Входя в незнакомую комнату, я невольно ищу взглядом собаку или кошку. А нет, так хотя бы фикус. Или букет на столе. Или фруктовую вазу с апельсином. Ну или муху. Хоть муха-то здесь есть?
7 Ұнайды
Да он когда-нибудь придет, этот чертов конец света? Чего он тянет? Нам еще долго так мучиться?
4 Ұнайды
Я привыкала стареть. Внимательно осматривая себя в зеркале в душе, я не находила никаких отличий между лесным тюльпаном, забытым на неделю в вазе без воды, и собой. Я наклонялась вперед, чтобы кожа на моих руках сморщилась еще больше, и почти с наслаждением отмечала ее сходство с мелкой плиссировкой высохшей ткани.
2 Ұнайды
Текстура нашей постели — хлопок (простыни), шерсть (одеяло), пух (подушки) — прильнула ко мне. Кровать, стены, вся комната, казалось, живут своей жизнью, в своей анархистской обветшалости. Почему эта обветшалость такая умильная и такая анархистская одновременно? Почему она так трогает? Почему вы не можете расстаться с тем, что истрепалось и годится только на выброс? Почему все сломанное и вроде бы ненужное шепчет вам: я здесь? И, как никогда, остро я ощутила рядом с собой, справа, присутствие маленького животного. А слева — старого ребенка. Оба крепко спали, наверное, им снились сны. А вокруг нас сумерки во всем своем великолепии. Если широко раскрыть глаза, чувствуется вибрация, будто хлопьями сыплются молекулы из мягкой тусклой бесконечности. Я долго сидела, чувствуя, как пульсирует наше существование, словно мы находились под защитой лесной голубки, укрывшись ее опереньем. Потом пошевелила рукой, с трудом, пальцами, с трудом, прищурилась, медленно наполнила легкие воздухом, расширяя их как можно сильнее, и сказала себе: мы живы, мы вместе дышим. И так будет. Мы будем жить нашим маленьким сообществом. We few, we happy few, we band of brothers
2 Ұнайды
я ведь хотела именно туда. Я не могу говорить ни о чем другом. Только о лесе — вот что у меня в голове, на сердце, на душе. Написать еще одну книгу о нем, о сумрачном и густом лесе.
2 Ұнайды
резкий запах снега, мха и волка — так пахнут мокрые собаки
1 Ұнайды
И тогда, боясь утратить стремительно ускользающие ощущения, я их записываю, мои поспешные каракули захватывают их, как трофей. Ритм покачивающихся ветвей уступает место интонации, их переплетение — синтаксису. Моя кисть уже не пять пальцев, а четыре просвета между пальцами, словно, помимо опыта ходьбы, мне досталась от дерева слоистость его коры.
1 Ұнайды
Когда я просыпалась одна и вставала, дом казался больше. Я занимала его целиком. Я становилась домом. Я его наполняла. Голова касалась крыши, глаза становились окнами, уши стенами. Я начинала слушать по-другому. Словно подстерегала другие голоса. Я слышала все голоса, которые переставали звучать, когда остальные домочадцы просыпались тоже. Я более чутко воспринимала грубость самых простых вещей, всю эту грязь мусора, золы, спичек. И радовалась, что удалось разжечь день, пустить его, как лошадь, в галоп. И сказать себе: мы не сдаемся.
1 Ұнайды
Я любила собирать цветы в букеты, я собирала их специально, чтобы увидеть, как они вянут. Я сделалась особенно чувствительной к этому процессу: изящные венчики на длинных горделивых шеях — свежие сияющие лики, мужские и женские одновременно, пестики, тычинки, пыльца, нектар, лепестки, чашелистики, ярко-желтая шевелюра, синяя с фиолетовым оттенком, оранжево-рыжая, длинные руки, стебли, юбочки, гофрированные листики — за три дня преображались.
И вот тут-то и начиналась театральная пьеса: я оставляла их вянуть в вазе.
Когда-то я выкидывала их, стоило им хоть немного потерять свежесть.
Теперь же букет цветов оставался стоять на столе дней десять, чтобы я могла вдоволь налюбоваться разрушением красоты, созерцать склонившиеся шеи, отвислые щеки, опустившиеся плечи, сгорбленные спины, их сморщенные ягодицы и обвисшие груди [44] — это цитата, — их приближающуюся неотвратимую гибель и отчаянные попытки цепляться за жизнь. Еще хоть немного продержаться. Попытаться реанимировать выдохшиеся колдовские чары. Это было жалкое зрелище. Вода в вазе гнила. Стол был усыпан останками былой красоты. И когда они наконец принимали свое поражение, становились мумиями, на которые было неприятно смотреть, я относила их в компостную кучу, как преступница — труп, и заставляла себя смотреть на них, уложенных поверх своих двойников, или это были мои двойники, они все лежали, вытянувшись головками в одну сторону, — так Сюзанна Лилар [45] рассматривала живот утонувшей в пруду собаки в романе «Дневник аналогистки [46]». Вот только в моем случае речь шла почти о тотеме, ведь не было никаких различий между их внутренностями и моими, между их телами и моим телом.
1 Ұнайды
Идти по траве, вдруг почувствовать легкое прикосновение чего-то влажного, гладкого, прохладного, непонятного. Вас охватывает радость еще до того, как вы содрогнетесь, поняв, что это свернувшийся кольцом уж.
Пробираться по сумрачному лесу, думать, что всё, потерялась, дотронуться рукой до чего-то мокрого и живого и затем только сообразить, что это мох.
Поймать шарфом — очень легким, муслиновым — огромного живого кузнечика, tetrigonia veridissima, который полгода спустя прискачет в мой кабинет и стукнется — длинные усы / длинные лапы — о книги; подойти к окну, вытряхнуть шарф, услышать отдаляющийся шелест больших бледно-зеленых крыльев. И забываешь, кто ты, кто он, — просто отдаляющийся шум.
1 Ұнайды