Оглавление

15.10

в детстве легче было: приказал отец утопить новорожденного брата — выполняешь без лишних слов.

а утопить надо было, потому что император прошёлся по нашим землям, кушанья не было, нечем кормить было малютку.

до сих пор стыдно…

15.10

— братец, а помнишь время, когда мудрецы свободно по улицам ходили да люд просвещали?

— помню, брат, помню.

— а помнишь, комаров живых в молоко окунали мы, пили напиток целительный да древесной корой закусывали?

— и это помню. себя только я забыл, всё как в тумане…

23.10

когда ливанские продавцы гашиша похитили меня и продержали в подвале несколько недель без еды, когда они пичкали меня разными веществами и заставляли погружаться в глубины воспалённого разума, отделённого от оболочки, летающего вдали, оторванного от материального мира из-за воздействия психотропов, когда они приводили разъярённых собак, которые отрывали от меня куски плоти и обгладывали мои кости, когда я разложился, сгнил, когда мои останки стали убежищем для мерзких личинок, когда я лишился тела, лишь тогда я понял, что свобода — это свобода мысли, и ничто не остановит человеческий разум и душу.

25.10

а почему огня я боюсь? дедушка мой любил вырезать человечков из дерева. вечерами сидел да работал. мог пару дней из коморки не вылазить, бабушке приходилось ему еду оставлять. он диким зверем глядел на неё, сжимая в руках деревянный брусок и стамеску. тёплый свет керосиновой лампы так искажал его лицо, что бабушке виделось в нём даже что-то бесовское: «глаза нездорово блестят, улыбка страшная, морщины все опухшие какие-то, а слюнки-то, слюнки у него текли…»

набралась целая кладовая этих человечков. но никто не знал, что дедушка мой наделяет их душами. среди них и я оказался.

умер вскоре дедушка, молодёжь пришла наследство смотреть да стали они жечь мусор весь. и людей деревянных тоже за мусор сочли. помню я, как кричали братья мои, какая агония разрывала их тела хрупкие. я-то спрятаться успел, в дырку в полу провалился и лежал на земле. от сырости гнить я начал, брожу тут под избушкой, с крысами дружу.

26.10

и он подумал:

«почему бы какому-нибудь мигранту не взорвать автобус, в котором я еду? почему бы ему не взять ответственность за освобождение меня от земных оков? ну почему в его спортивной сумке лишь носки, трусы и блокнотик, а не взрывное устройство?»

и он смеялся, хотя хотел плакать.

когда шёл по пешеходной улице, а холод раздирал его нутро (холод дарил ощущение жизни), он поздоровался со съёжившимся, сидящим на мусорке воробушком:

«привет, малыш».

его бы обрадовал хрустящий снег под ногами, но его не выпало достаточно за ночь.

и он шёл с улыбкой на лице и плакал сухими слезами.

27.10

шёл старик, для которого существовали только брусчатка под ногами, палка в руке и завывающий ветер. он был слеп и находил в этом свою силу. отказавшись от зрения, старик перестал переживать обо всём, ему было наплевать на всех. он находил умиротворение в неведении.

так продолжалось до тех пор, пока не появился голос, отзывающийся в мозгу красноватым пятном, немного поблёскивающим и довольно густым. старик не мог распознать источник голоса, который сопровождал его везде и даже заходил с ним в дом. старик сотрясал воздух своими дряхлыми руками, пытаясь схватиться за издающий звуки объект, однако попытки оканчивались неудачами. так он разнёс свою квартиру, из-за чего пожаловались соседи.

когда мы с напарником приехали на вызов, я зашёл в квартиру первый и обнаружил старика с консервной банкой, привязанной к его левой лодыжке. он лежал на полу, мёртвый, придавленный кухонным гарнитуром.