Текст: Елена Нещерет
19 октября – день, когда все пушкинские места ломятся от паломников. Именно в этот день в 1811 году открылся Императорский Царскосельский лицей, в чьих стенах и взошло Солнце Русской Поэзии. “Друзья мои, прекрасен наш союз” – строка, которую знают, кажется, все, обращена как раз к друзьям Пушкина по лицею. Каждый год в этот день цитируемость и без того известного стихотворения (которое так и называется – “19 октября”) повышается в сотни раз.
Но интересно не просто множить упоминания и так известных строк, а подумать, какие стихи могли читать сами лицеисты 19 октября 1811 года.
Школьная программа (особенно в практической ее плоскости) по этому поводу предательски молчит. В самом общем виде информация из учебников выглядит так: вначале было “Слово о Полку Игореве”, потом какие-то оды... Их никто обычно не помнит, ибо язык сложный, непривычные конструкции, заучить почти невозможно, и если школьник замечен в знании строчек “науки юношей питают // отраду старым подают”, его автоматически забирают на олимпиаду по литературе. Вслед за одами внезапно возникает “Недоросль”, а после него уж – слава богу! – знакомые места: Карамзин пишет “Бедную Лизу”, потом рождается Пушкин – поэтому нужно как можно скорее пройти “Горе от ума” – и вот она, долгожданная твердая почва. Пушкин пишет лицейские стихи, старик Державин, которого никто не помнит, потому что его проходили десять уроков назад, благословляет юного гения и наконец-то сходит в гроб. Ура, можно читать оду “Вольность” и говорить, что русская литература и наш современный язык начались с Пушкина.
Но ведь откуда-то должна была взяться образованность у публики, которая будет переписывать из тетрадки в тетрадку запрещенные вольнолюбивые стихотворения! Вкус и чувство языка не возникают просто так.
Устроители Лицея, прекрасно это понимая, ввели в программу наравне с древними и новыми иностранными языками привычный нам нынче предмет: российскую словесность.
Тогда этот предмет был далеко не столь обязателен, как сейчас: все или почти все дворянские дети были как минимум двуязычны, и русский у них был чуть ли не вторым; известно, например, что первые стихи Пушкин написал по-французски. Зная это, в учебных заведениях частенько преподавали в первую очередь латинян и французов, оставляя русских литераторов для самостоятельного освоения. Лицейская же программа была революционной.
Тем не менее, некоторый – пусть несовершенный! – литературный канон уже как полвека был сформирован. Ученые споры о правилах российского стихосложения велись и того дольше: Лицей открылся в 1811 году, а изобретатель русского гекзаметра Василий Тредьяковский, ко времени первых лицеистов осмеянный и полузабытый, написал “Новый и краткий способ к сложению российских стихов...” в 1735 году. За который, к слову, был жестоко раскритикован Ломоносовым, потому что забыл упомянуть ямб.
Тяжеловесный, хотя и не лишенный остроумия слог Кантемира уже оказался неприемлемым. Сравним:
Есть о чем писать, — была б лишь к тому охота,
Было б кому работа́ть — без конца работа!
А лучше век не писать, чем писать сатиру,
Что приводит в ненависть меня всему миру!
(Кантемир, сатира IV, 1731 год)
и другое:
Иные строят лиру
Прославиться на свете
И сладкою игрою
Достичь венца парнасска;
Другому стихотворство
К прогнанью скуки служит;
Иной стихи слагает
Пороками ругаться;
А я стихи слагаю
И часто лиру строю,
Чтоб мог моей игрою
Понравиться любезной.
(Херасков, 1762 год)
Нельзя с точностью определить, было ли это короткое стихотворение Михаила Хераскова знакомо лицеистам, но мимо Хераскова они в любом случае пройти не могли, потому что его “Россияда” – начало эпической поэзии. Без нее не было бы “Певца во стане русских воинов” Жуковского, и вся традиция воспевания исторических событий была бы иной.
Вот как “Россияда” кончается:
Чело венчанное Россия подняла;
Она с тех дней цвести во славе начала.
И если кто, сие читающий творенье,
Не будет уважать Казани разрушенье,
Так слабо я дела героев наших пел,
Иль сердце хладное читатель мой имел.
Но, муза! общим будь вниманьем ободренна,
Двух царств судьбу воспев, не будешь ты забвенна.
В этих строках виден след самого влиятельного среди российских поэтов-классицистов антика – Горация. Его оду к Мельпомене (ту самую, которая начинается со слов exegi monumentum – “я воздвиг памятник”) вольно переводили Ломоносов и Державин, и лицеисты, обязанные заучивать и разбирать латинский оригинал, наверняка знали о существовании этих переложений. “Памятник” Пушкина – очень позднее (1836 года) стихотворение, но Гораций и Державин, несомненно, были с поэтом с лицейских пор.
Следы державинской оды “Бог” можно при желании поймать и в пушкинском “Пророке”, а еще эти строки вполне объясняют, почему юный Пушкин так смутился, когда Державин отметил его на лицейском экзамене:
…Я связь миров, повсюду сущих,
Я крайня степень вещества,
Я средоточие живущих,
Черта начальна Божества.
Я телом в прахе истлеваю,
Умом громам повелеваю;
Я царь, — я раб, — я червь, — я бог! —
Но будучи я столь чудесен,
Отколь я происшел? — Безвестен;
А сам собой я быть не мог.
Полностью стихотворение можно прочитать здесь.
Юный поэт, конечно, и сам обладал тонким чутьем и вкусом, но программа и атмосфера Лицея тоже развивала чувство стиля. Эти дети (кроме Пушкина, в первом выпуске еще два заметных стихотворца – Дельвиг и Кюхельбекер) действительно могли понять, чем так хорош Державин.
Кроме торжественной поэзии была, конечно, драматургия – и здесь достоин упоминания не только Денис Фонвизин, но и Яков Княжнин, которого сам Пушкин потом назовет “переимчивым” и этим намного укрепит память о нем. А в начале XIX века цитатами из княжнинских “Росслава” и “Вадима Новгородского” буквально говорили – что, впрочем, не уберегло автора этих пьес от проблем с властью. Именно Пушкин потом распространит историю, что Княжнин “умер под розгами”, хотя вероятнее, что от простуды и нервов, потому что ему грозили суд и, возможно, ссылка. Интересно, что у Княжнина есть стихотворение, отголоски которого при желании можно найти в пушкинском “Пустое “вы” сердечным “ты” // Она, обмолвясь, заменила”:
О ты! которую теперь звать должно — Вы,
С почтеньем, с важностью, с уклонкой головы;
О прежня Лиза, ты!.. Вы барыня уж ныне.
Скажите, так ли ВыАлина и АльсимТусклой».й».й».й».й».й».й».й».й».й».й».й».й».й».
