Оглавление

Книга первая: Красный рассвет

Мы летели навстречу новому дню. Красному рассвету. Никто не предупредил, что рассвет может быть не началом, а диагнозом. Что красный — это не цвет надежды, а цвет той ржавчины, что уже

разъедала нас изнутри.

Из черновиков Картера

ПРОЛОГ: БОЛЬШАЯ КАТАСТРОФА

Много лет назад будущее закончилось. Не со взрывом, а с долгим прощальным выходом. Великим Опустошением назвали потом эту эпоху — долгую, мучительную агонию целого мира.

Это не был удар. Это был разлом. Планетарный пожар переплавил географию: гранитные щиты материков осели в шлаковые поля, взбесившиеся океаны поглотили прибрежные города, оставив на поверхности лишь ржавые остовы небоскрёбов-надгробий. Плодородная почва обратилась в

ядовитую пыль, выжигавшую лёгкие. Реки стали мутными потоками, где рыба дохла, едва коснувшись поверхности. Запасы пресной воды иссякали быстрее последних искр надежды.

За голодом пришла тишина. Безмолвный убийца — всепоглощающее отчаяние. Оно не требовало оружия. Оно гасило свет сначала в окнах, а после — в глазах. Смех больше не звенел на улицах.

Радость стала шёпотом из другого времени. Мир покрылся пеплом, сквозь который не пробивался ни один живой цвет.

Исчезли не только люди.

Смолкли звуки, из которых прежде складывалось утро человечества. Больше не звенели ложечки в кофейнях.

Не шуршали утренние газеты.

Не щёлкали замки булочных, из которых когда-то тянуло дурманящим запахом свежего хлеба. Перестали скрипеть качели на пустых детских площадках.

Исчезли споры о политике и спешка на первую электричку.

Тишина стала абсолютной — не от отсутствия шума, а от отсутствия жизни в этом шуме.

Время остановилось. Его единственным мерилом стал счёт дней до следующего катаклизма. Началась эпоха, где каждый выживал в одиночку.

И тогда остатки государств и корпораций, отринув распри, начали гонку. Последнюю. Проект

«Красный рассвет» стал не просто амбицией — он стал отчаянной молитвой умирающей

цивилизации. Марс — далёкая красная точка — должен был превратиться в новый дом. Или в братскую могилу.

Корабли с гордыми именами — «Эхо Земли», «Икар», «Феникс», «Кеплер» — один за другим растворялись в охряной мгле марсианского неба. Связь с ними обрывалась треском статики или, что гораздо хуже, зловещим молчанием.

Были те, кто погибал с криком. Как «Икар». Его последняя запись до сих пор хранится в архивах: вой аварийных сирен, скрежет разрывающегося корпуса и за минуту до конца — тихий, совершенно спокойный голос капитана: «Простите нас. Не вышло».

А были те, кто просто исчезал. «Эхо Земли» выходило на связь по расписанию ещё три недели после того, как замолчала Земля. Корабль автоматически отправлял безупречные отчёты в пустоту, пока его батареи не умерли.

Человеческие драмы — героизм, отчаяние, молитва — разыгрывались в безвоздушном театре, где не было зрителей. Космос оставался безразличен. Ему было всё равно, станет ли Марс колыбелью или братской могилой.

Но тишина — та самая, что сожрала Землю, — споткнулась о человеческую ярость. О нежелание превращаться в пепел.

Картер нажал клавишу, прерывая запись архива. Гул систем жизнеобеспечения — единственный звук, доказывавший, что будущее всё же наступило, пусть и в железной коробке посреди красной пустыни. Он подошел к иллюминатору. Там, за тонким слоем бронестекла, бушевала пылевая буря, скрывая горизонт.

Настало время перестать вспоминать о том, как всё закончилось. Пора было решать, как это будет продолжаться.

Ярость — вот что на самом деле зажигает рассветы. И сегодня его очередь.

Выживание оказалось не в силе, а в умении сохранить диссонанс живого сердца в сердце ледяной пустоты. И в ярости — вопреки всему. Ярости, которая однажды должна будет зажечь красный

рассвет.

Глава 1. Алекс

«Папочка, они улетают к звёздам?»

Голосок Лилы был тонким, как тот самый ледок на лужах в её детских воспоминаниях. Алекс, не отвечая, крепче прижал к себе дочь, заслоняя от воя в руинах. На экране планшета, который он когда-то выломал из закоченевших пальцев — мертвецам имущество ни к чему, — пульсировал маяк «Ковчега-7». Ровный, наглый сигнал в эфире, где царили лишь треск да вой.

Отблеск падал на лицо Лилы. В её зрачках, расширенных болезнью, плясали не руины их убежища, а синие цифры обратного отсчёта. Для неё — чудо. Для него — грабёж. Каждый такой корабль забирал с собой глоток воздуха, каплю воды, украденные у его дочери.

«Они улетают от нас», — хрипло выдавил он.

Она не спорила. Только глубже зарылась в его истёртый свитер. Через несколько минут дыхание стало тяжёлым и ровным — она уснула, унося в сон голубые отблески чужого праздника.

Алекс осторожно уложил её, накрыв всем, что было. Его пальцы машинально потянулись к шву плаща, нащупав под тканью жёсткий прямоугольник.

Пропуск уровня «Омега». Не карточка — улика. На ней — не его фото, а схема. Система замкнутого цикла жизнеобеспечения «Ковчега» третьего поколения. Его схема. Его подпись. Его детище, улетевшее к звёздам за десять лет до того, как мир сжёг себя в Великих Пожарах.

Он не был просто жертвой. Он был архитектором. Тот, кто сейчас делил последние капли с дочерью, когда-то обеспечивал вечную воду для избранных.

Его прервал тихий стон. Лила повернулась, и в свете гаснущего экрана он увидел её лицо. Щёки горели. Он прикоснулся ко лбу — кожа пылала жаром. Инфекция. В мире, без врачей и лекарств, это был приговор. У него не было даже антибиотиков. Только вода. И её не было.

Он схватил флягу. Она была пуста и легка, как пустая надежда. Вчера он отдал Лиле последнее, солгав, что пил у источника.

Найти воду. Сегодня. Иначе…

Мысль отказалась додумываться. Он натянул плащ, взял пустую флягу и монтировку. На пороге обернулся.

«Пап?» — её голос был тихим и слабым.

«Я скоро. Обещаю».

Она кивнула, с трудом приоткрыв веки. В её взгляде не было детского страха. Было понимание. Это ранило больнее всего.

Город встретил его могильным молчанием. Цель была одна — старая водонапорная башня на окраине. Слухи упорно твердили, что там ещё есть конденсат. Путь лежал через зону «Цербера». Территорию банды, для которой литр воды стоил дешевле пули, но дороже жизни.

Алекс двигался осторожно, как призрак, становясь частью тени, частью обломков. Он думал о ритме: шаг-пауза-прислушаться. В этом мертвом мире, выживали только параноики.

Башня возвышалась ржавым надгробием. Люк был завален, но у основания, в глубокой трещине, сочилась влага. Не источник — скупая подачка руин. Алекс приник к бетону, подставляя флягу. Каждая капля рождалась мучительно долго, прежде чем сорваться и глухо ударить в горлышко. Секунды растягивались в вечность.

Когда в фляге набралось на три глотка, он услышал шаги. Грубые, неспешные. И смех.

Алекс вжался в выемку, затаился. Сердце колотилось так, что, казалось, эхо разнесёт все руины. В двух шагах прошли трое. Один волочил за собой по щебню что-то тяжёлое и мягкое.

«…пайки подрежут со среды, — хрипел один. — Значит, надо брать своё сегодня».

Они прошли, не оглянувшись. Не увидели.

Только когда их шаги растворились в тишине, Алекс позволил себе выдохнуть. Он не выиграл. Он просто не проиграл. На сегодня.

Он вернулся затемно. Лила металась в бреду. Он приподнял её, поднёс флягу к потрескавшимся губам.

«Пей, малышка. Всё будет хорошо».

Она сделала несколько жадных, но слабых глотков, не открывая глаз, и снова погрузилась в тяжёлый сон. Он вытер ей лицо краем рукава. Сегодня они выжили.

Спускаясь на пол у её постели, Алекс прислонился спиной к стене. В кармане его пальцы снова нащупали жёсткий угол пропуска. Раньше этот клочок был символом вины. Теперь он чувствовал в нём нечто иное.

Он знал каждую трубку, каждый клапан, каждый алгоритм систем «Ковчега». Он создал их безупречными. Но он же и лучше всех знал: безупречных систем не бывает. В каждой есть аварийный люк. Неучтённая переменная. Слабое звено.

Он посмотрел на горящие щёки дочери, на пустую флягу, на пепел за окном.

Идея оформилась внезапно, ясная и безумная. Нельзя украсть у «Ковчега» воду или воздух. Но можно взломать его. Взломать систему, которую он сам и построил.

Он не был просто отцом, борющимся за выживание. Он был инженером, которого загнали в угол. А это самое опасное существо во вселенной. Потому что он не взывает к небесам. Он ищет уязвимость в системе.

Алекс достал пропуск. В тусклом свете он разглядывал знакомые линии. Это была не ностальгия. Это была разведка. Первый шаг к дерзости, которая или спасёт Лилу, или похоронит их обоих.

Завтра он начнёт искать слабину в броне того мира, который построил сам.

Глава 2. Картер

На Марсе не было ветра. Была пыль. Она скрежетала на зубах, впивалась под резинки защитных очков, оставляя на губах горький, ржавый привкус железа.

Майор Картер Делан стоял у иллюминатора купола «Первозданный», размазывая пальцем рыжий налёт на стекле, словно пытался стереть саму тоску планеты. Пыль. Её было так много, что иногда ему снилось невозможное — густая, сочная зелень леса после дождя. Запах прелой листвы, хвои и сырой земли. Он стоял там, на краю соснового бора, в далёкой теперь Канаде, и не думал, что спустя годы запах обычной плесени станет для него заветной, недостижимой мечтой.

Но он просыпался, и во рту снова был лишь привкус ржавчины и мела.

Планета задыхалась– ее предсмертный хрип… душит нас, не дожидаясь, пока кислород окончательно иссякнет. Лучше б мы сгорели в атмосфере. Чем видеть эту медленную агонию.

«Ковчег-7» должен был принести семена, фильтры и новую кровь для их медленного вымирания. Картер чувствовал: каждый такой корабль — не подарок, а квитанция. Расписка в том, что Земля в очередной раз списала группу людей в расход. Они были не колонистами, а живыми напоминаниями об этой сделке.

Спасение было мифом. Существовала лишь отсрочка, купленная чужими смертями, и её время истекало с каждым вдохом разреженного воздуха.

За его спиной пищала система рециркуляции, выжимая из марсианского воздуха последние крупицы кислорода. Дверь шлюза открылась, и внутрь ввалился техник в запылённом скафандре.

— Майор, фильтры на блоке «А» почти мертвы. Если не получим новые…

— Получим, — отрезал Картер, не оборачиваясь. — «Ковчег-7» на подлете, стыковка через двенадцать часов.

Техник кивнул, но в его глазах читалось то же, что и у всех: «А если нет?».

Картер отвернулся к иллюминатору. Он не мог позволить себе сомневаться. Не сейчас.

Марс должен был стать новым ковчегом — и он им стал. Корабль Картера, «Тихий страж», был пятым по счёту и первым, чья посадка не закончилась огненным шаром.

Они нашли не новую Землю. Они нашли красный ад.

Он видел их во снах — лица изнеможденные, полные надежды и страха, тянущиеся к нему сквозь звездную пыль. Они молили о помощи. Каждое утро он просыпался с тяжелым грузом на сердце с ощущением что предал их.

Из пятисот первопроходцев его миссии в живых осталось тридцать семь. Картер помнил имена всех, кого похоронил в красном песке. Сара, инженер-гидролог. Дома она выращивала орхидеи в крошечной оранжерее на балконе. Здесь её тело нашли у треснувшего бака — она пыталась залатать течь голыми руками, и её пальцы вмёрзли в ледяную жижу из воды и марсианской глины.

Джейкоб, пилот. Он мог часами рассказывать о созвездиях, а на Земле оставил жену и трёхлетнюю дочь. Его скафандр лопнул во время бури. Когда нашли, песок забил не только лёгкие, но и полуоткрытые глаза, будто он до последнего всматривался в небо, которое его убило.

Картер сжал кулаки.

Он привёз их сюда. Обещал новый мир. А дал — могилы.

Сначала — одну, личную и тихую, на Земле. Теперь — десятки, громких и красных, на Марсе.

Он стал профессионалом. Профессионалом по потере.

Первая колония на Марсе –насмешка над мечтами фантастов. Не сияющий город под куполами, а кучка полузакопанных модулей, сцепившихся друг с другом как утопающие, хватающиеся за соломинки.

Купол «Первозданный», когда-то символ начала эры, теперь — ржавый гроб.

Там, на Земле, это называют «Красным рассветом». Символ надежды. Для Картера это была кровь его людей, впитавшаяся в реголит. Если «Ковчег-7» не прилетит… они станут следующей сноской в отчёте, очередной «неизбежной потерей».

Он чувствовал это кожей, покрытой шрамами от радиации и безысходности. Эти модули — не дома, а капсулы времени, набитые отчаянием. В каждой заклёпке — призраки тех, кто не дождался.

Иногда Картер обходил «Периферию» — так они называли свой лагерь в шутку, давно ставшую правдой. Он шёл мимо модулей, наспех сваренных из обшивки разбитых кораблей. Смотрел, как бледные побеги картофеля отчаянно цепляются за ядовитый реголит. Это и был их дом. Не великая колония, а памятник забвению. Здесь они не строили будущее — они донашивали прошлое.

Он останавливался у иллюминатора. За стеклом бушевал бескрайний, равнодушный ад. «Красный рассвет» … На Земле в этом слове видели триумф. А для них, застрявших на краю мира, каждый новый день был лишь отсрочкой приговора.

Они не были героями-первопроходцами. Они были живым упрёком. Призраками, которые почему-то ещё дышали, доедая консервы, которых не хватило тем, кого они зарыли в красный песок.

Картер поднял глаза к мерцающему небу, где должна была появиться точка «Ковчега». Он смотрел туда давно уже не ради мечты. Он ждал не спасения.

Он ждал доказательства.

Доказательства того, что Земля окончательно забыла о них — и тогда можно будет, наконец, перестать цепляться. Или доказательства того, что она что-то пришлёт — и тогда можно будет ненавидеть её с новой силой, за этот дразнящий глоток отсрочки. Любого финала — лишь бы это бесконечное ожидание наконец прекратилось.

Чтобы красная пыль перестала быть тюрьмой и стала просто пылью. Чтобы все призраки, наконец, обрели покой. И он вместе с ними.

Глава 3. Зима полярных шапок

Прошло двенадцать часов. «Ковчег-7» не появился. Прошло еще шесть.

На Марсе, в багровой мгле, тридцать семь уцелевших теснились внутри купола «Первозданный». Каждое дыхание было кражей. Каждая капля воды — молитвой. Каждый грамм продовольствия исчезал, как надежда в марсианских песках.

Майор Картер стоял у пульта. Лицо, изборождённое годами и горечью, было маской. Но под ней — тихий ужас, что сжимал горло тугой пружиной.

Сколько ещё? Три цикла регенерации? А если «Ковчег-7»… не придёт?

Он сжал кулаки. Грань между жизнью и смертью здесь была не нитью. Плёнкой. Хрупкой, как лёд на щеке скафандра. Чуть дунь — и порвётся.

Рядом, прислонившись к холодной стене, стояла Ева Реджинальд. Бывший ведущий анестезиолог-реаниматолог из Королевской больницы в Лондоне. Её специализацией была медицина экстремальных сред — подготовка и сопровождение астронавтов для долгих миссий. Она убаюкивала их к гибернации и будила у новых миров, свято веря в безупречность протоколов. Теперь же её мягкий голос и усталый, но тёплый взгляд оставались опорой для колонистов даже в самые беспросветные дни. Она ухаживала за больными — тихо, упорно, словно жрица у забытого алтаря, пытаясь искупить ту, старую веру в стерильность решений.

Но по ночам её изводил один и тот же шёпот: «Виновата. Виновата. Виновата…». Те, кто уснул в марсианской пыли, не давали ей покоя. Особенно молодой пилот Майлз. Она до сих пор чувствовала под пальцами прохладу его кожи, проверяя катетер. «Стабильно по всем параметрам», — сказала она тогда. Эти слова стали эпитафией. Она уложила его спать, доверившись зелёным индикаторам, а разбудить не смогла. Её алгоритмы промолчали о микротрещине в системе, и капсула открылась, чтобы выпустить лишь тихий, чужой холод разлагающегося тела.

Слишком простая и страшная арифметика: она дышит, а они — нет.

Именно Ева была тем слабым, дрожащим светом, который не давал вере угаснуть окончательно.

В углу, склонившись над вскрытой панелью, бился Лиам Чжоу. Вундеркинд-робототехник, на Земле собиравший из хлама дронов, которые мониторили загрязнение океана. Его взяли в миссию не за оценки, а за способность заставить работать что угодно. Его отец, старый докер из Шанхая, гордился им, но на прощание, стиснув зубы, сказал лишь: «Ты там, наверху, не забудь, из какого дерьма мы все вылезли». Теперь, посреди марсианской пыли, это «дерьмо» казалось ему раем. Руки молодого инженера дрожали от истощения, но в глазах горело упрямое, почти лихорадочное пламя.

обрывков кабеля и голого упрямства.

Марсианская зима была тише смерти. На Земле зима — время снов и укрытий. Здесь она была приговором, вынесенным ледяным дыханием космоса. Температура за куполом падала до ста двадцати пяти ниже нуля. Металлокаркас «Первозданного» скрипел и сжимался, будто в предсмертной судороге. Каждый такой стон заставлял содрогаться сердца тридцати семи его обитателей. Этот звук стал частью их быта — привычный, как кашель умирающего.

Внутри не было спасения. «Первозданный» не был городом будущего. Он был жалкой, израненной скорлупой. Основные модули, сцепившись в кольцо, напоминали перекрученный кишечник гигантского металлического зверя. Стены не блестели. Они были изрубцованы царапинами инструментов, шрамами сварки, ржавыми подтёками конденсата.

Освещение — тусклые полосы дрожащего света. Они мигали, будто сомневаясь, стоит ли освещать этот мир.

Запах здесь был особенным: едкая смесь металла, ржавчины, переработанной воды и въевшейся в переборки усталости.

Рециркуляторы работали на пределе. Каждый сбой отзывался истеричным писком тревоги, и люди вздрагивали, словно от выстрела в затылок.

Спали, сбившись в тесные узлы тел — не из привязанности, а из ледяного расчёта. Одиночка за ночь терял калории, которые нечем было восполнить. Двое — выживали. Трое — имели шанс проснуться, сохранив подвижность в конечностях. Их сон не был отдыхом. Это была тяжёлая работа по сохранению тепла.

Каждое утро начиналось с одного и того же ритуала: проверки дозиметров. Маленькие экраны показывали не просто цифры, а срок, отмеренный каждому. Радиация просачивалась сквозь обшивку — неумолимая, тихая, вездесущая.

Те, кто слишком часто выходил в шлюз или работал с внешними системами, начинали терять волосы первыми. Они собирали их с подушек молча, с окаменевшими лицами, и сбрасывали в утилизатор — словно пытались стереть улики собственного медленного распада.

Марсианские фермы были насмешкой. Шесть влажных камер под дрожащим светом светодиодов. Лентовидные грядки щетинились скупой, жалкой порослью: истощённая морковь, свёкла, модифицированная микрозелень. И марсианский лишайник — не растение, а сморщенная кожа камня.

В дальнем углу фермерского модуля, за рядами умирающей микрозелени, скрывалось нечто иное. Доктор Келлер, бывший ксенобиолог, сбежавший на Марс от трибунала за неэтичные опыты, ухаживал за своим «Садом». Это не были растения. Это были кристаллы, которые он вытягивал из марсианского реголита, впрыскивая в них органический ил из системы утилизации. Они росли медленно, принимая болезненно-красивые формы.

Один из них, в форме незамкнутой спирали, Келлер звал «Протоколом». Грубый узел в основании — Земля. Идеальная нить, уходящая ввысь — полет. И резкий обрыв в хаотичный веер осколков — Марс. Непредусмотренная переменная. Мы. Это была история болезни всей миссии.

Рядом стояли «Близнецы» — кристалл, раздвоенный на две почти идентичные ветви. По вечерам Келлер садился перед ними с фонариком. Его записи в журнале всё чаще напоминали бред: «Ветвь Альфа пассивна. Отвернулась от света. Возможно, тоскует по земной атмосфере. Ветвь Бета агрессивна. Демонстрирует волю к форме. Вопрос: является ли воля к форме аналогом воли к жизни в неорганической матрице?»

Он населял пустоту призраками невысказанных извинений и той коллеги-биоэтика, что когда-то бросила ему в лицо: «Вы не создаёте жизнь, доктор. Вы создаёте её грустную карикатуру».

В марсианской тишине его «Сад» был актом бунта против логики выживания. Искусством в мире без красоты. Судом над собой в мире, где не осталось судей.

Вода добывалась изо льда. Лиам Чжоу выуживал её бурильным модулем — полумёртвой машиной, с которой он разговаривал, как с живой:

— Ну давай, родная. Ещё один цикл. Пожалуйста. Помнишь, как мы с тобой «Восточный рудник» откапывали? Ты тогда почти захлебнулась пылью, а я тебя откачал. И ты работала. Работай и сейчас.

Одни молились вполголоса. Другие бормотали с тенями прошлого. Третьи не отрывали глаз от иллюминатора, вглядываясь в багровую тьму.

Картер знал: зима ломает не тела. Она ломает дух. И делает это быстро.

Он видел, как Лиам, неделю пытавшийся реанимировать сенсоры, вдруг начал тихо смеяться, глядя на паяльник, а через час сидел, уставившись в стену, безучастный и пустой.

Он слышал, как двое биологов у фермерских модулей, проклиная чахлую зелень, яростно спорили — не о питательных растворах, а о том, какого именно оттенка были вишни в давно погибшем саду одного из них. Их голоса срывались на шёпот, а по щекам катились слёзы — бесполезная трата драгоценной влаги, на которую их тела больше не имели права.

Именно тогда Картер понял окончательно: холод вымораживал не влагу из воздуха. Он вымораживал рассудок.

Ева Реджинальд каждую ночь обходила отсеки, измеряя пульс, незаметно подливая успокоительное тем, кто начинал дрожать не от холода, а от ужаса, въевшегося в кости.

— Нам нужно продержаться всего несколько циклов, — шептала она, и её пальцы по привычке искали на запястье пациента невидимые часы, как делала это в операционной, сверяясь со временем наркоза. Но в её глазах уже не было веры.

И вот — среди скрежета металла и шипения воздуха — он возник. Сигнал. Чистый, устойчивый, неопровержимый.

Тридцать семь человек замерли. И впервые за месяцы по их жилам пробежало что-то тёплое. Не физическое. Человеческое.

Но Картер, глядя на застывшую в ожидании Еву, думал не о спасении. Он думал о протоколе.

Сигнал был идеален. Слишком идеален для корабля, пробиравшегося сквозь радиационные пояса и пылевые заслоны. Пальцы сами потянулись к панели связи: запросить телеметрию, сверить коды аутентификации. В этом совершенстве ритма была та же бездушная стерильность, что и в пустоте за стеклом.

«А что, если он несёт не груз, а диагноз?» — пронеслось в голове. «Окончательный приговор от цивилизации, которая уже списала нас в расход и теперь просто… закрывает файл?»

На экране пульсировала отметка: «Ковчег-7» нес спасение.

Картер, глядя на измождённые лица своих людей, видел другое: холодную, безупречную точку, которая летела к ним, чтобы поставить точку.

Глава 4. Красный рассвет

Ледяная пыль, словно саван, окутывала солнечные панели, превращая «Первозданный» в

осаждённую крепость. Свет внутри купола — тусклый, искусственный — напоминал освещение в гробнице, где заживо похоронили надежду.

Картер бродил среди гидропонных стеллажей. Чахлые ростки под алым светом ламп казались не едой, а надгробными памятниками самой идее жизни. Он провёл пальцем по листу — хрупкому, почти прозрачному.

— Опять хлорофилл падает, — пробормотал он в пустоту. — Через месяц здесь будет кладбище. Тишина ответила лишь эхом его собственных шагов.

Картер поймал себя на мысли, что уже забыл запах дождя; в памяти остались только металл, озон и вечная, въевшаяся в поры пыль. Выживание перестало быть миссией, превратившись в

изматывающий ритуал отсрочки. Но главным врагом был даже не Марс. Им было нечто безымянное: нарастающее давление в ушах, смутная тошнота и странная забывчивость, когда привычные протоколы вдруг выскальзывали из памяти, оставляя после себя лишь липкий след тревоги.

Именно в этот миг на панели связи вспыхнул багровый индикатор.

Лиам едва успел снять защитные очки, как монитор перед ним взорвался каскадом тревожных сигналов. Он резко выпрямился, всматриваясь в пляшущие графики.

— Что за чёрт… — прошептал он, щёлкая по сенсорным панелям.

За соседним экраном замер техник Радж, нервно теребящий край рукава скафандра.

— Лиам, ты видишь это? Изотопы ведут себя как… ненормально.

— «Ненормально» — слабое слово, — отрезал Лиам, но в голосе уже звучала тревога. — Смотри.

Он вывел на экран график распада. Кривая не была хаотичным пиком. Она напоминала идеально ровную пилу, а затем — правильную синусоиду, словно кто-то включал и выключал радиоактивность по таймеру.

— Это что, техногенно? — голос Раджа стал тише.

— Если это техногенно, — Лиам откинулся на спинку кресла, — то это технологии, которой у

человечества не было ни при Старом, ни при Новом мире. Это похоже на… сигнал. Но не для связи. Скорее, на тест. Или на метку.

Он запустил симуляцию. Модель холодно откликнулась предупреждением:

— Распространение аномалии имеет признаки направленного вектора.

— Направленного? — Радж побледнел ещё сильнее. — То есть… это кто-то делает?

— Или что-то, — тихо добавил Лиам.

Он отправил вызов Картеру. Нужны были более глубокие пробы, но беспощадная зима и приближение «Ковчега 7» отодвигали эту задачу в конец и без того длинного списка.

В лазарете витал густой запах антисептика, перемешанный с липким запахом человеческого страха. Ева изучала медотчёт, мерно постукивая карандашом по столу.

— Йенс, ты опять пропускаешь замеры? — окликнула она механика, пытавшегося тенью проскользнуть в коридор.

— Да в норме я, — отмахнулся он, но голос предательски дрогнул. — Просто голова кружится.

— «Кружится» — это когда ты не валишься в обморок у конвейера, — отрезала Ева. — Сядь. Сейчас же.

Она прижала датчик к его запястью. Пульс скакал, давление было низким.

— Это всё лампы, — пробормотал Йенс, не глядя ей в глаза. — Они будто высасывают силы. Ева промолчала, переключившись на данные других пациентов.

— Артур, твои головные боли… препараты помогают? Биолог, сидевший в углу, вяло качнул головой:

— Словно что-то давит изнутри. Ощущение, будто в черепе… вибрация. Понимаете? Постоянный гул в костях.

Ева занесла это в журнал, подчеркнув фразу жирной красной чертой. Она подняла взгляд на вентиляционную решётку. Оттуда, как всегда, тянуло слабым потоком воздуха, но теперь в этом шорохе ей слышалось что-то иное. В памяти всплыли слова Лиама об «аномальной электростатике» красной пыли.

Реголит. Он был повсюду.

«Все симптомы списывают на стресс», — подумала она, глядя на бледные лица мужчин. «Но когда „стресс“ становится коллективным диагнозом — это уже не психология. Это биология».

«Ковчег-7» приближался, неся припасы и новых людей. И Еву впервые пробрал озноб: если их

экосистема уже отравлена чем-то невидимым, то прибытие новых колонистов станет не спасением, а подбрасыванием хвороста в погребальный костёр.

Когда «Ковчег 7» наконец прорезал багровую мглу, его появление не было триумфальным. Это было зрелище, полное зловещей, гнетущей тревоги.

Громадная махина корабля, объятая плазмой торможения, медленно, словно нехотя, надвигалась на купол. Свет её двигателей, слепяще-багровый, поймал в отражении «Первозданный», и на секунду показалось, что горит не корабль, а их последнее убежище.

У иллюминаторов столпились колонисты. Среди них — молодая учёная Майя, сжимавшая планшет с данными.

— Он такой огромный, — прошептала она. — Как мы его примем? У нас же нет свободных модулей… Рядом стоял инженер Виктор, хмуро разглядывая приближающийся корабль.

— Модулей нет, — отрезал он. — Зато есть проблемы. Если он сядет не туда, мы потеряем половину солнечных панелей.

— А если он вообще не сможет сесть? — голос Майи дрогнул.

— Тогда увидим красивое шоу, — мрачно ответил Виктор. — И похороним последние надежды.

Воздух в колонии стал густым, как сироп, с привкусом панического ужаса.

Картер, не отрываясь, смотрел, как тень «Ковчега» ползёт по куполу. Внутренний голос, отточенный годами катастроф, выкрикивал очевидное: «Цель слишком большая для наших площадок. Струи плазмы спекут реголит — мы потеряем внешние сенсоры. Их масса… если расчёты на процент

ошиблись, ударная волна сдует половину купола». Он думал не о спасении, а о тысяче новых переменных.

К нему подошла Ева, бледная, как мел.

— Картер, у меня плохие новости. Пульс у всех пациентов подскочил одновременно. Будто…

— Будто они чувствуют его, — закончил он за неё.

Датчики пульса у её подопечных, будто сговорившись, выписывали одинаковые, угрожающие пики.

Лиам, не отрываясь от дрожащих приборов, сквозь стиснутые зубы крикнул в комлинк:

— Вибрации на пределе! Не корабль — это грунт вибрирует! Аномалия в реголите резонирует! Энергофон зашкаливает, будто вся планета… гудит!

Картер сжал кулаки. Это был не животный ужас. Это было холодное понимание. Они ошиблись, думая, что Марс мёртв. Он спал. А теперь что-то — или корабль, или они сами — начало его будить.

В глубине купола, из самой переборки, примыкавшей к внешней стене, раздался глухой, металлический стук — будто огромная кувалда ударила извне. Все замерли.

— Это не изнутри, — тихо, но чётко сказал Виктор, приложив ладонь к холодной стали. — Это снаружи. Стучат к нам.

В наступившей тишине этот стук отдался в каждом, как удар по открытому нерву. И тогда послышалось другое.

Тихий, прерывистый звук. Сначала Картер принял его за скрип металла. Потом понял — это смех.

В углу, у иллюминатора, сидел Йенс, тот самый механик, у которого «кружилась голова». Он сидел, обхватив колени, и тихо, истерично хихикал, уставившись на приближающийся корабль. Слёзы катились по его грязным щекам, оставляя белые полосы.

— Он такой… чистый, — выдохнул Йенс сквозь смех, который вот-вот должен был сорваться в

рыдание. — Смотрите, какой он чистый. А мы… мы же тут все… чумазые. Изнутри. Они сейчас выйдут.

В своих стерильных комбинезонах. Посмотрят на нас. И мы… мы будем для них… как эти твари в реголите. Инфекция.

Ева сделала шаг к нему, но он резко отшатнулся.

— Не подходи! — его голос сорвался на визг. — Ты же сама видела анализы! У нас в крови… эта пыль! Мы уже не те! Мы уже не отсюда! И не оттуда!

Он замолчал, заткнув рот кулаком. Его истерика оборвалась, оставив после себя тяжелую, стыдливую тишину. Но слова повисли в воздухе, став страшнее любого стука.

Картер посмотрел на свои руки, в трещинах и рыжих пятнах марсианской глины, которой уже не отмыть. Посмотрел на лица своих людей — выжженные, с воспалёнными глазами, с той самой

«пылью» в взгляде, о которой кричал Йенс.

«Ковчег-7» был спасением. Но он нёс с собой зеркало. И в этом зеркале они впервые увидели себя не героями-колонистами, а биологическим сбоем. Мутантами, которые слишком долго дышали чужим воздухом и теперь уже не смогут вдохнуть свой.

Стук повторился. Теперь он звучал не как угроза. Как стук в дверь карантинного бокса.

Лиам, не отрываясь от датчиков, прошептал то, что все уже поняли, но боялись сказать:

— Резонанс падает. Корабль… он гасит вибрации. Он их стабилизирует.

Картер медленно кивнул. Да. Корабль всё исправлял. Вносил порядок.

И впервые за всё время он подумал не о том, как они будут рады спасителям.

А о том, как они будут им мешать.