Оглавление

Посвящаю книгу «Век Двадцать первый» — России, переживающей переломный трагический этап своей истории…

А также — её талантливому, трудолюбивому, отважному народу.

С сыновьими благодарностью, надеждой, любовью. И верой — в историческую правоту нашего выбора. Верно сказано: «Русские своих не бросают!»

⠀

Искренне ваш

Виктор Майсов

Горчит полынь звезда

«Если, Господи, это так,

Если праведно я пою,

Дай мне, Господи, дай мне

знак,

Что я волю понял твою.»

Н. Гумилев

Здесь, в холоде полей,

России дух святой.

Здесь, в инее ветвей,

токуют глухари,

А в мае — соловей

страдает до зари.

Ты всё моё возьми,

что взял я невзначай.

Хоть милуй, хоть казни,

но лишь не отлучай —

От сини скорбных глаз,

предвечной высоты…

Безвестный богомаз

здесь черпал — чистоты.

Сияет мерный свет

Божественных икон.

Простых ответов нет,

лишь колокольный звон…

Сквозь сумерки заря —

на купола церквей

Льёт золото, зовя

к Христу твоих детей.

Россия, Русь, блаженна ты в веках

Рубцов был прав: «мы денег

не берём»,

Нет на земле подобных

человеков.

Здесь рубищем поделится

монах,

А коркою — убогий и калека.

Вас примет на ночь чистая

изба.

Накроет стол

солдатка-молодуха.

— Войны не будет? —

сгорблена, слаба,

С вопросом вечным древняя

старуха.

— Господь не выдаст,

не кручинься, мать!

В углу иконы, в рамке —

снимок сына.

Что ею пережито — не узнать.

— Пречиста Богородица,

спаси нас!

Жива молитвой. Так — из века

в век.

Не липли к ней ни подлость,

ни измена.

Велик в терпенье русский

человек.

Но были, ведь, — Париж,

Берлин и Вена!

К исходу ночь. Поправив

оберег,

Я встал, плеснул водицы

в рукомойник.

— Хозяюшка, спасибо

за ночлег!

И деньги положил

на подоконник.

— Избави, Бог! — скупое

серебро

Отвергнуто натруженной

ладонью.

Что скажу я малышке Полине?

Гроздь опят и лисичек несу.

Дед Мороз снаряжает телегу.

Сани старому снятся едва ль.

К Рождеству дал бы Боженька

снега.

— Выручай, краснощёкий

Январь!

Как на лыжах побегать охота,

Прозвенеть по-над речкой

коньком!

Ни медведи не спят, ни еноты,

Тяжко зайцу в лесу — «беляком».

Редкий лист на озябшей

рябине,

Голый сад, догоревший костёр.

Что скажу я малышке Полине,

Ждущей зимнюю сказку

во двор?

Этой юной беспечной соседке

Не понять — «врач давно

Меж Непрядвой и Доном

зелёными.

Синими небесами — парю

в огне не сгорел и в бреду?

Затем ли, чтоб с милой

в веселье —

пропить звёзды все

В каком это было году?!

А что было дальше —

не помню.

И кости коня в ковылях.

Один в поле, бают, — не воин.

Знать, доли иной не достоин.

Боль моя и любовь — Россия

И не хочешь ни верить, ни

слушать,

Всё тоскуешь в безмолвном

бессилии,

Мелет смуту кровавая

мельница.

По пороше твой остывает

след,

Волчьи стаи околицей

стелются,

пронзительных слов,

Чтоб с надеждой тебя

обрести —

Помолись с Верой, к сердцу

прислушайся,

Напитайся весеннею силою,

Но воспрянешь —

свободная, сильная!

Твой я сын, твоего

рода-племени,

Нет, пусть потухнут факелы ростральные

Она как облачко по небесам

летает,

Как звёздочка блестит, как

льдинка тает,

Когда планирует в мою

ладошку

И просит поиграть ей

на гармошке.

И я стараюсь, я пою, играю,

Хоть слуха нет, да и ладов

не знаю.

И этот вечер хмурый,

потускневший.

— Прости! — сказать, ведь, я

жилец нездешний.

И укатить в туманы

Петрограда,

В разъятые мосты, в аллеи

сада,

В полночие Столицы

сероглазой,

Где от любовной спрятаться

заразы…

Я женщину узнал. Какая

женщина!

Забудутся и дни, и ночи

шалые…

Нет, пусть потухнут факелы

ростральные,

И невская волна затопит

память мне.

Чёрный ворон

взводит

И бьёт навскидку — кучно,

метко.

От этих выстрелов двоится

сознание.

Двойным дуплетом,

по-македонски,

бьёт по лицам —

свинцом и славой, мглой

и светом.

Поэт. Как ткань его ранима…

Толпа уж — эшафот сбивает.

Октябрь связи рвёт. Так

А в тигле сатаны страна

лени — не остаётся и следа.

Большие знания влекут,

увы, — великие печали…

И я когда-то торопился

любить.

И дев ласкал не раз,

не зная сна в полночный час.

Но девы утром ускользали.

Соперников не мог томить,

вверял им дев, умерив прыть,

и шёл вперёд. Мелькали дали.

Те девы, веси, города —

за горизонтом исчезали,

не возвращаясь никогда…

в пупке

и пирсингом на языке.

И где язык неприхотливый,

изломанный и похотливый,

отринув века «серебро»,

металла грубого стило

занёс над музыкой крикливо…

Язык Ахматовой, Есенина —

Им Богу молится Россия!..

Гармонию к чертям отринув,

полублатная правит «феня»,

наколотая героином.

А деву юную смешит —

о прошлом плачущий пиит.

А в тигле — плавится страна.

И в тысячах пустых сердец —

на пули плавится свинец…

Ведь ты малышкою была

и на ладонях умещалась.

Но выросла и расцвела

и, удаляясь, отстранялась.

Кипят в крови, зовут гормоны.

А я — душе твоей — гармонии

Отцовской верною рукой

ещё пытаюсь донести,

Предупредить, помочь, спасти.

Отца целует в щёку дочь,

с улыбкой отправляясь в ночь.

И говорит ему: — Не смей

ты плохо думать обо мне.

Всё будет, дорогой, — окей!

Я тихо закрываю дверь

и молча подхожу к окну.

Чего я жду? И почему

не по погоде вновь одета?!

Морозит. В ночь — два

силуэта уходят…

Жалкие слова! И страхи эти,

боли в сердце —

Отцовства краденое счастье,

где ждёшь — без права

на участье.

Любовь… Любовь — всегда

права.

А в тигле Сатаны — страна.

И дольше жизни длится ночь.

И где-то бродит с милым дочь.

Страстная пятница

по весям, далям, островам,

что оставлял друзьям, врагам.

Где лица милые… И лики

безжалостных ко мне Святых,

что били правдою под дых;

Где рдели кровью сердолики…

…В Страстную Пятницу

в посте держите и тела,

и души.

К исходу близится четверг.

И шлём проклятья Небу мы,

и множим грех Ершалаима…

Кресты — вдоль пашен, рек,

дорог.

Рим распинает иудеев.

Но лишь один — и Сын, и Бог,

и Он — во власти фарисеев.

Они кричат

в толпе: «Распни!!!»

И отнимают жизнь у Сына.

И принимают Божью кровь

на племя их… Невыносима —

власть, множащая тьму варавв.

Ликуют — каины и хамы…

А октябрь беспощадно золото срывал

Может, даже, в стаю звали,

Я не отвечал.

За окном луна дремала,

А Октябрь беспощадно

Золото срывал

С холодеющих деревьев,

Устилал листвою землю,

Бабье лето гнал.

Чтобы сердце не томилось,

А глава ко сну склонилась,

Я года считал.

Сон не шёл. Побрёл на кухню,

Водки выпил, «Камасутру»

в скуке полистал.

«Камасутре» не учился,

А влюблялся и женился.

Жаль, весна ушла.

Осень — раненой волчицей

Вслед глядит усталым птицам,

Болью извела.

Гуси-лебеди умчались.

Мы с бессонницей расстались.

Ангел с мечом

лишь и шорохи,

Тени, тревожная даль.

Счастья алкал я, истины, света,

Веру искал и любовь.

— Где ты, мой Ангел? — Нет мне

ответа.

Стынет душа, давит новь.

Рифмы банальные. Мне их

нашёптывал

Ангел лукавый и злой.

Я принимал их на веру,

безропотно.

Строфы распались золой.

— Есть ли в страдании мне

искупление?! —

К Небу я дерзко взывал.

Ангел с мечом даровал мне

знамение:

Чтобы в молитве, посте

и смирении

Вечно ответа я ждал.

Осени поздней закаты

Камо грядеши?

простили…

Вера чахнет. Власть молится

чёрту.

Рвутся шахты, составы, аорты.

Шарлатаны пролазят

в «мессии».

«Чудеса» дарят нам

грабовые…

— Я Фома, не поверю без чуда!

— Хочешь Чуда?! — явился Иуда

С легионом заморских солдат.

И умыл свои руки Пилат.

Каждый день полыхает окрест.

Каждый день за Россию —

на крест.

Путь Иуды

А за окном — русский простор,

Где боль да хмарь, да дикий

свист…

Там царят — топор да кистень.

Правда и закон не в чести.

Горе, смерть, нужда — каждый

день.

Но крест тяжкий надо нести.

По безлюдным гулким

местам —

Шайки бродяг да волчий вой.

Бога вчера сняли с креста.

Казначей увлёк за собой…

Ноги разбиты, разум угас,

Гнёт пустыня. Камни да зной.

Хоть глоток бы правды сейчас,

Хоть щепоть бы Веры святой!

Утра печаль сердце томит.

На осине взгляд мой застыл…

Тело в петле чьё-то висит.

— Кто ты? Зачем?! Верил?

Любил?

Руки умыл скорбный Пилат.

Тридцать монет…

Яблочный Спас

Ох, подкузьмила с ногой мне

малина!

Я полюбил, а она —

не любила.

Бродит, быть может, по улицам

Рима —

Через полгода забуду

с Татьяной —

Но ещё свежи желанной губы

Что наваришь из брусники ты

И опавших недозрелых яблок.

От плодов вновь ломятся сады.

Дни короче. Клонится

на запад, на закат — Ярило.

Смолкли птицы.

Улетают, дай им Бог удачи!

Замелькают в ловких пальцах

спицы,

Свяжешь свитерок. Родник

прозрачен.

Ледяна вода. Как студит зубы!

Вновь бездарно август мой

растрачен.

Но ещё свежи желанной губы.

Лишь немного жаль, что

не рыбачил.

Впрочем, рыбку я давно

поймал — золотую.

И сбылись желанья! —

Все её желанья… исполнял!

Лишь её — любви искал,

признанья.

Мне калина с заснеженной ветки

хранимый.

Смех в ответ. Голос дерзкий,

звонкий.

Грозди алые, сполохи страсти

Испытать суждено другому,

Исчерпать в воровскую

Осень вслед обжигает

взглядом.

Над родимым гнездом

в недосказанность путаных

снов.

И, под буйного ветра

сквозные порывы и стоны,

Научиться ценить

незнакомую смутную речь.

Мне б, забыть навсегда

Человеческих звуков дрожанье,

Отрешиться от зова,

Расстрелянной ритмом строки.

Над родимым гнездом —

Помнить горлицы лишь

Не смягчится душа

«Мы лжи боимся, как чумы.

Но для других честны

всегда ли?

Когда-то, может быть, и мы

чужих надежд не оправдали».

В. Хатюшин

Ты строкой своей жалкой —

убит.

Брань на вороте, бают,

не виснет.

— А вот вспомни, и ты ведь

не раз —

Всуе чьи-то охаивал жизни,

чьи-то судьбы судил невпопад.

Как аукнется, так

и откликнет…

Я и сам — простодушный

чудак,

Сдуру, в драку спешил

за Отчизну,

а влетел в забубённый кабак…

Там Сергей бы  отвесил,

наверно,

Полной мерой, за выкладку

строк.

Николай же — махнул б,

непременно,

за «портвейн» тот, — кастетом

в висок!

Но потом, отойдя от запоя,

и поплакал бы, и пожалел.

Но с тобой поменяться

судьбою

или славой бы — не захотел.

А когда б ты попался

навстречу,

хоть не будет отныне

Поэт кровью вписан в историю

«Ты плачешь? Послушай…

Далеко, на озере Чад

Изысканный бродит жираф.»

Н. Гумилев

гордая женщина! Смертная

хватка

у этой беды. Тяжелы кресты —

два солдатских «Георгия».

Николай пленён. Не спят

посты.

И поэт любимой не нужен

в Индию, где земли и золото!

Но от донны весточки нет,

и войско болезнями

перемолото…

Озеро Чад. Львицы, жирафы.

Спирт бесполезен. Бьёт

лихорадка.

Чёрная пума… Как вы

не правы,

страстная женщина! Смертная

хватка

у этой беды. Не в чести

кресты —

два отважных «Георгия».

Гумилёв в тюрьме. Тверды

посты.

И поэт власти не нужен более.

Вот он — «нескладный

и некрасивый»…

Ну, кто это придумал,

завистливый?!

О том, кто с шашкою

за Россию —

В лаве улан неистовых!

Кто сердца ранимого не щадил

В боях и ради искусства.

Перед расстрелом —

с улыбкой курил создатель

«Шестого чувства»…

Озеро Чад. Львицы, жирафы.

Смертных сжигает в прах

лихорадка.

Чёрная пума… Как вы

не правы,

горькая женщина! Смертная

хватка у этой беды.

Не спасли кресты — два

Глагол в силе, как прежде

И чувства — привычкой

не стали ль?

Я, как могу, шутя и до слёз,

Стараясь не повторяться,

Ответы даю на этот вопрос

И вновь не стыжусь

признаться.

Признаться — в бессмертной

любви,

Бесценная недотрога —

Мука, мечта, судьба, Натали,

Пристань моя и дорога.

Не в их я сетях и власти.

Глагол в силе, как прежде.

Но август зажжёт свои свечи

«Июнь — тоскливая пора.

Вновь белая темнеет кожа…»

Саида Субхи

Девчоночьих грёз

колдовство.

Мурлыканье старой

шарманки,

Полёт желторотых стрижей,

Гаданье лукавой цыганки,

И девы лихое: «Налей!»

В ночах одиноких,

безлунных,

В томленье июльских

страстей,

В речах озорных и безумных

Мне слышится: — Друг мой,

смелей!..

…Но Август зажжёт свои

свечи.

Нас страна призвала

Мне важнее и ближе

Были вёрсты, дороги.

Гнали дальше и выше

Молодые тревоги.

Звали песни о БАМе

И моря торопили,

Ждали встречи с друзьями,

Горы жадно манили.

И любовь обещали

Озорные подруги.

Но страна призвала

Наши души и руки…

Смерть мирила с врагами.

Зубы сжав, уходили.

Матерели сердцами,

Дружбу свято хранили.

Нам осталась лишь память,

Эти дерзкие лица!..

А декабрьская замять

Развела по границам.

Самостийным панам

Сладко естся и спится.

Ну а мне, ну а вам,

Братья, прошлое снится?!

Я носил в талисмане

Образок и землицу,

Что собрала мне мама

У родимой криницы.

Талисман и молитва

В тяжкий час сберегали,

Дали выжить мне в битвах

И от ран исцеляли.

До родного порога

Помогли возвратиться.

С верой в землю и в Бога

Пред крестами склониться.

Сердечко, девочка, стихи…

«Босой, в пижаме, сесть на подоконник»…

Саида Субхи

обещают.

А вторники  слукавят и солгут.

Что будет дальше, верно,

Свыше знают.

Но здесь лишь вас полюбят

и поймут.

Старинный дом, квартира,

подоконник.

На запотевшем к вечеру

окне —

Выпьем, на ход ноги

Памяти друга детства, Ю.В.

Гулки в церкви шаги.

В прошлом — порыв мечты.

Выпьем, на ход ноги —

к терниям Высоты!..

Тихо угас жар,

заледенел слезой.

Смерть нанесла удар

выверенный — косой.

Матери — тихо рыдать,

горе до дна испить…

Только б не испытать

доли — детей хоронить.

Холмик прошит крестом

с маленьким фото анфас.

Иуда ушёл за Христом —

в такой же продажный час.

Верь, смерти нет!

«И гонит ветер перемен

Всех нас по каменным дорогам.»

Саида Субхи

И зло своим пером ты не плоди!

«Скорблю сегодня я

по русской речи.»

Владимир Савинов

Так низости — остерегись!

Коль взялся за перо — ты

в прошлое вглядись,

Великих — устыдись!

Всмотрись в глаза детей,

С доверием смотрящих в уста

тебе.

И зло своим пером ты

не плоди.

Вот сила, что мне предки передали

Как надоели эти чёртовые

грядки!

Крестьянствовать мне, стал

быть, не с руки.

А, может, в дрязгах жизни

не созрел

Во мне тот ген трудяги

хлебороба,

Что прадед завещал мне

между дел.

Поблёкшая изодранная роба —

О шалостях и подвигах

гусарских.

Отмечен он за подвиги —

в висок

В ЧеКа подвалах арестантских.

Всего лишь девять грамм —

скупой оброк,

Как тысячам — тамбовских

и рязанских…

Ещё один — безвестный князь,

Мурза из древней ветви

астраханской.

Царю он верен был. Но пала

власть.

В Хиве он сгинул участью

не ханской.

А дочь его — смуглянка Галлия

(в крещении звалась

Анастасией),

Неужто это бабушка моя?!

Судьба её швыряла

по России…

Четвёртый прадед — за седым

Уралом.

Фамилии неробкой —

Соколов.

Мыл золото, в горах дробил

кристаллы.

Он ликом был величествен,

суров.

Слыл — ростом, да

и духом — великаном.

Отечеству изрядно послужил.

Свидетельством — «Георгий»

и медали.

И под Мукденом голову

сложил.

Вот сила, что мне предки

передали.

Как дороги те сопки мне

и дали

Предокеанской бухты золотой!

Японцы русских удаль здесь

узнали!

Иные — вечный обрели

покой…

О, неприступный гордый

Порт-Артур!

«Варяг», «Кореец», люди

крепче стали.

Суров великий батюшка Амур.

Как от границы здесь они

«свистали»!

Здесь армии Квантунской —

всажен кол.

А самураи — харакири уставали

вершить.

Ну а Хасан? А Халхин-Гол?!

Двадцатый век — безжалостным

катком

И в день последний

сказочно-красивая,

Ушла легко в незримый мир

теней

Опальная княжна Анастасия…

Бог спас отца и старшего

из братьев.

Им повезло узнать Победы

цвет.

Их жёны долго модных

платьев

Не вынимали из шкафов

на свет.

Но вот — Победа!.. И шелков

расцвет!

И женщины — как птицы

на просторе!

Где победители, кормильцы?

Многих — нет.

А женщин молодых и юных —

море.

И счастье — узкой полосой,

Широкой — горе…

…Отцу пришлось Отчизне

послужить

После войны — на западной

границе.

Где и меня, и брата породить

Верстах в трёхстах

от Северной столицы…

И, вот, почти полсотни лет

Я вижу эти строгие проспекты,

Колонны и мосты, Невы

вечерний свет.

Как будто бы, с забытой

киноленты

Мне слышатся родные

А если спета, пусть её

подхватят —

Девчонки в разноцветных

платьях

И юноши в лампасах,

эполетах.

А ночи белые напомнят

о поэтах,

Ушедших в мир иной. Ещё

живых.

И в том порукой этот праздный

стих —

Разнеженного солнцем

сибарита.

Легко скользить по морю среди

рифов —

Лишь гениям.

С рожденьем, Александр!

Май минул. Ни любви. И ни

строки.

Ну всё, почти закончены

посадки.

Пусть гитара солжёт

О бродяжьей судьбе и споем,

и сыграем,

И станцует смуглянка под

монист перезвон.

Ах ты, доля шальная, что

гадалки колода!

О, дорога длиною в тревожную

жизнь…

Расскажи мне, гитара, где узда,

где свобода,

Так, чтоб звуки твои в сердце

отозвались!

Песня страстной души

в темноте не смолкает.

Под покровом ночным вновь

любовь нас найдёт.

Что там ждёт впереди?! Лишь

Господь только знает.

Да удачи звезда, что цыгана

ведёт.

Ах ты, доля! — под небом

российским, испанским…

О, дорога длиною в тревожную

жизнь!

Помоги мне, гитара, в скитанье

цыганском,

Сделай так, чтобы любящих

судьбы сплелись.

Догорает костёр. Кони

скрылись в тумане.

Табор спит, лишь не дремлет

суровый барон.

— Спите, дети мои, вы ведь дети,

цыгане,

Дети вольных дорог, будь

покоен ваш сон!

Ах ты, доля шальная,

в кандалах иль с шампанским,

То с сумой, то с отрадой

на диком коне…

— Ты солги мне, гитара, о счастье

цыганском,

Серебром чутких струн —

исцели душу мне!

Кони утром — тревожащим

ржаньем разбудят.

И привычной дорогою —

за горизонт

Табор тронется. И — что там

было, что будет —

Мне цыганка расскажет, мне

цыган пропоёт!

Ах ты, доля шальная! — как

там карта мне ляжет?

Не утопишь печаль ни

в любви, ни в вине.

Заметает твой след

Мартовский лес.

Заметает твой след,

След, уведший тебя от тревоги,

Суеты и печалей —

По краю небес…

Ну а мне как теперь,

Старый друг,

Без тебя обходиться?!

Не подскажешь уже,

Если ранее не рассказал.

Мне так грустно, поверь,

Что дорога навязчиво снится,

Но всё реже приводит

Она на Московский вокзал…

…Ни о чём не просили

Судьбу. Пили водку и пиво

В барах старой Москвы.

Как о них я в разлуке скучал.

Как по Клязьме гребли

И как девочек «сняли»

красиво.

Как жалел ты потом,

Что девчоночку ту потерял…

Ну а помнишь футбол?

«Спартаком» бредил я,

Ты — «Динамо».

Рвали горло, до драки ругаясь,

И были «на Вы».

И отменный тот гол,

Что влепил в «девятину» ты

прямо —

В битве с «Красною Пресней»

На кубок Москвы…

Женька, падает снег,

Липкий снег — на пустую

дорогу,

На далёкий погост,

До которого мне не дойти.

Я от снега ослеп.

На свидание к Богу

И к тебе я приду,

От свидания нам не уйти.

Тихо падает снег,

Влажный снег —

На поля, на дороги,

На уже обновлением

грезящий лес,

Хлеб души

Да, и пил, и бродяжил,

И богат был, и нищ,

Но, надеюсь, не скажут,

Что прохвост был и хлыщ.

Если в чём-то и грешен,

И Христос, и Аллах

Мне простят,

Ведь, не взвешивал —

Хлеб души на весах.

А ломал его щедро

И с улыбкой дарил.

Если бил, то от сердца

И душой не крошил.

Коль любил — беззаветно,

Не за рай, не за страх.

И любовь — вешним ветром

Прорывалась в стихах…

Суд людской, зачастую,

Был гневлив, даже лют.

То судьбу прочил злую,

То — почёт и уют.

Но не ведал покоя —

Время звало в дорогу.

Наградило судьбою,

Болью, Верою, Богом.

Уходили родители.

Вслед — друзья уходили…

Ангелы и Святители,

Вы их Там защитили?!

Расставаться непросто,

И позёмка метёт

По родному погосту,

Где мой крест прорастёт…

Если в чём-то и грешен,

и Христос, и Аллах

Мне простят,

Ведь, не взвешивал

Хлеб души на весах…

…Так себя успокаивал

И глядел в зеркала.

Отражалась — лукавая,

В зазеркалье звала.

Зазеркалье в огне,

Перевёрнуты сани…

Знать, пустыня — во мне,

И разбросаны камни.

Только даст ли Бог время

Камни те собирать,

Бросить в борозду семя,

С миром осени ждать?

Памяти Пермского ОМОНа

стон.

Преданный, в бойне — гибнет

ОМОН.

Жизнь как глоток. Провалы

глазниц.

По Предкавказью слоняться

бесплодно,

Гибнуть от снайперских пуль,

от растяжек,

Пить беспробудно горе

из фляжек,

Кровь из распоротых жил.

Что ж мы — как «вечный жид»?!

«Духи» — угрюмы и

беспощадны.

Грабят, насилуют —

страстно и жадно.

Волчий оскал, удар —

С рыком: «Аллах акбар!»

— Лучшие, гибнете вы за Россию.

Только согласны ль вот так? —

Не спросили

Ваших любимых, вдов,

матерей,

Жалких сирот, нерождённых

детей.

Что ж, за Россию смерть…

Иль — за крысиную нефть?!

— Вышние силы, внемлите России!

Мы напрягаем последние силы

В схватке — с нашествием крыс.

— Господи, вразуми ж!

Дай же нам силы павших

парней,

Чтобы Отчизна стала мощней,

Чтобы не прахом —

жертвенность их,

Чтобы живой — бил в бою

Над степью алой чайкой — заря

В делах, в словах — калёный

металл.

В горах сейчас — белёсая стынь.

На реках — наледь, водная

пыль.

А на устах горчайших —

полынь.

До горизонта — степь да

ковыль.

По полю мчится конь вороной.

Он под седлом, но нет седока.

И тучей — вороньё над страной.

И горя впереди — на века.

Над степью, алой чайкой, —

заря.

На ранах — коркой кровь

запеклась.

Рубились, видно, страстно

мы зря.

Любовь ушла, страна

продалась.

Я больше не пишу о стране.

К чему слова, коль умер народ.

Лишь тянет спеть родной

стороне,

Босому перейти речку вброд.

Уйти за лес, где памяти клад.

Где темень, глушь — кричи

не кричи!

Медовый Спас

Давно лишён и голоса, и слуха,

Но вновь запеть мне музыка

велит.

Та музыка, что неуёмной

птахой

Приказывает взяться за перо,

Стучит в груди, щебечет под

рубахой,

Зовёт печальным голосом

Пьеро.

Тревожный шум заштатного

вокзала,

А яблочный — от страсти

исцелит.

В малинниках и пусто уж,

и сухо.

Проходит всё. И это — отболит.

У родника две старые берёзы.

А склон крутой, и всё

возможно вмиг.

Чёрный бумер

Я Богородицу молил,

лишался зрения и слуха.

Ноябрь казнил. И путь

студил —

для тела бренного и духа.

Давно уже себя не жаль,

но глупо камнем сгинуть

в Лету,

Не видеть девственную даль,

её закаты и рассветы.

Не слышать клёкот журавлей,

Воды чистейшей не напиться,

Оставить близких мне людей,

Забыть их голоса и лица.

Я Богородицу молил,

Взывал к бесценным

и любимым.

Ноябрь сжигал и тракт мостил

К мирам угрюмым и ревнивым.

Зима суровая близка.

Вижу пашни, кресты обители

«Я последний поэт России;

Не к тому, что вымер поэт.

Все поэты остались в силе,

Только этой России нет.»

А. Вознесенский

Что угас в нас Отчизны свет.

Есть подонки — корят бедою,

Вырубает её сады.

Мне ж — болеть со страной

родною,

К изголовью носить воды.

Нет, не верьте тому, кто

скажет:

— Канул в Лету последний след.

Возродится она, докажет,

Что светлее и ближе — нет!

С ней делю я нужду и беды,

Рад быть в первом ряду

бойцов,

Пораженья свои, победы —

Добавляя к делам отцов.

…Вижу пашни, кресты

обители.

Сквозь невзгоды, мрак,

Там, в дальних мирах иных

Уносит друзей и подруг:

физических, виртуальных.

За листиком листик — из рук,

он множит мой список

печальный…

Ни встретить, ни позвонить.

Осталась лишь вера и память.

Уходят, чтоб дальше жить

в сердцах и в мирах

ирреальных…

Так дай же Ты, Господи, им —

всё то, что мы недодали.

Взываю к щедротам Твоим,

к чему множить боль

и печали?!

Соль любви

«Земную жизнь пройдя до половины,

Я очутился в сумрачном лесу.»

Данте Алигьере

Взглянув назад, вернуться

на стремнину

Реки времён, носящей имя

Лета.

И что ж? — итог печален и суров:

Я не достиг вершин,

и не постиг основ,

Лишь вёл борьбу с собой,

на грани тьмы и света.

Бесценный дар: две дочери,

два сына…

— Ах, Родина моя! Когда б ты

так цвела,

Как женщина, что красоту мне

отдала,

Не жгла б меня тогда сыновняя

кручина.

— Друзья, откликнитесь, как

прежде!

Казённый дом — пристанище

одних,

Погост — безжалостный итог

других,

А, значит, впереди — тернистый

путь лежит.

Лишь на тебя, как прежде,

уповаю.

На ту, что двадцать лет без

памяти люблю.

На ту, что жизнь мне отдала

свою,

О ком молюсь, о ком всегда

мечтаю.

Тебе, любовь моя, я верен

до конца.

Пусть жизнь нам испытания

готовит.

Русь — Вселенная

Гумилёв, Маяковский — был!

Были Анна, Мария, Марина…

Сколько музыки, строф,

сколько света!

Русь — вселенная, Русь —

единая,

Русь — звезда, что не гаснет

с рассветом.

Подхватили упавшее знамя.

Есть кому за Россию сразиться:

Режут, кромсают гениев

Что со страной — не понимаем,

Терпим, молчим и вымираем…

Стрессы и войны, «реформы»

от чёрта!

Детские души уносят аборты.

Режут, кромсают гениев —

Улановых, Есениных…

Бабоньки, вы православные,

всё же!

Спасайте Россию, без вас мы

не сможем.

Жизнь, Богом данную,

не убивайте,

Через страданье, с любовью —

рожайте!

В ножки вам кланяюсь

за мужиков.

Дарите нам дочек, рожайте

сынков!

Сгинуло столько безвинно

народа!..

Бродит в потёмках наша

свобода.

Но мы устоим перед

дьявольской стаей,

Как предки не раз пред врагом

устояли.

И внуки, быть может,

не проклянут

И доброю памятью нас

помянут.

Но, чтоб они были, вы

не уставайте,

Терпите, страдайте,

но, всё же, — рожайте!

Перелётная стая

Ветер пряди волос разметал

по плечам, по груди.

Улыбнулась лукаво,

власть свою надо мной проверяя.

Да, ты опытной хочешь

казаться, искусной в любви.

Я, ведь, старше, и в этом тебе

потакаю.

Ты чаруешь. Взывают

открытые плечи твои.

Взгляд твой — море. Свой

парус я в нём расправляю.

Близкой ставшая женщина —

всё о своём, о своём:

Что устала одна, что осталась

лишь вера слепая.

На Мойке холодный дождь

— Честь?!

— Легко ль умирать в тридцать семь?

— Ах, Вы любили. А он —

подлец.

И тень на челе Натали.

Зовут к барьеру… Как слеп

свинец!

Метель. Горсть стылой

земли…

Но это — в прошлом, а что

теперь?

С бессмертьем бы век

не знаться!

Я отдал бы жизнь, чтоб

дрогнула дверь

На Мойке, 12-ть.

Сегодня, на час. Пусть

скрипнет дверь,

Ну, что бессмертному стоит?!

А я — приму сырую шинель,

скажете мне.

— Поэты — друзья и братья.

Истина в этом, а не в вине,

И стыдно того не знать нам!

И пронесётся, мгновеньем, час.

Твой лик

«Утверждаю:

лицо твоё — солнца светлее.»

Омар Хайям

Он трепетной

Богоявленной свечой —

Всегда в трудный миг

Возникал предо мной.

Покров

Светлый Покров.

За снежинкой снежинка падает

снег.

Я душою приник — к стылой

земле.

Не могу оторваться.

Слёзы из глаз, словно жгучие

льдинки.

Дай же в любви мне сыновней

признаться,

Родина, к каждой берёзке,

осинке,

Дом. Заколочены окна

крест-накрест.

Свет предвечерний льдисто

струится.

И проступают сквозь памяти

напласт —

Временем стёртые близкие

лица…

Как же я мог, как же вынесло

сердце

Лет беспощадных боль

и разлуку?!

И никуда от вины мне

не деться,

И не избыть эту вечную муку.

Отчий мой край! — тишина над

землёй…

Здесь осенён я был крестным

знаменьем.

Будет ли прерван твой

скорбный покой —

Песнею колоколов

возрожденья?!

…Глушь, бездорожье, деревня

пустая.

Sic transit gloria mundi

Призывно кружит стая

Над мёртвым журавлем.

От октября до мая —

Нам ждать весну вдвоём.

Варить супы грибные,

Чинить лодчонку, сеть,

Наливки пить хмельные

И от любви пьянеть…

Нет, я давно в завязке,

Стаканами не пью.

Но ты ведь любишь сказки

О том, как я люблю.

И я, судьбе покорный,

Готов свой крест нести.

И женщине не вздорной,

Вновь, о любви плести.

Она меня прощает

За мой святой обман.

Блинками угощает,

Не лезет мне в карман.

Не требует «америк»,

Не пилит, не клянёт.

Без сцен и без истерик —

Лицует, порет, шьёт.

Ну, чем же отдариться

За верность и любовь?

Пойти, что ль, застрелиться?!

Нет горше рифмы —

«кровь»…

Вновь август, вновь душа чиста

Я вновь влюблен, я — Ваш.

Промчались годы с ветерком,

Как стая быстрых птиц.

И вот уж тянет холодком

От перемены лиц…

Ещё не слышен шум кулис,

И с Вами мы на сцене,

Где нищета… и блеск актрис,

Где слёзы, крики: «Браво,

бис!» —

На первой перемене.

Где шут играет короля,

А тот — дурак набитый.

Где что ни взгляд — то три

рубля.

За «тридцать…» — годы у руля

С продажной жалкой свитой.

А так — всё очень хорошо!

Судьба грозит мне палкой.

Я вновь влюблён, почти

смешон,

Но Вам меня не жалко.

Не знаю, буду ли прощён?

Завязли мы у цели.

— Рванём ещё?!

Курок взведён, и нервы —

на пределе.

— Быстрей, вперёд, нажми,

пошёл! —

Безсмертие

на латыни.

Он сулит мне здоровье,

безсмертие.

Мне выносят снадобья

старинные.

Где ребенка шаг первый

несмелый.

Вот, и мама — от счастья

светится,

А отец — молодой и сильный.

Жизнь трудна. Но так в лучшее

верится!

И в трудах и свершеньях —

Россия…

Осень в сердце? — Врёшь,

старый бездельник!

Наяву, не во сне — в аптеке я.

Русский Дон Кихот

«Вам, ветеранам изысканных пакостей,

Не присоседиться к воинской удали,

Ваша победа не в мае, а в августе,

Что-то в истории вы перепутали.»

Юрий Шуть,

(прож. в Казахстане)

Если подтолкнуть,

Чтобы не сводило пузо —

«либеральное» дерьмо

Гнали б в шею заодно!

Вот тогда товарищ Сталин

Рёк бы: — Парни, вы

из стали!

45-го Победа

К вам пришла не для

банкетов,

Чтоб медалями бренчать

И подачки получать!

Надо подтолкнуть

шуть-шуть

Миром всем —

отцов и дедов.

Что они завоевали —

Безнадёжно мы проспали…

Долго ль будем дальше

ждать,

Блеснёт победная строка

Леониду Корнилову

И вновь по-русски говорить?!

Залог признанья и успеха —

Сноровка, выучка морпеха.

И «новорусский» новояз —

Полсотни скудоумных фраз,

Что навязал нам оккупант,

Сметёт в бою морской десант!

Святого гнева мятежи

Раздвинут наши рубежи.

Поэта славная рука

Возьмёт чужого «языка»!

И этот дьявольский язык

Издаст предсмертный

злобный рык.

Завещание

В приданое оставим дочерям —

Любовь к Отчизне и дорогу

в Храм.

Пусть над страною — властно

и сурово

Божественное воссияет Слово,

И отблеском Небесного

штыка —

Блеснёт во тьме возмездия

строка!

И пусть поэта страстное перо —

Несёт лишь правду, Веру

Настанет день

Валерию Хатюшину

Здесь дух Победы той —

весенней.

Здесь песни русских мужиков,

Как витязи, сквозь тьму веков,

Зовут за будущее драться,

В победу верить, не сдаваться!

В том слава предков — нам

порукой,

Их в бой вели — Суворов,

Жуков.

И над поверженным

Рейхстагом —

Стоял солдат с Советским

флагом!

Нас не купить и не согнуть —

России совесть, честь и суть.

Тех, кто не сдался и не сник,

Чьё слово — честный русский

штык.

Настанет день. На Кремль

Имперский —

Бесстрашный, жертвенный

Женщину одну на свете

Наташе

А в распадке, всю-то

ноченьку, —

Чародеи соловьи!..

Господи, дай счастья доченьке,

А другую — вразуми!

Сыновьям даруй наследников,

Чтоб не канул в Лету род.

И спаси Россию светлую,

Русский жертвенный народ.

А себе прошу немногого

Ночкой вешней горевой:

Дай коня, дай друга-сокола!

Да чтоб жребий был не злой.

Чтоб не жгла тоска осенняя —

На поход благослови.

Мудрости дай, вдохновения

И щепоть земной любви.

Я не жадный.

Мне до времечка —

На отеческий погост.

Целовать бы внучку в темечко,

Ей веночек плесть из звёзд.

Просыпаться на рассвете,

Дон Кихоты

Андрею Бениаминову

Для кого расстаться с правдой —

Хуже, чем расстаться

с жизнью.

С честью, мужеством и славой

Служат — женщине, Отчизне.

Если рухнет Мир однажды,

И восцарствуют уроды,

Значит, от духовной жажды —

Все скончались Дон Кихоты…

Только верю — не дождутся.

Русское счастье

Анатолию Павловскому

«Не за тридевять морей,

За рекой Недальней,

Побелев, как снеговей,

Тихо помер дед Андрей

В одночасье с Дарьей.»

А. Павловский

держись,

Не отдавай иноверцу Державу!

В кузнях куются — копья, мечи,

Ладят умельцы стрелы,

кольчуги.

Донник, ковыль. В заповедной

ночи —

К вражьему стану двинутся

струги.

Скопится силушка, сладится

дело!

Лебеди в плавни родные

вернутся.

Только б за бердыши взяться

умело,

Выдержать натиск, в сече

не гнуться!

Ладушки милые, — брови

вразлёт,

Ждёт та же участь свору

кагала.

Меч и орало нам по плечу.

Сеять и биться — Русь

не устала!

Русская правда. Русская

смерть.

Мертвые сраму не имут,

лишь — славу!

Божественный свет

К 628-летию Куликовской битвы…

«Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч.»

Мат.10: 34—39

Ни любви нет, ни Бога в душе

человека,

Только злоба, тоска да

запойная грусть…

…Всё, что свято, — подвергнуто

глуму, обгажено.

Той страны, что любил,

на земле больше нет.

Равнодушие, подлость элиты

продажной…

Лишь спасает, как прежде,

Божественный свет.

Прикрывает Руси сердце

незащищённое,

Не дает растоптать синь

бездонных очей.

Где ж ты, русичей слово и дело

калёное?! —

Только мрак, только жуть

оголтелых речей.

Полно ныть, полно тешить

гордыню убогую.

Время — лемехом жёстко

стерню корчевать —

От кагала бесовского,

Божеским слогом —

Я с надеждой за ратников

русских молюсь…

…Лечит душу больную родная

природа.

Невозможно сдержать ни

волненья, ни слёз —

Чисто поле да небо,
да краюшко хлеба

«Сено пахнет прокосами,

Где качало кипрей,

Под ветрами раскосыми

Из калмыцких степей.»

А. Павловский

— Русь, как траву, — коси!

— На-ко-сь — вы-ку-си!!!

Силу в сердце коплю,

Нову косу куплю.

— Ты дрожи, ферт-халдей,

Плоть свою пожалей!

Доклюют в степях

Чёрны вороны.

Прощелыг-бояр

Из палат — на двор!

Дан нам Божий дар:

Русь, родной простор.

Чисто поле, да небо,

Да краюшко хлеба,

Кринка молока,

Вот и жизнь сладка!

Царь в Москве, Бог на Небе.

Там не жисть — бесы, небыль.

Из заволжских степей —

Буром прёт суховей.

С Медовым Спасом!

Ярится солнце…

Ничто как будто не грозит

Родному краю.

Но Русь горит, Москва чадит,

Земля пылает.

И мечутся — то там, то тут

Скоты и люди.

Клянут врагов и власть

клянут,

И скоро судят.

Не ты, не я ль — молчали, шли

В тупик, в отстойник?!

Рукою праздной.

И воет, словно в поле волк,

Сражён заразой.

Безсмертные роты

Русскому Святому Воинству посвящается

Русский народ,

нечистая сила — сгинь!

По улицам древней седой

Москвы

герои безстрашно идут —

«На Вы»!

Идёт

Александр Невский,

Святой Благоверный Князь.

Идёт

Дмитрий Донской,

Дрожи, продажная мразь!

Идёт

Грозный Иван,

Святой Православный Царь.

Идёт

Николай Второй,

Скорбный наш Государь.

Идут

Князь Пожарский, Минин,

Нижегородская рать.

Идёт

Генерал Слащев,

Как на Чонгарскую гать!

Идут

Пересвет, Ослябя,

Суворов и Ушаков,

Идут

Безсмертные роты,

Штыками разя врагов!

Во Имя Отца и Сына,

Витязи Небес

Памяти хоккеистов команд «ВВС», Москва, и «Локомотив», Ярославль, погибших в авиакатастрофах в 1950 и 2011 г.г. посвящается

Призваны небесами,

На небеса уйдут.

Копья свои и знамя

Нам оставляя тут,

На горевой и грешной

Русской святой земле.

Тихо уйдут, неспешно —

Сполохами в заре…

В Волге вода вскипает,

Витязь в огне бредёт.

Як-42 пылает,

Плавится минский лёд…

Калкою — Волга стала.

Первый проигран бой.

Но сердца из металла

Мы закалим — бедой.

Прощёное Воскресенье

А каркуша зыркает, проклятая!

Поэты на Руси не умирают

И та атака, мёртвый враг

«И выковыривал ножом

Из-под ногтей я кровь чужую.»

С. Гудзенко, 1942 г.

водки.

И душу обогрел махрой,

И молча Богу помолился…

Он предо мною как живой —

Мой дед, что снова мне

приснился.

— Мой дед, пришедшие

с войны,

Перед тобой — не виноваты.

Им огненные снятся сны,

Идущие на смерть солдаты.

И та атака. Мёртвый враг.

И после — водка ледяная.

Пылающие Ржев, Рейхстаг…

И кровь своя, и кровь чужая.

— Прости солдата, что допил

Каинова печать

Алмаз души…

не заставляй,

сердешную, страдать.

А что талант? —

её, божественной, работа.

Дерзай, твори!

Души алмаз

ты ограни в брильянт.

Путь в бессмертие — гладиатора жизнь

Не ваш пьедестал,

Ты на все времена — кумир…

Имена позабудут —

Тех, кто фолил,

Кто нашёптывал

Грязные бредни…

Ты Отелло сродни…

— О, Вильям Шекспир!

Вот судьба —

Для античной трагедии…

Ты на поле был — бог…

Все богатства земли,

От царя Соломона, до Креза,

Ты бы Нике отдал,

Если б только мог,

Чтоб победно

Рвалась Марсельеза!

Плач, Зидан, не стыдись,

Так, как плачу я,

Как рыдает убитая Франция…

Дуэль Грозного с Пушкиным

С лихвою… Что там, чем славен век,

И что поэт в нём — бог, человек?

Властитель дум, надёжа всех сирых сих?

— Нет, брат мой, Пушкин, он тварь

                                                       и псих.

И озабочен, право, лишь только тем,

Чтоб пристягнуть себя к великим всем.

Ну, хоть к тебе, брат, ведь ты — велик,

А он — ничтожен, хоть грозен лик.

Чуть что, плеваться — его удел,

На это дело он борз и смел.

А больше нечем ему блистать.

И Молвил Пушкин: — Святая мать!

— Ты не печалься, мой Грозный, брат,

Я, в оны лета, был тоже хват!

Шампань и вермут летели вмиг,

И дамы, девы — чуть что, так в крик:

— Женись, проказник, мы всё простим!

— Пардон, ма шер’c! — в ответ я им.

Они — плеваться, я — убегать…

За это — вечно мне здесь стоять.

Так не печалься, мой Грозный, брат,

Сочтёмся бронзой, я буду рад!

Александр Грозный:

Но выпить не с кем, и закусить:

— Давай, Сергеич, за Музу пить…

Вам слава Герострата не нужна.

Где Грозный, Пушкин, иже с ними

Помолись за Россию

в кровь,

Вместе с предков бессмертной

силой?!

Девой вешнею с русой косой,

Не копила ларцы и венцы,

а служила, страдала, творила.

Люба — Любушка,

Люба — Любовь —

Образ женщины русской,

святой.

Любо прошлое, тягостна новь.

Помолись за Россию и спой!

Спой, родная, а я подпою,

как могу, чтоб полегче стало,

Чтоб, очищенное постом,