Виктор Рябинин

Канкан

Местами смешная повесть детективного жанра. Действие разворачивается где-то в глубине России времён весёлых ярмарок и зажигательного канкана. В разгар гуляний в номерах съезжего дома происходит нелепое убийство. Следствие ведут не только местные сыщики, высшие полицейские чины столицы, но и знаменитый американский детектив Нат Пинкертон. К концу повествования криминальный клубок будет распутан, и читатель, вволю повеселившись над треволнениями героев, с сожалением закроет книгу, так и не встретив на её страницах Шерлока Холмса.

1

По осени, убрав в закрома хлебные злаки и лён-долгунец, Тарас Опонасович Пидстуло, хозяин пахотных земель под спорые озимые и владелец заливных лугов с тучными стадами, выбирался на ярмарку к иноверцам в уездный город Ссыквтыктвар. Наезжал он на гулянья налегке без семейных уз и бабьего хомута, чтоб натешиться вольницей среди съезжего народа и себя показать во всей красе. Хозяйство оставлял на верную супругу Ольгерду Брониславовну, женщину надёжную, из старорежимных чухонок, батюшка которой и вовсе был выходцем из курляндских самоедов первого причастия. А посему и Ольгуша была нрава сурового, со времён девичества никого близко к себе не подпускала, кроме разве что законного мужа, да и то по праздникам в разговенье. Поэтому хозяин поместья был спокоен за семейный устав и чистоту собственного приплода, несмотря на частые отлучки по случаю собраний мелкопоместного уездного дворянства или прилюдных выступлений дамского варьете в кафешантанах ярмарочного балагана. Любил, грешным делом, Тарас Опонасович самолично лицезреть канкан парижского разлива и, любуясь голыми лытками шансоньеток, не раз говаривал за штофом мадеры под солёный огурец:

— Хороша Глаша да не наша, — и разгладив бороду на две стороны, добавлял: — Зато Матрёну сразу трону.

Однако же, опрокинув второй кувшинец тёмного эдинбургского, Тарас Опонасович всегда приходил в игривое расположение духа и уводил в номера первую, подвернувшуюся под руку подавальщицу. И имел на это полное право как работящий кормилец семейства и благодетель поместного работного люда. Тем более, что Ольгерда Брониславовна не признавала праздных игрищ и забав, а сходилась с богоданным муженьком лишь за-ради продолжения фамилии и то из-под палки. Не любила она зряшной людской потехи с глазу на глаз и на голое тело. И хоть родовое имя застолбить не удалось, всё же пришлось Ольгуше благополучно разрешиться от бремени. Целых два раза за один приём и всё девками. Одну по святцам нарекли Апраксией, другой подобрали более подходящее имя Русеяна. Дочки удались справные как колобки, без изъяна в головах и нравом вроде как в отца — певуньи и хохотуньи ни с чего. Девушки о сию пору были на выданье, с богатым приданым и полным курсом церковно-приходской школы. Бойко и местами наизусть читали псалтырь, поспевали бегом обмерить десятину под зябь и ставили роспись не крестом, а вензелем. Отец не мог нарадоваться на кровинушек и многое спускал им с рук. То девичью дрёму до полудня, то потраву гончего кобеля, приспособленного к розыску блажных девок далеко за полночь. Поэтому нежились Апся с Русей в пожизненном укладе словно на пуховых перинах, катались в сельском бытие как сыр в масле. И уже к осьмнадцати годкам были готовы идти под венец с любым принцем, лишь бы в плисовых портах, вышитой рубахе и при картузе с лаковым козырьком. То есть, как учил батюшка: чтоб и удаль молодецкая, и мошна купецкая!

Так бы всё и шло по накатанному, не случись более года тому назад у Апси с Русей плотский грех. Правда, дело не дошло до брюхатости, но зато со славой на весь приход. Гостил о ту пору в их хлебосольном доме молодой и смышлёный сынок старого знакомца ещё по японской войне Гаврилы Наумовича Возгреватого. Звали недоросля ласково Потапка и был он по- новомодному грамотный, проведши год на обучении у французского гувернёра с хорошими манерами. Прибыл молодец без особого на то приглашения, хороводился с дворовым бабьём, считай всё лето, а выпроводили под белы руки и со скандалом уже чуть ли не на Воздвиженье. Но поначалу выказал себя таким проворным да услужливым, что и выгнать взашей было не за что. Уж на что Ольгерда Брониславовна на руку скорая, но и та гостя терпела, благо он ей глаза не мозолил. Да и сам-то Потапка всё больше пропадал на рыбалке или на дальних выгонах помогал сенным девкам по хозяйству. Так что до время никому и ни с какой стороны урону не было. Так бы и шло это гостевание без последствий, пока конюх Никодим не залучил Потапку без исподнего и даже порток в обнимку с Апсей и Русей у старой коновязи на прошлогоднем сене. Старый и верный Никодим тогда чуток разумом не повредился, так как и девицы обретались о ту пору не то что без юбчонок, но даже и без ночных станушек домодельной маминой выделки. То есть были голыми как два облупленных яйца и к тому же верхом на вьюноше, но с разных сторон. Скакали белотелые голубицы на Потапке словно кони в галоп, а тот валялся покойником, без суставного движения во членах, и даже голоса не подавал из головы, придавленный ядрёными лядвиями одной из сестёр, в то время как другая гнездилась на его тощем брюхе. Никодим сроду о таких посиделках не слыхивал, сраму оного не видывал и сатанинства такого не нюхивал, а потому стрелой полетел к хозяину с известием, едва успев оповестить всю округу о таком чуде. Так что девок снимали с Потапки чуть ли не всей деревней, соболезнуя родителю и вытирая слёзы матери Ольгерде Брониславовне гарусными платами. Да, натерпелись тогда страху за рассудок дорогого гостя и здоровье белотелых кобылиц! Однако, всё обошлось. А когда Потапка стал растолковывать селянам французские обычаи и нравы при ухаживании за предметом страсти, поседевший с правого виска Тарас Опонасович повелел Никодиму всех троих виновников заморского торжества нравов отходить прилюдно недоуздком по мягким местам так, чтобы они и на ровное-то место с неделю садились с оглядкой. Пороли молодёжь весело, с прибаутками и переглядыванием по-соседски, так как до народа к тому времени дошло понимание всего заморского действа. Вот с той поры и пошёл процесс аж по всем хуторам и мызам. «Пойдём играть в скакалки», — по-простому приглашали дивчины парубков в межсезонье полевых работ. А ежели который отказывал, то его прозывали мерином и в замужество к такому шли неохотно. Поговаривали, что на местного кузнеца саживались и втроём, но то, как приживалась там третья молодуха, хранилось на зависть всей округе в тайне.

После совместных отцовских разборок, Потапку упекли в солдатчину, а девок в монастырь до полной правки. Но всё это творилось по кровному знакомству и чтобы придержать у народа языки. Так что солдатик вскорости пошёл в гору и дослужился до обер-фейерверкера при штабе фельдъегерской связи, а девки через год с небольшим вернулись под отчий кров полностью очистившимися и непорочными, отмолив грехи в постных бдениях и щедрой милостынею в церковную кружку.

Но это всё случилось некоторое и уже забытое время тому назад, так что сейчас в семействе Тараса Опонасовича и Ольгерды Брониславовны были тишь да благодать, хоть пой песни на четыре голоса, хоть пляши барыню в три ноги. Поэтому и ехал на ярмарку полным хозяином помещик Пидстуло, безо всяких тяжких дум в голове и с лёгким сердцем. Пообещался домашним разориться только на подарки. Ольгуше оренбургский полушалок от зимних стуж, Апсе же с Русей полный туес печатных тульских пряников с маковыми крендельками. Уж еслив праздник, то на всех, а не токмо утеха хозяину в питейном заведении да отдохновение буланому коняге у торбы с ямщицким овсом. Так уж повелось, что на сезонное гулянье ездил Тарас Опонасович всегда один. С того ещё праздника повелось, когда увязалась за ним старшенькая Апраксия. Всего-то и постарше Русеяны на часок, но задала трёпку всему уездному полицейскому околотку на сутки. Еле сыскал беглянку Тарас Опонасович на городском посаде в обнимку с местным ухажёром. А если бы мать-Ольгуша куда утекла? Поэтому и не брал с собой длинноволосое племя хозяин, поэтому и гулял один, хоть для себя и выкинул из памяти вольнолюбство дочери.

Народ на осеннем разгулянье колобродил рыбным косяком. Вроде и в одну сторону, но каждый сам по себе. Кому купить, кому продать, кому украсть, ежели своего нет, а иному и вовсе лишнее, где ни попадя спустить на горячую голову. Оставив конягу под надёжным приглядом в ямской, Тарас Опонасович вольно разгуливал по базарной площади, выглядывая знакомцев за-ради душевного разговора в чайной или другой какой попало ресторации. Можно было заглянуть в кафешантан ради срамотных плясок. Таких, чтоб глаз горел и путался в подвязках, когда актриски начинают вскидывать свои кружевные юбки выше головы либо со всего маха заламывать их на спину. А для таких номеров требовался надёжный товарищ, чтоб без пустозвона в голове, чтоб как партизан двенадцатого года. Но на такие постановки надо идти под вечер, перед самым походом в апартамент с одной из балетниц. Можно и не с одной, как в позапрошлый год, когда был урожай на озимые и овёс. А нынче-то пуд отощал ввиду засушливого лета, так что особо мошной не потрясёшь, пыль в глаза либо под юбки без огляда не пустишь. На одну вертихвостку всего и наскребёшь, и то без битья посуды и половых. Дорожает жизнь год от года, а поплакаться некому! И Тарас Опонасович вдругорядь за утро заглянул в чайную. Прислужник ловко спроворил полуштоф анисовой с мочёным яблоком. Организм подношение принял с готовностью, так что вскорости сам-друг пан Пидстуло следовал по площади с молодецкой твёрдостью, только пыль под смазным сапогом. Остановился перед навощенным столбом посреди площади, чтобы полюбопытствовать: сумеет ли очередной ухарь добраться до пары сапог, что подвешены к перекладине на самой верхотуре этой народной забавы или скатится наземь, словно куль с мякиной? Сам бы для гимнастики членов полез, да положение и степенный возраст не позволяют. Раньше, бывало, с такого же столба свой зад не раз и не два о мостовую равнял, зато и сапоги прилюдно примеривать тоже приходилось. А порой и по целой вязанке бубликов принародно добывал. Что ни говори, но цепкость в руках-ногах о ту пору была немалая!

— Сударь, — вдруг услыхал Тарас вкрадчивый голосок за спиной. — А не тряхнуть ли стариной, любезнейший? Не показать ли удаль молодецкую без посторонней оказии? Или совсем скукожилась былая силушка? Ась?

Солидного по всем меркам человека, коим считал себя Тарас Опонасович, эта сторонняя подначка задела за живое. А так как он был горяч в решениях, то на голос развернулся проворно и уже готовым решением вытряхнуть из порток никчемного собеседника. По молодости-то не одного заставлял сверкать голым задом вдоль калашных рядов. Правда, и в пыточную не раз саживали, но он, однако, всегда откупался, протрезвев с первым рассветным лучом. Так ведь и не князь-воевода либо бледная немочь голубых кровей, чтоб избегать полицейского надзора, а самый что ни на есть житель народного происхождения, хоть и с достатком.

— А чтоб тебя подняло да назад брякнуло! — взревел он оборачиваясь, но ещё не занеся руку для крепкого с маху приветствия. — А чтоб тебя разорвало как лягуху, — хотел было продолжить знакомство, но остановился, всмотревшись в обидчика:- Сват Говрила, — узнал Тарас Опонасович близкого соседа. — Я ведь тебя с утра по кабакам разыскиваю. А ты сам под руку напрашиваешься, — и он бросился троекратно целоваться с другом детства.

А то как же! Ведь перед ним стоял сам Гаврила Наумович Возгреватый, старый товарищ и затейник в игрищах, родный батюшка придумщика Потапки, поротого на конюшне о позапрошлом, считай, годе! А воспоминания об этом конфузе всегда веселили отцов семейств. С одной стороны от смелой придумки сынка, а с другой — от изобретательности дочек. Ведь не всякий человек до таких телесных пределов додумается. Тут и ум, и порода сразу чувствовались!

Долго стояли верные приятели и кумовья посреди площади, не зная с чего начать праздник, но голод не тётка, тем более духовный, а потому вскорости сидели они за отдельным столом в кафешантане и вспоминали прошлогоднюю ярмарку.

— А по какой цене тогда пошли овсы? — вопрошал, к примеру, Гаврила.

— Так до Палашки-то в ту осень очередь и не дошла, — со вздохом ответствовал Тарас.

— А всего-то с месяц и гуляли, — оправдывался один.

— Да, озимые в ту пору не уродились, а то бы не одна Пелагея на столе плясала, — вторил другой.

Пока суть да дело, пока романсы со сцены, глядь, а лафитничек-то опустел. И друзья, чтоб до срока в номерах не опозориться, стали налегке перебирать в памяти прошлое. Про жён, детушек, эрцгерцога Фердинанда и кто из них более провёл лихого времени в долговой яме. А уже ввечеру и под второй графинчик до слезы крепкой белозёрской, друзья стали приобщаться к прекрасному, ибо на подмостках началось выступление французского кордебалета с неизменным канканом. Те, кто случаем забредал на представления обыкновенного балета из классики, либо видел самодельные и робкие пляски кисейных пастушек вкруг козлиных стад, тот может иметь отдалённое представление о варьете и вполне осязаемое о зряшном времяпровождении на театре. Это вроде как брызги от шампанского, когда сам напиток мимо носа проплывает. Ведь чисто балетный спектакль смотреть может лишь человек при сверх меры развитом воображении и с таким пронзительным зрением, что под тюлевой накидкой и фильдеперсовыми чулочками, как наяву способен угадать любую женскую телесную складочку от колена до подбородка, что спереди, что сзади.

Другое дело французская зажигательная хореография для высшего света. Здесь девки пляшут не жалеючи ни себя, ни зрителя. Тут ноги выше головы, панталоны в натяг, а в воздухе пахнет грозой. Когда же на публику надвигается целый редут барышень всем своим ядрёным задом, да ещё чуть ли не в банном облаченьи, то и вовсе у дотошного наблюдателя голова кругом, так что любитель хлеба и зрелищ лишний раз из бокала отхлебнуть стесняется, отдавшись искусству танца. А ежели иная искусительница призывно вильнёт своим ягодным местом у тебя чуть ли не под носом, то сам кидаешься или в пляс, или мусорить ассигнациями. И всё это под лихую музыку и бокальный перезвон. Да, до крайней крайности и фанатизма доводит образованного человека литература, опера и балет. Когда же вослед этому высокому действу менуэта и котильона выпускают цыганок с их бешеной пляской, то на одном месте и вовсе не усидеть. Особенно, когда обольстительницы начинают потряхивать грудной мышцей, что самостоятельно рвётся из тесной пазухи. Тогда в знающем толк человеке просыпается такая любовь к народному танцу из самой Индии завезённому, что не каждому под силу себя в руках содержать, дабы не сбежать за сцену в кулисы, набиваясь к артисткам в друзья-товарищи на всю ночь. Да, настоящее высокое художественное творчество — страшная сила! Что картины в полный рост с голой натурой, что Венерин безрукий статуй, что живое ремесло балета с разумным применением танцорок по договорной цене до утра. Так и сидели Тарас с Гаврилой до глубокой ночи, изредка вскакивая с мест, чтобы одарить особо понравившихся плясуний кредитным билетом мелкого достоинства. То есть с таким расчётом, чтоб хватило и на народный танец, и на европейский срам. Лишь под весёлое утро ушли кумовья со своею добычей на постоялый двор, повелев доставить в номера и настоек на дубовом корню, и вин из гонобобеля, и пастилок с крем-брюле под сидр с мочёным изюмом, а в придачу ещё и две бутылки кислых щей для утренней опохмелки.

— Месье, будьте покойны за исход дела, — в ответ на такое приглашение с угощением откликнулась из своей уборной прима-балерина варьете Жаннетта, — мы весь год гастролируем при полном аншлаге и под гром оваций.

— Поэтому знаем назубок все мизансцены в вашей режиссуре, — добавила знатная солистка Жоржетта, затягиваясь в корсет на случай внепланового проявление любви меценатами.

Придя к обоюдному согласию, вечер продолжили при свечах всем обществом в номере Тараса Опонасовича, который располагался в самом дальнем конце коридора рядом с большим иноземным растением в огромной квадратной кадке. То ли пальмой неизвестного происхождения, то ли вовсе древовидным чертополохом с большущими листьями лопухом, который как обслуга, так и постояльцы уважительно и по столичной моде называли фикусом. Вскорости вспомнили про патефон и сразу захотелось музыки и плясок. Мужчины сняли сюртуки и сапоги из хрома, женщины же остались в своих лёгких платьях из кашемира и вышли на круг. О, как они исполняли тот же канкан вдали от массового зрителя, как они задирали ноги выше головы, завернув нижние юбки на загривок, под которыми было лишь ослепительное в своей обнажённости тело! Сколько грации было в их отточенных движениях, сколько неприкрытого телесного таланта открывалось истинному ценителю и созерцателю прекрасного! Поэтому, как только ножки балерин взмывали под потолок, более лёгкий в своей тщедушности Гаврила кидался в центр событий, ловко прищёлкивая пальцами, словно при виде золотого слитка, а Тарас ронял себя на колени пред мастерицами танца, вполне готовый к французскому поцелую, о котором так завлекательно верещал Потапка перед поркой. Однако, как ни стремились любители обворожительного таланта, но ни вволю созерцать, ни, тем более, лобызать, хотя бы мимолётно вожделенные предметы роскоши дам, им не высвечивало, ибо музыка неслась вперёд, маня дам в тёмные опочивальни, а кавалеров заставляя помимо воли безоглядно и, казалось, без особой надобности раскошеливаться. Однако, эта слабость была более чем объяснима, ибо фурии минуя условности светской маскировки на основе лёгких и сопутствующих приятному общению исподних штанишек из маркизета, весьма навязчиво демонстрировали весь свой готовый к употреблению товар, пренебрегая азами воспитания, словно агрессивные рыночные торговки скоропортящимся товаром. А ведь девицы и по улицам шествовали без должного прикрытия своего внутреннего содержания. Хорошо ещё, что была ранняя погожая осень и отсутствовала опасность застудить весь нежный женский организм полового развития. Ведь бывали в истории города случаи обморожения! То есть при любовных свиданиях на скорую руку где-нибудь на зимних трактах в розвальнях. И не токмо огузков женской стати, но и мужеских оконечностей прелюбодеяния!

Когда под медовый сбитень освежились только что доставленной стрелецкой и пластинку зарядили по двенадцатому разу, господа в горячке пошли вприсядку без исподнего, разгоняя природными кошелями пыль и мусор по углам, а приуставшие дамы спешились на венский вальс, едва прикрываясь потными ладошками, у всего коллектива случился свальный грех. Гаврила Наумович, выкидывая очередное замысловатое коленце, нежданно выпал из равновесия и сбил с аккуратных ножек весь дамский кордебалет прямо на крепкого телом Тараса Опонасовича. В результате получилась куча мала из голых тел, много смеха и ущемление худосочного виновника свалки в правах свободы передвижения. Припечатали Гаврилу к порогу так, что он и пикнуть не мог, не то что вернуть своё достоинство в прежнее состояние готовности. Пока болезного отдирали от половой доски, пока делали содовые примочки, пока всю компанию обносили медовухой, успели отдохнуть и набраться сил. А уже через час игрища продолжились с прежним азартом. Даже Гаврила Наумович стал скакать козлом с прежним усердием, не говоря уже про Тараса Опонасовича, который в затишье разгула успел облапать танцорок с ног и до пояса, остановившись в конце концов на Жанетке, как более соразмерной его достоинству. Но что более всего удивляло Тараса в избраннице, так это разница в колере рыжей копны волос на голове и скудной белесой кудельности пониже пупа, тогда как у той же Жоржетки буйная растительность чёрного вороного крыла была однородной по всему телу. Откуда у примы-балерины Жанетты взялась такая аномалия Опонасович не понимал, но выяснить у женщины постеснялся в силу природной скромности. И был в праведном неведении до той поры, пока не спросил у Ольгерды Брониславовны, томимый любознательностью и выпив лишнее на день святого Августина Заступника. Багаж анатомических знаний Тарас пополнил молниеносно, хотя борода возвращала прежнюю окладистость едва ли не год.

А тем временем вечер отдыха продолжался, плавно перетекая в предрассветную фазу. Гости веселились как дети, вспоминая малолетние забавы и игры. Они, то гонялись друг за другом по всему постоялому двору, состязаясь в салочки, то прятались один от другого по тёмным углам. Так проворная Жаннетта не раз утаивалась за фикусом в коридоре, словно младая институтка от неподкупного педагога. Однако, к обоюдной радости, её всякий раз отыскивал Тарас Опонасович с сияющим подсвечником в твёрдой руке и всесторонне экзаменовал с подобающим случаю тщанием. Вполне возможно, что и не он, может кто помоложе и порасторопнее, но это в целом не омрачало всеобщего веселья гостиного двора, так как все постояльцы занимались одним и тем же удовольствием безо всякого стеснения. А чего заливаться стыдом, если на ярмарке что ни год такое неглиже и каждый знает что ждать от соседа по номеру? Лишь под утро степенные господа и сладкие дамы расходились по своим углам, чтобы подкрепиться на посошок и предаться первобытному инстинкту до конца и без свидетелей.

Тарас Опонасович разлил по второму кругу стрелецкую по бокалам, Гаврила Наумович встал во всей красе, чтобы не стесняясь выпить за дам, балерины притушили патефон и уже без ложной скромности раскинулись в креслах, а ночь всё ещё струилась негой и сладострастием в терпком запахе вербены. И вот как раз в этот, полный любовной прелюдии момент, дверь в номер настежь распахнулась, а на пороге обрисовался силуэт нового гостя, весь в сигарном дыму и винных испарениях. Всё бы ничего, всё бы потехи ради, если бы это не был сам хозяин варьете и птица европейского полёта маркиз Жан-Поль де Безмандо. Человек с лица решительный, в движениях хлёсткий в угоду субтильного телосложения и с заметной плешивостью продолговатого черепа. Вполне красавец, если привыкать без поспешности и в домашней обстановке, когда уже некуда деться.

— Кес ке се? — вскричал громоподобно француз на своём языке, но видя пред собой голых мужиков, подумал, что это обрусевшие немцы и поправился:- Вас ист дас? Почём такой маскарад в базарный день?

Однако, голое собрание безмолвствовало, ошалело глядя на пришельца. Даже ко всему готовые дамы скорбно молчали, закрываясь в смущении растопыренными перстами.

— И что здеся сотворяется без полицейских чинов и карабинеров? — повторил свой риторический вопрос маркиз на местном диалекте, ощетинившись модными усиками и сверкая очами.

Вот тут только поняла развесёлая компания весь ужас своего положения. И если дамам в первозданном состоянии существовать было не в новинку, так как любая особь, ежели она не перестарок, смотрится в голом виде всегда аппетитно, то мужик без рубахи и порток совсем беззащитен, хоть и глядится оленем посреди коровьего стада. Но, тем не менее, всё голое общество бросилось спешно облачаться, кто во что горазд. А накинув на себя чью-то рубаху, прима-балерина Жаннетта заверещала первой по-французски:

— О, Жан! О, Поль! О, благородный маркиз! Не подумайте превратно, просто нас пригласили на приватный танец, согласно вашего прейскуранта.

— Мы честно зарабатываем деньги по контракту, — встряла и Жоржетта, отодвигаясь вглубь номера, чтоб не мозолить глаза хозяину своим неприбранным видом.

— О, Жанет! — со слезою в голосе заскорбел возвышенно Жан-Поль по-французски. — Я понимаю, работа есть работа, однако, Жоржетта и одна бы справилась со всею публикой. Ей искусства распущенности не занимать. Но как ты могла ослушаться моего приказа, как могла являться пред толпой вожделевших тебя поклонников? Ведь у нас с тобою неземная любовь, тем более, что ты совсем недавно осчастливила нашу труппу своим появлением, а после гастролей по городам и весям я веду тебя под венец. И тем более, что испытательный срок ты выдержала блестяще, доказав, что любое либретто тебе по плечу. О, Жаннетта, как ты больно ранила меня прямо в пламенное сердце! Моя тонкая натура не вынесет такого позора! Я убью тебя и себя! — и он схватился своею мстительной рукой за бронзовый канделябр, благо тот стоял рядом на треноге.

Всё общество застыло в ожидании трагической развязки, в спёртом воздухе комнаты пахнуло смертельным ужасом, слова утешения застыли на устах и лишь одна Жоржетта вдруг начала разговор с Жаннеттой на высокой ноте с намёком на визг:

— Бонжур, пардон, оревуар путана, — вскричала она по-французски, но тут же перешла на общедоступный для свидетелей язык:- О, моя ветреная подруга! Как ты могла таить свою связь с этой скотиной? Ведь месье до твоего появления на театре клялся в вечной верности и обещал после гастролей окрутиться со мной на скорую руку в любом староверческом скиту. О, горе мне! Какую змею я грела на моей многострадальной груди, в то время как за моею спиной она свивала своё гнездо полное счастия и блаженства! Так не бывать этому! Умрите же оба в муках и без покаяния! — тот же час обманутая женщина в безумном порыве дикой кошкой кинулась к маркизу де Безмандо, вырвала канделябр из цепких пальцев изменника и занесла его высоко над головой для первого смертельного удара.

В ответ на этот агрессивный выпад соперницы, прима-балерина, выдернув спицу из своей роскошной причёски и пустив рыжую гриву по плечам, бросилась на помощь к любовнику. Видя, что разговор служителей Мельпомены выходит за рамки обычного скандала, позабытые на время кавалеры пришли в сознание и повели себя как истинные рыцари круглого стола.

— Где наша не пропадала, — огласил Гаврила бойцовским петухом апартамент и бросился сломя голову в гущу событий с недопитой бутылкой наперевес.

Тарас Опонасович на время замешкался у стола, допивая бокал с сидром, а затем, как бравый гренадёр, с голыми руками кинулся на подмогу другу, поминая в сердцах царя Давида и всю кротость его.

— Двум смертям не бывать, а острог дело наживное, — ревел он по пути на весь постоялый двор, хватаясь лапами за стулья и прочую мебель из морёного дуба.

И надобно было случиться, что как раз в этот момент от неловкого движения слабых ручонок Жоржетты свеча выпала из канделябра и вся авансцена жуткой драмы погрузилась в липкий мрак. В кромешной тьме слышались потусторонние шорохи, мерзкий скрип половиц, удары по живой плоти, хруст костей и тяжкий топот удалявшихся шагов. Затем всё стихло словно перед опущенным занавесом после провального спектакля.

Глубоким утром коридорный Селифан Копёнков, встревоженный наступившей тишиной в номерах весёлых господ, заглянул к ним, как говорится, на огонёк. Но то, что он увидел, кинуло служителя в холодный пот, а волосья по всему телу встали дыбом и пошли сединой. Посередине номера с патефоном лежал навытяжку француз Жан-Поль, а вокруг распростёртого в неловкой позе тела расползлась лужа подсыхающей крови. Когда же лакею стало ясно, что усатый месье уже не жилец на этом свете, он со скоростью ветра кинулся в полицейский участок, где до обеда диктовал штабному писарю показания и доказывал своё алиби околоточному надзирателю Власу Суконкину, как свидетель и первоисточник. Без прикрас, но с достойной уважения правдивостью…

Примерно так трактовался сей криминальный казус в газете «Ссыквтыктварские ведомости» и в еженедельном бюллетени «Уездный инвалид». То же самое передавали из уст в уста и обыватели города, теряясь в догадках о смысле услышанного и готовясь разнести ко всем чертям, как варьете, так и притон на постоялом дворе — постоянные источники греха и соблазна для наследного поколения.

2

По дощатой панели уездного города Ссыквтыктвар не спеша шёл господин средних лет плотного телосложения. На нём была новомодная, только что с иголочки, твидовая тройка и лаковые башмаки с белым верхом. Правой рукой он поигрывал тростью, порой касаясь ею же широкополой шляпы, тем самым как бы неназойливо салютуя встречной понравившейся даме. При этом на его лице являлась лучезарная улыбка, не зависимая от реакции прекрасного пола на его знаки внимания. Иногда с его сочных губ срывался незатейливый утиный мотивчик кан-кан из оперетки Жака Оффенбаха. В уверенной поступи господина чувствовались неколебимое и превосходство столичного жителя, а в осанке и гордо вознесённой голове угадывалась птица высочайшего полёта, словно сокол сапсан среди груды воронья. Поэтому, видимо, и бежал обыватель прочь от цепкого глаза, а сирота искал укрытия под щедрым крылом заступника. И это, как ни кстати, соответствовало истине. Ведь по улице заштатного города следовал сам Действительный тайный советник первого класса, Товарищ министра внутренних дел, генерал-аншеф по чину и глава сыскной полиции Питербурга по должности Пушилин Лев Аркадьевич, русский Пинкертон с берегов Оскола, как о нём писали столичные газеты в криминальных сводках.

За господином советником, почтительно отступив на шаг, в парадном мундире и при всех регалиях следовал полицмейстер и гроза местного уголовного мира полковник Ширяйло Серафим Константинович, мужик прямой, военного образца ещё двенадцатого года, а потому не любивший французов с патриотической непреклонностью. А уже за ним, стыдясь собственной незначительности и стараясь по возможности умерить свою приземистую, но звериной мощи стать, робко, как это ему казалось, серой шинельной тенью крался околоточный Влас Суконкин, подхватывая рукой портупею не по росту подогнанной шашки. Лицо служивого, как, собственно, и его начальника, выражало подобострастное внимание и даже некое раболепие вперемешку с гордостью за оказанную честь сопровождать столь высокого гостя. А как иначе? Ведь слава Пушилина гремела от Азова до Уральской гряды. Мздоимцы и расхитители казны не успевали накладывать на себя руки и закладывать подельников, купечество почти осознанно несло лишнюю копейку на алтарь отечества, бабы рожали в замужестве, не отвлекаясь на публичные приработки, и лишь один только воровской мир ширился и креп, несмотря на регулярные его прореживания сыскным департаментом, как в столице, так и на местах. И вот теперь этот величайший гений сыска следовал улицей уездного города словно по Гороховой в Питере, то есть вольной домашней походкой. Но как иначе, ежели направлен сюда высочайшим повелением Государя? Это если верить словам здешнего губернатора, тестя полицейского полковника Ширяйло. А кто бы сомневался, раз о том говорил за чаем в уездном собрании сам полицмейстер, что ни говори, но зять губернатора? Ведь благодаря протекции губернского главы Серафим Константинович занимал столь высокий городской пост, хотя и не справлялся с обязанностями, ибо осеннее дело о смертельном повреждении маркиза де Безмандо до сей поры так и не было сдвинуто с мёртвой точки. Как поговаривали в кулуарах департамента полиции, возможные осложнения в отношениях с Францией и подвигли столичные власти направить господина Пушилина в скромный заштатный городок для скорейшего расследования вышеозначенного злодеяния. К тому же, местная жандармерия третий раз за зиму направляла с фельдъегерской почтой донесения своему начальству в Питербург о возможных выступлениях пролетариата местной суконной фабрики и валяльно-красильных мастерских купца Голенищева-Бутузова с категорическим требованием закрытия французского варьете, городского балетного театра и общих номеров в гостинице при турецкой бане. Народ был обеспокоен падением нравов, бездействием полиции на местах, революционной ситуацией в департаментах Франции и конспиративными происками губернской пятой колонны марксистов. А вот этой радости дряхлой Европе и нагловатым Северным Штатам Америки ни в коей мере нельзя было допустить даже в теории. Поэтому расследование убийства хозяина варьете должно было отвлечь массы от политических выступлений, а остальному миру показать способность империи противостоять проискам любого врага и провокатора.

Казалось бы, чего проще — подыскать подходящего уголовника, да и перевести на него все стрелки французского дела в обмен на досрочный побег. Так нет! Щепетильность Серафима Константиновича при всём его либерализме и манкировании судопроизводством не позволили настоль близко сойтись с французским консулом, вызванным ещё в феврале слёзным письмом труппы варьете, чтобы не только навеки отвадить жалобщиков от эпистолярного жанра, но и отправить шустрых балетниц через одну в местный абортарий. Вот и получайте в подарок Льва Аркадьевича из самого Питербурга! Он вмиг подыщет подходящие решение вопросу, а заодно посрамит весь уездный сыск и всё делопроизводство вплоть до столпов губернской канцелярии, не говоря уже о менее значимых чинах. Мелкое, по сути, дело приняло почти государственный оборот!

На горбатом мостике через речушку Уклейку, что делила город на две неравные части, великий сыщик остановился и с неподдельным интересом стал обозревать окрестности. И ведь было на что посмотреть. По правую руку цветущий сад как раз напротив кожевенной фабрики, а по левую тюремный каземат с мыловаренным заводом. Далее же располагались зажиточные усадьбы, богадельни и огороды с ранним овощем и всхожей картошкой. И вся эта красота в спором росте, в движении и работе. Так что глаз радовался, созерцая мирную картину, и отдыхал на трудящемся внаклонку бабье.

— А скажи-ка, братец, — обратился Пушилин к почтительно замершим служивым людям, но выделяя Власа Суконкина:- А скажи-ка нам, любезный, — повторил он задушевно, — не ты ли первый прибыл к месту происшествия на постоялый двор с тем самым коридорным… Как, бишь, его?

— Селифан, ваше высокопревосходительство, — не мешкая, откликнулся почему-то сам полицмейстер: — Селифан Копёнков по прозвищу Овечья Смерть…

— Не ты ли первый прибыл с коридорным Селифаном на место возможного преступления? — закончил свою мысль Лев Аркадьевич, не удостаивая взглядом Серафима Константиновича.

— Так точно! — рявкнул старый служака как на смотру и, вытянувшись во фрунт, добавил не по уставу:- Не извольте беспокоиться, вашество, прибыл аккурат после доноса коридорного. Как раз в обеденную пору до перемены первых блюд…

— И ничего необычного не заметил? — перебил столичный гость, недовольно морщась и заслоняя ладонью ближайшее к подчинённому ухо.

— Никак нет! — вновь взбодрил округу зычным голосом Влас. — Убиенный лежал как живой, ещё к тому же не протух и даже мухи не засидели. Только ноги врастопырку и руки вразброс за головой. А так всё тихо-мирно. Ни беготни по-пустому, ни ругани в полный голос. Так что шаромыжник, считай, отошёл с миром…

— А по какой такой причине отошёл с миром? — перебил Пушилин.

— По причине повреждения головы тупым предметом, — вновь встрял Ширяйло.

— Видит бог, точно так, — заверил и Влас. — Темечко проломлено аккурат под плешью, по всему видать сам повредил по случаю упадения с высоты роста.

— И как это ты, братец, определил? — уже заинтересовался Лев Аркадьевич.

— А когда француза потревожили, чтоб унесть с глаз долой, то и обнаружился потайной пролом головы. Сначала и гадать было нечего. Пошёл пьяный мужик с чашкой киселя до ветру да и навернулся головой о край стола. Тут тебе и лужа красная и смерть нечаянная в придачу. Это уже потом следствие стало душегуба по округе искать, чтоб себя в глазах начальства возвысить. А ведь Селифан всё видел и правду сказал, что в номере никого не было, кроме французского трупа и липкой лужи при нём. Вот ведь какая пропозиция — или сам иноземец в покойники определился, или кто помог, если что не так. Другой возможности для него не было, — и околоточный чин замолчал, с непривычки утомлённый длинным докладом.

— Всё может быть, — раздумчиво молвил тайный советник, и в тот же миг вновь озадачил полицейского:- Так что ты, любезный, говоришь о постояльцах вашего двора?

— А что тут говорить? Господа помещики вскорости подошли на шум. Люди правильные, мы даже выпили по шкалику за упокой души усопшего…

— Тарас Пидстуло и Гаврила Возгреватый находились за пределами преступного номера, — поспешил внести ясность Серафим Константинович, сглаживая поминальную неловкость Власа.

— Ну, что там с господами помещиками? — адресовал новый вопрос Лев Аркадьевич околоточному в обход полицмейстера.

— А что с них взять? — уже смело продолжил рассуждения Влас. — Горевали очень, даже по второй не смогли. Ком в горле при свежем-то покойнике. Хоть пальцем пропихивай. Не лезет, зараза.

— Мы их сейчас на постоялый двор под замок согнали, чтоб к вашему приезду не разбежались, как тараканы в разные стороны при виде новой метлы, — опять не к месту позволил себе пошутить Серафим Константинович.

— Надеюсь, не в один номер? — наконец-то перешёл тайный советник на полицмейстера, исчерпав терпение в беседе с младшим чином и включаясь в расследование.

— Никак нет! — обрадованный вниманием, отчеканил полковник. — Ещё на Святки при первой посадке развели всю компанию по разным углам.

— А почему сразу не в тюрьму? — подозревая превышение власти, забеспокоился великий сыщик.

— Так сажать вроде не за что, а выпускать было жалко. Не сознаются ни в чём, хоть пытай калёным железом, как в добрые старые времена без либеральной демократии. С вашего-то повеления задачу сразу разрешим! И ноздри вырвем, и в испанский сапог обуем. Без вышнего одобрения начинать постеснялись, зато теперь под рукой держим, как следственный материал, так и железо к нему. Да и нам по казематам ходить не по чину. Я вот думаю, если аспидов недельку-другую продержать на кислом молоке пополам с горохом, а к нужнику не подпускать, то они и без инструмента во всех смертных грехах сознаются, — и Серафим Константинович весело заржал своей новой шутке, тем самым приглашая к веселью всю сыскную компанию.

Однако, Лев Аркадьевич сей сомнительный каламбур пропустил мимо ушей, а Влас Суконкин и вовсе не осмыслил.

— А напомни-ка, любезнейший, — вновь обратился Пушилин к околоточному, подойдя к нему вплотную, — а где во время твоих следственных действий находились эти две досужие артистки, из-за которых и разгорелся весь сыр-бор?

— Так одна охорашивалась в дамской комнате с рукомойником, что в конце коридора, а другая прима таилась за фикусом, ожидаючи своей очереди в ихний сортир. Однако, на мой зов откликнулись все четверо. Прибежали сломя голову, но без толку. Никто в убиении француза не сознался и в свидетели не пошёл. И, стало быть, подозрение пало на членовредительство самого француза, по нечаянности поранившего насмерть свою плешивую башку. Тут к гадалке не ходи за справкой, тут и сыску всему конец, — и Суконкин полез радостной улыбкой к себе под лоб, собирая всю лицевую часть в мелкую гармошку.

Лев Аркадьевич дико посмотрел на Власа, но рукоприкладствовать не стал. Тем более, что снова вмешался Серафим Константинович:

— Точно так, — заторопился он, видя, что подчинённый начал городить огород на пустом месте. — Подозреваемые не сознались по горячим следам. Поэтому всех четверых ещё тогда пришлось взять под стражу.

— И как вы догадались хоть что-то путное предпринять? — театрально вопросил Пушилин, всплеснув руками и чуть не сбив фуражку с головы околоточного.

— Рады стараться! — победно заверил Ширяйло. — Мы их на всё время следствия сразу под замок в один номер, чтобы суровым содержанием показать подследственным почём фунт изюма!

— Постой, полковник, — остановил ликование полицмейстера господин тайный советник. — Неужто прямо в одной комнате всю компанию запечатали?

— А что с ними церемониться? — справедливо откликнулся полицмейстер. — Законопатили всех разом без удобств и лишней мебели. Мол, пока будут лаяться меж собою, истинная правда и выпрет наружу. Доносы начали было писать, да тут промашка с посетителем вышла. Весь город, считай, на организованную преступность посмотреть потянулся. И нет, чтобы просто передачи носить или другой мелкий гостинец, раз всем миром на прокорм арестантов взяли, а обязательно душеспасительной беседой усладиться с подследственным помещиком, а девиц так и вовсе облапать в утешение. Пришлось визиты сократить, ибо доносы арестантам недосуг писать стало, а потом и вовсе под залог выпустить в связи с прекращением дела из-за недостатка улик и свидетелей. То есть до вашего прибытия.

Лев Аркадьевич ничего толком не понял, а поэтому с осторожностью спросил:

— А что, господа хорошие, француженки и на этот раз вместе с представителями мужеского пола в одном закрытом помещении содержатся?

— Никак нет, ваше превосходительство!

— Так может быть с них и начнём показания снимать?

— Никак не возможно, — помолчав, грустно сообщил Серафим Константинович, — В уездной больнице танцорки пребывают. Курс излечения проходят под наблюдением наилучших лекарей.

— А что так? — озаботился известием Лев Аркадьевич, строго глянув на собеседника.

— Первой Жанетка слегла, — начал рапортовать Господин Шумейко, — грибками отравилась, что с воли принесли. А пока двухведёрное промывание производили, в бессознание вошла, лишь бы показаний не давать. А Жоржетке уже с неделю как полегчало после аборта. На изумление плодовитой оказалась. Уж на что я осторожный… — но далее полковник не продолжил, ввиду щекотливости темы, а буднично и без задора сказал:- Сейчас-то обе разом на поправку пошли, но лекари велели повременить с допросами ввиду осложнений органов. Зато потом наверстаем с прилежанием.

Лев Аркадьевич посмотрел мимо полковника и, вымолвив: «Заставь дурака богу молиться…», велел безостановочно вести на постоялый двор, где был для него в отдельном номере подготовлен следственный кабинет, чтоб с удобствами как в столице и недалеко от места происшествия. Тайный советник был сызмальства натурой деятельной, поэтому едва разместившись за столом и определив полицмейстера подле угла с образами, тот же час велел околоточному Власу, стоящему у порога навытяжку, незамедлительно доставить для принудительной беседы коридорного Селифана Копёнкова.

— Никак нет! — радостно откликнулся Влас, голосом доказывая, что не зря прислонён к казённому делу. — Селифанушко третьего дня приказал долго жить. С неделю назад ещё процветал, а тут взял и самостоятельно повесился на берёзе за конюшнями, как и не было. То есть, словно корова языком. Хорошо ещё бумагу оставил, что француза не трогал, а вся вина на распутных помещиках.

— Так давай скорее сюда эту посмертную записку, — подогнал не в меру изумлённый Пушилин околоточного Власа.

— Нельзя-с, она в новой шинели на квартире оставлена…

Тут в апартаменте последовала немая сцена, словно в сочинении «Ревизор» писателя Гоголя, а великий сыщик с прискорбием понял, что следствие давно в тупике и помощи от подчинённых он не дождётся, хоть приказывай из самого Зимнего. Посему велел помещиков перевести в острог по одиночным камерам, а их пассий разложить по отдельным палатам с выставлением возле каждой двери топтунов неусыпного бдения. Самого же Власа отрядил к месту самоубийства Селифана для сбора улик и прочего достойного внимания мусора. И, оставив не у дел Серафима Константиновича, всею душой желавшего примкнуть к раскрытию туманного французского дела в наших диких краях, в одиночку пошёл обозревать предполагаемое место преступления и подступы к нему. На том предварительное расследование и завершилось…

Примерно в таких красках рисовал свой первый день расследования Лев Аркадьевич Пушилин в двухтомном мемуаре «Тайные хроники сыскного приказа». Уже в преклонные лета удалившись от мирских дел и выйдя с почтением на полный государев пансион (страницы 347–381).

3

Первым, кого серьёзно побеспокоили, был Тарас Опонасович Пидстуло, давно прижившийся в этих местах хохол из-под Полтавы. Мужик видный, в плечах косая сажень, глаз тяжёлый, борода вразлёт на две стороны, а буйный волос головы аккуратно подстрижен под горшок. Такому, человека либо муху придавить, либо человека, всё едино, сразу же решил Лев Аркадьевич, скользнув взглядом по пудовым кулакам аборигена и сапогам всмятку по последней сельской моде. Тем более, как сразу и выяснилось, Тарас Опонасович заморских пришлых людей не любил, как истинный патриот и радетель земли русской.

— Что вы рассказывали полицейским чинам города, забудем сразу, — начал издалека Лев Аркадьевич, — просто будете отвечать со всею правдивостью на мои вопросы. Без посторонних ушей и глаз, — и он повёл рукой вкруг себя, показывая непритязательную обстановку следственной конуры с зарешёченным окошком сбоку от стола.

— А этот? — насторожился подследственный, указывая на солдата за некрашеной конторкой с кипой белой бумаги и чернильницей поверх.

— Этот не в счёт, — успокоил Пушилин, — сие есть штатный писарь, коему предписано заносить на бумагу ваши откровения, но в беседы не вступать.

— Тогда пусть, — разрешил Тарас, — пущай и он рядом обретается, если пустое место.

— Вот и приступим с богом… — и великий сыщик повёл свою привычную для всякого следователя работу.

Тарас Опонасович довольно складно поведал о скудной, без потрясений, жизни в провинции, о своём семейном положении, о любимой жене Ольгерде Брониславовне и дорогих доченьках Апсе и Русе. Когда же подследственный завёл разговор о надоях, укосах, видах на урожай и отхожем промысле, Лев Аркадьевич не удержался и в порыве следственного азарта сбил со стола не только графинчик с питьевой водой, но даже и самоё столешницу.

— Тогда, пёс, какого чёрта лысого с чужими бабами хороводился, раз в голове одну семейственность держишь? По какой причине убил господина артиста? — сбросил сыщик весь столичный лоск и заговорил по-простому, с двух сторон, но прямо по морде. — А ну отвечать ясно и коротко!

Более-менее коротко и ясно получилось с третьего раза, когда Лев Аркадьевич, несмотря на все старания непробиваемого Тараса, не пожелал слушать об аграрной политике уезда и о необходимости ветлечебницы при местной скотобойне. В итоге оказалось, что загул произошёл по случайным случайностям отсталой жизни, а также под воздействием бойкой музыки и зажигательного танца, а главное, чтоб не отстать от распутника Гаврилы и не вернуться домой с пустыми руками не солоно хлебавши. Тем более, что выпито-съедено было от пуза и глаз искал побочного развлечения, помимо надоевшего уюта вокруг горшков и прочей домашней утвари. И тем более, что никакого запретного разврата не было, а существовали простые хороводные пляски для нервного отдохновения под патефон, которые и разогнал, не ко времени нагрянувший француз с канделябром.

— Кто же знал, что девки в полюбовницах у француза в очередь ходили? — вопросом закончил на голубом глазу свою отповедь Тарас Опонасович Пидстуло.

— И ты, значит, его за прелюбодейство лишил жизни, — логически закончил Пушилин.

— Нет, господин хороший, — оживился Тарас, привставая с табурета. — Мы тут ни при чём. Правда, кинулся я голой рукой защитить Жаннетту, как слабую женщину лёгкого поведения, но не успел. Пробежал сквозняком мимо, словно стрела купидонова. А спроси почему? — и Тарас Опонасович хитро затаился в ожидании вопроса.

— Почему? — неожиданно для себя выпалил Пушилин.

— То-то и оно, что никому не ведомо! — и Тарас воздел палец к потолку. — То ли меня кто поманил, то ли иная какая оказия случилась, раз я в сортире оказался, куда ещё с вечера метил! А может просто промазал в артистку, ведь как раз о ту пору Жоржетка свечку из рук выронила. А ты попробуй впотьмах куда надо попасть, если это не бабий соблазн, а простая жизненная ситуация момента? — и он склонил набок голову, взглядом призывая сыщика в свидетели. — Таким манером я и выскользнул в коридор на свет, яко мотыль на керосиновую лампу.

— А как же труп француза? — ловко сбил Лев Аркадьевич подследственного со скользкой дороги лжесвидетельства, как тогда ему многоопытно казалось.

— Не попался он мне живым на пути, а то непременно бы встретились в наилучшем виде. Я же с добитым французом только тогда и познакомился, когда о его отживший труп в номере споткнулся.

— Выходит, ты к смерти Жан-Поля касательства не имеешь?

— Выходит что так, вот те крест!

— А кто тогда причастен к смерти? — исподтишка спросил сыщик.

— Это мне не ведомо. Я за других не ответчик. Только убил иноземца Гаврила, тут и гадать нечего!

— Почему Гаврила?

— А больше некому! — и Тарас Опонасович с явным облегчением выдохнул, словно кузнечный мех.

И более Лев Аркадьевич от подследственного ничего разумного не добился. Сущую малость выслушав из рассуждений о пахотных угодьях Малороссии, Пашутин отпустил Тараса с миром в камеру, а поразмышляв с минуту, сказал, что думал, обратясь к писарю не для протокола:

— Скрытен, бестия, дураком прикидывается, хоть и так за натурального сходит. Всё врёт, собака, разве что про сортир не выдумал. Но ничего, у нас и не таким ноги обламывали, — и Лев Аркадьевич, в ответ на смешок подчинённого по поводу оговорки, панибратски подмигнул штабному писарю, но закончил, однако, философски:- И чего в человека только не напихано! От одних отходов за всю жизнь полностью не избавишься, как ни старайся, как ни тужься.

На следующий день перед питербургским сыщиком предстал мелкопоместный, как он самолично отрекомендовался, дворянин сельского уклада Гаврила Наумович Возгреватый, средних лет вертлявый человек, но жилистого сложения. Головка опрятная, волосы под лампадным маслом на пробор, розовощёкий и гладко бритый, что твоё яйцо. Однако и с ним сразу перейти к делу не удалось. Новый участник старой трагедии долго горевал о низких ценах на лён и коноплю. Винил друга Тараса в пьянстве и блуде, а под конец вступительного слова и вовсе пытался показать заезжему человеку основные коленца канкана, как образец настоящего европейского искусства. И всё это в суете движений и при порхающем говоре Возгреватого. Но только после сердитого окрика писаря, не успевающего на бумаге следить за полётом мысли обедневшего дворянина, Гаврила Наумович внезапно перешёл на внятную речь по существу:

— Так я и говорю, когда свечка потухла в канделябре, я другую зажёг, благо под рукой оказалась. А спички и кисет всегда при мне, как у курящего табачного курца.

— И бутылка не помешала, с которой на маркиза кинулся? — хитро вставил сыщик.

— А как помешает, если пустая? — искренне удивился Гаврила. — Я её по горячке ненароком схватил. Мне тогда всё равно было, что бутылка, что табуретка, лишь бы грозная видимость для непрошенного гостя.

— Значит, запишем, что француза ты этой стеклянной четвертью и угостил прямо в темя? — стал по горячему следу подбираться к истине Пушилин.

— Это как же в таком тёмном мраке в прицел попасть, когда не только что темя, а даже и всей плеши не видать? Сам подумай! — трезво ответствовал Гаврила Наумович. — А тем и более, когда свечка разгорелась, то в номере уже никого не было, то есть совсем пусто, как на паперти в будний день. Я от такого циркового фокуса чуть не спятил с испуга, а потому и укрылся в своём апартаменте, с головы до ног сопревши от страха, как запрошлый сноп соломы.

— Верю, верю, — подступил с другой стороны Лев Аркадьевич, — всякое с испугу бывает. Вот и задел бутылкой до смерти хозяина варьете, а потом вы все вместе попрятались по разным углам. Это простительно, когда убийство при нарушенном сознании свершается вопреки здравой воле человека.

— Нет, господин сыщик, я к убийству не причастен. Как дворянин об этом заявляю, хоть и не числюсь при дворцовой службе. Глубже копайте и при всём своём рвении, а не то мимо истины проскользнёте.

— Так помогите следствию, господин Возгреватый, если вы ни при чём. Ведь кто-то из вашей же компании совершил злодейство и набросил на всех тень подозрения.

— Я не могу за всех держать ответ. Единственно скажу, что непосредственным виновником смерти французского подданного является помещик Тарас Пидстуло. Я когда следовал в свою комнату, краем глаза заметил движение воздуха в коридоре за фикусом. Видимо там и добивал Тарас месье Жан-Поля. Так сказать высоким слогом, вдали от шума городского и нежных дамских глаз, — и Гаврила Наумович фривольно подмигнул сыщику, чувствуя свой верх в тяжёлом разговоре.

На этом самом запутанном для следствия месте, когда Гаврила начал молотить языком чушь о пользительной силе конского навоза перед овечьим, Лев Аркадьевич принужден был закончить допрос уже якобы свидетеля ночной драмы и отправить его назад в камеру.

— И этот, пёс шелудивый, солгал, — доверительно констатировал Пушилин, повернувшись к писарю. — Если дам не расколем, то следствие будет нудным и долгим, — и он тяжело по-крестьянски вздохнул.

Неожиданно дверь в следственную комнату широко распахнулась и через порог устало перешагнул околоточный Влас Суконкин. Он тут же, по провинциальной моде, тяжело плюхнулся на лавку в углу комнаты. Аж лёгкий хруст пошёл. Может скамейка голос подала, может на крутые яйца угнездился по недосмотру. Куриные да гусиные для прокорма арестанта родичи частенько приносят. Когда же огляделся, оказалось, что со всего маху свои придавил. Сидеть хоть и мягко, но без удобства. А так как служба, хоть ты тресни, есть служба, Влас, собравши волю в един кулак, звонким голосом, но на высокой, под потолок, ноте, обратился по всей форме к начальству:

— Дозвольте обратиться, ваше превосходительство, — произнёс с возможной твёрдостью в голосе, — как ни есть по убойным делам и безотлагательно.

— Валяй, братец, — разрешил Пушилин, впрочем, без особого энтузиазма.

— С вашего позволения начнём с берёзы удавленника, — основательно начал Влас, расстёгивая портупею и пристраивая шашку, чтоб не путалась под ногами, рядом с лавкой, и тут же, за привычной работой, забывая о личных переживаниях. — Дерево обнаружилось на том же месте, что и ранее, как тому положено. То есть в полном расцвете природных сил. Особых соблазнительных для висельника примет не имеет, как и всякое растение в роще за конюшней. Не сказать, чтобы в буйном цвете, но первый лист пошёл весело.

— Короче, служивый, — даже несколько попросил Лев Аркадьевич, которого уже достала велеречивость местного подследственного контингента.

— Это можно, — живо согласился Влас, который и сам не любил долгих вступительных речей. — Перво-наперво под деревом обнаружился кусок мыла, в самый раз под верёвку, а во-вторых, пустой штоф зверобойной настойки прямиком от гостиного стола.

— Где нашли бутыль от хлебного вина? — тут же заинтересовался Пушилин.

— Случайным манером, всё под той же берёзой в куче прошлогодних листьев. Видать, как веревку намылил, так для смелости и опрокинул пузырёк. Это у висельников и утопленников как закон, чтоб под тверёзый ум рук не накладывать. Другого и в трезвости ухлопать можно, а себя обязательно в весёлом состоянии пьянства. Но если бы не мой нюх, век бы бутылку не нашли, — сказал важно Влас и продолжил свои полицейские соображения:- Однако, Селифан промахнулся с петлёй и при удавлении собственной шеи достигал ножками земли, но не твёрдо. Вот его и колобродило, вот его и мотало на суку так, что не раз пожалел о свободной жизни, сдуру залезши в намыленную петлю. Потому и сучил ножонками, следы заметая. Петля бы поширше, жив бы остался, едва портки замочив. А вышло, как у коня на постое, хоть выжимай вместе с исподниками. Не дело это, вешаться не сходивши до ветру.

— Давай сюда посмертную записку, не тяни кота… — остановил пустое красноречие околоточного Пушилин, готовясь на том завершить расследование.

— Кукую записку? — начал прикидываться недоумком Влас.

— Признательную, кою самоубийца после себя оставил, — наставил на путь тайный советник.

— Это где господ помещиков в смерти француза оговорил самоудавленник?

— Её, её родимую. Да шевелись поскорей, колода стоеросовая! — прикрикнул Лев Аркадьевич, теряя терпение.

— Так пропала она.

— Как пропала?

— Тоже намертво, потому как скурил бумагу будучи в засаде на конокрадов, — и видя, что сыщик зеленеет, добавил утешительно:- Так мы её всем околотком на память знаем. Мол, убили маркиза помещики спьяну и по ревности. К чему хранить ненужную бумагу, раз пользы от неё никакой? Один малый клок всего и остался, — и он протянул сыщику клочок бумаги, на коем значилось: «В смерти винить…»

О дальнейшем Влас никому не говорил при любом состоянии трезвости, а писарь тем более молчал, придавленный присягой. Служивый люд в караульном помещении да обыватели с дальней от полицейского участка улицы будто бы слышали вой пожарной сирены и стрельбу возле следственного отделения, но приняли шум за местные манёвры. Тем более, что никого не хоронили в ту неделю, а местная газета и вовсе непривычно для себя строго хранила военную тайну. Что до Льва Аркадьевича, то он с горя ли, то ли от бессилия, но так запил горькую, что даже от предложения полковника Ширяйло сходить развеяться на театре отказывался. И только через десять дней Пушилин взял себя в руки и повёл следствие дальше, ни на кого более не надеясь, и никому не доверяя.

Первым делом тайный советник посетил больницу, а узнав, что артистки от балета вполне вменяемы, навестил Жоржету Дюбува, урождённую Анфису Нагибайлову, бывшую курсистку лёгкого поведения и до встречи с месье Безмандо не помышлявшую о театре, а тем более о фальшивом французском подданстве.

— Сознаваться сразу будем? — тот час же сбил с ног девицу Пушилин тяжёлым и для мужика вопросом, так как более не был намерен разводить антимонии с местным населением. — Наследила ты, мамзель Нагибайлова сверх меры. И подельники против тебя настроены. Так что не миновать тебе Сибири, а если только до Тобольска, то раскайся чистосердечно и дело с концом, — после такого напора Лев Аркадьевич ожидал море слёз, потоки соплей, лобызания сапог и победного прекращения дела, ввиду полной картины преступления, обрисованной поддельной мадемуазель Жоржеттой Дюбува.

Однако, артистка от такой угрозы не задрожала осиновым листом, а закинув нога на ногу изысканным приёмом, так что юбка взметнулась до подбородка, оголяя сокрытую под нею голую натуру, твёрдо сказала:

— Я не при делах! Это Жанетка прибила Жан-Пьера в порыве лютой ревности, — и далее понесла в полный голос:- Это она, змея подколодная лишила меня счастия безбедной жизни в городе Лионе. Это она подняла канделябр на хозяина и благодетеля. Я хоть и не всё подробно видела, но догадываюсь полностью и под присягой запишу бывшую товарку в душегубы. А более некому было рукоприкладствовать к французу, не считая, конечно, мужиков.

Лев Аркадьевич от такой правды сначала опешил, но быстро справился с волнением и пошёл в наступление:

— А как ты, уважаемая барышня, могла что-то видеть в темноте, если, как утверждают свидетели, свеча к моменту преступления погасла? Кстати, в твоих же руках.

— А какая темень, если за окном уже серело? Ночь-то уже по углам не таилась об эту пору, — и Жоржетта победно перекинула ноги, как бы являя сыщику его возможное пристанище.

Однако, тайный советник пренебрёг столь сладким обещанием провинциалки, а продолжил допрос:

— И что? Даже огонь не попытались зажечь?

— А на кой? Чтоб рюмку мимо губ не пронести? Да и я к тому времени в женской уборной под рукомойником ополаскивалась и более в мелкие подробности не вдавалась, господин тюремный дознаватель.

— А Гаврила Наумович утверждает обратное, — обошёл вниманием колкости допрашиваемой Пушилин. — Он же свечу зажёг и под присягой это утверждает.

— А вы, сударь, побольше его слушайте! Сначала дитём грозился наградить, а потом и вовсе грибками отравить надумал. Прикормил меня с собственной руки, чтоб своего добиться, бес поганый. Да и как было устоять, если мы вчетвером семейно в четырёх же стенах существовали? Тем более, что Тарас с Жанеткой на глазах каждый день сожительствовали, а Гаврила Наумович ещё и за стряпуху в перерывах кашеварил. Яды, видать, сортировал, чтоб потомством не обременяться.

— Какие ещё яды? И кто кому угрожал? — вклинился в поток красноречия великий сыщик, мало чего понимая в семейной жизни подследственных.

— А прямо так и грозил мне Гаврила Наумович, мол, отравлю тебя шансонетку, как простую заразу, если ещё раз с Селифаном спутаешься, вот те крест!

— Спуталась?

— Да упаси бог, чтоб по другому разу! Как можно при живом полюбовнике, когда он, как конь и в трезвом здравии? Зря только Жанетка на меня клепала. До того сплетни любит, что, порой, и себя не жалеет.

— Так у вас там римские вакханалии и древнегреческие оргии буйствовали? — изумился расцвету цивилизации в славянской глубинке Пушилин.

— Не скажу плохого, — повела глазами Жоржета, — но городской житель охотно забегал на наш огонёк, а не то мы бы околели с голоду. Так и зарабатывали на пропитание канканом под патефон. Да и наши мужики без дела не сидели. Такие оперетки ставили, что от зрителя отбоя не было. Вот и выживали как могли. Конечно, и Селифан с Афиногеном помогали, чем умели.

— А кто второй-то из комедиантов?

— Да сменщик Селифана, мужик в самом разгаре, а уж такой придумщик и шутник, что без стыда страшно вспомнить, — и артистка, зардевшись маковым цветом, отдалась воспоминаниям.

Понимая, что девицу из транса вывести будет сложно, Лев Аркадьевич прекратил допрос и попытался осмыслить свалившуюся на голову информацию. Однако, как ни складывал генерал-аншеф факты, ничего путного не вырисовывалось. Одно лишь было предельно ясно — соучастники возможного преступления лезли из кожи вон, лишь бы свалить вину на другого. Тут были налицо или преступный сговор, что вполне могло иметь место при стадном содержании злоумышленников, или беспросветная дурь подследственных, что было вернее всего. Как бы там ни было, но оставался ещё один участник печальных событий, коего следовало незамедлительно допросить. Вернее, это была участница, а именно — прима-балерина варьете, одна, но не последняя при жизни, любовница маркиза де Безмандо и просто красавица в теле.

Жаннетта, истинная француженка по материнской линии модисток из Марселя, более известная по гастрольным поездкам как Роза Карловна Сальтистон, произвела на впечатлительного Пушилина весьма благоприятное действо, несмотря на то, что была не самого репродуктивного возраста, хотя далеко не перестарок. Мало того, что она не кичилась познаниями во французском языке, а наоборот, весьма бегло рассуждала на родном в этих краях наречии, так ещё словно в подарок к сему, в поведении женщины не было и тени развязности, столь присущей некоторым артистическим натурам, а сплошная покорность и целомудрие. Лишь один недостаток мог бы поставить ей в укор сторонний наблюдатель, а именно — некоторую смелость в суждениях об извечных духовных ценностях при их телесном неприятии. Однако, это был последний не допрошенный свидетель тёмного дела, такого же мутного во всех отношениях уезда.

— Мадемуазель Жаннетта, — начал Лев Аркадьевич на дружеской ноге, как с равноправным членом общества, — а не поведаете ли нам о событиях той печальной ночи, так некстати лишившей жизни месье Безмандо, мир его праху.

Прима-балерина долго молчала, видимо переводя столь изысканную речь с русского на французский, а затем ляпнула с обворожительной улыбкой:

— Жана убила из зависти шлюха Жоржетка подсвечником по голове, пока я отлучалась по надобностям в дамскую уборную для приведения туалета в порядок.

— Может быть кто-то из мужчин нанёс смертельный удар? — попытался сбить с накатанного пути сыщик Розу Карловну.

— Нет, любознательный господин из полиции, любителей варьете в ту пору как раз в номере не было. Да и вовсе никого рядом не наблюдалось. С Жоржеткой я уже в отхожем месте возле рукомойника столкнулась. Что до Селифана, то я с ним долгих дел не имела, а козёл Афиноген сразу предупредил, что у него и так непризнанных семеро по лавкам.

— Как же вы, балерины почти европейских театров, могли быть такими неразборчивыми в сердечных делах? — невольно вырвалось у Пушилина.

— Берите выше, по бумагам, так лицедеи и менестрели имперских дворов и государственных цирков. Но жизнь настолько многообразна в своих проявлениях, что иногда приходиться поступиться принципами и оступиться куда не следовало бы. Тем более в условиях общего содержания на городских хлебах. А ещё более — по причине отрыва от основного производства при накале страстей на лоне прелюбодеяния и прочего соблазна…

Далее выслушивать галиматью госпожи Сальтистон Лев Аркадьевич был не в силах и поспешил ретироваться из больничной палаты. На своей, съёмной на время следствия квартире, господин сыщик велел подать крепкого чаю и, хлопнув добрую рюмку армянского коньяку, предался анализу наработанного на допросах материала. По истечении малой толики времени, Пушилин пришёл к выводу, что всё суета сует, а подследственные не сказали ни слова правды, намеренно путая всех и вся. Этим заключением тайный советник решил утешиться и с миром отойти ко сну. А уже засыпая, всё же решил переговорить на следующий день с другим коридорным по имени Афиноген, который, конечно, мог пролить свет правды на тёмное дело. Хотя навряд ли, если беседовать с молодцем, не имея пыточного инвентаря под рукой. С тем и уснул, аки младенец после прикорма.

Афиноген, парень хват по всем статьям, произвёл на Льва Аркадьевича двоякое впечатление. С одной стороны готовностью во всём услужить, что не могло не импонировать сыщику, но с другой, естественное сострадание слабой женщине, вольно или невольно попавшей в его лапы. Столь страшен, даже для видавшего виды мужика, был облик этого первобытного человека, хотя, как впоследствии оказалось, весьма доброй и целомудренной души.

Однако и сменный коридорный не внёс ясности в расследование, хоть и старался изо всех сил. Так, Афиноген полностью признал за собой вину за недоносительство на Селифана, как на будущего покойника. Выяснилось, что тот ещё молодец с осени впал в запойную меланхолию и в беседах за столом в кругу друзей не раз обещал либо повеситься, либо утопиться. Под конец беседы Афиноген не стал очернять французских артисток в принудительном сожительстве, однако заметил, что даже господин следователь, будучи в твёрдом уме, вряд ли бы устоял под натиском наглого, но задорного женского естества, будучи подневольной обслугой весёлых номеров постоялого двора. Тем более, когда гости уже не в силах справляться с разъярённым бабьём, впавшим в пьяный блуд. И тут нечего было возразить, так как артистки даже в больничных палатах навевали романтические мысли о парижских домах терпимости.

Буквально через неделю, по горячим следам и в присутствии, как питербургского гостя с писарем, так и полицеймейстера с понятыми, всем четырём подследственным был учинён перекрёстный допрос с угрозой применения уголовных статей к дамам и c физическим пристрастием до посинения к господам. И результат, как, собственно, и ожидалось, превзошёл все мыслимые ожидания. Подозреваемые под присягой и в присутствии клерикального синода добровольно показали друг на друга, как в одиночном порядке, так и в групповом оговоре. И выходило на круг, что маркиза Жан-Поля де Безмандо, хозяина крупнейшего в Европе варьете могли лишить жизни как каждый участник вечеринки по отдельности, так и все разом по обоюдному сговору. Тем более, что за время совместного сожительства в рамках предварительного заключения вся эта развесёлая компания вполне могла не только сговориться, но и отрепетировать роли, словно на подмостках городского театра. Но с другой стороны следствие не располагало весомыми доказательствами вины хотя бы одного из криминальной четвёрки. То есть, содержать в тюрьме за государственный счёт их не было никакой возможности, как, собственно, и желания. Мало ли случается в жизни парадоксов! Повеселился народ, покуражился, а что француза целым не сберегли, так это курьёз и моветон. Правда, убийца-то так и оставался на воле, затерявшись в этой редкой толпе. Вот и думай тайный советник, вот и находи выход из тупика, тем более, что надёжный свидетель Селифан унёс тайну с собою в могилу.

Накануне отъезда Пушилина в столицу, уже за рюмкой французского коньяка «Наполеон» на крытой веранде загородной дачи полицмейстера, генерал-аншеф расслабленно спрашивал хозяина:

— Каким, Серафим Константинович, видится вам дальнейших ход событий по известному нам делу?

— Самое верное, Лев Аркадьевич, это отпустить всех четверых свидетелей под честное слово ввиду истечения срока давности.

— Но под домашний арест! Не возвращаться же в столицу с пустыми руками и без доклада!

— Да-с, бумаженцию, что Влас доставил, к делу не подошьёшь. А вы её, господин генерал, на память возьмите, — под конец уколол Ширяйло столичного гостя.

— Возьму конечно, господин полковник, как память о несчастном случае с французским подданным в стенах вашего постоялого двора, — поставил, было, точку в беседе генерал-аншеф, но тот час с пренебрежительной ухмылкой заметил полицмейстеру:- Слабовата дисциплинка в вашем ведомстве, полковник, вот и тормозится дело. Взять околоточного Власа. К субординации не приучен, при всяком случае шашку обочь себя пристраивает не спрося разрешения, того гляди, что и револьвер за божницу засунет, как цвет бессмертника на Богородицу. И обликом в лесовика, поди, народ пугается?

— Никак, нет, господин генерал! — официально откликнулся Ширяйло, словно давно ждал этого вопроса. — Никак, нет, — повторил с уверенностью. — Околоточный добрейший человек, к службе относится со вниманием, да и в обиходе рачительный хозяин, каждую копейку считает. Правда, не свыкся ещё с новым местом службы. Он к нам из тюремных надзирателей переведён самим губернатором.

— Как так? Что за оказия против правил? — изумился Лев Аркадьевич.

— В виде поощрения, — продолжил доклад Серафим Константинович, — это же он воспрепятствовал побегу политического преступника Вольдемара Левина. Немного ослаб головой после ударения оной о стену каземата во время схватки с этим бомбистом, но с околоточной службой справляется. Как штык при лобовой атаке, то есть направлять надо Власа твёрдой рукой и чётким приказом, иначе сбивается с толку, как телок у чужой дойки.

— Ах, вот оно что! — протянул генерал-аншеф понимающе, — тогда ничего, тогда пусть служит во благо.

На том и закончилось официальное расследование «Дела о канкане», как оно числилось по отчётным бумагам…

Списано с исторических записок литературной направленности старшего архивариуса секретного делопроизводства города Ссыквтыктвара Аристарха Половинова «Преступление без наказания». В сиём кропотливом труде провинциальный историограф громогласно возглашает на весь уездный приход: «Вопросы, «Что делать?» и «Кто виноват?», справедливо заданные русскому обществу господами Чернышевским и Герценом, и до сей поры остаются у нас безответным гласом вопиющего в пустыне. Доколе власть предержащие, сообразуясь с собственной выгодой и пользой, будут вершить неправедный суд себе в угоду?». (Глава V. «Куда катимся, господа?»).

4

Прошёл то ли год, то ли менее со времени описываемых ранее событий, но столь быстротечно, словно один божий день. Мир за это время почти не изменился, но преуспел в развитии. К примеру, уездный город Ссыквтыктвар разросся за счёт пришлого из деревень люда и благоустроился особняками своих правителей. Центральные улицы города замостили свежей ольховой доской, заборы выкрасили охрой, огороды, чтобы не возить навоз через центральные улицы, окончательно вытеснили на окраины, вдоль дорог устроили водосливы, так что лужи сами собой высохли и на проезжей части свободно могли разъехаться самобеглые коляски купцов Орясиных и Губиных со чадами, так как остальные зажиточные обыватели пока что опасались обзаводиться железной тягой. Осенние ярмарки цвели буйным цветом, скликая торговый люд со всей губернии, а посреди главной площади выстроили, как писалось в газетах, Театр оперы и балета для отдохновения от трудов не только купечества, но и посадского люда на галёрках. Кафешантан с варьете остался, но существовал без прежнего лоска и задора, обслуживая, как правило, загулявших разночинцев и мастеровых, которым всё равно было куда пялиться, но лишь бы через рюмку и лишь бы повыше голого бабьего колена.

Театр же бурлил страстями и публикой, оглашая окрестности ариями из опер и сценической вычурностью па-де-де балетных постановок. Несмотря на то, что местная труппа театра, не пытаясь осилить весь классический репертуар, являла публике лишь попурри питербургских сезонов, народ пёр дуром, так как сценическое действо было в новинку, и зритель ещё не был приучен к длинным постановкам между закусками в буфете. Тем паче, что ежели в опере худо-бедно можно было понять что к чему, то в балете разобраться о чём пляшут артисты не было никакой возможности. И если в оперу приходили посмотреть на древние наряды, то в балете оценивали, как и на сколь высоко задирают субтильные балетницы ноги и у кого из балерунов личное достоинство более всего на выкате. Однако, как ни суди, но вскорости публика так прикипела к гастролям театральных умельцев, что многие стали считать себя меломанами и свободно беседовали на тему ариозо и антраша.

Досточтимые горожане и господа из провинции валом валили на спектакли, чтобы выказать свою интеллигентность и образованность. Поэтому часто у парадного крыльца театра слышались серьёзные критические замечания:

— А тенор-то Семиструнов сегодня дал жареного петуха, словно его кто в зад клюнул. Да и у примы Ветрогоновой впрямь стал тяжеловат огузок, хоть и соблазнительно, но ведь чуток не по подмосткам волочит.

— Отнюдь, господа! Всё дело в дирижёре! Не начни он со второй цифры, вся партитура прозвучала бы на октаву выше!

Впрочем, многие старожилы провинции оперой манкировали, а балет и вовсе меняли на понятный канкан в кафешантане. И это было вполне объяснимо — чтобы поклоняться высокому искусству, кроме бескрайнего терпения, необходимо каменное седалище и умение впадать в дрёму незаметно для окружающих, а это не каждому дано, особенно в период созревания лет до шестидесяти. Словом, будь ты хоть меценат, хоть иной женоненавистник от искусства, но не путайся под ногами у хореографов, раз тебе сподручнее задать трепака под любую барыню, нежели любоваться худосочными ножками прим из кордебалета.

Примерно такого мнения придерживались два солидных зрителя, наблюдая в бинокли из театральной ложи за сценической жизнью эльфов и пастушек в очередной балетной феерии:

— Каково вам, Тарас Опонасович, сие действо в пределах цензурной дозволенности? — спрашивал мелкий господин более крупного, отнимая окуляр от выпуклого глаза.

— Навскидку, Гаврила Наумович, мелковата увертюра, нет искры и трепета огня, — отвечал более солидный, не уточняя, впрочем, о каком костре идёт речь.

А к чему объяснения, если старые друзья понимали один другого с полуслова? Дружба, проверенная годами и невзгодами, несмотря на все превратности судьбы, трещину не давала. И даже то, что Потапка, будучи проездом в родных краях ещё до турецкой кампании, обрюхатил перманентно Апсю с Русей, дружбы не расстроило. Наоборот, совместно порешив, что от судьбы, как от кары божьей, никуда не скроешься, будущие деды озаботились воспитанием грядущего потомства героя войны, отослав девиц в староверческие скиты, а бойкого юношу приговорили к житию на две семьи, если пострел увернётся от турецкой пули. То есть вопрос, кто кого будет воспитывать, решён до конца ещё не был. А посему, практичная Ольгерда Брониславовна, противница восточного многожёнства, второго женишка всё же успела присмотреть среди знакомых, но обедневших чухонцев из Лапландии.

— А не пора ли нам восвояси? — разом озаботились старые театралы, утомившись зряшным прекраснопением и натужной пляской артистов.

Однако, едва успели приятели отодрать усталые чресла от насиженных мест, как из-за портьеры вынырнул вестовой из полицейского участка.

— Господа, — важно, как всякий облачённый властью человек, молвил нижний канцелярский чин, — не соблагоизволите ли пройти за мною в полицейское присутствие? Вас немедля требует к себе их превосходительство полицмейстер Серафим Константинович Ширяйло.

— А в чём собственно дело, милейший? — с достоинством и независимо вопросил Гаврила Наумович.

— Не имею чести знать, — уклонился от ответа вестовой, — однако, извольте поторопиться.

Господа, не раз битые жизнью, на этом прекратили пустые расспросы и просто проследовали за служивым человеком в участок, справедливо полагая, что нет дыма без огня.

В следственной комнате полицейского участка пришельцев встретил сам полковник Ширяйло, располневший седоусый человек не чуждый военной выправке.

— Рад видеть вас, господа, — приветливо произнёс он сквозь лучезарную улыбку, — прошу извинить за это нечаянное приглашение, но такова вышняя воля, — и он плавным движением руки указал на скромно сидевшего человека в конце стола.

Едва помещики повернули головы в направлении жеста полицмейстера, как неизвестный гость в партикулярном платье встал и отвесил вошедшим самый дружественный поклон. И в тот же миг друзья-приятели угадали в нём знакомого ранее и, казалось, навсегда забытого великого сыщика из Питербурга Льва Аркадьевича Пушилина, чтоб ему ни дна, ни покрышки. Однако, театралы так по-простому и от души не высказались, а, наоборот, всем своим видом показали крайнюю радость от столь приятнейшего свидания и неожиданно для себя вытянулись струной перед оком столичного начальства.

— Господа, — весьма спокойно начал Лев Аркадьевич, — полноте субординировать ничтоже сумняшеся. Чай и вы пока не на допросе, да и я не в сыскном департаменте на Гороховой. Поэтому обойдёмся без церемоний и предубеждений. Тем более, что прежнее ваше дело о причинении смерти графу де Безмандо развалилось за явной недоказанностью, а все обвинения с вас за давностью лет сняты. Возможно по недоразумению, но непреложно как факт. Вы на свободе, как бы это не было прискорбно для окружающих, я же приехал просто погостить в кругу семейства любезного Серафима Константиновича.

— Что да, то да, — тут же подтвердил Ширяйло и даже несколько неловко подмигнул, выронив при этом из глазной впадины прямо под стол дорогой и новомодный монокль.

— Вот именно, — продолжил тем временем Пушилин мягко, но весьма лукаво, как показалось всем присутствующим здесь господам, — путешествуя налегке из Петербурга в Москву через Сызрань, до крайности захотелось мне заглянуть в ваши края и встретиться со старыми приятелями. Правда, у меня здесь не так много друзей на свободе, но с вами захотелось встретиться за чашкой чая с любезного разрешения Серафима Константиновича. Как не вспомнить славные времена и не поговорить по душам приватно и без свидетелей? Закуривайте, други, — и он с мелкой улыбкой протянул вперёд коробку с дорогими папиросами турецкого табаку.

— Премного благодарны, — дуэтом ответствовали господа аграрии, но тот час осадили себя, по сельской привычке не доверять приезжему. — Однако, мы ко своим привыкшие, так что не обессудь господин тайный советник.

И они тот час выудили из карманов своих дорогих зипунов домодельные кисеты, расшитые бисером, и, набив трубки обхватом в ладонь резаным самосадом, безо всякого стеснения закурили, враз перебив домашним дымогаром тонкий аромат заморского курева. За время воскурения табака разговор так и не склеился. Лишь над полом до колена стелился отработанный лёгочной системой едкий дым и резал глаза. Зато когда проветрили помещение, разговор пошёл вольной дорогой, как у однокашников Царскосельского лицея либо инвалидов времён Цусимы. А смеху-то, смеху-то сколько было! Серафим Константинович однова чуть со стула не упал, когда про барышень вспомнили, которые вину за смерть Жана-Поля друг на друга перекидывали, как мячик. Вот до чего бабья ревность женскую дружбу доводит!

— Хорошо, хоть вас стороной обходили, — заметил Ширяйло помещикам, отирая весёлые слёзы обшлагом мундира, — а не то сидеть бы вам до износа лет за душегубство французского подданного, — и он снова от души захохотал.

— Так ведь успеют ещё, Серафим Константинович, какие наши годы! Хотя свидеться с подружками вряд ли более придётся! — согнав с лица улыбку и брезгливо вытирая платком рот, молвил тайный советник.

В следственном кабинете тот же час стало удручающе тихо, и только мышь тихо скреблась в своей норке у стены, суча лапками от переизбытка табачного дыма в помещении. Так ведь и курили в четыре трубы, но, как оказалось, далеко не трубку мира.

— Да-а, — протянул Пушилин, — вот и делу венец. Полетали, голубки, на воле, да и полно. Рано гужи-то поразвивали, как верёвочке не виться… Хоть и не с наскока дело пошло, но тёмным пятном, слава богу, на нашей совести не осело, — тут Пушилин истово перекрестился на складень в красном углу и уже с миром продолжил:- А ведь и вам теперь на душе веселее будет. Считай, лет пять под топором ходили, зато теперь грехи отмаливать времени в избытке будет.

Первым пришёл в себя Тарас Опонасович Пидстуло:

— Это по какому такому праву, господин хороший, самоуправство чините? О ту пору суд нас признал невиновными по несчастному случаю самочинного смертельного удара головой о мебель в тёмной комнате маркизом де Безмандо.

— Медальку хочешь заслужить к пенсии? Старую гниль ворошить бездоказательно прискакал? Берегись, и на тебя управа найдётся, не укроешься за каменной стеной в столице. Теперь не крепостное право, а либеральный уклад! — неожиданно взвился Гаврила Наумович, пренебрегая рамками приличия и гостеприимством коренного жителя.

— Не круто ли берёте, господа-помещики? — спокойно возразил Лев Аркадьевич на этот провинциальный выпад. — Есть, есть у нас и доказательства, и живой свидетель преступления. Вам всего-то и останется, что чистосердечно раскаяться, а если Серафим Константинович засвидетельствует, что пришли с повинной, то и вовсе лёгкой каторгой отделаетесь в сибирских каменоломнях. Вам тут никто зла не желает, а токмо справедливой кары, — и с этими словами Пушилин выпрастал из кармана сюртука сильно измятый обрывок обёрточной бумаги, что обыкновенно используют приказчики по дамским лавкам. Пока помещики, словно бараны на тесовые ворота, таращились на бумажный клок, питербургский сыщик из нагрудного кармана извлёк ещё один подобный обрывок и приложил к первому.

— Вот читайте, — уже суровым канцелярским голосом приказал он оробевшим друзьям, — а так как грамоту в ваших заскорузлых мозгах напрочь отбило, то перевожу вам набело сразу с двух листов: «В моей смерти винить судьбу, а француза забили насмерть господа Пидстуло и Возгреватый. Аминь!»

В комнате снова нависла угнетающая сознание тишина, нарушаемая лишь судорожным шарканьем мышки, достигшей предела агонии в своём отравленном организме.

— Первый обрывок, — начал сурово пояснять Лев Аркадьевич, — нашли, как вы сами должны помнить, у повесившегося Селифана Копёнкова, а второй недавно передал господину Ширяйло друг коридорного Афиноген Полудуб. Да вы ведь что одного, что другого близко знаете. Вместе вкруг одних и тех же девок хороводы водили, — и генерал-аншеф позволил себе снисходительно улыбнуться в седые усы.

— С неделю назад, как лично в руки сию записку передал мне лакей Полудуб по прозвищу Дуболом, — счёл своим долгом разъяснить полицмейстер. — А ведь сколько времени хранил! К свадьбе готовил, как выяснилось. Сей молодец, Тарас Опонасьевич, к твоей Апраське подбирался. Всё ждал, когда она в детородный возраст вступит. Ведь это он года три назад, когда ты свою дуру на ярмарку привозил, у тебя же из-под носа белым базарным днём девицу на посад уволок и вместе с нею всю ночь солому утрамбовывал. Спасибо, обошёлся тогда тебе эдакий курьёз без приплода, — и он строго глянул на посеревшего Тараса.

— Вона как! Вот ведь маков цвет! Вот ведь кто моего Потапку с праведного пути сбил! — закричал тут громким криком и нараспев Гаврила Наумович, будто большего и горя нет, чем несвежая невеста. — Зазря, значит, кровинушку в то лето пороли да в солдатах лоб брили! Зазря, выходит, и теперь байстрюков в родовые книги записывать да наследством делиться!

— Ныне всё по-справедливому, — веско заговорил Тарас Опонасович, уже пришедший в себя от лёгкого потрясения жизненным обстоятельством блудливого девичества, — сам Потап Гаврилович рад приплоду и уже с крёстными мамками на дальних отрубах уговаривается о церковном таинстве при рождении чад.

После этих слов, полных родственного азарта и душевного трепета, помещики сцепились. Дрались по-деревенски неуклюже, но хлёстко. Со стороны казалось, что через край горшка выплеснулось скорой опарой давно накипевшее недовольство. Друзей не разнимали с четверть часа, но и ставок на победителя не делали.

— Прекратить семейные разборки! — наконец прикрикнул Серафим Константинович, так как пошли в ход уже и лавки. — Я ещё не всё разъяснил Тарасу Опонасовичу. А дело в том, — и он вплотную приблизился к сипло дышащему господину Пидстуло, — а дело в том, что Афиноген этот документ с вашими фамилиями хотел будущему тестю представить, чтоб ты, Тарас, был посговорчивей со свадьбой да и с приданым не поскупился. А тут Апся не ко времени понесла. И хоть ты её в скит упрятал, но женишок неудалый про бесчестие прознал и на тебя обиделся, за что и выдал вас с потрохами. Передал мне бумаженцию, что в драке у Селифана вырвал, когда того от петли отговаривал за бадейкой браги. Поговорили они тогда крепко, а наутро — Селифан на берёзе, Афиноген под порогом с бумажкой в кулаке, а кругом тишь да гладь. Однако, сейчас вся правда наружу выплыла, а с прибытием Льва Аркадьевича и дело закрыть сподобимся. Не всё ему, делу-то, в розыске быть да столичный департамент тревожить. Верно, господа душегубы, говорю? — и Серафим Константинович с чувством выполненного долга вольно откинулся на казённом стуле.

— Всё по справедливости, — тот час откликнулся и Серафим Константинович, — господам помещикам каторга и навечное поселение в Сибири, а лакею Афиногену тюремный срок за недоносительство. Да и не очень-то великий, если пойдёт свидетелем против свежих колодников. Аз воздам иже еси паки и паки, — простецки и по-народному понятливо подытожил полицмейстер и гаркнул в сторону коридора:- Эй, караул! Введите арестованного Полудуба! Да поживее!

Но на призыв никто не откликнулся. Комната погрузилась в тягостную тишь, мелкопоместные землевладельцы затаились в скорби, и даже мышка более не скреблась в своём гнезде, отойдя, видимо, в мир иной. А в гробовой немоте лишь слышалось скорбное причитание Гаврилы Наумовича, побледневшего со страху всем телом:

— Зело борзо лютуешь, господарь, зело борзо…

Пауза, как в театре на рыночной площади, неприлично затянулась. Однако, совсем скоро всё действо благополучно разрешилось. Дверь в следственную широко раскрылась и ввалившийся в помещение околоточный Влас, едва переведя дыхание, рявкнул:

— Подозреваемый свидетель Афиноген преставился на том же суку, что и друг Селифан.

Это уже попахивало очень плохой пиесой местного театра. Это уже было торжество насмешливой судьбы над напрасным тщением поисков истины человеком. А посему оба высокопоставленных служителя Фемиды и правовых устоев государства, и Лев Аркадьевич, и Серафим Константинович, не сговариваясь, со всех ног бросились к месту происшествия, а, возможно, даже преступления, руководствуясь суровыми указаниями Власа Суконкина. Тараса же Опонасовича и Гаврилу Наумовича уже на ходу велели стражникам запереть на замок в следственной комнате, в спешке не предъявив им обвинения. Да помещики и не мыслили возроптать либо иным несогласием выразить недовольство, понимая, что всё кончено в их отцветшей жизни.

Находиться под следствием по тяжёлой статье дело куда как не лёгкое. И никакого выхода нет, кроме признательного покаяния с одной стороны или самоповешания на помочах либо ремне от порток с другой, пока не отобрали сию малую видимость свободного выбора. Наложением рук всё же легче с жизнью поквитаться, нежели весь остаток земного срока кайлом махать в копях с пудовой гирей не ноге. Да и было бы за кого страдать! Кронпринц, скажем, либо фаворитка царских кровей. Тогда да, тогда есть за что! А то пустой французишка, коих неведомо сколь расплодилось вплоть до Уральских хребтов. Ну и что с того, что был владельцем завалящего, считай, цирка в глухой провинции? Ведь и после него вертихвостки бойко отплясывали в кафешантане до первых морозов, принося немалый доход новому хозяину, пока весь город не забунтовал против балетного распутства и западной цивилизации. Такие невесёлые дела в самый разгар торгов, оптовой торговли хлебом и заготовки фуража!

Так примерно думал Тарас Опонасович Пидстуло, горемычно качая головой в такт настенным ходикам. Шёл уже третий час ночи, как болезные сидели под замком, едва омываемые скорбным светом ущербной луны. И тогда старый хохол решил не играть далее в прятки, а так прямо в глаза и сказал закадычному другу:

— Гаврила, не бери греха на душу, сознайся, как пред аналоем, в смертоубийстве. К чему меня приплетать к грязному делу и силком волочь в крепость? А за это доброе дело мы всем семейством за тебя молиться станем и при любой оказии харч и тканину на посконное платье высылать будем без меры и даром чуть ли не каждый год. А иначе деваться тебе некуда.

— С какой такой стати я коренным пойду, а ты даже в пристёжке пластаться не будешь? Ты убил, ты и сознавайся, пока я молчу, как истинный свидетель. Всё меньше дадут по рогам, — возвысился голосом Гаврила Наумович. — Вона чего удумал, друг ситный! Да чтоб тебе… — далее господин Возгреватый в выражениях не постеснялся, а такой огород нагородил из поганых слов, что иному не отмыться и до Купальского срамного дня. С одного лишь Тараса как с гуся вода.

— Ишь ты, какой налим, — искренне удивлялся он, — голой рукой не ухватишь. А кто ломовой кобылой пёрся к выходу как только свет потух? Да с угрозами, да с рёвом как бугай перед случкой, мол, где наша не пропадала. Вот и укокошил мусье француза прямо у порога канделяброй. Аж хруст по всем углам пошёл. Так-то, брат, не пеняй на зеркало, коли рожа крива. Ты убил, более некому. Бабы-то ещё при свете по нужникам со страху попрятались. Я всё видел, а ты нарочно запамятовал?

— Как не помнить, Опоналсович, — вдруг спокойно подтвердил Гаврила Наумовмч. — Как не помнить про баб? Гопаком скакали через порог! Любо-дорого было посмотреть. Особо Жанетка. И пред судным часом не забудет с того света голым огузком вертеть пред почтеннейшей публикой.

— Так это от профессии, — ударился в знойные воспоминания и Тарас, — как ни говори, а сии искусительницы посильнее бражных дел будут. А какие рукодельницы, вспомнить стыдно при свете дня. Этого у них не отнять, — совсем рассупонился Тарас, — что ручкой, что ножкой, что всем телесным механизмом подыгрывали без понуждения.

— Что верно, то верно, никакого капиталу не жалко, — согласился Гаврила и перешёл без антракта на деловой тон:- Всё правильно, только убил ты, Тарас Опонасович! Я тогда за спичкой отвлёкся, ты один на один со, считай, готовым трупом оставался. Тебе никто не мешал, когда орал, что двум смертям не бывать. Я тогда поверил, что ты на мою и Жанеткину защиту кинулся.

— Нет, Гаврила Наумович! Раз свидетелей нет, а я к убийству не причастный, то и полный ответ тебе держать придётся. Больше-то думать не на кого. Ежели на первых порах, когда бабы в охотку помогали, запутал ты всё следствие, то теперь другой коленкор. Теперь сухари сушить налаживайся. Раз записки от коридорных объявились, а там, глядишь, и другие под присягой соврут, то и мне на их сторону перебираться надо. У меня ещё две дочки на выданье, а при теперешнем раскладе Потапка и в далёкие родственники не сгодиться. Уж Ольгерда Брониславовна расстарается, у неё кроме чухонцев ещё и лапландцы на примете имеются. Тем всё равно чьё потомство, лишь бы работник был хороший. Так что, друг любезный, сознавайся без утайки. А я тебе, если поселение определят не далее Тобольска, рассады какой или семян яровых подошлю под посевную. Будешь как сыр в масле. Ещё к нам торговать овсом нагрянешь, только вряд ли через кордоны каторжанина пропустят. И то ничего, по Забайкалью да на Алтае торг раскинешь, всё какую-никакую полушку заработаешь. А там и всё семейство выпишешь за-ради поголовья сибиряков.

— Не то говоришь, Тарас, — стал вразумлять Гаврила друга, — пока я огонь добывал в номере, ты француза и кончил, Селифан всё видел и правильно в своём письме на это указал. Может за тем же фикусом и порешил маркиза. Где ему более прятаться от твоих угроз?

— Так и ты в том послании числишься! — не отвечая на вопрос, вскричал не стерпев напраслины Тарас Опонасович.

— Я по другому параграфу пойду, по лакейской напраслине. Это мне в отместку за прошлый год. Помнишь. Я его тогда на спор с тобой, при свидетелях и трезвом фельдшере так отходил за нерасторопность, что он с месяц, говорят, правую ногу приволакивал и старческую тугоухость после моих поучений в себе воспитал до срока.

— Было дело, — согласился на это оппонент, — но тут-то и выдал себя с головой, раз знаешь, что за кадкой с растением фикусовым француза убили. Я-то к дереву приглядывался как к укрытию для забав с Жанеткой, а ты место подыскивал для тёмных дел. Вон оно что…

— Чего молотишь, старый пень? Когда около горшков и патефона бегали взапуски француза и впомине не было на нашей территории… — и Гаврила Наумович смолк, поразившись своему нежданному выводу.

— Вот и выходит, что ты убил…

— Или, наоборот, ты…

Дальнейший мирный разговор старых друзей прервался самым нелепым образом. В углу заскреблась чудом ожившая мышь, и это вернуло друзей к действительности и послужило сигналом перехода от слов к делу. Сначала Тарас Опонасович и Гаврила Наумович бились, как гладиаторы, молча, но вековая удаль взяла своё и драка продолжилась в словесном обрамлении исконно русских выражений. Сторонние наблюдатели, в виде сбежавшейся на шум стражи, разговору двух соседей не мешали, громко нахваливая особо приглянувшийся удар ногой куда-нибудь в пах. Но даже они, близко стоящие над схваткой, по выкрикам и угрозам соперников так и не могли определить кто из них жертва, а кто душегуб.

Представление немедля прекратилось, едва в помещение вступили питербургский гость и городской полицмейстер. Вновь прибывшие выглядели весьма несвеже, в грязных сапогах и всякой уличной дрянью на верхней одежде. Однако, оба были полны энергии и воодушевления, словно взявшие след легавые.

— Ну, что скажите, господа хорошие? — жизнерадостно и вроде без умысла вопросил Пушилин, а угнездившись за столом, прибавил, доставая коробку с сигарами: — Закуривайте перед дальней дорогой.

— Не до баловства теперь, — сурово заметил Тарас, вылезая из-под лавки и по-солдатски одёргивая сюртук. — Тут вот какое дело…

— Тут вот какое дело, — мгновенно перебил его Гаврила и споро понёс по буеракам.

А далее, в течение доброго часа мелкопоместные господа поливали грязью один другого с посильным рвением и ото всей души. Собственно каждый из них повторил прежнюю версию событий, но в этом случае как Тарас Опонасович, так и Гаврила Наумович взывали один другого к совести и слёзно просили облегчить душу признанием в убийстве маркиза Жан-Поля де Безмандо. И всё это с вескими доказательствами, словно век свой провели в сыскном отделении или заседателями присяжных судов.

— Будет вам лаяться, — докурив сигару и отдохнув, остановил спорщиков Лев Аркадьевич, — право слово, надоели до смерти! Ступайте по домам да и сидите по своим норам, как мыши. Когда надо позовём, а если разбежитесь в разные стороны, то ответ будет держать родня, как укрыватели преступников государственного значения. Всё ясно?

Казалось, куда яснее? Однако, Тарас с Гаврилой не верили своим ушам и прямо приросли к месту. На помощь бедолагам пришёл полицмейстер Ширяйло:

— Выметайтесь вон! Не подошло ещё время сажать вас на казённые нары. Живите пока вольной птицей да не забывайте прощаться с роднёй каждый божий день, — умело пошутил он под конец напутствия.

Оставшись вдвоём, профессионалы сыскного дела не стали рассуждать о делах своих скорбных.

— А не испить ли нам кофейку? — озаботился Лев Аркадьевич.

— Непременно и с коньячком, — откликнулся Серафим Константинович и кликнул околоточного Власа, чтобы спровадить того в ближайшую кофейню.

После третьей чашки, но уже без кофея, разомлевший столичный гость всё же спросил своего младшего по чину товарища:

— И что вы обо всём этом думаете, дрожайший Серафим Константинович?

— А то и думаю, Лев Аркадьевич, что судя по косвенным доказательствам, этот скот Афиноген повесился самостоятельно, предварительно высадив целую бутыль горькой, точно как и его усопший ранее собрат. Не умеют пить у нас на Русии, как и содержать себя в руках. И никаких, сволочь, следов насилия либо горького полюбовного свидания не оставил. А ведь повесить такого бугая в одиночку не каждому под силу.

— Вот и я о том же, — согласился Пушилин, — самостоятельно руки наложил на себя. Всё сходится. Женитьба на богатом приданом сорвалась, срок за сокрытие улик грозил. А тут и господам помещикам отомстил и с жизнью сквитался. Хотя, какая выгода в этом, ума не приложу! Поверхностно можно всё объяснить по высочайшему начальству, однако по совести, так зыбко всё это и ни в какие рамки не втиснуть. Согласен, отпустили мелкопоместных не зря, должны при ежечасном догляде на какой-нибудь след вывести. Да, задал нам Афиноген задачу, не вовремя преставившись.

— А как докладывать будем в столичный департамент, Лев Аркадьевич? И дёрнула меня нелёгкая поспешить с докладом о доследовании дела…

— О наградном хронометре да о золотом оружии ты думал, раз ворошить старое гнездо принялся. Да ещё и политику приплёл с французским запашком, — рубанул Пушилин.

— Про шпионское гнездо с канканом само собой получилось, для красного словца. Кто же знал, что ваше высокопревосходительство в наши пенаты отрядят? А делать-то что теперь? — уже просительно запел Ширяйло.

— Ждать с моря погоды, — вновь отрубил тайный советник. — Есть у меня и свой расклад этого дела, но хочу всё-таки заручится поддержкой старого друга, чтоб вдругорядь впросак не попасть. Знатный сыскарь, хоть и американец. Мы с ним одну континентальную бутлегерскую корпорацию громили. Так и познакомились сердечно. Сейчас он как раз в Питербурге опытом делится. Ты только моё письмо срочной фельдъегерской почтой оправь. В три-то головы что-либо путное и скумекаем.

— Исполню в наилучшем виде, — Лев Аркадьевич. — А кто таков сей молодец?

— Великий мастер сыскного дела по ту сторону Атлантики. Гроза преступного мира Нат Пинкертон, слыхивал ли?

— Как же, как же! О нём столичные студенты даже книжки сочиняют.

— Ну, это ты хватил шилом патоки! Его подвиги серьёзные литераторы описывают, вроде Давенпорта Гая и Романа Доброго. Почитай на досуге, очень советую, ибо Нат Пинкертон птица весьма высокого полёта, — поднял палец вверх Лев Аркадьевич, сам удивляясь такому неожиданному решению о сотрудничестве с заокеанской знаменитостью.

— Вот спасибо, вот утешил, — рассыпался в благодарностях Серафим Константинович, — прямо гора с плеч, — и добавил с некоторой завистью, но как бы про себя:- Научились в столицах зад прикрывать, если не вышестоящим органом, то заморским фруктом.

— Погоди благодарить, — притормозил полицмейстера Пушилин, разливая остатки коньяка по чашкам, — дело распутаем, тогда и вздохнём полной грудью. Да что говорить! У американца всегда в арсенале имелся полный список неожиданных приёмов допроса и пыток. Вот и будем ждать результата, — и он с удовольствием опрокинул чашечку коньяка с виноградников южного склона горы Арарат.

Вопреки опасениям, Нат Пинкертон незамедлительно откликнулся на просьбу старого товарища. Этот незаурядный в сыскном деле человек любил тупиковые ситуации ближних, поэтому не успел Лев Аркадьевич насладиться всем репертуаром местного театра, как по первому снежку прикатил в розвальнях сам знатный американец. И тот же час с новой силой закипела сыскная работа в уездном городе Ссыквтыктвар во глубине медвежьей Русии.

Первые три дня Нат внимательно вникал в выводы русийских маститых сыщиков и рапорты околоточного Власа Суконкина, всем своим видом не выказывая, однако, радости от услышанного и прочитанного. Следующие два дня он провёл подле облюбованной висельниками берёзы и на квартирах вышеозначенных самоубийц, где при помощи лупы исследовал каждый дюйм жилого пространства, что-то при этом занося в записную книжку химическим карандашом и собирая разную дрянь с пола в отдельный кулёк фабричного производства. Почти те же самые действия он произвёл в местах разгула и трагедии на постоялом дворе, благо эти номера с той самой поры не занимали постояльцы в силу консервативности взглядов и провинциального суеверия. Следующие четверо суток Пинкертон пил горькую в обществе Льва Аркадьевича и Серафима Константиновича, ругал американский конгресс за неведомую на Русии поправку к конституции и приглашал к себе в номер дам полусвета для консультаций по феминистскому движению и правам человека. По окончанию светских каникул заморский гость безо всякого сопровождения со стороны властей, а токмо в обществе почтового ямщика и личного толмача отправился в гости к господам Пидстуло и Возгреватому для личного тесного знакомства. Возвернулся американец через неделю в несколько потрёпанном виде, но полный боевого задора. Сутки рассказывал всем желающим сыскного отделения о хлебосольстве помещиков, банях по-чёрному, квасных брагах и сенных девках по выбору. Засим цельную седьмицу приводил себя и свои записи в порядок, вечерами посещая театр и кордебалет на репетициях. Словом, вёл полнокровную жизнь, ничем не гнушаясь. А перед самой распутицей, когда дороги превращаются в направление движения, сыщик международного значения неожиданно отбыл через Питербург в свою хвалёную Америку ловить гангстеров и иных нарушителей сухого закона. Уезжая, он пообщался тет-а-тет со Львом Аркадьевичем Пушилиным, поцеловал в лоб Серафима Константиновича Ширяйло и, кутаясь в медвежью полость, душевно сказал:

— Господа, я собрал достаточный материал для проведения скрупулёзного расследования в тишине своего кабинета. Но мне необходимо время, чтобы сделать правильные выводы, провести химическую экспертизу добытых образцов и познакомиться с историей Русии. Ждите от меня письменных известий и уповайте на бога.

С тем и отбыл восвояси, как и не бывало, положив тем самым начало неофициальному расследованию злодеяния…

Литературно засвидетельствовано штабным писарем Слюсаренко Афромеем Ефграфовичем на основе воспоминаний в кругу семьи околоточного Суконкина Власа, списанного подчистую со службы Царю и Отечеству, ввиду перенесённой на ногах инфлюэнцы, сразу же после отбытия тайного советника Пушилина в Питербург.

5

Первая весточка от Ната Пинкертона нашла Льва Аркадьевича Пушилина уже в Питербурге через месяц после его командировки в Ссыквтыктвар. Это была небольшая деловая записка, пришедшая дипломатической почтой и ничего конкретно не сообщавшая о расследовании известного дела. В скупых словах Нат свидетельствовал о вечной дружбе с русским сыщиком, жаловался на засилие гангстеров в Чикаго, но обещал вплотную заняться ярморочным делом Пушилина сразу же после систематизации своих записей, досконального изучения собранных слухов обывателей, доносов свидетелей и получения химических анализов с места преступления из криминалистических лабораторий Бостона. Попутно американец доверительно сообщал, что по пути в Штаты, он останавливался в Париже, где разыскал на театре господина Зольдаттена известных нам Жаннетту и Жоржету. Зрелые девицы к тому времени уже вышли в тираж, на большой сцене не выступали, а подвизались в закулисье в качестве наставниц более молодых дарований, приватно обслуживая лишь случайных клиентов с фермерских хозяйств и угольных шахт. Тем не менее, опрос артисток продлился не один день с переменным успехом. И всё же бывшие балерины поведали много чего интересного и практически показали себя с наилучшей стороны. Даже Боб Руланд, педантичный помощник Пинкертона, остался визитом к дамам сносно доволен и полон приятных воспоминаний. Однако, ничего значимого артистки так и не сообщили, сославшись на слабую девичью память в запойные периоды гастролей по белу свету. Заканчивалась записка в заверении глубочайшего почтения ко Льву Аркадьевичу и Серафиму Константиновичу, а так же в незыблемой уверенности скорейшего завершения подотчётного расследования, не менее запутанного и жуткого, нежели Баскервильское дело Шерлока Холмса. Вот так прямо и высказался доктор Ватсон в своей заметке «Русичи идут» на страницах лондонской «Санди таймс». Газета и несколько фотоснимков с красотами Лондона, где побывал Нат по приглашению Шерлока, прилагались дополнительно.

На Фомину неделю, а не то и перед самым заговеньем, получил Лев Аркадьевич приватный пакет простым почтовым отправлением из Америки в Питербург. Пакет содержал в себе подробный отчёт Ната Пинкертона о проделанной работе со всеми надлежащими выводами и пожеланиями. Бумаги были писаны разборчивым почерком и на русском языке. По секретным водяным знакам Пушилин сразу понял, что документ был исполнен под диктовку Ната кем-то из приближённых к нему эмигрантов первой уголовной волны. Поэтому текст читался легко и знакомо, без эпистолярных излишеств и строго в рамках начального обучения церковно-приходских школ. Благородный Пинкертон специально высылал письмо в русском толковании, дабы не утомлять почтовых работников Русии поисками грамотных переводчиков при перлюстрации частной переписки. Хотя, если смотреть правде в лицо, ярморочное дело уездного городка давно потеряло актуальность и вряд ли заинтересовало бы даже провинциальные газеты и другие подписные листы по сбору средств нищим в домах призрения и обездоленным острожным сидельцам.

И вот сейчас, потягивая херес и пыхтя сигарой, Лев Аркадьевич Пушилин с удовольствием зачитывал весточку от заокеанского друга своему, можно сказать, боевому товарищу Серафиму Константиновичу Ширяйло, заглянувшего на огонёк в Питербурге по пути из родного города в Карловы Вары для излечения супруги от мигрени на тамошних лечебных водах.

— Вот послушайте, Серафим Крнстантинович, — с видимым удовольствием говорил генерал-аншеф, разворачивая уже протёршийся на сгибах лист бумаги, — хотя раскрытие тайны преступления в вашем городе уже не имеет какого-либо для нас с вами практического значения, но будет весьма пользительно послушать рассуждения нашего заморского коллеги о расследовании дела. И весьма советую обратить внимание на стиль изложения. Ах, каковы язык и орфография! Ничуть не хуже нашего критика Виссариона Белинского либо историографа Ивана Лажечникова! Внимайте же с наслаждением, особенно начало, — и он побежал глазами по строчкам, кои знал почти наизусть:

— «Разлюбезный брат наш! Во-первых строках своего письма сообщаю, что жив и здоров, чего и вам желаю. У нас всё хорошо и каждый на своём месте при своих интересах. Кто по эту сторону закона, кто по ту. А сидим мы тут зря, потому как никакого равноправия в Америке не было и нет, а одна итальянская мафия и у каждого свой Аль Капон. А чтоб открыть собственное дело от Москвы до Вашингтона через Одессу требуются такие связи, что никаких денег не хватит даже у Бени с Молдаванки. И если кто читает это предостережение, то не стремитесь в миллионщики за океаном, а развивайте своё дело на месте вглубь и вширь не только вооружённой рукой, но посредством продажного чиновника либо бабы первой категории…»

— На этом, собственно, вступительное слово заканчивается, — стал разъяснять суть опешившему слушателю Лев Аркадьевич, — и сразу видно, что загрустивший писарь нёс отсебятину, не найдя своей колеи в краю равных возможностей для процветания. Далее послание писано другим человеком с твёрдым почерком. Сразу видно, что новый автор кой чего достиг на своём поприще, но не прыгнул выше подневольного исполнителя чужой воли. Тем не менее, мысль излагает по сути, не разбрасываясь по пустякам.

И далее тайный советник продолжил занимательное чтение:

— «Дрожайший Лев Аркадьевич! Вспоминая наши случайные встречи и оглядываясь на пройденный совместный путь, я не могу не восхищаться присущей вам сыскной интуицией и мёртвой хваткой за горло уголовного элемента. Я всегда отдавал должное вашей природной проницательности и полёту аналитической мысли. Но в какие бы тюремные дебри вас не заносило, опуская на самое дно криминального болота, вы всегда высоко несли знамя не только своего полицейского департамента, но и всей юриспруденции государства, не опускаясь до подтасовки фактов ради Анны на шею или Первозванного в петлицу. Вы свято охраняли интересы сыскной гвардии государства и, как зеницу ока, берегли честь мундира, чего бы это ни стоило, как вам, так и Отечеству! Поэтому я нисколько не был удивлён вашим приватным смелым выводам по делу трагической гибели французского подданного маркиза Жана-Поля де Безмандо, владельца частного балетного коллектива, гастролирующего по просторам великой Русии. Да, именно трагического несчастного случая с хозяином варьете на постоялом дворе уездного города Ссыквтыктвар. И вы это ещё в самом начале следствия года два тому назад убедительно доказали своему высокому начальству. А что до последующих доследований, то эта излишняя работа, как мы знаем, была проведена более формально, нежели с практической пользой, под явным нажимом французской миссии в Питербурге и клеветы ваших завистников и неприятелей из окружения Государя. Поэтому вас не забудут ни столица, ни, что более вероятно, провинция, памятуя, как несгибаемого радетеля за всеобщую справедливость и непреложную истину.

Однако, говоря конфиденциально и без оглашения в прессе, могу с полным основанием подтвердить ваше предположение о том, что в преступлениях повинен нижний полицейский чин околоточный Влас Копёнкин. Этот оборотень в погонах чуть было кучно не наклал несмываемое пятно позора на всю сыскную полицию Русии. До каких пределов низости может пасть человек ради побочного приработка! Ради нескольких ассигнаций крупного достоинства! Ради лишнего куска масла на корку хлеба!

Согласно вопросу основ древне-римской юриспруденции «Куй продэст?», то есть «Кому это выгодно?», я начал ковать нашу победу с допроса известного нам лица. И уже на третьей серьёзной беседе с директором-распорядителем театра варьете, а фактически его теперешним хозяином, немецким азиатом господином Насрулло Абрамовичем Зольдаттен, выяснилось, что Власа не пришлось долго уламывать и склонять на совершение убийства маркиза Безмандо. Едва заслышав о солидном вознаграждении, он не только согласился на лишение жизни незнакомого человека, но и сыскал себе напарника в лице коридорного Селифана, вечно хмельного, но жадного до денег мужика. Как мне рассказал сам околоточный при более тесном знакомстве у него на квартире, сей представитель обслуживающего персонала отеля заманил француза, вызвав у того дикий припадок ревности непристойными намёками в отношении пассий маркиза, в номер помещика Пидстуло, где и свёл его с пьяной компанией кавалеров и вертихвосток от шансона. А когда вся компания пришла в замешательство, Селифан не только под шумок и в темноте уволок маркиза за фикус, но и укокошил его ударом кистеня в висок. Однако это полная и ничем не прикрытая ложь Власа, ибо, несмотря на звероподобный облик, Селифан слыл в среде себе подобных трусливой скотиной, падкой до лёгкой наживы. Его задача была выманить клиента на постоялый двор и затащить несчастного любым способом в укромное место прямо в лапы неумолимого монстра. То есть, за тот самый фикус в коридоре, где и таился Влас с кистенём. А после расправы последнего над французом, перетащить бездыханное тело назад в номер и поднять шум. И всё потому, как показал Влас с третьей попытки откровенного разговора, что коридорный настолько был слаб духом, но твёрд в веровании, что даже таракана обходил стороной, считая и его божьим промыслом. А о самостоятельном умерщвлении человека даже за большие деньги не могло быть и речи. Собственно, его задача ограничивалась вовлечением француза в конфликт с весёлым квартетом на постоялом дворе и организацией полной паники уже после убийства маркиза околоточным Власом. А за это ему была обещана весомая, как мы говорили ранее, сумма компенсации за содействие. Однако, Селифана погубила непомерная алчность и тупость. Не требуй он лишнего у прижимистого Власа, не вымогай ретивым шантажом побочную копейку и не грози анонимными доносами, коридорный бы и по сию пору здравствовал на этом свете как живой. А тут ещё и другу Афиногену поведал о своём подвиге, чтобы воздействовать на Власа уже с удвоенной силой. Однако, околоточный, учуяв двойную угрозу со стороны коридорных подельников, переманил-таки сотоварища на свою сторону, пообещав Афиногену достойный куш после совместной ликвидации лишнего свидетеля. И с обличительной запиской, основой лишнего приработка, новые друзья верно всё рассчитали. Афиноген легко согласился на фальшивку, так как пылал к Тарасу местью за попранную к Апраксии любовь. Тем более, что Селифан после себя никаких письменных свидетельств сроду не оставлял, расписываясь во всех бумагах грифельным крестом. И тут для шантажа помещиков было обширное поле деятельности. А потому, уже по собственной воле, Афиноген приплёл и Гаврилу Наумовича. Так сказать, для увеличения лично своего возможного капитала при выкупе помещиками фальшивого доноса. Кстати, он единственный, кто наложил на себя руки самостоятельно. Но не из-за мук совести или каких-либо картёжных долгов, а простого ограбления кассы постоялого двора, что может подтвердить хозяин заведения Мокей Скородум, заставший коридорного на месте преступления и обещавший Афиногену вечную каторгу. К тому же, неудачливого грабителя часто прихватывал родимец и в винном угаре он не ведал, что творил. Бывало, травился, вешался и кидался в омут с головой по пять раз на неделе, но, как правило, при свидетелях. А тут у него осечка вышла. Так и ушёл из жизни по воле белой горячки.

А что до пьяной оргии помещиков, так это старая русийская забава. Веселиться с бабами до упадка сил, а отвечать же за содеянное уже без должного энтузиазма и правдивости. Лишь бы следствие запутать до невозможного предела, как с тем злосчастным фикусом, что не раз всплывал в показаниях! Ведь вся нетрезвая компания видела, как коридорный выбивал свечку из рук Жоржеты и волок маркиза за пресловутое растение в кадке для приватного разговора прямо под тяжёлую руку Власа. Но никто не подумал вступиться за несчастного хозяина варьете. Всем была выгодна смерть француза. Кому из-за денег, кому ради умолчания фактов разврата, а кому и за-ради дальнейшего продвижения по театральной лестнице вверх. Об этом мне в порыве откровения, не боясь последствий и особенно вашего, досточтимый сэр, преследования, поведали не только Тарас с Гаврилой, но и театральные дамы Парижских подмостков Жаннетта с Жоржеттой. Вся эта развесёлая камарилья, не особо искусно, но полностью вводившая следственный аппарат уезда в умственное замешательство, кстати говоря, так и оставалась полностью уверена, что их избавитель от нашествия французского супостата, а заодно и его убийцей был не кто иной, как Селифан. Тем более, что в коридоре развесёлого заведения, освещаемого лишь двумя фонарями «Летучая мышь» у входной двери, не много удалось бы разглядеть и более трезвому человеку, нежели целой компании в изрядном подпитии. Поэтому мы согласны с вашими первоначальными выводами, дорогой Лев Аркадьевич, что нечего копаться в этом ясном для нас деле, когда честь мундира превыше всего! И даже великий Шерлок Холмс, с которым накоротке я встретился в Лондоне, легко раскрыв убийство француза на основе моих записок и своего дедуктивного метода, заметил, что не следует подавать повода обывателю для сомнений в действиях полиции и частного сыска, которые всегда лояльны государству, а потому непогрешимы ни с какого бока.

Засим, остаюсь верным вашим почитателем — Нат Пинкертон. Поклон от белого лица до сырой земли и жду ответа, как соловей лета. Писал со слов Наталея Пинкертонова Харитон Гадофф», — было приписано второпях прежней рукой. Видимо, начинавший письмо прислуживающий сыщику клерк русийского происхождения, прямо-таки жаждал остаться в анналах этого уголовного расследования и, отправляя почту, дописал от себя как начало письма, так и его конец.

— Нутес, и каково ваше мнение, уважаемый Серафим Аркадьевич? — вопросил тайный советник, складывая письмо по старым изгибам и пряча его в конверт.

— Что и следовало ожидать, Лев Аркадьевич. Полная международная поддержка наших выводов. Теперь-то уже никакая либеральная миссия не осмелится ворошить старое дело или подвергать сомнению выводы трансконтинентальных умов сыска.

— Естественно, полковник. Однако, смею заметить, что работа с живым подследственным материалом в Америке поставлена поистине на славу.

— Да, Лев Аркадьевич, хотя заплечных дел мастера имеются и у нас, смею вас заверить. Но вы-то догадались о причастности Власа к преступлению, видимо, по следам крови и отпечаткам сапог околоточного за тем развесистым деревом в конце коридора? Не зря полдня провели возле места преступления.

— Отнюдь, Серафим Аркадьевич, от общего к частному, как гласят основы дедуктивного метода. Влас, чтобы не быть стеснённым в движениях, шашку свою пристроил возле вашего фикуса, минуя уставные требования, по всегдашней своей привычке и попустительстве начальствующего состава. А она возьми да и завались за кадку. Я её всем кагалом постоялого двора с места сдвигал, доставая оружие.

— Да ведь Копёнкин всегда при шашке на службе появлялся, — защищаясь выдавил полицмейстер.

— Что до оружия, найденного мною, то оно на портупее было помечено личным вензелем Власа Копёнкина. А на вашей ярмарке не то что сабельку, но и мортирку прикупить при случае можно, — назидательно молвил Пушилин.

— Это верно, — тут же согласился Ширяйло и добавил доверительно:- Оченно правильно, что вы тогда этой находке ходу не дали. Иначе не сносить бы мне головы за служебные упущения.

— Зачем же сор из избы по своим же углам перекладывать? Слава богу, завершили дело без сотрясений основ сыскного дела. Даже вас, Серафим Константинович, мы не беспокоили известием о разного рода предположениях, не то что подвластный вам сыскной отдел! — и Лев Константинович со значением смерил взглядом полковника Ширяйло, как лишнего свидетеля при скользком деле.

И господа сыщики с чувством выполненного долга открыли новую бутылку шампанского от мадам Клико и самозабвенно предались дегустации игристого напитка…

Выписка из Уложения о доблестях и славы воинства: Раздел № 1… «Честь мундира премного более превосходяща зова крови и пощажения живота своего»…