«Бойся высокомерия, я молю тебя, все же бойся его! Источником всех преступлений является высокомерие, которое самого Люцифера, сверкающего яснее всех звезд, затемнило вечным мраком. Оно не просто одного из ангелов, но высшего Ангела обратило в Диавола»
1 Ұнайды
Зло – самый лютый зверь меж остальными всеми.
Познанья древо змей легко нашел в Эдеме,
Стал за людьми следить из веток – чтоб сперва
Приманку облачить в приятные слова,
И скоро нашептал жене Адама, Еве:
«О, несравненны сколь плоды на этом древе!
2080 Того не может быть, чтоб уж настолько строг
Был прикасаться к ним запрет, который Бог
Зачем-то наложил. О сем не вспоминая,
Как лаком этот плод, изведай, дщерь земная,
Отравы не таит чудесный сок плода:
Вкуси его, вкуси – о, как он спел! – тогда
Ты знанье обретешь. Не бойся святотатства:
Вкусив его, опричь великого приятства,
Ты станешь Господу величием равна —
И зависть в Нем возжжешь. Вот какова цена
2090 Господней мудрости, – вкуси же то, что манит!»
Полярный, мнилось, мрак сиянье дня объял, —
Как по велению магического жезла
По низвержении – краса Врага исчезла:
Он грязью смрадною покрылся в краткий миг,
Ужасной мордою стал светозарный лик,
Уста ощерились клыкастой пастью зверской,
Конечность каждая предстала лапой мерзкой,
Щетиной черною вся кожа обросла,
Взметнулись жуткие драконовы крыла;
1950 Он тот, кто властвовал столь гордо, столь надменно,
Собою семь зверей явил одновременно [62]:
Сейчас казался он в обличье таковом
Прожорливой свиньей; высокомерным львом;
Ослом во лености; драконом в злобе рьяной;
Горящей похотью двуснастной обезьяной;
Гневливый носорог здесь был, и, наконец,
Еще виднелся волк, безжалостный скупец.
Былой владыка стал мишенью для проклятий
И Бога, и людей, и Ангелов – собратий,
1960 И жуткий лик того, кто падал в пустоту,
Был весь в испарине, в дымящемся поту.
Основы сущего непрочны, невесомы.
Лишь замер в воздухе атаки первой рев,
Настала очередь двуострых топоров,
Взблеснули палицы, кинжалы, протазаны,
Мечи и палаши – все, что наносит раны,
Свой страшный труд вершит в безумстве толчеи,
Никто не знает, где чужие, где свои,
И рати собственной – не отличить от вражьей.
Если пламя не потушит
Беспощадная рука,
В мире все наверняка
Властолюбие порушит [53].
Сгинут, пламенем горя,
Небо, земли и моря.
Бич властолюбивой страсти
Прочит гибель для всего.
Неизвестны жажде власти
Ни законы, ни родство.
Мы Бога против Бога
1160 Восставим, чтобы он недрогнувшей рукой
Нам возвратил права.
Однако бешенством объятые полки,
Увы, грозят восстать, рассудку вопреки,
На власть виновную [50]. Узрев сию плачевность
Порушен вечности первоначальный строй?
Как стала низью высь? Тварь во Творцы попала?
Осмысленное где в законе сем начало?
В безвидное Ничто преобразить, – однако
Ничто – почтеннее, чем рабства горький срам.
Зло – самый лютый зверь меж остальными всеми