Маша Трауб
Съедобные сказки

Художник Евдокия

© Трауб М., текст, 2022

© Гасумян Е., иллюстрации, 2022

© Издательство ACT, 2022

Как накормить Васю

Эти сказки я написала не по доброй воле, а по необходимости. Мой сын Василий, сколько я его помню, а помню я его уже семь лет, плохо ел. А когда он не ел, то превращался в крикливого, плаксивого, достаточно противного мальчика. Зато когда наедался, то становился похож на того, кого я рожала, – хохочущего, ласкового, доброго ребёнка. Накормить Васю надо было любым способом. А перепробовали этих самых способов мы много – и перед телевизором ели, и узоры по тарелке рисовали, и котлеты в ёжиков с огуречными иголками превращали. Ничего не помогало. Даже «Макдональдс» не помог. Василий сказал, что «это он тем более не ест». Сын худел на глазах и считал у себя рёбра. Мы с Васиным папой тоже потеряли аппетит от расстройства и тоже стали плаксивыми, крикливыми и достаточно противными родителями. Однажды мы все вместе пошли в ресторан. На первом этаже этого ресторана жила живая курица. Нога такой же курицы лежала у Васи на тарелке.

– Чья это нога? – сурово спросил Вася.

– Вон той курицы, – сурово ответила я, – точнее, её подружки.

Мне так надоело уговаривать сына поесть, терпеливо объяснять про полезность и нужность продуктов, что говорила я страшным голосом.

– А её зарезали? – испуганно спросил Вася.

– Не скажу, – буркнула я.

– А если я её съем, расскажешь? – спросил сын.

– Расскажу, только это грустная история, – рыкнула я.

К тому моменту, когда наша курица пропутешествовала по Африке, сломала себе ногу в таинственных лесных дебрях и полюбила петуха на украинском хуторе, Вася доедал картошку и принялся за пирожки. Вокруг меня столпились дети с других столов вместе со своими тарелками.

С тех пор Вася перестал капризничать и стал всеяден. А я превратилась в застольную Шехерезаду. Так появились макаронина Стеша, креветка Фира и каша Маня.

Эти сказки «проверены на детях». Они помогли накормить не только Васю, но и других плохо едящих и считающих рёбра мальчиков и девочек. Не верите? Приглашаю вас в ресторан.

Макаронина Стеша

Макаронина Стеша была длинной и худой. Вообще-то её звали красивым именем Стефания. Так иногда называют девочек в Италии. Это такая страна, похожая на сапог, если на карте смотреть. Красивый, на каблуке. Поэтому и имена такие – каблучные.

Но Стеша попала в Россию, похожую на масляное сливочное пятно в молочном супе. А в такой стране, как Россия, девочек Стефаниями не зовут. Потому что на каблуках здесь очень тяжело ходить.

Макаронина стала Стешей. Стеша – очень удобно. Как в тапочках. Стеша не очень расстроилась из-за имени, а вот из-за прозвища расстроилась очень. Её дразнили Спагеттиной. В магазине на полке она лежала с самого края. И всё слышала.

– Ты будешь есть спагетти? – спрашивала мама девочку.

– Не буду спагеттину. Хочу бабочек, – отвечала девочка.

С мальчиками было не лучше. Они вообще её червяком обзывали. И требовали машинок или самолётиков.

Стеша, когда её упаковку однажды уронили на пол, увидела этих бабочек. Они, конечно, были красивые.

С ребристыми краешками. Даже не бабочки, а бантики. Стеша долго валялась на полу и снизу вверх рассматривала соседей по полке. Бабочки-бантики – это что! Вот сердечки – это да. Маленькие, аккуратненькие. Такие все из себя… Стеша не знала, какие они такие. Слова не могла подобрать. Такие… ненатуральные. Нерукотворные. Такие красивые, что их даже есть страшно. Стеша успокоила себя тем, что сердечки наверняка невкусные. Красивое не всегда бывает вкусным. Макаронине сказала об этом её соседка по полке – баба Марфа.

Баба Марфа была старой мудрой лапшой. Её сделали давно-давно и не в Италии, а на маленьком заводе где-то посередине масляного пятна, если смотреть на карту. Уже и завода этого не было, потому что он сломался и не работал, а баба Марфа была, хоть и просроченная. Это означало, что лапша такая старая, что её есть уже нельзя. Лежала она у самой стенки, в углу, ничего не видела, ничего не слышала, но всё знала. Очень мудрая была лапша. Она пережила всех своих товарок – их забирали, клали на тележки и увозили в неизвестном направлении, а про упаковку с бабой Марфой всё время забывали. Баба Марфа давно потеряла товарный вид, за что её уважали ещё больше. Потому что ей было всё равно. Когда ты такой старый и столько лет пролежал на полке, то про внешний вид уже не думаешь. А думаешь про жизнь.

Спагеттина Стеша уже знала, как надо себя вести с бабой Марфой – молчать и слушать. Даже если неинтересно. Иногда лапша пускалась в воспоминания – как было раньше. А раньше на полках, рассказывала баба Марфа, лежала одна лапша. Она была серого цвета и не разваривалась, как ни старайся. И за лапшой стояли в очереди. А очередь была длинной, как самая длинная спагеттина.

Даже ещё длиннее. И берегли эту серую лапшу, и ценили. Не то что сейчас.

Так вот когда бабу Марфу оттеснили в самый дальний, пыльный угол, заложив новыми разноцветными макаронами, лапша не выдержала. Хотя она была хорошая бабушка, добрая. Стеше сказки на ночь рассказывала, шурша целлофаном. Новые разноцветные макароны очень шумели и мешали спать после обеда бабе Марфе. А разноцветными они были потому, что в них добавляли томаты и шпинат. Томаты – это помидоры. Макароны от них стали красными. А шпинат – такая трава, очень полезная, хоть и некрасивая. Зелёная. Бр-р-р. И макароны от неё стали зелёными. Но они, естественно, были о себе очень высокого мнения.

Так и говорили – «мы цвета спелого томата и цвета шпината». Остальные макароны смотрели им в рот, потому что макароны-то не знали, что томат – это тот же помидор, только называется по-другому. А что за шпинат такой – вообще никто не догадывался.

Одна такая красная макаронина толкнула бабу Марфу и даже не извинилась. Хотя все приличные макаронные изделия знают, что старших нужно уважать и тем более не толкаться на полке. Это была такая макаронная этика. Этика – очень сложная наука. Если её изучить, то будешь знать, как себя вести, и не попадёшь в дурацкое положение. Хотя баба Марфа кого угодно могла поставить в дурацкое положение. Потому что очень умная была, хоть и науки не знала. Стеша давно догадалась – можно быть умной по науке, а можно по жизни. Это не одно и то же. Но быть умной по жизни ещё сложнее, чем выучить правила поведения. Про жизнь Стеше баба Марфа объяснила. Стеша не очень поняла, но на всякий случай не стала спорить.

В общем, красная макаронина толкнула бабу Марфу в смятый бок. А он у неё болел, когда погода менялась или давление подскакивало, и бабушка в такие моменты тихонько шуршала пакетом, устраиваясь поудобнее.

– Слышь, ты, рыжая, полегче. Не одна тут, – буркнула баба Марфа. Конечно, баба Марфа сказала не очень вежливо. Но у неё была тяжёлая жизнь, и в той жизни все так разговаривали. Хотя и толкаться тоже невежливо.

– Я не рыжая, а цвета спелого томата, – взвизгнула от возмущения макаронина. – И почему мы лежим на одной полке с макаронами из другой ценовой категории? – обратилась она к своей соседке.

Та согласно закивала.

– Да грош тебе цена, – буркнула баба Марфа.

Стеша по её голосу поняла, что лапша начинала сердиться. Но красная макаронина не знала бабу Марфу так хорошо, как Стеша, и продолжала возмущаться на всю полку.

– А вот и неправда. Вы, между прочим, хоть и стоите в два раза меньше, а вас всё равно не берут. А меня – дорогую – выберут. Вот увидите. Прямо завтра. Нет, ещё сегодня.

– И съедят тебя, такую кралю, и не поперхнутся. А вот ты попробуй с моё полежи. Уже третий год пошёл, как непригодна к употреблению.

Спагеттина Стеша удивилась – она была уверена, что баба Марфа поставит эту крашенную помидорами выскочку на место. Но старая лапша говорила спокойно и даже грустно. И от этого Стеше стала ещё больше неприятна красная макаронина. Баба Марфа хотела ещё что-то сказать, но закашлялась. Когда в магазине поставили кондиционеры, лапша стала часто простужаться и кашлять. А старые макароны, как и люди, болеют долго и тяжело.

На следующее утро красная макаронина проснулась от резкого толчка. А раз толкнули её, то она толкнула бабу Марфу и Стешу.

– Ну что, горемычная, чтоб тебе пусто было, – пробурчала баба Марфа. Хотя она не спала: бессонница, вот ведь напасть. Сон не идёт. В пять утра проснулась, и даже этикетки не помогают. Баба Марфа, чтобы заснуть ещё хоть на полчасика, читала этикетки соседок. По слогам. Потому что от старости плохо видеть стала. А этикетки маленькими буквами стали писать. Не разберёшь. А то вообще моду взяли – на иностранных языках пишут. На Стеше и на этой красной лахудре было написано: «Паста». Сначала другими буквами, иностранными, а рядом – русскими, понятными.

– Паста – это чё такое? – спросила баба Марфа у Стеши.

– Точно не знаю, но меня в Италии так называли, – похвасталась Стеша. Не хотела хвастаться, а всё равно получилось.

– Значит, макароны по-ихнему, – догадалась баба Марфа. Стеша была ещё молодой спагеттиной, любила поспать и тоже рассердилась, когда её разбудили.

– Что вы опять толкаетесь? – спросила она красную макаронину.

Но макаронина не ответила. Она смотрела на нового соседа по полке, которого только что подселили. Совершенно неприлично смотрела – чуть из упаковки не вывалилась. Стеша тоже скосила глаза и подвинулась, чтобы было лучше видно. Там, прямо с самого края, лежали самолёты и машины. Тоже разноцветные – бело-красно-зелёные.

– Ой, смотрите, смотрите, кто здесь, – зашуршали пакетами другие макаронины-барышни на полке.

Машины и самолёты на полном газу демонстрировали габариты и мощность.

– Ой, допрыгаются касатики, как пить дать, допрыгаются, – прокомментировала баба Марфа, хотя ничего не видела из своего угла. И как в воду глядела. Упаковка с макаронной техникой шмякнулась на кафельный пол и порвалась. Самолёты разлетелись, машины разъехались. Прошёл мужчина, прокатил тележку и раздавил машинку.

– Авария, – отреагировала на хруст баба Марфа.

Потом пришла уборщица, собрала в совок всех, кто не успел отлететь и отъехать под полку, и унесла. Все макароны на полке смотрели вниз, чуть не падая и едва не закручиваясь в спирали. Только рожкам и было хорошо. Они могли не бояться свернуть себе шею, потому что и так были перекрученные.

Стеша тоже тянула и без того длинную шею.

И только благодаря своему росту увидела, как красная макаронина с тихим хрустом переломилась пополам. Не прямо посередине, а чуть выше, там, где у людей находится сердце, а у макарон – перемолотое пшеничное зёрнышко.

– Ты чего? – Стеша от неожиданности забыла правила этикета и сказала не «вы», а «ты», хотя «тыкать» малознакомым макаронинам неприлично.

– Его больше нет, – сказала красная макаронина. Она перестала привычно визжать и стала говорить нормально. Даже слишком тихо.

– Кого – его? – не поняла Стеша.

– Его, – выдохнула макаронина, – того самолёта. Самого красивого в упаковке. Самого смелого, самого-самого. – Макаронина заплакала – Стеша видела капельку воды на упаковке. Хотя, может быть, это опять стал протекать кондиционер – он как раз над ними висел и уже два раза протекал прямо на их полку.

– Не плачь, – сказала Стеша.

– Поплачь, легче будет, – посоветовала баба Марфа.

Стеша смотрела, как плачет красная макаронина. От горя она перестала быть цвета спелого томата и даже, казалось, потемнела. Стала то ли бордовой, то ли чёрной. Или это лампочка опять перегорела, и Стеше показалось. Но Спагеттина решила не думать про кондиционер. Вот рядом коллега по цеху страдает, а Стеша плохое о ней думает. Так нельзя.

– Вы знаете, – она опять перешла на «вы», – его не унесли, он под нашу полку успел залететь. Я видела. Точно вам говорю. Я же длинная, и мне было лучше видно. Так что он здесь. Здесь. Не плачьте.

– Оклемается, соколик, и прилетит, – поддержала Стешу баба Марфа. Стеша про себя даже удивиться успела. Она ведь соврала, видела, что уборщица всех в совок собрала. Просто макаронину пожалела. А бабе Марфе зачем врать? Тем более этой – крашеной?

Но Стеша не успела додумать эту мысль. Её вдруг вырвали из тёмного и привычного угла и бросили куда-то в свет, поверх журналов и пакета молока.

– Баба Марфа, – закричала Стеша, – что это?!

– Это жизнь, Стешенька, – услышала она шуршание старой лапши.

Эклер Валера

Эклер Валера родился пирожным. Не простым, не волшебным, а фокусным. Волшебное – это как в сказке, раз – и вдруг случилось волшебство. Дракон заговорил, например. А фокусное – это как в цирке. Есть специальный секрет, который нужно знать, чтобы получился фокус. И никому про этот секрет не рассказывать. Потому что никто не должен знать, как фокус получается. Тогда интересно. Почти как в сказке.

Так вот эклер – пирожное с секретом. Как крем или сгущёнка внутрь попадают? Сверху же ничего не видно, а откусил – и раз, крем. Но Валера этот секрет знал – ему мама рассказала. Даже папа не знал этот секрет. И, как говорила мама, знать не хотел – у него и так голова делами всякими забита. Мальчики вообще не любят про кухню думать. Только сначала, когда ещё маленькие, любят, а потом разлюбливают. Но некоторые мальчики продолжают всякие секреты про кухню узнавать, когда взрослыми становятся. Они поварами работают. А ещё совсем некоторые знают такие фокусы, которые даже тётеньки не знают. Потому что есть такие тётеньки, которые как дяденьки – на кухню их калачом не заманишь. А калач – это очень вкусный бублик. Но папа Валеры фокусов не знал, и маме Валеры пришлось встать к плите, хотя она считала, что есть дела поинтереснее кулинарных фокусов. Но ей так хотелось, чтобы Валере было вкусно. Она же мама. А мамы, они всегда сначала о детях думают, а потом о себе. Хотя дети в это ни за что не верят. Они думают, что мамы всё им назло делают. Чтобы было невкусно, неинтересно, не так, как хочется детям. А так, как хочется мамам.

Так вот, оказывается, в эклерах есть дырка, куда крем кладут. Только она не сверху, а сбоку. Сначала тесто делают, как лепёшечки. А потом в духовку ставят. В духовке это тесто превращается в кружочки, которые внутри – пустые. Вот какой секрет. Потом эти кружочки разрезают сбоку и крем в эту специальную пустоту запихивают маленькой ложечкой. И склеивают. Да. Не верите? А зря. Тесто от крема склеивается, как клеем. И ничего не видно. Такой фокус.

Валера очень не любил есть крем. А нужно было есть его три раза в день хорошо и ещё два раза по чуть-чуть. Не успеешь проснуться – крем нужно есть. Только-только погулял и поиграл – и опять есть, на самом интересном месте игры.

– Валера, пора обедать, – звала мама.

– Я уже обедал, – кричал он.

– Ты завтракал, а сейчас – время обеда.

– Не хочу, – спорил с мамой Валера.

– Пора есть, – говорила мама.

– Не хочу.

– Иди, крем остывает.

– Сейчас, – обещал Валера. Он хотел доиграть, потому что неинтересно потом опять сначала начинать.

– Я не буду тебе подогревать, – сердилась мама, – крем давно на столе.

Вот почему мамы, они такие? Если зовёт есть, то нужно идти сразу же. Вот сию минуту. И начинают сердиться, если не приходишь сразу. И вообще, наверняка это какая-нибудь мама придумала про завтраки, обеды, полдники и ужины в одно и то же время. А почему нельзя завтракать вечером, а ужинать – утром? А полдничать вообще ночью. Вот это было бы здорово!

Валера приходил, садился за стол, но мама всё равно была недовольна.

– Как ты сидишь? Сядь ровно. Ты сейчас со стула упадёшь. Пододвинься ближе, – бурчала мама.

Валера всегда сидел на половинке стула. Чтобы быстрее выскочить из-за стола. А мама его усаживала целиком, да ещё стул к столу пододвигала близко. Захочешь – не выскочишь из такой придвинутости. Есть еду так, как хочет мама, – сплошное мучение. Ногой болтать нельзя, попой елозить на стуле нельзя, локти на стол ставить нельзя, руками размахивать нельзя, есть руками тоже нельзя. Ужасный ужас. Ещё нужно стараться не опрокинуть стакан с кремом, не уронить ложку или ещё чего похуже – тарелку. А самое сложное – чтобы еда из ложки на тарелку падала. Ну никак у Валеры еда назад не падала. Всё время промахивалась – то на стол рядом с тарелкой упадёт, то на пол, то на стул. И это ведь правда сложно. Стакан же не клеем приклеен. Чуть-чуть его заденешь, и – дзынь, всё вокруг в креме. И почему Валере нельзя попой по стулу елозить, а тарелке по столу – можно?

– Почему нужно есть сидя, а нельзя лёжа? – спрашивал Валера маму.

– Потому что поперхнёшься, – отвечала мама.

– А почему маленькие дети не поперхиваются? И я раньше ел и не поперхивался, – спрашивал опять Валера. Он видел на фотографиях в альбоме – когда он был совсем маленьким эклером, мама держала его на руках и кормила кремом из бутылочки.

– Потому что так можно есть только маленьким, – отвечала мама. Ей нужно было ещё убрать со стола, помыть посуду и приготовить на ужин крем.

– Нет, хочу есть лёжа, как маленький, – раскапризничался Валера.

– Хорошо, попробуй, – почему-то согласилась мама, хотя мамы на такое никогда не соглашаются.

Валера лёг на пол, рядом поставил тарелку. Ничего не получилось. Во-первых, тарелку было не видно, во-вторых, неудобно задирать голову, чтобы ложкой взять крем, и, в-третьих, не глотается. Приходилось садиться, чтобы проглотить. Пока съел три ложки – устал от этих подниманий, даже живот заболел. К тому же футболку испачкал. А попробуйте с ложкой в руках такое сделать! Это же прямо цирковой номер. Валера быстренько переодел футболку, чтобы мама ни о чём не догадалась.

– Ну и как, – спросила мама, когда Валера вернулся на кухню, – удобно?

– Очень удобно, – ответил Валера, потому что ни за что не хотел признавать, что мама, как всегда, права. Она и так была уверена, что всегда права, а Валера не прав.

– Ну-ну, – сказала мама.

А вечером Валера решил попробовать другой способ. Задом наперёд.

– Я буду есть спиной, – сказал он маме.

– Хорошо, – опять согласилась она.

Валера заподозрил, что мама опять знает что-то такое, чего не знает он. Потому что мамы на еду спиной никогда не должны соглашаться.

Валера сел на стуле спиной к столу. Сначала было весело и интересно – мама варила на плите крем, крем смешно булькал. А потом… Потом ему пришлось так скручиваться, чтобы ложкой до тарелки дотянуться, что все бока заболели. И пока он доносил ложку до рта, ложка оказывалась пустой – весь крем расплескивался на стол, стул, пол. Даже на стену попал.

– Ну и как? – спросила его мама.

– Очень удобно, – опять сказал неправду эклер.

На следующий день Валера пробовал есть сидя на корточках, лёжа на боку, вниз головой и левой рукой. Даже ногой держать ложку пробовал. Вечером, когда мама поставила перед ним ужин, Валера обиделся.

– Не буду есть, – захныкал он. Конечно, он так устал от своих экспериментов, да ещё голодный много раз проходил. Если есть ногой – в рот ничего не попадёт. И переодевался он целый день в чистое. Потому что вся одежда в креме после еды была. А это ещё тяжелее, чем ногой есть, – переодеваться. Тут любой обидится и захнычет.

– Давай я сделаю, чтобы тебе удобно было, – предложила мама.

– Давай, – согласился эклер.

Мама усадила Валеру на стул всей попой, пододвинула к столу стул, тарелку поставила поближе, а стакан, наоборот, подальше. Салфетку рядом положила. И Валера съел весь крем. Даже ничего мимо тарелки не упало. Даже футболку переодевать не пришлось.

Жвачка Липа

Липа – очень распространённое жвательное имя. Как Катя или Саша у детей. Однажды был случай, когда в одной комнате собрались сразу три Саши и две Кати. Было весело, потому что все перепутались. Липами маленьких жвачек называют потому, что они прилепляются. Если пожевать жвачку и вечером прилепить её к чему-нибудь твёрдому – столу, кровати, полу – и оставить на ночь, то утром ни за что не отлепишь. Только мама сможет ножом отскрести. Особенно хорошо к полу прилеплять. Главное, не забыть, куда именно. А то наступишь тапочкой, и всё – жвачка прилепится. Да так крепко, что даже маме придётся помучиться, чтобы её отлепить.

Так вот наша Липа жила в клубничной пачке. У неё был старший брат – совсем большой, папа с мамой и целых две бабушки, один дедушка и одна тётя. Когда у Липы был день рождения или Новый год, она очень радовалась, что у неё такая большая семья. Все приезжали к ней и дарили подарки. Из подарков получалась целая куча. Все были весёлые и говорили, что Липа – самая красивая и самая умная жвачка. Все с ней играли, во что захочешь, и разговаривали, и книжки читали. А в остальные дни Липа не радовалась, а расстраивалась. Потому что у всех были дела.

– Мама, мама! – звала Липа маму.

– Позови папу, я по телефону разговариваю, – отвечала мама.

– Папа, папа! – звала Липа папу.

– Липа, у меня дело срочное. Пусть тебе брат поможет, – отвечал папа.

Липа шла в комнату брата – у него была своя комната, потому что он был уже взрослый. Стучалась, потому что брат был взрослый и к нему нужно было стучаться.

– Отлепись, у меня дела, – говорил брат, хоть и сам был жвачкой. Липа брата побаивалась, потому что он был непонятный. Не такой, как папа с мамой или бабушка. Брат иногда был как маленький – обижался и капризничал не хуже Липы, а иногда как взрослый – строил из себя папу. Вот как сейчас. Хотя какие у брата дела, Липа прекрасно знала – сидит перед компьютером и играет в игрушки для таких взрослых, которые ещё как дети. Иногда Липу отправляли к бабушкам. Бабушку, которая мамина мама, Липа больше любила, чем бабушку, которая папина мама. Первая бабушка знала много всяких историй про Липу-путешественницу, про Липу-волшебницу, про Липу-фею, про Липу – красавицу и рукодельницу. Липа слушала и представляла себе себя. Но бабушка не могла целый день рассказывать истории. У неё тоже были дела – то посуду помыть, то погладить. А вторая бабушка тоже сначала была любимая – она сразу вела Липу в детский магазин и разрешала выбрать любую игрушку. Когда они приходили домой, Липа играла в новую игрушку, а бабушка тоже своими бабушкиными делами занималась. И с Липой играть не могла. Дедушка не умел играть со жвачками-девочками, поэтому Липа к нему даже не подходила. Тётю Липа тоже любила. Тётя разрешала Липе всё-всё брать из шкафа и из шкатулки с драгоценностями. И столько всего могла придумать, что Липа даже не успевала радоваться. Длинные тётины бусы превращались в корону, шаль – в шлейф, юбка – в принцессино платье. Но тёте тоже нужно было заниматься делами, и она уходила в другую комнату. А без тёти бусы никак не хотели ни во что превращаться, а шаль оставалась просто шалью.

Липа иногда думала, кого она любит больше всех – маму, папу, тётю или бабушку? И никак не могла решить. Когда с ней была мама, то Липа любила маму, когда тётя – то тётю, и даже брата иногда очень сильно любила – когда он разрешал ей посмотреть, как играет на компьютере. А иногда она думала, что больше не будет никого любить. Это случалось потому, что Липа обижалась. А обижалась она тогда, когда брат ей говорил: «Отлепись». Или мама спешила на работу, а Липе не хотелось её отпускать. Липа хваталась за мамину сумку и тянула на себя. Она знала, что без сумки мама не уйдёт. И мама сначала опускалась на колени, обнимала Липу и говорила, что постарается прийти пораньше. Но Липа не верила – мама всегда обещала прийти пораньше, но никогда не получалось – и сумку не отпускала. И тогда мама сердилась, говорила, что Липа уже большая жвачка и должна понимать, и всё равно уходила. Или вот вечером папа садился читать Липе книжку, и в этот самый момент, на самом интересном предложении, папе звонили с работы по телефону. Папа оставлял книжку и шёл «говорить по делу». Как тут не обижаться? Липа даже сама научилась читать, чтобы узнать, чем книжка заканчивается. Потому что папа мог и забыть, что обещал дочитать. Тётя же вообще часто уезжала в командировки. Липа спрашивала маму, где тётя, почему не приезжает? А мама отвечала, что тётя не может сейчас приехать, а сможет только через неделю. И Липа опять обижалась – даже у тёти есть дела поважнее Липы. Липа подождать может, а дела – нет. А ещё Липа всегда плакала, когда кто-то уходил. Утром маме плакала, вечером – папе и даже однажды брату плакала. Когда он уезжал в спортивный лагерь.

– Очень прилипчивая девочка, так нельзя, тяжело ей будет, – говорила бабушка, которая мамина мама.

Прилипчивая – значит привязчивая, то есть прикипающая душой. Это когда внутри так обидно становится, что прямо больно. Вот приклеишься к кому-нибудь, а тебя отдирают. Это же больно. А жвачкам особенно.

– Липочка, мы все рядом, все вместе, – объясняла Липе мама, – никуда от тебя не денемся. Мы же семья.

– А те, кто не семья, тем можно, да? – спросила Липа.

– Да, они иногда деваются, так бывает, – ответила мама и вздохнула: – Ну что мне с тобой делать?

Дело же было в том, что Липа очень подружилась с другой жвачкой-девочкой. И так сильно подружилась, что прямо друг от друга их не отлепишь. И гуляли вместе, и в гости друг к другу ходили. А потом девочку увезли жить в другое место. В другой район, куда ехать далеко. Липа так просила свою маму, чтобы подружка не уезжала. И подружка просила маму, чтобы не уезжать. Но мамы сказали, что у девочек появятся другие подружки, даже много подружек, а они будут иногда видеться.

– У меня не будет другой подружки, – сказала Липа.

– И у меня не будет, – сказала подруга.

Но мамы хоть и пообещали, обещание не выполнили. То у одной были дела, то у другой. А потом, когда Липа и ждать перестала, мама сказала, что они едут в гости к подружке. Липа выбрала подарок – свою самую любимую заколку. А когда они приехали, у подружки в гостях была другая девочка – новая подружка. Липа очень-очень обиделась. Ведь у неё не было новой подружки. А вечером, дома, плакала, разве можно так быстро отлипать от старых друзей?

– Да ладно, было бы из-за чего расстраиваться, нужна тебе эта жвачка, – сказал Липе папа.

– Девчонки все такие. Как пузыри. Сначала надуваются, а потом раз – и лопаются. И нет пузыря, одни ошмётки по всему лицу, – сказал Липе брат.

– Липочка, а ты подружись сразу с двумя девочками. Или с тремя, – посоветовала тётя.

– Ты очень добрая девочка, – сказала бабушка, которая папина мама. – Вот когда встретишь настоящую подружку, она от тебя точно не отлепится. И хорошо, что ты такая. Прилипчивая. К тебе такие же, добрые и хорошие, будут тянуться. А плохие не будут прилипать. Вот увидишь.

– Мы же у тебя есть, – сказала мама. – Хочешь, я завтра пораньше приду?

– Хочу, – сказала Липа.

И мама сдержала обещание. И не только мама. Вечером все собрались – и тётя, и бабушки, и даже брат. Только дедушку дома оставили. Он был уже стареньким и твёрдым, как камень. Ему нужно было в стакане с водой и сахаром полежать, чтобы помягчеть.

Чернослив Норик

Чернослив – это не такая чёрная скукоженная твёрдая штука, похожая на камень или на ещё что похуже. Это – слива. Вкусная, сладкая слива. Только другого цвета. Не красная и не жёлтая, как обычные сливы. Она на самом деле не чёрная, а тёмно-тёмно-синяя. Как Чёрное море. Называют чёрным, а на самом деле оно синее. Просто такое синее, что иногда кажется, что чёрное. Или Красное море. Оно же тоже синее, только иногда кажется, что красное.

Так уж получилось, что чернослив Норик жил в холодильнике в том же ящике для фруктов, что и обычные сливы. Обычные сливы были, конечно, красивые. Такие красивые, что сразу хочется их съесть. А Норика есть сразу не хочется, если не знать, конечно, что он вкусный и сладкий. Норик очень переживал.

– Мама, почему все красные, а я чёрный? – спрашивал Норик.

– Потому что я – чёрная, папа твой – чёрный, дядя – чёрный. Мы все – чёрные. В кого тебе быть красным? – говорила мама.

– А почему меня дразнят? – опять спрашивал Норик.

– Потому что если ты слива, то должен быть похож на сливу. А если ты не похож чем-то, то другим сливам это непонятно, – отвечала мама.

– Но ведь нас, черносливов, тоже много, – хотел разобраться Норик.

– Много. Но они живут в другом ящике. А мы здесь оказались.

– Тогда давай переедем в другой ящик.

– Нельзя. Нас сюда положили, значит, мы должны здесь жить.

– А что нужно сделать, чтобы меня здесь не дразнили?

– Нужно быть честным, воспитанным и добрым.

– Нет, – подумав, сказал Норик, – нужно быть самым сильным.

– Сила у тебя внутри, а не снаружи, – сказала мама. Но Норик не очень понял про силу внутри. И всё равно решил, что если он кого-нибудь отлупит, то его перестанут дразнить.

На следующий день Норик пришёл домой с помятым боком.

– Что случилось? – испугалась мама.

– Подрался, – сказал Норик, потирая бок.

– С кем? Почему? – разволновалась мама.

– Со сливкой Славкой из соседнего угла нашего ящика. Он меня обозвал. Сказал, что я похож на черепашью лапу. А что такое черепашья лапа?

– Лапа и лапа. И что ты?

– А я ему врезал. Сильно. У него даже шкурка треснула. Вот.

– И зачем? Ему же больно.

– Ну и пусть.

– А без драки нельзя было обойтись?

– Нельзя.

Вечером к маме Норика пришла мама Славки вместе с сыном. Славка был хорош – шкурку ему заклеили листочком щавеля. Он ходил гордый, как раненый боец. Норик посмотрел на него и хмыкнул – он знал, что там никакой раны нет. Подумаешь, шкурка чуть-чуть лопнула. Мама Славки – толстая важная слива – долго разговаривала с мамой Норика. Говорила, что Норик чуть Славку не покалечил. А мама Норика – маленькая, хрупкая черносливина – извинялась.

– Норик, ты, конечно, молодец, что не даёшь себя в обиду, – сказала Норику мама, когда они ушли. – Но так всё равно нельзя.

– Да у него там ничего нет. Это он специально из себя строит, – обиделся Норик.

– Я знаю. Но всё равно. Будь мудрее, – сказала мама. И Норик опять ничего не понял про мудрость.

На следующий день Норик опять подрался. И дрался каждый день целую неделю. Ходил весь в синяках, хотя на черносливе синяков не видно. Синяки – синие, и чернослив – синий, почти чёрный. Зато на красных сливах Норикины удары были видны. Все сливы-мальчишки ходили помятые. И их мамы считали, что Норик всех бьёт, а его никто не трогает. Они же синяки не видели. Только мама Норика видела синяки и вздыхала.

– Норик, будь мужчиной, – просила Норика мама. Но Норик не понимал, что значит – быть мужчиной. Он же сильный – значит, мужчина. Никого не боится – значит, мужчина. За себя постоять может – значит, мужчина.

Но через неделю, когда Норик вышел погулять, он увидел, что сливка Славка и другие сливки-мальчишки делают «сливку» морковке Маркоше. «Сливка» – это когда хватают за нос и крутят.

Очень неприятно. Морковка Маркоша, на которого Норик никогда не обращал внимания, был маленьким и худеньким. Не то что другие морковки из их холодильника – большие, чистые, ровные, оранжевые. Прямо сразу съесть хочется. А Марк был такой худенький, кривенький, с налипшей на боку землёй, что ни в одно блюдо не годился. Он так давно лежал в самом углу их ящика, что про него все забыли. Маркоша, видимо, вышел погулять и наткнулся на Славку. Сливка Славка схватил Маркошу и крутил ему нос. И тут Норика прямо подбросило на месте – чуть косточка не вылетела. Он кинулся на Славку и начал его лупить так, как никогда не лупил. Остальные сливки-мальчишки испугались и не подходили.

– Ещё раз сделаешь Маркоше «сливку», в чернослив превращу, – пообещал Норик Славке напоследок. – Пойдём, Маркоша, я тебя домой отведу, – сказал Норик морковке Марку.

И в этот день никто не пришёл жаловаться на Норика. Даже Славкина мама не пришла.

– Ты молодец, поступил по-мужски, – сказала Норику мама.

На следующий день Норик пошёл к Маркоше и предложил выйти погулять. Маркоша согласился. Оказалось, что с морковкой Марком гулять очень интересно. Маркоша знал много всего интересного про фрукты и овощи. Что картошку, например, раньше никто есть не хотел. Её привезли из другой страны, оказывается. Голландии. Ещё Марк знал, что картошку называют клубнями, и цветы, которые ещё не цветы, тоже клубнями. Картошку в землю сажают и цветы в землю сажают. Вот как интересно. Ещё Маркоша рассказал, что от лука все плачут. И нет такого человека, который не заплакал бы. Но лук боится холодной воды. Если его под холодной водой подержать, то он сразу щипаться перестанет.

– Я думаю, что не важно, кто ты – маленькая морковка, которую никто не хочет есть, или чернослив, главное – какой ты внутри, – сказал Норик маме вечером. – Даже если ты такой красивый, как Славка, не обязательно ты будешь вкусным.

– Это очень мудро, – сказала мама.

А потом они с мамой решили навести порядок у себя в пакете. И Норик, хотя мама его не просила, помогал.

– Ты очень сильный, – сказала мама.

– Почему? Тут же ничего тяжёлого, – удивился Норик.

– Сильный, потому что помогаешь мне, маме, потому что обо мне заботишься, – сказала мама.

И Норик всё понял – про мудрость, про силу и про то, что значит быть мужчиной.

Суповой заплыв

Суп только на первый взгляд просто суп. На самом деле суп – это вода. Как в ванной или как в бассейне. И овощи – морковка, например – в супе плавают. От одного бортика кастрюли до другого бортика. Морковка умеет плавать. Картошка тоже хорошо плавает. А лук не умеет плавать, зато всем советует, как нужно это делать. Вермишель брызгается.

В общем, в одной кастрюле решили устроить соревнования по плаванию. Лук сказал, что участвовать не будет, а будет судить и медаль из петрушки вручать. А укроп сказал, что будет болеть. То есть не по-настоящему болеть, как насморк и кашель, а болеть по-болельщицки. Как зритель.

Лук сделал себе из шелухи свисток, чтобы все знали, когда начинать плыть. Картошка, морковка и вермишелина выстроились на старте.

– Всё равно я тебя обгоню, – сказала картошка морковке.

– Ха-ха, мечтать не вредно, – ответила морковка.

Только вермишелина была спокойна. Она, пока картошка с морковкой выясняли, кто придёт первым, а лук проверял свисток, тайком взяла ласты из петрушки. А в ластах, как известно, плывётся быстрее.

Лук почти уже собирался свистнуть, как вдруг морковка заметила, что вермишель стоит в ластах.

– Так нечестно, вермишель в ластах, – закричала она.

– Судью на «Фэйри», – закричал укроп на трибуне для зрителей.

Лук строго посмотрел на вермишель и сказал:

– Неспортивное поведение. Снять петрушку с ног.

Вермишелине пришлось снять ласты.

Лук свистнул в свисток, морковка, картошка и вермишель поплыли, укроп закричал:

– Давай! Давай!

«Кто давай-то?» – подумала картошка, краем глаза замечая, что морковка её обогнала и плывёт уже на середине кастрюли.

Морковка тоже услышала «Давай, давай» и решила, что кричат ей. Она-то не сомневалась, что приплывёт первой и медаль достанется ей. Морковка увидела, что картошка отстала, и перестала плыть. Она помахала укропу, укроп увидел, что ему машет морковка, и закричал:

– Мор-ков-ка! Мор-ков-ка!

Хотя на самом деле он сначала решил болеть за вермишель. Думал, что она придёт первая. А интереснее болеть за тех, кто выиграет. И радоваться. А если болеть за тех, кто проигрывает, то только расстроишься.

Но вермишелине пришлось сойти с дистанции. Дистанция – это как раз расстояние от одного бортика кастрюли до другого.

– Стойте! Подождите меня! Отмените соревнования! Меня придавило! – кричала в этот момент вермишелина.

В кастрюлю положили половник, и он придавил вермишелину к стенке. Она пыталась отплыть от половника сначала с одной стороны, потом с другой, но половник был слишком большой и стороны – ни одна, ни другая – всё никак не заканчивались. Вермишелина же не знала, что половник круглый. Вот она и плавала по кругу, отплёвываясь бульоном, который всё время заливался ей в рот.

Вермишель никто не слышал из-за укропа. Он кричал громче, потому что ему не мешали бульон и половник.

В общем, пока морковка махала укропу, картошка её догнала. И даже обогнала. Она плыла медленнее, но зато на укроп не отвлекалась. Морковка поплыла изо всех сил, но картошка была слишком далеко, а бортик кастрюли – слишком близко. Морковка поняла, что петрушечная медаль достанется картошке, и от расстройства даже плыть изо всех сил перестала. Но вдруг что-то её как будто приподняло и толкнуло вперёд. В следующую секунду морковка врезалась во что-то твёрдое. И, врезавшись, она услышала свисток лука.

– Победила морковка, – объявил лук.

– Мор-ков-ка! Чем-пи-он! Мор-ков-ка! Чем-пи-он! – закричал укроп.

– Несправедливо! – услышала морковка голос картошки.

– Нет! Несправедливо! – кричала откуда-то с середины кастрюли вермишель.

– Тихо! – кричал лук и свистел в свисток.

Морковка не понимала, что произошло и почему вокруг кричат.

Когда все немного успокоились, то выяснилось вот что. В тот момент, когда картошка почти победила, из кастрюли вынули половник, вокруг которого плавала вермишель. Из-за этого поднялась суповая волна. Она-то и вытолкнула морковку к бортику кастрюли первой, а картошку, наоборот, отбросила назад. Вермишель поняла, что плавала вокруг половника, то есть кружила на месте.

– Раз морковка первой дотронулась до бортика, значит, она победила, – задумчиво и не очень уверенно сказал лук.

– Судью на «Фэйри»! – опять начали кричать вермишель с картошкой.

– Или нужно переплывать, – продолжал рассуждать лук.

– Куда переплывать? – не поняла морковка.

– Снова плыть, сначала, – объяснил лук.

– Я больше не могу плавать, – сказала вермишелина. Она от усталости еле на бульоне держалась. Столько кругов вокруг половника сделать!

– И я больше не поплыву, – сказала картошка, – а вдруг и второй раз половник помешает?

– А что ты скажешь? – спросил лук морковку.

Но морковка куда-то исчезла.

– Где участник соревнований? Где морковка? – громко и строго спросил лук и засвистел в свисток. Он вспомнил, что не просто лук, а судья.

– Да вон она, с укропом, – кивнула картошка.

Морковка медленно плыла рядом с укропом, держа в руках, как цветок, зелёную травинку. Укроп оторвал её от себя и подарил морковке. А потом в кастрюле опять появился половник, зачерпнул лук с картошкой и вермишелиной и понёс их в тарелку. Поднявшейся суповой волной окатило морковку с укропом, но они этого даже не заметили.

Креветки Фира

У креветки Фиры всё время мёрзли ноги. Ног было много, и оттого, что мёрзли они все сразу, Фира замерзала целиком. Ещё креветка хотела побыть одна.

Хоть недолго, одну минуточку. Но это была неосуществимая мечта. Фира с детства была окружена многочисленными родственниками – двоюродными тётками, троюродными сёстрами, четвеюродными племянницами…

Куда ни начнёшь отползать, обязательно наткнёшься на чей-нибудь панцирь. Они без конца куда-то собирались, начищая хвосты, суетились, спешили и всё время болтали. Могли целый час обсуждать какую-то рыбу. Как будто больше поговорить не о чем.

Например, о будущем. Фира очень хотела подумать в одиночестве и тишине о будущем. Какое оно? Что будет через час, завтра, послезавтра, через неделю? Хотя никого из её родственников будущее не волновало вообще. Они жили сейчас и даже время не умели определять. Ложились спать когда хотели, вставали тоже когда хотели, а могли вообще целый день перебирать лапками на одном месте. А Фира вела календарь. Она складывала песчинки в специальную кучку. Одна песчинка – один день. Семь песчинок – неделя. Маленькая кучка – месяц. Фира только всё время сбивалась со счёта, и в месяце у неё получалось то тридцать, то тридцать одна песчинка.

А в одном месяце Фира сложила кучку из двадцати восьми песчинок. Потому что настроение было плохое и кучка всё время рассыпалась от подводного течения. И Фире захотелось, чтобы эта кучка побыстрее закончилась и можно было завести новую кучку. Вот и получилось, что во всех месяцах тридцать или тридцать один день, а в одном – всего двадцать восемь.

– Что же будет дальше? – спрашивала сама себя Фира, потому что спрашивать, например, у тётушек было бесполезно. Они опять спешили в гости. Но Фира не заметила, как задала вопрос вслух. Так иногда бывает. Ты думаешь, что думаешь про себя, а на самом деле говоришь вслух.

– Нас поймают в большую сеть и отправят в путешествие, – радостно ответила одна из тётушек. – А нам нужно ещё успеть зайти к соседке на чашечку планктона. Планктон – это еда для тех рыб и креветок, которые не едят рыбу. Такие маленькие, почти невидимые съедобные песчинки.

– А почему нас ловят сетью? – уже не про себя, а вслух спросила тётку Фира.

– А чего ж нас не ловить? – Тётушка не поняла, почему Фира не знает таких очевидных вещей. – Мы же не киты какие-нибудь голубые. Их нельзя ловить. А нас можно.

– А киты, они какие? – опять спросила Фира.

Тётушка уже хотела поскорее убежать к соседке и поэтому ответила раздражённо:

– Голубые. И вообще, что ты о всяких глупостях думаешь? Лучше бы в гости сходила, кузину навестила. И то дело. Уж лучше, чем сидеть и замки из песчинок строить. Пустое это. Ни к чему хорошему это не приведёт. Вот у тёти твоей пятиюродной племянница была, такая же, как ты, со странностями. Всё картинки на песке рисовала. Нарисует половину, а пока дорисовывает, всё течением смывает. Но упрямая была девица. Рисовала и рисовала.

– И что с ней случилось? – спросила Фира. Как бы ей хотелось познакомиться с этой пятиюродной!

– Ничего хорошего. Всех сетью забрали, а она опоздала.

– И что?

– И ничего, – сердито закончила рассказ тётка и поспешила к соседке.

Фира поняла, что тётушка просто не знала, что случилось с той креветкой, но не хотела в этом признаваться. И тогда она решила тоже не попасть в сеть, а остаться. «Как будет здорово, – думала Фира, – я буду здесь одна».

Но креветка не успела помечтать в своё удовольствие. Кто-то схватил её за хвост и потащил.

– Скорее, скорее, не успеем! Подождите нас! Нас, нас оставили! Задержите сеть!

За хвост Фиру тянула тётка. Она же и кричала. Фира попыталась упереться в песок всеми ногами, но тётушка была сильнее. К тому же Фиру подпирали со всех сторон другие креветки, спешащие в сеть. В какой-то момент она почувствовала, что уже не перебирает лапками, а тётка не тянет её за хвост. Её просто несло общим креветочным течением. Справа и слева Фира видела знакомые панцири. Сёстры, тётки и племянницы галдели, как чайки, заранее договариваясь, кто займёт лучшее место в сети.

– Почему я такая невезучая? – подумала Фира, но оказалось, что она опять говорит вслух.

– Потому что надо меньше думать и быстрее шевелиться, – ответила Фирина тётка. – Из-за тебя здесь оказались.

Фира подумала, что тётка тоже говорит про то, что лучше было бы остаться дома, а потом догадалась – они оказались прижаты к самому краю, и сетка врезалась в панцирь.

А потом Фира уснула. Проснулась от холода. Ноги замёрзли. Она открыла глаза и… ничего не увидела. Перед глазами была белая пелена. Фира даже испугалась. Панцирем она чувствовала, что её родственницы где-то рядом, но всё равно было что-то не так. Во-первых, белый цвет, во-вторых, холод, в-третьих, и в самых главных, тишина. Креветки молчали.

– Холодно, – подумала, как всегда вслух, Фира.

– А ты поглубже в снег заройся. И спи, – услышала Фира голос своей тётки.

– Тётушка, ты где? – позвала Фира.

– Здесь, рядом, чего кричишь? Вот если бы не ты, мы бы в другую партию попали. Там и снега в пакетах больше, и сами пакеты комфортабельные. А пока я за тобой бегала, все лучшие места заняли.

– А что дальше будет?

– Вот сейчас себя в порядок приведу, а то лёд на хвост налип, и попробую договориться насчёт приличной полки в магазине. Хорошо, что связи есть: у креветки из нашей пачки сестра в другой партии. И коробку планктона в шоколаде я догадалась прихватить… Хорошо бы, конечно, ещё букет из водорослей ей подарить, но мне его помяли по дороге… Пришлось выбросить.

– Тётя, а почему так холодно?

– Потому что ехать нам далеко. И никто не обещал, что в дороге будут кормить.

– Кормить?

– Поговорка такая. Креветочно-народная. Если мы не замёрзнем, то в дороге пропадём.

– Как пропадём?

– Быстро.

– Понятно, – сказала Фира, хотя ничего не поняла.

– Ничего, потом согреешься, в кастрюле, – сказала тётка.

Фира успокоилась и закрыла глаза. Она лежала и мечтала. Дорога была длинная, креветки спали, и Фира подумала, что мечты сбываются. Вот она лежит и мечтает.

Прежде чем заснуть, креветка отколупнула кусочек льдинки и положила сбоку. «Наступила зима, – подумала она. – Пусть у года будут времена. Вот зимой будет холодно. Пусть будет холодно три месяца, а потом станет потеплее, весна наступит. Ещё на три месяца, чтобы по справедливости. А потом будет совсем тепло, даже жарко, когда мы в кастрюле окажемся. Значит, лето…»

Фасоль Фасик

Фасик был мальчиком. У него была мама – Фая. Папа – Фасоль Фасолиевич. И бабушка – мамина мама – баба Соля. Папа и мама Фасика работали на работе, а Фасик оставался с бабушкой.

В детский сад, где присматривали за маленькими фасолинами, пока папы с мамами работали на работах, его не отдавали. Потому что зачем отдавать в сад, если есть бабушка? К тому же такая бабушка, которая соглашалась сидеть с внуком, а ведь не все бабушки, даже если они и есть, соглашаются сидеть с маленькими детьми. Фасику было не очень интересно с бабушкой. Потому что баба Соля и впрямь сидела. Фасик даже думал, что поэтому так и говорят: «Сидеть с детьми». Только бабушка сидела не на полу, как хотел Фасик – чтобы поиграть в машинки или поезд, а только в кресле. Баба Соля, если бы села на пол, то не смогла бы подняться. Она и с кресла-то тяжело вставала и говорила: «Ох-хо-хонюш-ки». Фасик думал, что бабушка его обманывает – что там тяжёлого? Сел, встал. Очень легко.

Фасик любил играть не только в машинки. Больше всего ему нравились игры с фишками и кубиком. Фасик всегда начинал первым. Такое он придумал правило. Хотя по правилам, которые были написаны в правилах, первым ходит тот, у кого больше точечек на кубике выпадет.

– Я хожу первым, – объявлял Фасик.

– Хорошо, – соглашалась бабушка.

У бабы Соли он всегда выигрывал. Фасик не сразу придумал, как всё время выигрывать. Поскольку бабушка сидела в кресле, то кубик за неё бросал Фасик, и ходил за неё тоже он.

Иногда у Фасика получалось кидать за себя плохо, а за бабушку – хорошо. И бабушкина фишка приходила первой. Фасик очень не любил приходить вторым.

Он в таких случаях брал бабушкину фишку и швырял её в стену.

– Фасик, не надо нервничать, – говорила бабушка. – Это же игра.

– Я буду нервничать, – кричал Фасик.

Он подбирал фишку бабы Соли и зашвыривал её ещё раз – в дверь.

– Так все фишки растеряешь, – опять говорила бабушка.

– Ну и пусть, – не успокаивался он. – Давай ещё раз сыграем.

– Давай.

И Фасик придумал. Оказалось, так просто выигрывать, что он даже удивился – как у него раньше не придумалось?

– У тебя три, – говорил Фасик бабушке, хотя на кубике выпадало четыре.

– Хорошо, – отвечала бабушка. Она плохо видела из своего кресла и вообще плохо видела.

– У меня шесть, – говорил Фасик, хотя на кубике выпадало один. – Я первый, первый.

С тех пор Фасик почти всегда побеждал, только иногда давал выиграть бабушке. Для правдоподобности.

По выходным, когда у папы Фасоля Фасолиевича и мамы Фаи были выходные, Фасик играл с ними. С мамой у Фасика тоже получалось выигрывать – мама всё время отвлекалась. То телефон зазвонит, то суп нужно помешать…

– Сходи за меня, – просила мама и убегала на кухню.

Фасик успевал три раза походить за себя и только один раз за маму. Он, конечно, побеждал.

Папу Фасик тоже хотел обыграть. И даже один раз обыграл – по-честному. Потому что папа ходил сам за себя, ему никто не звонил и суп варить он не умел.

– Теперь я хожу, – сказал папа, когда они решили сыграть ещё раз.

– Нет, я, – не согласился Фасик.

– Почему ты? У меня шесть на кубике выпало, значит, я хожу, – не уступил, как мама и бабушка, папа.

– У меня такие правила. Иначе я буду нервничать. – Фасик не понимал, почему папа ведёт себя не как взрослый. Взрослые ведь всегда уступают детям.

– Правила одни для всех.

Фасик решил, что пусть папа ходит первым, так уж и быть. Он всё равно проиграет. Но папа раз за разом выбрасывал шестёрки и даже перепрыгнул через два хода. А у Фасика всё время выпадал один.

– Дурацкий кубик, – рассердился Фасик.

– Нужно уметь проигрывать, – сказал папа и опять походил на шесть ходов.

Папа победил.

– Давай ещё раз, – предложил Фасик. Он хотел бросить папину фишку в стену, но передумал. И правильно сделал, что передумал. Потому что за швыряние фишками или за что-то другое от папы можно и по попе получить. Папа – это не бабушка.

– Давай, – согласился папа.

Фасик хоть и пошёл первым, но папа опять его обогнал – очень хорошо кубик кидал. Фасик даже понял, почему. Папа кубик сначала в ладонях тряс, а только потом бросал. Он сделал так же, но всё равно выпало только два. И тогда Фасик незаметно перевернул кубик на шесть.

– У меня шесть, – сказал он.

– Нет, у тебя два. – Папа, оказывается, всё видел. – Ты жульничаешь.

– Я не жульничаю.

– Жульничаешь.

Фасик походил на два хода, и папа опять выиграл. Такого двойного проигрыша Фасик стерпеть не мог. Он швырнул папину фишку в дверь, свою – в стену, а кубик – в шкаф. Он думал, чем бы ещё броситься, но больше ничего под рукой не было. И тогда он схватил коробку из-под игры и разорвал её. Всё это он делал не молча, а с криком и плачем. Потому что если ты злишься молча, то никто этого не заметит, а если плачешь или кричишь, то все сразу поймут, что ты злой.

На шум прибежала мама.

– Что случилось?

– Он жульничает и не умеет проигрывать, – объяснил папа.

– Да уступи ты ему, – посоветовала Фасолю Фасолиевичу Фая.

– Не буду. Почему я должен ему уступать? – сказал Фасоль Фасолиевич. – Пусть знает, что не всё бывает так, как ему хочется.

– Я вообще больше не буду с ним играть, – опять закричал, уже для мамы, Фасик. Он всегда знал, для кого нужно кричать. Потому что на каждого взрослого действуют разные крики. На бабушку – жалостливый, плаксивый, на маму – обиженный. Только папа крики не различает. Ему хоть как кричи – не подействует. То есть подействует, но наоборот. По попе. Или чего хуже – папа заберёт игрушку и положит на верхнюю полку шкафа. А там хоть стул подставляй – не достанешь. Фасик пробовал.

– Не можешь играть, не играй, – сказал папа и забрал поле для игры.

Мама, конечно, игру потом достала и отдала Фасику. Но вот фишку – Фасикину любимую, красную «победную» – найти так и не смогли. И злиться Фасик мог только на себя – сам ведь зашвырнул её куда-то. Вот он и сидел, плакал от злости на себя.

Мама села рядом с Фасиком и сказала:

– Если ты будешь себя так вести, тебя никто никогда есть не будет.

– Почему? – спросил испуганно Фасик.

– Потому что маленькие фасолинки, если кричат, скандалят, плачут, ломают игрушки и плохо себя ведут, становятся невкусными. Твёрдыми и горькими. Кто захочет таких есть? – объяснила мама.

– Нет, неправда. – Фасик спорил с мамой, потому что испугался. Быть горьким – это хуже, чем по попе получить, и даже хуже, чем игру заберут на шкаф.

– Правда.

– А от чего ещё фасоль становится невкусной?

– От злости. Все фасольки, если они в детстве были злыми, остаются маленькими, сморщенными и горькими. Люди их не едят – выбрасывают.

– Я не хочу, чтобы меня выбросили. Не хочу быть сморщенным. Не хочу быть горьким, – заплакал Фасик.

– И я не хочу, чтобы ты таким был. Перестань злиться, и всё будет хорошо.

– А папа тоже злится, – всё ещё всхлипывая, сказал Фасик.

– Папа только с виду злится, а внутри он мягкий.

– А бабушка почему сморщенная?

– Это она от старости сморщенная. А внутри она знаешь какая вкусная?

– Потому что добрая?

– Потому что добрая.

Фасик пообещал маме хорошо себя вести и играть честно. Да и неинтересно играть, если знаешь, чем игра закончится.

Йогурт Йося

Йося был умным йогуртом. К тому же он интересовался словами и историей. Точнее, историей слов. Или словоисторией. Однажды он узнал от простокваши, что йогуртов раньше не было. Простокваша была, кефир был, ряженка и молоко, конечно, тоже, а йогуртов не было.

– Как же не было? Такого быть не может! – не поверил Йося. – У меня и буква есть.

У Йоси действительно была на крышке буква. Называлась «и краткое», но Йося называл её «и с птичкой», для красоты. Если съешь йогурт, то выучишь букву. И станешь умным. Йося, например, много букв знал, но не все. А хотел все, потому что очень неудобно, когда не все буквы знаешь. Йося выучил те буквы, которые были на крышках других йогуртов – «а», «м», «б», «д», «о» и свою букву. Поэтому читать он умел только слова с такими буквами – мама, дом, май… Ещё ему нравилось, что именно с его буквы начинается такое красивое и вкусное слово, как йогурт. Не то что простокваша. Что за слово? Просто кваша какая-то. Кстати, так её и звали – Кваша. Вот в этот самый момент, когда Йося думал о том, какой он всё-таки красивый, простокваша и сообщила ему, что его раньше не было.

– Да? Не может такого быть, – сказал йогурт простокваше. – А какое же слово тогда на мою букву начиналось?

– Йод, – ответила Кваша.

– Нет такого слова, – не хотел верить ей йогурт. – Что это вообще такое? Йод…

– Это такая коричневая жидкость в маленьком пузырёчке. Ею болячки мажут, – сказала Кваша, – очень щиплется, зато сразу всё заживает.

– Нет, болячки мажут чем-то зелёным, а не коричневым.

– Да, и зелёным тоже – зелёнка называется.

– Ха-ха-ха, насмешила. Нет такого лекарства – зелёнка. У лекарств должны быть сложные названия, научные. А зелёнка – совсем не научное название.

– Зато помогает.

– Но я вкусный. Ты – невкусная, а я – вкусный. – Йося рассердился на Квашу и даже обиделся. Почему она так к нему относится? Как будто он самый обычный?

– А знаешь, как раньше йогурты делали? – спросила Кваша.

– Раньше не было йогуртов, ты же сама сказала. Что, забыла?

– Не было. Но если взять кефир, добавить, например, чернику и сахар, перемешать всё, то получится йогурт.

– Неправда.

– Правда.

– Неправда, потому что я с клубникой. И вообще, черника – что это за ягода такая? Чёрная она, что ли? Вот клубника – красная, вкусная, её дети любят. А твою чернику не любят.

– Черника полезная. Она глаза лечит. Если её есть, то сможешь увидеть самые маленькие буквы. – Кваша говорила спокойно, и Йося от этого нервничал, потому что когда кто-то говорит спокойно, а ты почти кричишь, хочется закричать ещё громче.

– От ягоды? Как можно от ягоды видеть? – Йося булькнул от негодования. Негодование – это когда очень сердишься. Так сердишься, что уже дальше некуда сердиться.

– Можно, – звякнула банкой Кваша.

– Ну-ну, выдумывай. Ещё скажи, что другие ягоды тоже лечат.

– Лечат. Ещё как! Малина, например, простуду лечит.

– Ой, отвяжись ты от меня со своими лечебными ягодами. Клубника всё равно самая вкусная. Это все знают. – Йосе не нравилось разговаривать с Квашей.

– А есть такая ягода – голубика. – Простокваша не поняла, что йогурту надоело с ней разговаривать. Или она делала вид, что не поняла.

– Ой, наверное, это специальная ягода для голубей, от неё голуби летать начинают. – Йося засмеялся. Он специально засмеялся, а не потому, что ему весело было. Йося часто так смеялся. Как от щекотки. Ведь щекотка – это не очень весело. Даже совсем невесело, и даже неприятно. Но ведь смеёшься, хоть и не хочешь.

– Нет, голубика, потому что голубая. Цвет у неё такой, – как ни в чём не бывало объяснила простокваша.

– Ага, ещё скажи, что есть красника, розовика, зеленика и оранжевика…

– Нет, таких ягод нет, а голубика – есть. А ещё есть ежевика.

– Хватит умничать. «Ежевика – ягода для ежей, от неё у них иголки растут», – сказал Йося голосом простокваши. Он начал дразниться. Некоторые, не только йогурты, когда злятся, начинают дразниться. Это потому, что им больше сказать нечего.

– Нет, ежевика – не для ежей. Хотя она немного похожа на ёжика – такая же кругленькая и в пупырышках.

– Хорошо, а почему тогда меня детям дают есть? Раз я такой нелечебный.

– Потому что ты из молока сделан. Мы все из молока сделаны. Даже я. Потому что молоко – очень полезное.

От него дети растут и сил набираются.

– Нет, ты обманываешь. Всё потому, что я вкусный. Сладкий. Тебя же детям не дают? Хоть ты тоже из молока.

– Да, не дают, – вздохнула простокваша. – Потому что не все то вкусно, что полезно. Дети этого не понимают. А взрослые понимают. Меня взрослые любят. А детям полезные продукты специально делают вкусными. Им же расти надо. Вот взрослые и придумали тебя – клубничный йогурт.

– А зачем, зачем, зачем мне тогда букву на крышку приклеили? Тоже специально? – Йося решил, что всё это не по справедливости.

– Конечно. Потому что детей учить надо. Вот напиши ребенку букву на листочке – ему неинтересно, он и не посмотрит. А если на холодильник магнитом приклеить – то интересно. Ты ведь тоже так буквы выучил. А взрослые – они учат не потому, что весело, а потому что – надо. И дети должны понимать, что есть такое слово «надо». Вот знаешь, почему ты маленький?

– Почему?

– Ты выучил несколько букв и решил, что всё знаешь. Так дети думают. А взрослые – они чем больше учат, тем больше понимают, что ничего не знают.

– Я так не хочу, – захныкал Йося. Как маленький.

– Тогда ты так и останешься маленьким. Будешь уже взрослым, а вести себя будешь как маленький. И все будут удивляться – вот Йося, такой вроде большой йогурт, а всё как маленький.

– Что же мне делать?

– Выучи остальные буквы и читай книжки. В книжках знаешь сколько написано?

– Сколько?

– Много.

– И про меня?

– И про тебя.

Кваша пододвинулась к йогурту и звякнула его по крышечке. Она его так по голове погладила.

Котлета Котя

Эта котлета была вообще-то мальчиком. Так бывает – родители дадут имя мальчику, а так могут звать и девочку. Или наоборот. Как у людей. Есть девочки Саши и мальчики – Саши, девочки Жени и мальчики – Жени. Взрослые радуются, а детям потом мучайся. А иногда вообще родители такое удумают! Вот котлету-мальчика Котей для сокращения называли. И его соседку по кастрюле – котлету-девочку тоже Котей звали. Кошмар! Это же просто на тарелку не выйти погулять – лучше в кастрюле сидеть с таким именем. Люди тоже странные. Назовут девочку Василисой, а потом зовут её Васей, хотя всем известно, что Вася – имя для мальчика.

Котя, который мальчик-котлета, с детства был избалованным. Проще говоря, вредным, капризным и недружелюбным. Очень много о себе думал, поэтому никто с ним играть не хотел. Хотя, наверное, он в этом был не виноват. И даже плакал иногда соком у себя в кастрюле. Люди плачут слезами, а котлеты – соком.

Котю просто с детства закапризничали. У него всё было, что ни пожелаешь, – и чесночок, и лучок, и булочка в молочке. Его пропаривали под крышкой – чтобы он был мягкий. И переворачивали специальной деревянной лопаткой – чтобы был красивый. Котя знал, что его жарили специально для мальчика, который ребёнок. Мальчика звали Пусей, хотя на самом деле Павлом.

Пусю тоже закапризничали с детства. У него были велосипед, игрушки и целый шкаф мультиков. Но с Пусей тоже никто не хотел дружить. Потому что если у Пуси на улице кто-то брал поиграть машинку, он начинал плакать и игрушку отбирать. Хотя был не такой уж маленький мальчик.

Котя иногда тоже хотел быть как остальные котлеты – пережаренным, пересоленным или менее сочным. Его бы тогда быстро съели. А с Пусей каши не сваришь.

Мальчика кормили перед телевизором. Пу-ся смотрел мультики, а бабушка его кормила. Правда, Пуся и сам уже давно умел есть, но ленился. Куда приятнее, когда не нужно трудиться – брать ложку, до рта её доносить. Это сколько ж нужно мучиться, пока весь суп съешь! А когда кормят, то твоё дело одно – сиди и пережёвывай. Но Пуся даже под мультики есть не хотел.

– Не буду котлету, – ныл Пуся.

– Кусочек, смотри, прямо к тебе в ротик летит, – уговаривала бабушка.

– Невкусно!

– Съешь котлетку и тогда конфетку получишь.

– Нет, сначала конфетку.

Котлету Котю, который, пока лежал на тарелке, посмотрел половину мультика, так два раза возвращали в кастрюлю. «С одной стороны, хорошо, – думал Котя у себя в кастрюле, – вечером, когда мальчика опять посадят кормить, я посмотрю конец мультика. С другой стороны, почему меня не едят? Я же самый лучший, самый вкусный! Обидно до слёз». Котя начинал плакать соком.

Вот по соседству в кастрюле лежали «нормальные» котлеты. Пусин папа приходил с работы и хватал их руками. Мог съесть сразу штук пять. И всегда радовался: «О, котлеточки!» Котя тоже хотел, чтобы его так ели – с удовольствием. А то Пуся тут откусил случайно Котин бок – не сам, конечно, бабушка запихнула, пока Пуся на мультик засмотрелся, – и выплюнул. Даже жевать не стал. Ещё и вытирался салфеткой, чтобы ни одну фаршинку не проглотить. Всё-таки очень капризный мальчик Коте достался. Вот Пусин папа однажды перепутал кастрюли и уже было взял в руку Котю. Но вмешалась бабушка.

– Ты что ребёнкино берёшь? – выхватила она Котю из рук папы.

– Пора ему есть, что все едят, уже не маленький. – Папа был уставший после работы и поэтому немножко сердитый. Взрослые, когда устают, сердятся. От усталости, а не из-за чего-то другого.

А на следующий день бабушка заболела. Она, конечно, хотела встать, чтобы приготовить Пусе свеженький обед, но не могла – очень сердце ныло. Котя слышал, как папа говорит Пусе – не ной. И подумал, что бабушкино сердце ноет так же, как Пуся. «Как же ей плохо», – пожалел Котя бабушку. Завтрак Пусе приготовил папа. Он спешил на работу и успел только положить на тарелку хлеб и колбасу и чаю налить.

– Не хочу колбасу, – начал ныть Пуся. Но папа его не услышал – он уже на лестнице был. «Так тебе и надо», – подумал Котя.

Пуся отломил кусок хлеба, хлебнул чаю, бросил грязную посуду и пошёл играть. Ближе к обеду он проголодался.

– Мама, – позвал Пуся. Он привык к тому, что если крикнешь погромче, то к тебе обязательно прибегут. Даже если кричишь «папа», может прибежать не только папа, но и бабушка. Но сейчас никто не прибежал. Пуся вспомнил, что мама уехала в командировку и просила Пусю «хорошо себя вести».

– Бабушка, – позвал Пуся. Но и бабушка не прибежала. Он встал и пошёл в бабушкину комнату. Она спала прямо в очках. В комнате плохо пахло лекарством. Пуся постоял в коридоре и зашёл на кухню. Открыл холодильник – он помнил, что на верхней полке лежит шоколадка. Хотел её достать и съесть, хотя знал, что до обеда сладкое есть нельзя. Потому что тогда живот будет болеть, а на щеках красные пятна появятся и всё чесаться начнёт. А чешется – это даже хуже, чем болит.

Пуся подставил стул и посмотрел на полку – шоколадки не было. Её, наверное, папа забрал. Пусин папа иногда не успевал пообедать и обедал шоколадом. Взрослым можно есть сладкое до и вместо еды. Точнее, нельзя, но они взрослые и у них никто шоколадку не отберёт. «Вот ему везёт, – подумал Пуся, – вырасту, и тоже буду обедать только шоколадом». Пуся ещё походил по кухне, пооткрывал ящики. Котлета Котя лежал на тарелке – папа утром достал из холодильника Пусе на обед – и всё видел. Пуся никак не мог решить, что ему съесть. Яблоко нужно мыть, морковку чистить, суп разогревать, яйца жарить, сосиски варить. Но ничего из этого мальчик не умел делать. Пуся вернулся в свою комнату, поиграл ещё немножко, а потом опять пришёл на кухню. Он схватил с тарелки котлету Котю и прямо холодную положил в рот. «Вкусно», – подумал Пуся. А потом он помыл себе яблоко и даже тарелку в раковину поставил.

С того дня Пуся не полюбил котлеты. Но именно в тот день он стал не Пусей, а Павлом. Большим самостоятельным ребёнком. Потому что когда что-то случается, все мальчики должны вести себя как большие.