Ее никто не замечает, и она сама рада, что ее не замечают; старик Петрович умер, а Аким все еще странствует – и бог один знает, сколько ему еще придется странствовать!
Зато везде, куда только стекаются богомольные русские люди, можно было увидеть его исхудавшее и постаревшее, но все еще благообразное и стройное лицо: и у раки св. Сергия, и у Белых берегов, и в Оптиной Пустыне, и на отдаленном Валааме; везде бывал он…
К вечеру жажда мести разгорелась в нем до исступления, и он, добродушный и слабый человек, с лихорадочным нетерпением дождался ночи и, как волк на добычу, с огнем в руках побежал истреблять свой бывший дом… Но вот его схватили… заперли… Настала ночь. Чего он не передумал в эту жестокую ночь! Трудно передать словами все, что происходит в человеке в подобные мгновения, все терзанья, которые он испытывает; оно тем более трудно, что эти терзанья и в самом-то человеке бессловесны и немы… К утру, перед приходом Наума с Ефремом, Акиму стало как будто легко… «Все пропало! – подумал он, – все на ветер пошло!» и махнул рукой на все… Если б он был рожден с душой недоброй, в это мгновение он мог бы сделаться злодеем; но зло не было свойственным Акиму.
Кирилловна не совсем верно передала Лизавете Прохоровне разговор свой с Акимом… То же можно сказать и об Авдотье. Наум ее не выгнал, хотя она и сказала Акиму, что он ее выгнал; он не имел права ее выгонять… Он был обязан дать старым хозяевам время выбраться. Между им и Авдотьей происходили объяснения совсем другого рода.
Когда Аким с криком, что он поедет к барыне, выскочил на улицу, Авдотья обратилась к Науму, поглядела на него во все глаза и всплеснула руками.
– Господи! – начала она. – Наум Иваныч, что это такое? Вы наш двор купили?
– А что-с? – возразил тот. – Купил-с.
Авдотья помолчала и вдруг всполохнулась.
– Так вам вот на что деньги нужны были?
– Точно так изволите говорить-с.
– Так выгнал он тебя? – проговорил Аким.
– Выгнал, батюшка, голубчик мой, – ответила, всхлипывая, Авдотья. – Выгнал, батюшка. Говорит, дом теперь мой, так ступай, мол, вон.
– Важно, вот оно как хорошо… важно! – заметил Ефрем.
– А ты, чай, оставаться собиралась? – горько промолвил Аким, продолжая сидеть на телеге.
– Какое оставаться! Да, батюшка, – подхватила Авдотья, которая приподнялась было на колени и снова ударилась оземь, – ведь ты не знаешь, ведь я… Убей меня, Аким Семеныч, убей меня тут же, на месте…
– За что тебя бить, Арефьевна! – уныло возразил Аким, – сама ты себя победила! чего уж тут?
– Да ведь ты что думаешь, Аким Семеныч… Ведь денежки… твои денежки… Ведь нет их, твоих денежек-то… Ведь я их, окаянная, из подполицы достала, все их тому-то, злодею-то, Науму отдала, окаянная… И зачем ты мне сказал, куда ты деньги прячешь, окаянная я… Ведь он на твои денежки и дворик-то купил… злодей этакой…
Рыдания заглушали ее голос.
Аким схватился обеими руками за голову.
– Как! – закричал он наконец, – так и деньги все… и деньги, и двор, и ты это… А! из подполицы достала… достала… Да я убью тебя, змея подколодная…
– Да, похлебка, – возразил Аким и вдруг побледнел, – да не про тебя.
Наум с удивлением глянул на Акима.
– Как не про меня?
– Да так вот что не про тебя. – У Акима глаза заблестели, и он ударил рукой по столу. – У меня в доме ничего про тебя нету, слышишь?
– Да ведь как же… А что же Аким? Я его Акиму отдала.
– И, помилуйте, барыня, что вы это изволите говорить? Разве этот двор не ваш? Не ваши мы, что ли? И все, что мы имеем, – разве не ваше же, не господское?
Аким не обращал на него большого внимания и знал только о нем как о смышленом малом, который бойко пошел в ход. Настоящих чувств Авдотьи он не подозревал и продолжал доверять ей по-прежнему.
Мы теперь же скажем читателям то, о чем они, вероятно, и без нас догадались: Авдотья страстно полюбила Наума. Как это могло случиться так скоро, объяснить трудно; тем более трудно, что до того времени она вела себя безукоризненно, несмотря на множество случаев и покушений изменить супружеской верности. Впоследствии, когда связь ее с Наумом стала гласною, многие в околотке толковали, что он в первый же вечер подсыпал ей в чашку чая приворотного зелья (у нас еще твердо верят в действительность подобного средства) и что это очень легко можно было заметить по Авдотье, которая будто скоро потом начала худеть и скучать.