Оглавление

ТА, ЧТО СБЕЖАЛА ИЗ КЛЕТКИ
Глава 1. Возвращение

Не отнять у человека то, что он носит внутри себя,

ибо это есть его суть, его непоколебимая крепость.

Дверь в дом не была заперта. Я осторожно переступила порог, деревянный настил заскрипел под моим весом, словно был недоволен возвращением блудной дочери. С первых шагов в ноздри ударил знакомый запах плесени, старости и дешевого табака, казалось, въевшегося в каждый уголок этого проклятого места. Краем глаза заметив пробегающую крысу, я вздрогнула, а после замерла на месте, собираясь с духом, чтобы пойти дальше.

Словно грязной волной, меня накрыл поток воспоминаний. Вот я — маленькая девочка, прячущаяся под кухонным столом и зажимающая уши руками, чтобы не слышать пьяных криков родителей.

Снова я: пытаюсь вытащить отца из петли, держу его ноги, пока мать в беспамятстве валяется на полу. Хорошо, что тонкая веревка оборвалась, не выдержав мужского веса. От люстры отлетел элемент и ударил мне прямо в макушку. Сижу на полу, тру рану, которая слегка кровоточит, и плачу. Рядом от кашля загибается отец и тоже плачет, что не удалось покончить с собой.

И это тоже я: голодная и холодная, жду у окна возвращения родителей, надеясь, что в этот раз они принесут хоть что-нибудь поесть. Но в их руках одно и то же: сигареты и бутылки водки. Беру одну, открываю, намереваясь вылить ее в раковину, но страх берет надо мной верх: в прошлый раз отец за это так избил меня ремнем, что я не могла спать на правом боку.

С трудом пересилив себя, я прохожу в гостиную, где всё осталось почти так же, как в детстве: потертые кресла, старый телевизор, полинявший ковер, прокуренный диван с ожогами от сигарет. Пиная пустые бутылки, я прошла к окну и тоскливо посмотрела на заросший палисад. Черемуха, которая когда-то давала обильный урожай, выглядела умирающей, как и всё вокруг. Картина была удручающей, ностальгической и бередила раны, о которых я столько лет старалась не думать.

Развернувшись, я осторожно прошла в детскую, коснулась ладонью шероховатой стены, потрогала дырочки от канцелярских кнопок. Полстены завешено школьными грамотами с моим именем. Поддавшись импульсу, начала их срывать, рвать и топтать, будто сожалея о том, что когда-то пыталась старалась заслужить их для людей, которые могли подтираться ими в туалете, если бумага заканчивалась. Обрывки листков упали на грязный пол и больше ничего ни для кого не значили. Как ни странно, легче не стало. Интересно, станет легче, если я оболью всё бензином и брошу зажженную спичку? Заманчиво.

В полумраке комнаты, хранящей воспоминания о той маленькой девочке, которая здесь жила, заметила старый рассохшийся шкаф и зеркало, покрытое мутным налетом времени, в которое я смотрелась в детстве, пытаясь понять, красивой я родилась или нет. Вздергивала нос или поджимала губы, выбирая как буду выглядеть привлекательнее. У девочек из класса были тонкие губы, а у меня пухлые. Я отличалась, хотя отчаянно желала быть как все, наверное, и сейчас стремлюсь к тому же.

Я медленно провела по холодной поверхности зеркала рукой. В отражении увидела глаза, уставшие от тяжести похорон. Смотрю на себя и пытаюсь понять, что чувствую. Жалость? Злость? Облегчение? Или просто пустоту? Ответа не нашлось, как и слез.

Наступал вечер. Надо убираться отсюда. Нащупала в кармане ключи от машины, но, выйдя в коридор, замерла, уставившись на кухонный проем. Прислонилась к стене, начала легонько биться о нее затылком и издала глухой стон. Я должна его потрогать — тот круглый, еще советский, красный выключатель с черной кнопкой по центру. Должна зажечь свет на кухне, который спас меня в ту ужасную ночь.

Родители бросили меня с бабушкой, у которой отказали ноги. Мне было одиннадцать. Я уснула на печке. Проснулась от того, что меня кусает за переносицу тяжелая, жирная крыса. Я сбила с себя ее шерстяное тело и медленно пришла в себя от шока, но дальше всё еще хуже. Появился он. Подошел. Нащупал мои ноги. Я в диком ужасе смотрела на темную фигуру, поглаживающую мои икры. Я попыталась слезть с другой стороны печки, надеясь убежать, но он услышал это и обошел ее. В темноте не видно было лица, но я знаю, кто это. Мужчина высокого роста. Он схватил меня за волосы и прижал лицом к твердому паху. Зная, что в углу кухни стоят иконы, вспомнила молитвы из церковной школы и проговорила их вслух. Кажется, я разозлила его этим. Он крепче сжал волосы и потащил меня по кухне в коридор, спрашивая, где диван. Я машинально включила свет — просто подняла руку к выключателю, как множество раз до этого. Свет озарил кухоньку — и насильник замер. Эти секунды, пока он стоял без движения, я помню до сих пор.

Вдруг он убежал. Еле передвигая ноги, я закрыла двери в дом на все замки. Бежать некуда и звать на помощь некого. Я понимала, что заснуть не смогу и больше никогда не залезу на эту потрескавшуюся печь. Обернулась и увидела крышку погреба. Прихватила одеяло и фонарик. Залезла в погреб. Нашла среди хлама деревянную рейку и заперла погреб изнутри, просунув рейку в железную скобу. Вышла лишь на следующий день. Чувство голода и жалость к неходячей бабушке, которая не в силах себя накормить, заставили меня выйти из укрытия и выпросить у соседей немного еды.

От воспоминаний в груди поднялся ком обиды и горечи. Я расстегнула пальто — стало нечем дышать. Из желудка начала подниматься тошнота. Мерзкий запах из гниющей кухни усилил приступ. Быстрее бы выйти на улицу. Свежий вечерний воздух показался спасением. Волнение внутри стихло. Я села на крыльцо. Воздух, пропитанный терпким ароматом прелой листвы, дымом от топящихся печей и тонким запахом яблок, упавших с деревьев, задувал в душе чувство ностальгии.

Всё вокруг находилось в полном упадке. Сорняки, разросшиеся буйным ковром, пожухли и скрывали некогда аккуратную кирпичную кладку дорожек. Облезшая краска на стенах дома обнажала грязные разводы, разбитые стекла веранды смотрели пустыми глазами на мир. Казалось, на меня этот дом смотрит с немым укором.

Неприязнь сжала сердце в липкий клубок. Неприязнь к этому дому, к родителям, к той жизни, которая заставила меня сбежать отсюда много лет назад. Неприязнь к самой себе, стыд за родителей и за то, что я так и не смогла полюбить их. Я подняла воротник пальто, словно пытаясь спрятаться от давящей атмосферы.

Кривой забор, словно беззубый рот, зиял провалами между прогнивших досок. Покосившаяся калитка жалобно скрипнула. Я подняла голову и увидела соседку — бабу Люду. Она несла пластиковый судочек. Покачивая пышными бедрами, баба Люда подошла ко мне и села рядом, а затем, поправив короткие седые волосы, протянула контейнер мне.

— На-ко, поешь. Исхудала совсем, кожа да кости.

Внутри снова всё сжалось от неловкости и какой-то непонятной вины. Городская жизнь отдалила меня от этого места. Я стала чужой, словно и не росла здесь никогда.

— Здравствуйте, баба Люда. Как поживаете?

— Да как я… Как старику-то еще быть? Доживаю. Вот тебя дождалася. Всё ждала, когда ты, дитятко, приедешь. Укатила учиться и не показывалася. Родителей-то встречу твоих, спрошу о тебе, а они и сами-то ничего не знают! Во как! Да, тяжелая судьбинушка-то у тебя была… Ты коли злишься на меня за тот случай, когда я нашла тебя в дровянике да спать не пустила, так знай: это мать твоя мне приказала! Ой! Как вспомню, пришла тогда, рожа красная, говорит: нечего ей у тебя ночевать, ведьма старая. Ну и обиделась я. Не злись на меня, я сама-то никогда б не отказала.

— Я не обижаюсь. Я работала, баба Люда. Не было возможности приехать, — пробормотала я, чувствуя, как щеки заливает краска.

Старушка ничего не ответила, лишь посмотрела на меня мутными, старческими глазами. Казалось, она видит меня насквозь, знает все мои оправдания, но не верит ни единому слову. Я вновь ощутила чувство вины. На этот раз за то, что не приезжала. Я снова была для всех вокруг плохой, хотя даже ничего не сделала.

— Надо к родителям ездить, покуда живы-то они. Потом поздно будет. Я ведь так и схоронила бы их без тебя, да люди уговорили подождать. Авось приедет дочка.

В воздухе повисла тягостная тишина. Я почувствовала, как слезы подступили к горлу, приоткрыла рот — хотела оправдаться за свое многолетнее отсутствие, сказать, что никто не в праве меня судить, так как никто не знает, что мне пришлось пережить, но не смогла вымолвить ни слова. Через несколько минут, отвернувшись к заросшему травой огороду, где я срывала в детстве сочные огурцы и тут же надкусывала, я спросила:

— Как… Как они умерли? Расскажите, пожалуйста…

Баба Люда тяжело вздохнула, словно подняла груз немыслимой массы.

— А что рассказывать-то? Ты и сама ведь всё знаешь. Пили они, как проклятые — вот что про них только и могу сказать!

Она немного помолчала, тяжело дыша и вытирая носовым платочком пот со лба.

— Нашел их Митька, почтальон. Утром зашел, а они… того. Отец твой на полу лежал, рядом бутылка без этикетки. У нас ведь как: все гонят. А из чего и как — это ж никто не проверяет. Алкашам-то плевать, что вливать в горло! Так вот. Отец, значит, на полу лежит, а мать твоя в кресле сидела, синяя вся. Видать, сердце не выдержало.

Я закрыла глаза, опустила голову на колени, стараясь не представлять эту ужасную картину и не плакать. Но слезы потекли сами. Я ощутила руку бабы Люды на моей спине.

— А гробы? Кто оплатил?

— Ой, да брось-ко ты! Оплатил… Люди помогли. Гробы сколотили, место на кладбище выделили. Не бросили в беде.

Я достала из кармана кошелек, вынула деньги и протянула их соседке.

— Вот, раздайте, пожалуйста, всем, кто участвовал в организации похорон. И спасибо вам за помощь.

— Да что ты прямо… Перестань! Разговариваешь, как не родная… Деньги раздам — всё до копейки. Пошли ко мне ночевать. Пропустим по рюмашке наливочки с устатку-то, родителей твоих помянем, а?

— Нет, спасибо. Я в машине переночую, а завтра дом приберу и поеду. Спасибо за заботу, я это очень ценю.

— Ох, усмеяться! Приберу, говорит. Да там за неделю не управиться одной-то. Езжай, коли работа. Завтра бабы придут, приберем дом, заходи да живи! Возвращайся, Янка!

— Нет, — сказала я тихо, глядя соседке в глаза. — Я уеду и больше не вернусь никогда!

— Ну, коли передумаешь, ключи у меня будут. Пошла я. Ты береги себя, дитятко, береги. Номер твой у меня есть, так я позвоню. Если не разберусь как, так Колька поможет, внучок мой.

— И вы берегите себя, баба Люда. Прощайте. Звоните, если что!

Я пошла к машине. Обернулась у калитки и села в машину, пытаясь вспомнить из детства хоть что-то хорошее, но ничего не приходило в голову. Салон пропах ароматической елочкой, от которой поначалу подташнивало, но я ее почему-то не выбросила. Ничего, потерпела и привыкла.

Уперев подбородок в руль, я смотрела сквозь лобовое стекло, как догорает вечер. Солнце осветило участки домов, где заботливые хозяева собрали листву, начинавшую густо падать с середины августа. Только родительский дом стоял, словно чудище, призрак, заноза на ухоженной глади деревни. Дома с резными палисадниками и наличниками утопали в полумраке. В окнах загорались огни, словно светлячки, приветствующие наступающую ночь.

Там, у водоколонки, жил самый симпатичный парень в классе — Сашка. Его мама работала в школьной столовой. Как-то она зашла в класс и рассказала, как просила у моего отца деньги, чтобы оплатить мои обеды, но тот отказался. Все смеялись, а я сидела с пунцовыми от стыда щеками. Интересно, как у них дела? Да, на этой улице я прожила всё детство и юность. На улице, где никто не хотел со мной дружить, где меня не брали в игры, не звали гулять. Я слышала лишь насмешки, издевки и внутренний голос, звучащий немыслимо громко: «Тебе не стыдно? Ты зачем вообще родилась?»

Экран телефона загорелся. Высветилось сообщение, как болезненный укол. Его имя –короткое, лишенное теплоты, показалось в списке непрочитанных сообщений. Дима. Пальцы, дрожащие от неопределенности, повисли над клавиатурой. Я знала, что будет внутри, и не хотела открывать чат. Очередная просьба отчитаться, где я, с кем, что ела. Очередной упрек, завуалированный под заботу, в том, что я трачу слишком много денег — причем своих. И, разумеется, очередное напоминание о том, как мне повезло, что он вообще обратил на меня внимание.

Я вздохнула и бросила телефон на пустое сиденье рядом. Завела машину, стараясь не возвращаться мыслями к нашим отношениям, но они сами лезли в голову. Вся эта несправедливость по отношению ко мне, когда он вновь и вновь напоминал мне о моих недостатках: не такая красивая, не такая умная, успешная, не такая пышная прическа, как у Рэйчел из сериала «Друзья». Каждый упрек отпечатывался в моем женском сердце и не забывался никогда. Как-то он забрал у меня черную кофту фирмы «Найк», купленную с зарплаты. Как я вообще могла такое допустить?

Словно прочитав мои мысли, позвонил Дима. Яркий свет экрана вновь напомнил о несвободе, о слабости. Я прищурила глаза, чувствуя, как по щекам текут слезы. Нужно было ответить. Не ему — себе. В тот момент я твердо решила: «Я так больше не могу. Я расстаюсь с ним».

Глава 2. Вафля

Я ехала всю ночь, из одной области в соседнюю, и вернулась домой часам к одиннадцати дня. Когда я зашла в квартиру, Маринка с полотенцем на голове промывала макароны в раковине.

— О, Янчик, привет! Ну как съездила? Похоронила своих родственничков?

— Ага. А ты тут как?

— Есть будешь?

— Да. Положи немного. Спасибо.

Я бросила сумки и одежду у порога и пошла в ванную, одновременно слушая, как Маринка рассказывает о времени, проведенном без меня. Лейка душа направила теплую воду на мою ключицу и разнесла по телу расслабляющие волны. Я сидела на дне ванны и рассматривала дельфинов, выныривающих из океана, на шторке, которую выбрала Марина. Нравилась ли мне она? По-моему мнению, ужасная безвкусица, но я привыкла.

Я намыливала мочалку снова и снова, стараясь смыть этот день, воспоминания, ту деревню. Счастье, что меня там больше ничего не держит. Счастье, что я туда больше не вернусь.

Надев чистую пижаму — одно из лучших ощущений в жизни, — я прошла на кухню. Марина сегодня была чуть заботливее, чем обычно.

— Ну как ты? Как похороны прошли? Садись, я налила тебе чай.

— Нормально. Я думала, будет хуже. Соседка, баба Люда, помогла всё организовать. Осуждала меня за то, что не приезжала к ним. — Я закрыла руками лицо. — Господи, что она, наверное, теперь обо мне думает!

— А тебе ли не все равно? Забудь это место и всё, что там было, как страшный сон, и радуйся жизни.

— И то правда. Возвращаться туда, где ты не был счастлив, — странное ощущение. Знаешь, я стояла у могилы. Все плакали, а я не чувствовала ничего. Просто молча смотрела, как крышка гроба покрывается землей. Что со мной не так?! Мне каждую животинку жалко, а это мои родители. Мои, понимаешь? Это же люди, а у меня — ни слезинки.

— Не мудрено, учитывая, сколько всего ты там пережила. Хотя я бы, наверное, злилась.

Я посмотрела на уверенное выражение лица Марины. Нет. Пусто внутри. Даже злобы нет. Вот бы разозлиться на них… Не могу.

— Ладно, спасибо за обед. Пойду сушиться.

— Давай. Я после тебя. Может, прогуляемся?

— Лучше вечером. Немного посплю с дороги.

Уложив волосы, я вгляделась в зеркало и заметила в своей внешности черты лица отца. Нет в них ни красоты, не выразительности, белесое все, все время приходится подкрашивать эти исчезающие брови, а перманент — дорогое удовольствие. Маринка красивая. Стряхнув невидимое неприятное напоминание, я прошла на кухню, чтобы налить чай с чабрецом. Вдыхая ароматный горячий пар, я вспомнила, как собирала по весне чебрец с бабушкой на склонах, как мы ходили с ней за черникой и объедались ею. Я смотрела на ее беззубый морщинистый рот и радовалась, что она получила витамины. Вот бы она прожила подольше. Помню в тот день я принесла целое ведро черники домой и принялась варить варенье, впервые, как взрослая. Пьяная мать, обозленная тем, что я выполняю ее функцию, сунула мою руку в горячее варево. Я погладила кожу, где после ожога остался с детства след. Конечно, она потом извинялась, но разве это можно «починить»?

Я никому старалась не говорить о том, что происходило, а потом, повзрослев, я рассказывала что-то из детства знакомым или читала книги по психологии с одной целью: найти причину ненависти ко мне, если честно, мне кажется я и сама не способна любить. Мне уже двадцать девять, и я содрогаюсь при одной мысли, что какой-то маленькой душе придется пережить то, что довелось мне, причем я буду причиной ее кошмаров.

В большой комнате, где находилось все наши вещи, я поставила кружку с горячим напитком на прикроватную тумбочку и легла, но сон не шел. Люся, кошка Марины, жалобно мяукала и гонялась по стене за мухой, еще не обездвиженной предстоящей зимней спячкой. Усевшись за рабочий стол, я посмотрела расписание и начала готовиться к уроку математики в первом классе. Рыжий кот растянулся прямо на учебнике, мешая работе. Он лениво поглядывал на меня одним глазом и мягко бил хвостом по столу. Наконец-то я дома. Наконец-то их не стало. Я одна.

За окном сентябрьский дождь бушевал с яростью запоздалого шторма. Крупные холодные капли хлестали по стеклу, размывая очертания деревьев и домов. Я погладила рыжую шерсть кота и осторожно вытащила из-под него конспект.

Марина прибежала в комнату, раздраженно тряся феном.

— Яна, ты что, сломала его?! Как мы будем без него жить?! Посмотри: он не включается!

— Марина, ты что? Я же только что сушила им волосы, он был в порядке.

— Хочешь сказать, что это я его сломала? Конечно, не свое, так не жалко!

По пути в ванную Марина что-то бормотала себе под нос. Я виновато склонила голову — я легко могла его сломать, в моих руках вообще техника долго не служила. Приходилось снова и снова ремонтировать. Все деньги ушли на похороны, а теперь еще и Марине покупать новый фен! Послышался звук работающего устройства. Слава Богу! Видимо, просто перегрелся, пока я им пользовалась.

Когда к завтрашнему рабочему дню всё было готово, мы решили прогуляться. Дождь закончился. Капли, задержавшиеся на листьях деревьев, сверкали в лучах пробивающегося солнца, словно хрустальные подвески, украшающие улицы.

— Что у вас с Димой? — спросила Марина, стряхивая с лакированного черного сапога прилипший кленовый листок. — Ты словно не тянешься к нему. Не зажигает он тебя, да?

— Да я всё хочу с ним расстаться, но никак не решусь.

— Ну ты не человек, а мямля какая-то ей- Богу! Ты его боишься? Он придет сегодня?

— Завтра. Написал, что заберет меня с работы.

— Так скажи ему правду — что разлюбила, что не хочешь с ним быть.

— Скажу. По крайней мере, постараюсь, — я отвела взгляд, чтобы Марина не раскусила мою ложь, я боюсь этого человека и буду терпеть, пока не рассосется все само собой. — Давай не будем портить вечер. Лучше расскажи, как у тебя на личном?

— Всё по-старому: ищу свою любовь.

— Романтично…

— Иногда кажется, что вот всё — наелась этих поисков, этих свиданий вслепую, этих разочарований, и думаю — ну его, а потом… Потом звонит сестра и рассказывает, как они с мужем дом строят. Вместе! Она выбирает обои, а он забивает гвозди, действуют слаженно, сообща, как команда — вот что значит семья. А у меня съемная квартира и подруга, которая вечно технику ломает.

— Ну спасибо…

— А что, ты не криворукая разве? Неуклюжая и вообще неспособная ни на что! Как ты дожила до таких лет самостоятельно?! Да ладно тебе, я шучу! Просто, понимаешь… как бы тебе объяснить, Янчик… Любовь — это как витамин. Без нее жить можно, но качество жизни совсем другое. Без любви жизнь пресная, неполная… Нам надо сходить на вечеринку к военным.

— Вот уж нет!

— Вот уж да!

— Ты иди, конечно, Марин, но я ни ногой к ним. Тем более у меня есть парень.

— Которого ты даже не любишь.

Я подумала, что, возможно, не способна дать кому-то счастье, поэтому он тут не при чем. Даже как-то по отношению к этому несчастному нечестно получается. От усталости мне захотелось прилечь, и я предложила вернуться домой.

Первой в квартиру прошла Марина и замерла.

— Что такое, а?

— Ну я даже не представляю, кто это сделал! — с сарказмом произнесла моя подруга.

— Сделал что?

В гостиной на полу лежал телевизор, купленный отцом Марины. Экран был разбит, а рядом сидел рыжий кот.

— Ты думаешь, что это Вафля его разбил?

— Конечно! А кто еще? Люся — самая спокойная кошка на свете.

Марина убежала рыться в залежах своих полок. Я упрекающе посмотрела на рыжего кота. Он, словно желая меня успокоить, потерся о мои ноги. Мол, сохраняй спокойствие, женщина, никто ничего не докажет.

— Вот, видишь, сколько он стоит! — надрывно произнесла Марина, тряся пожелтевшим чеком. Девятнадцать тысяч! Это твой кот, и я хочу, чтобы ты вернула мне деньги.

— Но пойми, не только мой кот живет с нами, но и твоя кошка!

— Моя кошка ни при чем. Ты сама видела, как твой рыжий сатана носится по квартире и сшибает всё вокруг.

Я не ожидала, что Марина свалит всю вину на меня, но поняла, что спорить бесполезно. Молча повесила вещи в прихожей и прошла на кухню заварить чай. Марина ползала по полу, собирая осколки экрана.

Наступила ночь. Мы не разговаривали. Сон окутывал голову тревожной пеленой, и в мутном сознании мысли висели надо мной, как грозовые тучи над землей. Наверное, Марина права: кот у меня и впрямь бешеный. Скорее всего, я должна вернуть ей деньги — так будет правильно. Сейчас она со мной просто не разговаривает, а вскоре не сможет дружить со мной из-за обиды. Одна квартиру я не потяну, да и жить со мной никто не захочет. Конечно, можно предложить Диме, но я его не люблю, местами даже презираю. Словно западня: жить одной страшно, а с кем-то — невыносимо. Бабушка возносила крестное знамение перед собой и наказывала мне жить чувствами, а я не смогла это принять. Надо всё взвесить, продумать варианты, но сколько из них оканчивались удачно — на пальцах можно пересчитать.

При поступлении в педагогический университет мне дали комнату в общежитии. Это время было самым прекрасным в моей жизни. Я никогда не была одна, а если что, звонила вахтеру — она приходила тут же. Как тогда, когда какой-то незнакомый парень с факультета физкультуры выбил нам дверь посреди ночи, чтобы со мной познакомиться. Я же от всех ухажеров шарахалась, как от чумы, поэтому, наверное, и была для них лакомым кусочком. Мама с детства говорила, что из-за того, что у меня четвертая отрицательная группа крови, мне нельзя беременеть от кого попало или иметь двух детей от одного мужчины, потому что в противоположном случае я умру. Она говорила это настолько часто и с такой злостью, что я и не сомневалась, что это правда. Лишь спустя годы я узнала, что на самом деле у меня вторая положительная.

После выпуска пришлось снимать квартиру одной и налаживать совсем взрослую жизнь. И каждый раз, когда мне приходилось жить в одиночестве, был один и тот же сценарий. Я покупала торт и приходила с ним к соседям, чтобы познакомиться. Не ради дружбы. Мне казалось, если маньяк заберется ко мне, то соседи мне помогут, спасут меня. Я клеила у домашнего телефона номера экстренных служб и всегда держала мобильный у кровати на зарядке. Каждую ночь я молилась в сильнейшем страхе, и ничто не могло унять мой страх. Я была рада, если подруга, живущая на другом конце города, вдруг решит у меня заночевать. На самом деле я боялась не одиночества — напротив, мне нравилось быть одной. Дело в том, что я не чувствовала безопасности — у меня ее отняли, и мне всё казалось, что какой-то преступник ворвется и закончит то, что началось в моем детстве, — изнасилует меня.

От воспоминаний меня кинуло в дрожь. Я погладила себя по голове, словно убеждаясь, что на ней нет чужой ладони и встала с постели. Подойдя к окну, открыла форточку. Осенний воздух, настоянный на запахе увядающих листьев, окутывал ночной город мягкой пеленой и мягко проникал в квартиру. Усталость тянула вниз, заставляя принять горизонтальное положение. Я вернулась в постель. Кровать Марины отделена от моей небольшой ширмой, я знала, что она меня слышит.

— Марин, ты спишь?

— Нет.

— Я не смогу отдать тебе всю сумму сразу, но постепенно, с зарплаты, буду отдавать, хорошо?

Марина подошла ко мне, склонилась и обняла. Как хорошо, что я приняла такое решение. Ну отдам я ей эти деньги, зато не потеряю подругу. Я же никчемная — кто еще захочет со мной дружить?

— Может, выпьем чаю? — предложила Марина.

— Давай. И сразу спать, а то я еще дежурю завтра на первом этаже.

Глава 3. Планерка

Страх — это не всегда трусость,

а скорее осознание собственной смертности.

Солнце, еще не утратившее летнего тепла, щедро заливало класс сквозь распахнутые окна. Сентябрь вступил в свои права всего две недели назад, но уже чувствовалось стойкое дыхание осени, ее тихая грусть и щедрая красота.

День проходил спокойно. Я стояла у доски и крепила дидактические карточки к уроку письма. Рядом, на тумбе, стояла корзина с опавшими листьями, собранными с детьми на прогулке.

Прозвенел звонок. Детей в класс привел физрук — крепкий загорелый дядька с непокорной копной волос и свистком на шее, словно с медалью за терпение к первоклассникам. Надо подарить ему новый, позолоченный. Вот он обрадуется! Обязательно предложу коллективу.

Разрумянившиеся от бега и прыжков дети ввалилис