А. Ильина «Память России».
Неоднократно входил в состав делегации поэтов и писателей России на Всероссийском празднике поэзии в Большом Болдине.
С 2017 года – редактор Государственного литературно-мемориального и природного музея-заповедника А. С. Пушкина «Болдино».
«Шо Е, то Е!»,
или
Откуда взялось название книги
Должен сказать сразу, что название книги «Бывают странные сближенья!» придумал не я. Его подсказала мне Нина Анатольевна Жиркова, к которой я обратился за советом. Сделал я это не случайно. Нина Анатольевна, прежде чем стать начальником Управления культуры Большеболдинской районной администрации, долгое время преподавала русский язык и литературу представителям «племени младого, незнакомого». А затем почти пять лет работала заместителем директора музея-заповедника А. С. Пушкина. Кроме того, у нее есть железное правило: ежедневно заучивать наизусть не менее восьми строк из пушкинских произведений.
Поэтому Пушкина она действительно знает. Хотя, конечно же, говорить «знаю» о Пушкине столь же опрометчиво, как и о вселенной. Но это отдельная тема. Так вот, Нина Анатольевна посоветовала перечитать «Заметку о поэме “Граф Нулин”», написанную Пушкиным Болдинской осенью 1830 года. И особое внимание обратить на последнюю фразу.
Я перечитал это небольшое пушкинское произведение, в котором автор делится размышлениями о том, как случайная встреча, совершенный или же несовершенный поступок могут породить цепь взаимосвязанных происшествий, спровоцировать своеобразную цепную реакцию. Заканчивалось оно совсем короткой фразой: «Бывают странные сближения».
Да… Еще как бывают!.. И едва ли не все описанные мною околомузейные истории порождены такими вот «странными сближениями».
Прочитав их, я мысленно поблагодарил Александра Сергеевича — за авторство, а Нину Анатольевну — за подсказку. И который раз посетовал, что она до сих пор не взялась за перо. Ведь историй не менее занимательных она знает великое множество. Одну из них, из ее уст услышанную, не могу не воспроизвести.
Есть у Нины Анатольевны хорошие знакомые, которые выдали замуж дочь. Глава семейства — гуманитарий, вулканически словоохотлив и очень общителен. Где-то через год после свадьбы принимает он дорогого и долгожданного гостя — свата. Живет последний далеко, в другом городе, и не в России, а аж на Украине. Потому и с поездкой к новой родне долго не срасталось. Сват — человек габаритный, спокойный, немногословный — полная противоположность хозяину.
И вот застолье в честь дорогого гостя. В числе приглашенных, а их целая компания — человек двадцать, — сослуживцы, соседи, родня. Хозяин поднимает первый тост, в котором «кратенько» знакомит собравшихся с историей появления новой семьи, а значит, и новой родни. Переходит конкретно к свату. Монолог следует приблизительно такого содержания:
— Разрешите, уважаемые друзья, представить вам моего дорогого гостя. Иван Иванович, покажись! А! Каков у меня сват! Сейчас я ему дам слово, только прежде должен в любви к нему признаться! Это такой… человечище! Это… глыба! Это… Да он сам сейчас все скажет. Я только два слова о нем. У него сын!.. Лучше я своей дочери и не желал! Весь в отца! Сват! В тебя! Ну, скажи! Нет! Погоди! Ты же не знаешь, как я тебя уважаю…
И так далее, и тому подобное…
Наконец, после многочисленных одергиваний жены и дочери, хозяин ненадолго успокаивается и дает слово свату.
Тот поднимается во весь свой немалый рост. Его ладонища почти полностью поглотила наполненную до краев рюмку. Свободной пятерней он поправляет ворот рубахи, поглаживает задумчиво то место, где мог бы красоваться галстук, и неторопливо и солидно изрекает:
— Ну!.. Шо е, то е!..
И, ничего к тому не добавив, одним глотком опустошает рюмку…
Вот и мне остается только сказать читателям, вынося на их суд свои околомузейные истории, рожденные благодаря «странным сближениям»:
— Уж не обессудьте! Шо е, то е!..
Облака, бочка и мерин Буксир
Люблю смотреть на облака. Это у меня с детства.
Моя родина — Западная Украина — Волынь, село Теремно — районный центр. Сейчас он уже слился (как я недавно узнал) с областным центром — городом Луцком. Так что ЛуАЗики — маленькие и юркие вездеходы, очень популярные на селе в 1970-90-х годах, — мои земляки.
Родился я в 1950 году. После войны прошло всего лишь 5 лет. И вся Волынь похожа была в ту пору на брошенный впопыхах склад оружия. В полузасыпанных взрывами блиндажах и окопах, по оврагам и балкам можно было, если хорошо покопаться, найти и пулемет, и пару-тройку немецких «шмайсеров». А уж гранат, пуль… Чердаки и погреба тоже таили в себе целый арсенал всевозможного огнестрельного и холодного оружия. И любимым развлечением ватаги пацанов (хлопчиков) с нашей и двух соседних улиц было разжечь костер в ложбинке за больницей, побросать туда патроны, все, что удалось собрать накануне в ходе очередного марш-броска по местам недавних боев, быстренько «сховаться» за бугром и ждать, когда начнется «фейерверк». Ну и потом так же быстро рассредоточиться во избежание карательных мер со стороны взрослых.
Я в этой «дикой дивизии» был самый маленький, чувства самосохранения еще не ведал. Поэтому в самый ответственный момент, чтобы не допустить потерь среди личного состава (т. е. чтобы я не попал под шальную пулю), меня сажали в бочку. Эту некогда крепкую и ладную посудину из дуба литров эдак на четыреста я запомнил на всю жизнь.
Когда-то бочка стояла на углу больничного здания, и в нее после дождей текла ручейком вода с крыши. А когда пришла в негодность, мы, пацаны, откатили ее поближе к ложбинке и служила она нам верой и правдой во время игр и забав.
Выбраться самостоятельно из бочки я не мог. Мои вопли и слезы ничего не меняли. Поорав, я приходил к пониманию: единственное, что мне осталось, — смотреть на небо, на облака и слушать, как рвутся в костре боеприпасы.
…Облака всегда были разные. Одни походили на огромные распотрошенные тюки ваты, другие — на пену; ее стремительно несли к оврагам и балкам весенние ручейки. Иногда облака напоминали диковинных белоснежных птиц. Они словно замерли в полете и ждут, когда появится волшебник, взмахнет своей заветной палочкой и — полетят они дальше в неведомые страны, где нет и не может быть войн, смертей, пожарищ и боли.
Я пытался представить себе, что за люди живут в этих замечательных странах. Они, конечно же, добрые, думал я. Им никогда и в голову бы не пришло дать мне затрещину, чтобы я не орал, и затолкать в старую полугнилую бочку.
Я ненавидел эту бочку, словно она была главным виновником моего заточения. Это была ненависть узника к темнице. Между тем дни ее были сочтены.
Однажды, в разгар «спецоперации по уничтожению боеприпасов», на сцене появилось не предусмотренное сценарием действующее лицо — больничный гнедой мерин по кличке Буксир. Он почему-то решил, что трава в ложбинке, облюбованной «сопливыми минерами», сочнее, и принялся ее дегустировать. «Расплатился» он двумя пулями, попавшими ему в шею и правую заднюю ногу. «Дикая дивизия» быстро сменила дислокацию. На «поле боя» остался один я в злополучной бочке. Конюх, как на грех, был новый и не признал во мне «малого докторенка». Короче, на меня, менее всех виновного в случившемся, и обрушился весь его праведный гнев.
Но нет худа без добра. Я вдруг в одночасье стал объектом трогательной заботы и повышенного внимания моих старших сотоварищей. Чувствуя свою вину, они наперебой угощали меня поспевшей к тому времени черешней, подарили трофейный «вальтер» с поврежденным спусковым устройством. А Володя, мой старший брат, выстругал из доски самолетик. Это был истребитель с пропеллером и кабиной, очень похожей на взаправдашнюю, и красными звездами на крыльях и хвосте.
А вот бочка… Бочку разъяренный конюх спалил в том же самом костре. Буксир похромал недели три и выздоровел. Это был конь с боевым прошлым — настоящий фронтовик.
Семья наша покинула Украину. Путь перед нами лежал на Нижегородчину, на родину отца.
О школе и не только о ней
Утром, ровно в восемь, над нашей улицей словно проносилась стайка невиданных сказочных птиц. Наверное, они коротали ночь в кронах старых ветел, тех, что росли за оградой парка, и, разбуженные солнцем, торопились теперь по своим, только им ведомым делам, перекликаясь меж собой звенящими в утренней прохладе голосами. Это возвещал о начале первого урока школьный звонок.
Школа размещалась в барском доме, том самом, что сохранился с пушкинских времен и чьи стены помнили прикосновение его рук, тепло его дыхания, его слезы, его смех, его голос…
Но… этот звонок был не для нас. Мы — болдинская мелюзга — учились в другой школе — в семилетке. Наш путь лежал к длинному барачного типа одноэтажному зданию, построенному еще в довоенное время. Отапливалось оно печками-голландками, у каждой из которых был свой норов. Одна неисправимо чадила. Другая моментально нагревалась и столь же быстро расставалась с теплом. В нашем же 1 «А» печка была с характером добрым, ровным и степенным. Нагревалась она неспоро, зато теплом дышала долго, дымком от нее пахло ровно настолько, чтобы ощутить неповторимый аромат костра на берегу реки, когда ветра нет и дым, словно джинн из бутылки, зависает над пламенем и не понять, чего больше в этом дивном запахе — дегтярного от свежесрубленной березы, аптечно-лекарственного от обуглившейся вокруг кострища травы или банно-праздничного от согретого пламенем костра тумана.
Но в сильные морозы даже эта замечательная печь не спасала от холода. И если кто-то из нас оставлял на подоконнике мешочек с чернильницей-непроливайкой, ее на следующий день можно было выкидывать. Чернила в ней замерзали, а чернильница лопалась.
А еще, когда наступали холода, в школьные коридоры переносились из пришкольного сарая клетки с кроликами, за которыми мы, юннаты, ухаживали круглый год. Над клетками висел длинный транспарант. На нем белым по красному было начертано: «Догоним и перегоним Соединенные Штаты Америки по производству мяса!» При этом восклицательный знак, едва поместившись в конце лозунга, очень напоминал кроличий хвостик.
Спортзала в школе не было, поэтому в сильные морозы уроки физкультуры проходили в этих же коридорах. Мы маршировали, бегали, прыгали и кувыркались, а ушастые «зрители» и «болельщики», глядя на нас, тоже начинали вытворять нечто невообразимое в своих клетках.
Не было в школе и столовой. На большой перемене техничка приносила в класс поднос с дымящимся горячим чаем в стаканах. Чай был сладкий или к нему полагался кусок сахара. Это был совершенно волшебный сахар. Не хрупкие прессованные кубики, что продают сейчас в картонных коробках (не успеешь понять, что у тебя во рту, а он, кубик, уже растаял). Сахар нашего детства был совершенно другой. В магазины он доставлялся в мешках, продавался вразвес, а по твердости не уступал если не булыжнику, то уж селикатному кирпичу — точно. Но самое главное: он был долгоиграющим. Какое это было наслаждение: отколоть от большого куска кусочек, кинуть его в рот и долго-долго ощущать удивительную сладость. Иногда вместо сахара к чаю выдавали три конфетки-подушечки или сладкий горошек. Последний тоже был разный. Если мелкий
разноцветный, то горошин было пять-шесть. Ну и, соответственно, чем горошины были крупнее, тем их было меньше. К чаю и сладостям шел вдобавок еще и кусок хлеба. Белого или ржаного, но неизменно теплого, даже горячего, прямо из пекарни. Было ли это вкусно? Это было сказочно вкусно! Никогда! Нигде! Ничего вкуснее я не ел! Могу присягнуть!
А еще в коридоре у нас проходили всевозможные праздники, общешкольные митинги, собрания. Здесь нас принимали в пионеры. Я помню этот день, будто был он вчера или позавчера. Каждый из нас участвовал в литературном монтаже. Каждый декламировал четверостишие, в котором делился самым сокровенным, мечтой, планами на будущее: кем он станет, когда вырастет. Мне нужно было выучить и громко, четко, с выражением в нужный момент выдать:
Я хочу быть дипломатом,
Но, наверное, тогда
От СИАТО и от НАТО
Не останется следа…
Прошли годы, дипломатом я не стал. НАТО продолжает существовать. И когда в середине лихих девяностых в прессе всерьез обсуждался вопрос, а не вступить ли России в Североатлантический блок, я всякий раз вспоминал торжественный прием в пионеры, это четверостишие и свой патриотический поступок, которым ознаменовал столь важный для себя день. Я тогда сделал ревизию доставшейся мне от старшего брата коллекции марок и сжег чуть ли не четверть их. В «праведном» огне сгорели марки, на которых запечатлены были российские монархи: от Николая II и чуть ли не до Анны Иоанновны. Как они попали в Володину коллекцию, я не знаю по сей день. Но марки были редкие, дореволюционные и по нынешним временам недешевые. Зато точно знаю происхождение немецкой коллекции, которую постигла в этот день та же участь. Мой брат долго переписывался с немецкой сверстницей из ГДР. В течение несколь
...
