Фаина Раневская

Муля, не нервируй меня!

* * *

Настоящая фамилия Раневской – Фельдман. Она была из весьма состоятельной семьи. Когда Фаину Георгиевну попросили написать автобиографию, она начала так: «Я – дочь небогатого нефтепромышленника…» Дальше дело не пошло.

* * *

В архиве Раневской осталась такая запись: «Пристают, просят писать, писать о себе. Отказываю. Писать о себе плохо – не хочется. Хорошо – неприлично. Значит, надо молчать. К тому же я опять стала делать ошибки, а это постыдно. Это как клоп на манишке. Я знаю самое главное, я знаю, что надо отдавать, а не хватать. Так доживаю с этой отдачей. Воспоминания – это богатство старости».

* * *

В юности, после революции, Раневская очень бедствовала и в трудный момент обратилась за помощью к одному из приятелей своего отца.

Тот ей сказал:

– Дать дочери Фельдмана мало – я не могу. А много – у меня уже нет…

* * *

– Первый сезон в Крыму, я играю в пьесе Сумбатова Прелестницу, соблазняющую юного красавца. Действие происходит в горах Кавказа. Я стою на горе и говорю противно-нежным голосом: «Шаги мои легче пуха, я умею скользить, как змея…» После этих слов мне удалось свалить декорацию, изображавшую гору, и больно ушибить партнера. В публике смех, партнер, стеная, угрожает оторвать мне голову. Придя домой, я дала себе слово уйти со сцены.

* * *

– Белую лисицу, ставшую грязной, я самостоятельно выкрасила чернилами. Высушив, решила украсить ею туалет, набросив лису на шею. Платье на мне было розовое, с претензией на элегантность. Когда я начала кокетливо беседовать с партнером в комедии «Глухонемой» (партнером моим был актер Ечменев), он, увидев черную шею, чуть не потерял сознание. Лисица на мне непрестанно линяла. Публика веселилась при виде моей черной шеи, а с премьершей театра, сидевшей в ложе, бывшим моим педагогом, случилось нечто вроде истерики… (это была П.Л. Вульф). И это был второй повод для меня уйти со сцены.

* * *

– Знаете, – вспоминала через полвека Раневская, – когда я увидела этого лысого на броневике, то поняла: нас ждут большие неприятности.

* * *

О своей жизни Фаина Георгиевна говорила:

– Если бы я, уступая просьбам, стала писать о себе, это была бы жалобная книга – «Судьба – шлюха».

* * *

– В театре меня любили талантливые, бездарные ненавидели, шавки кусали и рвали на части.

Как я завидую безмозглым!

* * *

– Кто бы знал мое одиночество? Будь он проклят, этот самый талант, сделавший меня несчастной…

* * *

– Страшно грустна моя жизнь. А вы хотите, чтобы я воткнула в жопу куст сирени и делала перед вами стриптиз.

* * *

– Я – выкидыш Станиславского.

* * *

– Я провинциальная актриса. Где я только ни служила! Только в городе Вездесранске не служила!..

* * *

В свое время именно Эйзенштейн дал застенчивой, заикающейся дебютантке, только появившейся на «Мосфильме», совет, который оказал значительное влияние на ее жизнь. «Фаина, – сказал Эйзенштейн, – ты погибнешь, если не научишься требовать к себе внимания, заставлять людей подчиняться твоей воле. Ты погибнешь, и актриса из тебя не получится!»

Вскоре Раневская продемонстрировала наставнику, что кое-чему научилась. Узнав, что ее не утвердили на роль в «Иване Грозном», она пришла в негодование и на чей-то вопрос о съемках этого фильма крикнула: «Лучше я буду продавать кожу с жопы, чем сниматься у Эйзенштейна!» Автору «Броненосца» незамедлительно донесли, и он отбил из Алма-Аты восторженную телеграмму: «Как идет продажа?»

* * *

– Я социальная психопатка. Комсомолка с веслом. Вы меня можете пощупать в метро. Это я там стою, полу клонясь, в купальной шапочке и медных трусиках, в которые все октябрята стремятся залезть. Я работаю в метро скульптурой. Меня отполировало такое количество лап, что даже великая проститутка Нана могла бы мне позавидовать.

* * *

– Я, в силу отпущенного мне дарования, пропищала как комар.

* * *

– Я жила со многими театрами, но так и не получила удовольствия.

* * *

Раневская вспоминала:

– Ахматова мне говорила: «Вы великая актриса». И тут же добавляла: «Ну да, я великая артистка, и поэтому я ничего не играю, меня надо сдать в музей. Я не великая артистка, а великая жопа».

* * *

Долгие годы Раневская жила в Москве в Старопименовском переулке. Ее комната в большой коммунальной квартире упиралась окном в стену соседнего дома и даже в светлое время суток освещалась электричеством. Приходящим к ней впервые Фаина Георгиевна говорила:

– Живу, как Диоген. Видите, днем с огнем!

Марии Мироновой она заявила:

– Это не комната. Это сущий колодец. Я чувствую себя ведром, которое туда опустили.

– Но ведь так нельзя жить, Фаина.

– А кто вам сказал, что это жизнь?

Миронова решительно направилась к окну. Подергала за ручку, остановилась. Окно упиралось в глухую стену.

– Господи! У вас даже окно не открывается…

– По барышне говядина, по дерьму черепок…

* * *

Эта жуткая комната с застекленным эркером была свидетельницей исторических диалогов и абсурдных сцен. Однажды ночью сюда позвонил Эйзенштейн. И без того неестественно высокий голос режиссера звучал с болезненной пронзительностью:

– Фаина! Послушай внимательно. Я только что из Кремля. Ты знаешь, что сказал о тебе Сталин?!

Это был один из тех знаменитых ночных просмотров, после которого «вождь народов» произнес короткий спич:

– Вот товарищ Жаров хороший актер, понаклеит усики, бакенбарды или нацепит бороду, и все равно сразу видно, что это Жаров. А вот Раневская ничего не наклеивает и все равно всегда разная…

* * *

– Как вы живете? – спросила как-то Ия Саввина Раневскую.

– Дома по мне ползают тараканы, как зрители по Генке Бортникову, – ответила Фаина Георгиевна.

* * *

– Фаина Георгиевна, как ваши дела?

– Вы знаете, милочка, что такое говно? Так оно по сравнению с моей жизнью – повидло.

* * *

– Как жизнь, Фаина Георгиевна?

– Я вам еще в прошлом году говорила, что говно. Но тогда это был марципанчик.

* * *

– Почему вы не пишете мемуаров?

– Жизнь отнимает у меня столько времени, что писать о ней совсем некогда.

* * *

– Жизнь – это затяжной прыжок из п…зды в могилу.

* * *

– Жизнь – это небольшая прогулка перед вечным сном.

* * *

– Жизнь проходит и не кланяется, как сердитая соседка.

* * *

– Бог мой, как прошмыгнула жизнь, я даже никогда не слышала, как поют соловьи.

* * *

– Ох уж эти несносные журналисты! Половина лжи, которую они распространяют обо мне, не соответствует действительности.

* * *

– Когда я умру, похороните меня и на памятнике напишите: «Умерла от отвращения».

* * *

– Старость – это просто свинство. Я считаю, что это невежество Бога, когда он позволяет доживать до старости. Господи, уже все ушли, а я все живу. Бирман – и та умерла, а уж от нее я этого никак не ожидала. Страшно, когда тебе внутри восемнадцать, когда восхищаешься прекрасной музыкой, стихами, живописью, а тебе уже пора, ты ничего не успела, а только начинаешь жить!

* * *

– Старая харя не стала моей трагедией – в 22 года я уже гримировалась старухой, и привыкла, и полюбила старух моих в ролях. А недавно написала моей сверстнице: «Старухи, я любила вас, будьте бдительны!»

Книппер-Чехова, дивная старуха, однажды сказала мне: «Я начала душиться только в старости».

Старухи бывают ехидны, а к концу жизни бывают и стервы, и сплетницы, и негодяйки… Старухи, по моим наблюдениям, часто не обладают искусством быть старыми. А к старости надо добреть с утра до вечера!

* * *

Раневская на вопрос, как она себя сегодня чувствует, ответила:

– Отвратительные паспортные данные. Посмотрела в паспорт, увидела, в каком году я родилась, и только ахнула…

– Паспорт человека – это его несчастье, ибо человеку всегда должно быть восемнадцать, а паспорт лишь напоминает, что ты можешь жить как восемнадцатилетняя.

* * *

– Одиноко. Смертная тоска. Мне 81 год…

Сижу в Москве, лето, не могу бросить псину. Сняли мне домик за городом и с сортиром. А в мои годы один может быть любовник – домашний клозет.

– Стареть скучно, но это единственный способ жить долго.

* * *

– Третий час ночи… Знаю, не засну, буду думать, где достать деньги, чтобы отдохнуть во время отпуска мне, и не одной, а с П.Л. (Павлой Леонтьевной Вульф).

Перерыла все бумаги, обшарила все карманы и не нашла ничего похожего на денежные знаки… 48-й год, 30 мая.

(Из записной книжки народной артистки)

* * *

– Старость – это время, когда свечи на именинном пироге обходятся дороже самого пирога, а половина мочи идет на анализы.

* * *

– Старость – это когда беспокоят не плохие сны, а плохая действительность.

* * *

– Воспоминания – это богатства старости.

* * *

– Успех – единственный непростительный грех по отношению к своему близкому.

* * *

– Оптимизм – это недостаток информации.

* * *

– Спутник славы – одиночество.

Одиночество как состояние не поддается лечению.

* * *

Раневская сказала Зиновию Паперному:

– Молодой человек! Я ведь еще помню порядочных людей… Боже, какая я старая!

* * *

Подводя итоги, Раневская говорила:

– Я родилась недовыявленной и ухожу из жизни недопоказанной. Я недо…

* * *

– Когда у попрыгуньи болят ноги, она прыгает сидя.

* * *

– У меня хватило ума прожить жизнь глупо.

* * *

– Жизнь моя… Прожила около, все не удавалось. Как рыжий у ковра.

* * *

– Всю свою жизнь я проплавала в унитазе стилем баттерфляй.

* * *

– Ничего, кроме отчаяния от невозможности что-либо изменить в моей судьбе.

* * *

– Для меня всегда было загадкой – как великие актеры могли играть с артистами, от которых нечем заразиться, даже насморком. Как бы растолковать бездари: никто к вам не придет, потому что от вас нечего взять. Понятна моя мысль неглубокая?

(Из записной книжки)

* * *

– Я не признаю слова «играть». Играть можно в карты, на скачках, в шашки. На сцене жить нужно.

* * *

– Птицы ругаются, как актрисы из-за ролей. Я видела, как воробушек явно говорил колкости другому, крохотному и немощному, и в результате ткнул его клювом в голову. Все как у людей.

* * *

– Это не театр, а дачный сортир. В нынешний театр я хожу так, как в молодости шла на аборт, а в старости рвать зубы. Ведь знаете, как будто бы Станиславский не рождался. Они удивляются, зачем я каждый раз играю по-новому.

* * *

– У нее не лицо, а копыто, – говорила об одной актрисе Раневская.

* * *

О новой актрисе, принятой в Театр имени Моссовета:

– И что только не делает с человеком природа!

* * *

– Смесь степного колокольчика с гремучей змеей, – говорила она о другой.

* * *

Об одном режиссере:

– Он умрет от расширения фантазии.

* * *

– Пипи в трамвае – все, что он сделал в искусстве.

* * *

Главный художник «Моссовета» Александр Васильев характеризовался Раневской так: «Человек с уксусным голосом».

* * *

О коллегах-артистах:

– У этой актрисы жопа висит и болтается, как сумка у гусара.

* * *

Раневская о проходящей даме:

– Такая задница называется «жопа-игрунья».

* * *

А о другой:

– С такой жопой надо сидеть дома!

* * *

Обсуждая только что умершую подругу-актрису:

– Хотелось бы мне иметь ее ноги – у нее были прелестные ноги! Жалко – теперь пропадут…

* * *

Однажды Раневская участвовала в заседании приемной комиссии в театральном институте.

Час, два, три…

Последней абитуриентке в качестве дополнительного вопроса достается задание:

– Девушка, изобразите нам что-нибудь очень эротическое, с крутым обломом в конце…

Через секунду приемная комиссия слышит нежный стон:

– А… аа… ааа… Аа-а-а-пчхи!!!

* * *

Раневская и Марецкая идут по Тверской. Раневская говорит:

– Тот слепой, которому ты подала монетку, не притвора, он действительно не видит.

– Почему ты так решила?

– Он же сказал тебе: «Спасибо, красотка!»

* * *

Встречаются Раневская и Марлен Дитрих.

– Скажите, – спрашивает Раневская, – вот почему вы все такие худенькие да стройненькие, а мы – большие и толстые?

– Просто диета у нас особенная: утром – кекс, вечером – секс.

– Ну, а если не помогает?

– Тогда мучное исключить.

* * *

– У него голос – будто в цинковое ведро ссыт.

* * *

– Критикессы – амазонки в климаксе.

* * *

– Когда нужно пойти на собрание труппы, такое чувство, что сейчас предстоит дегустация меда с касторкой.

* * *

– Деляги, авантюристы и всякие мелкие жулики пера! Торгуют душой, как пуговицами.

* * *

Режиссера Варпаховского предупреждали: будьте бдительны. Будьте настороже. Раневская скажет вам, что родилась в недрах МХАТа.

– Очень хорошо, я и сам так считаю.

– Да, но после этого добавит, что вас бы не взяли во МХАТ даже гардеробщиком.

– С какой стати?

– Этого не знает никто. Она все может сказать.

– Я тоже кое-что могу.

– Не делайте ей замечаний.

– Как, вообще?!

– Говорите, что мечтаете о точном психологическом рисунке.

– И все?

– Все. Впрочем, этого тоже не говорите.

– Но так нельзя работать!

– Будьте бдительны.

– Фаина Георгиевна, произносите текст таким образом, чтобы на вас не оборачивались.

– Это ваше режиссерское кредо?

– Да, пока оно таково.

– Не изменяйте ему как можно дольше. Очень мило с вашей стороны иметь такое приятное кредо. Сегодня дивная погода. Весной у меня обычно болит жопа, ой, простите, я хотела сказать спинной хрэбэт, но теперь я чувствую себя как институтка после экзамена… Посмотрите, собака! Псина моя бедная! Ее, наверно, бросили! Иди ко мне, иди… погладьте ее немедленно. Иначе я не смогу репетировать. Это мое актерское кредо. Пусть она думает, что ее любят. Знаете, почему у меня не сложилась личная жизнь и карьера? Потому что меня никто не любил. Если тебя не любят, нельзя ни репетировать, ни жить. Погладьте еще, пожалуйста…

– Все, что вы делаете, изумительно, Фаина Георгиевна. Буквально одно замечание. Во втором акте есть место, – я попросил бы, если вы, разумеется, согласитесь…

Следовала нижайшая просьба.

Вечером звонок Раневской:

– Нелочка, дайте мне слово, что будете говорить со мной искренне.

– Даю слово, Фаина Георгиевна.

– Скажите мне, я не самая паршивая актриса?

– Господи, Фаина Георгиевна, о чем вы говорите! Вы удивительная! Вы прекрасно репетируете.

– Да? Тогда ответьте мне: как я могу работать с режиссером, который сказал, что я говно?!

* * *

О своих работах в кино:

– Деньги съедены, а позор остался.

* * *

– Сняться в плохом фильме – все равно что плюнуть в вечность.

* * *

– Получаю письма: «Помогите стать актером». Отвечаю: «Бог поможет!»

* * *

– Когда мне не дают роли, чувствую себя пианисткой, которой отрубили руки.

* * *

Раневская всю жизнь мечтала о настоящей роли. Говорила, что научилась играть только в старости. Все годы копила умение видеть и отражать, понимать и чувствовать, но чем тверже овладевала грустной наукой существования, тем очевиднее становилась невозможность полной самореализации на сцене. Оказалось, нет для нее ни Роли, ни Режиссера. Роль не придумали. Режиссер не родился.

* * *

Увидев исполнение актрисой X. роли узбекской девушки в спектакле Кахара в филиале «Моссовета» на Пушкинской улице, Раневская воскликнула: «Не могу, когда шлюха корчит из себя невинность!»

* * *

Раневская хотела попасть в труппу Художественного театра.

Качалов устроил встречу с Немировичем-Данченко. Волнуясь, она вошла в кабинет. Владимир Иванович начал беседу – он еще не видел Раневскую на сцене, но о ней хорошо говорят. Надо подумать – не войти ли ей в труппу театра. Раневская вскочила, стала кланяться, благодарить и, волнуясь, забыла имя и отчество мэтра: «Я так тронута, дорогой Василий Степанович!» – холодея произнесла она. «Он как-то странно посмотрел на меня, – рассказывает Раневская, – и я выбежала из кабинета, не простившись». Рассказала в слезах все Качалову. Он растерялся – но опять пошел к Немировичу с просьбой принять Раневскую вторично. «Нет, Василий Иванович, – сказал Немирович, – и не просите; она, извините, ненормальная. Я ее боюсь».

* * *

Однажды, посмотрев на Галину Сергееву, исполнительницу роли «Пышки», и оценив ее глубокое декольте, Раневская своим дивным басом сказала, к восторгу Михаила Ромма, режиссера фильма: «Эх, не имей сто рублей, а имей двух грудей».

* * *

Осенью 1942 года Эйзенштейн просил утвердить Раневскую на роль Ефросиньи в фильме «Иван Грозный». Министр кинематографии Большаков решительно воспротивился и в письме секретарю ЦК ВКП(б) Щербакову написал: «Семитские черты Раневской очень ярко выступают, особенно на крупных планах».

* * *

В разговоре Василий Катанян сказал Раневской, что смотрел «Гамлета» у Охлопкова.

– «А как Бабанова в Офелии?» – спросила Фаина Георгиевна.

– Очень интересна. Красива, пластична, голосок прежний…

– Ну, вы, видно, добрый человек. Мне говорили, что это болонка в климаксе, – съязвила Раневская.

* * *

Охлопков репетировал спектакль с Раневской. Она на сцене, а он в зале, за режиссерским столиком. Охлопков: «Фанечка, будьте добры, станьте чуть левее, на два шага. Так, а теперь чуть вперед на шажок». И вдруг требовательно закричал: «Выше, выше, пожалуйста!» Раневская поднялась на носки, вытянула шею, как могла. «Нет, нет, – закричал Охлопков, – мало! Еще выше надо!» – «Куда выше, – возмутилась Раневская, – я же не птичка, взлететь не могу!»

«Что вы, Фанечка, – удивился Охлопков, – это я не вас: за вашей спиной монтировщики флажки вешают!»

* * *

– Ну и лица мне попадаются, не лица, а личное оскорбление! В театр вхожу как в мусоропровод: фальшь, жестокость, лицемерие. Ни одного честного слова, ни одного честного глаза! Карьеризм, подлость, алчные старухи!

* * *

– Кино – заведение босяцкое.

* * *

– Жемчуг, который я буду носить в первом акте, должен быть настоящим, – требует капризная молодая актриса.

– Все будет настоящим, – успокаивает ее

Раневская:

– Все: и жемчуг в первом действии, и яд – в последнем.

* * *

– Приходите, я покажу вам фотографии неизвестных народных артистов СССР, – зазывала к себе Раневская.

* * *

– Тошно от театра. Дачный сортир. Обидно кончать свою жизнь в сортире.

* * *

Раневская постоянно опаздывала на репетиции. Завадскому это надоело, и он попросил актеров о том, чтобы, если Раневская еще раз опоздает, просто ее не замечать.

Вбегает, запыхавшись, на репетицию Фаина Георгиевна:

– Здравствуйте!

Все молчат.

– Здравствуйте!

Никто не обращает внимания. Она в третий раз:

– Здравствуйте!

Опять та же реакция.

– Ах, нет никого?! Тогда пойду поссу.

* * *

– Нонна, а что, артист Н. умер?

– Умер.

– То-то я смотрю, он в гробу лежит…

* * *

– Перестала думать о публике и сразу потеряла стыд. А может быть, в буквальном смысле «потеряла стыд» – ничего о себе не знаю.

* * *

– Фаина Георгиевна! Галя Волчек поставила «Вишневый сад».

– Боже мой, какой ужас! Она продаст его в первом действии.

* * *

– С упоением била бы морды всем халтурщикам, а терплю. Терплю невежество, терплю вранье, терплю убогое существование полунищенки, терплю и буду терпеть до конца дней.

Терплю даже Завадского.

* * *

– У Юрского течка на профессию режиссера. Хотя актер он замечательный.

* * *

– Доктор, в последнее время я очень озабочена своими умственными способностями, – жалуется Раневская психиатру.

– А в чем дело? Каковы симптомы?

– Очень тревожные: все, что говорит Завадский, кажется мне разумным…

* * *

– Ох, вы знаете, у Завадского такое горе!

– Какое горе?

– Он умер.

* * *

Раневская забыла фамилию актрисы, с которой должна была играть на сцене:

– Ну эта, как ее… Такая плечистая с заду…

* * *

Узнав, что ее знакомые идут сегодня в театр посмотреть ее на сцене, Раневская пыталась их отговорить:

– Не стоит ходить: и пьеса скучная, и постановка слабая… Но раз уж все равно идете, я вам советую уходить после второго акта.

– Почему после второго?

– После первого очень уж большая давка в гардеробе.

* * *

– Почему, Фаина Георгиевна, вы не ставите и свою подпись под этой пьесой? Вы же ее почти заново за автора переписали!

– А меня это устраивает. Я играю роль яиц: участвую, но не вхожу.

* * *

– Говорят, что этот спектакль не имеет успеха у зрителей?

– Ну, это еще мягко сказано, – заметила Раневская. – Я вчера позвонила в кассу и спросила, когда начало представления.

– И что?

– Мне ответили: «А когда вам будет удобно?»

* * *

– Очень сожалею, Фаина Георгиевна, что вы не были на премьере моей новой пьесы, – похвастался Раневской Виктор Розов. – Люди у касс устроили форменное побоище!

– И как? Удалось им получить деньги обратно?

* * *

– Ну-с, Фаина Георгиевна, и чем же вам не понравился финал моей последней пьесы?

– Он находится слишком далеко от начала.

* * *

– Я была вчера в театре, – рассказывала Раневская. – Актеры играли так плохо, особенно Дездемона, что когда Отелло душил ее, то публика очень долго аплодировала.

* * *

Как-то она сказала:

– Четвертый раз смотрю этот фильм и должна вам сказать, что сегодня актеры играли как никогда.

* * *

Вернувшись в гостиницу в первый день после приезда на гастроли в один провинциальный город, Раневская со смехом рассказывала, как услышала перед театром такую реплику аборигена: «Спектакль сегодня вечером, а они до сих пор не могут решить, что будут играть!»

И он показал на афишу, на которой было написано «Безумный день, или Женитьба Фигаро».

* * *

Раневская повторяла:

– Мне осталось жить всего сорок пять минут. Когда же мне все-таки дадут интересную роль?

Ей послали пьесу Жана Ануя «Ужин в Санлисе», где была маленькая роль старой актрисы. Вскоре Раневская позвонила Марине Нееловой:

– Представьте себе, что голодному человеку предложили монпансье. Вы меня поняли? Привет!

* * *

В «Шторме» Билль-Белоцерковского Раневская с удовольствием играла Спекулянтку. Это был сочиненный ею текст – автор разрешил. После сцены Раневской – овация, и публика сразу уходила. «Шторм» имел долгую жизнь в разных вариантах, а Завадский ее Спекулянтку из спектакля убрал. Раневская спросила у него:

– Почему?

Завадский ответил:

– Вы слишком хорошо играете свою роль спекулянтки, и от этого она запоминается чуть ли не как главная фигура спектакля…

Раневская предложила:

– Если нужно для дела, я буду играть свою роль хуже.

* * *

Однажды Завадский закричал Раневской из зала: «Фаина, вы своими выходками сожрали весь мой замысел!» «То-то у меня чувство, как будто наелась говна», – достаточно громко пробурчала Фаина. «Вон из театра!» – крикнул мэтр. Раневская, подойдя к авансцене, ответила ему: «Вон из искусства!!»

* * *

В Театре имени Моссовета, где Раневская работала последние годы, у нее не прекращались споры с главным режиссером Юрием Завадским. И тут она давала волю своему острому языку.

Когда у Раневской спрашивали, почему она не ходит на беседы Завадского о профессии актера, Фаина Георгиевна отвечала:

– Я не люблю мессу в бардаке.

* * *

Во время репетиции Завадский за что-то обиделся на актеров, не сдержался, накричал и выбежал из репетиционного зала, хлопнув дверью, с криком: «Пойду повешусь!» Все были подавлены. В тишине раздался спокойный голос Раневской: «Юрий Александрович сейчас вернется. В это время он ходит в туалет».

* * *

Отзывчивость не была сильной стороной натуры Завадского. А долго притворяться он не хотел. Когда на гастролях у Раневской случился однажды сердечный приступ, Завадский лично повез ее в больницу. Ждал, пока снимут спазм, сделают уколы.

На обратном пути спросил: «Что они сказали, Фаина?» – «Что-что – грудная жаба».

Завадский огорчился, воскликнул: «Какой ужас – грудная жаба!» И через минуту, залюбовавшись пейзажем за окном машины, стал напевать: «Грудная жаба, грудная жаба».

* * *

– Завадский простудится только на моих похоронах.

* * *

– Завадскому дают награды не по заслугам, а по потребностям. У него нет только звания «Мать-героиня».

* * *

– Завадскому снится, что он похоронен на Красной площади.

* * *

– Завадский родился не в рубашке, а в енотовой шубе.

* * *

Раневская называла Завадского маразматиком-затейником, уцененным Мейерхольдом, перпетуум кобеле.

* * *

Как-то она и прочие актеры ждали прихода на репетицию Завадского, который только что к своему юбилею получил звание Героя Социалистического Труда.

После томительного ожидания режиссера Раневская громко произнесла:

– Ну, где же наша Гертруда?

* * *

Раневская вообще была любительницей сокращений. Однажды начало генеральной репетиции перенесли сначала на час, потом еще на 15 минут. Ждали представителя райкома – даму очень средних лет, заслуженного работника культуры. Раневская, все это время не уходившая со сцены, в сильнейшем раздражении спросила в микрофон:

– Кто-нибудь видел нашу ЗасРаКу?!

* * *

Как-то раз Раневскую остановил в Доме актера один поэт, занимающий руководящий пост в Союзе писателей.

– Здравствуйте, Фаина Георгиевна! Как ваши дела?

– Очень хорошо, что вы спросили. Хоть кому-то интересно, как я живу! Давайте отойдем в сторонку, и я вам с удовольствием обо всем расскажу.

– Нет-нет, извините, но я очень спешу. Мне, знаете ли, надо еще на заседание…

– Но вам же интересно, как я живу! Что же вы сразу убегаете, вы послушайте. Тем более что я вас не задержу надолго, минут сорок, не больше.

Руководящий поэт начал спасаться бегством.

– Зачем же тогда спрашивать, как я живу?! – крикнула ему вслед Раневская.

* * *

– Берите пример с меня, – сказала как-то Раневской одна солистка Большого театра. – Я недавно застраховала свой голос на очень крупную сумму.

– Ну, и что же вы купили на эти деньги?

* * *

Раневская кочевала по театрам. Театральный критик Наталья Крымова спросила:

– Зачем все это, Фаина Георгиевна?

– Искала… – ответила Раневская.

– Что искали?

– Святое искусство.

– Нашли?

– Да.

– Где?

– В Третьяковской галерее…

* * *

Творческие поиски Завадского аттестовались Раневской не иначе как «капризы беременной кенгуру». Делая скорбную мину, Раневская замечала:

– В семье не без режиссера.

* * *

За исполнение произведений на эстраде и в театре писатели и композиторы получают авторские отчисления с кассового сбора.

Раневская как-то сказала по этому поводу:

– А драматурги неплохо устроились – получают отчисления от каждого спектакля своих пьес! Больше ведь никто ничего подобного не получает. Возьмите, например, архитектора Рерберга. По его проекту построено в Москве здание Центрального телеграфа на Тверской. Даже доска висит с надписью, что здание это воздвигнуто по проекту Ивана Ивановича Рерберга. Однако же ему не платят отчисления за телеграммы, которые подаются в его доме!

* * *

Во время гастролей Театра имени Моссовета в Одессе кассирша говорила:

– Когда Раневская идет по городу, вся Одесса делает ей апофеоз.

* * *

Поклонница просит домашний телефон Раневской. Она:

– Дорогая, откуда я его знаю? Я же сама себе никогда не звоню.

* * *

Раневская говорила начинающему композитору, сочинившему колыбельную:

– Уважаемый, даже колыбельную нужно писать так, чтобы люди не засыпали от скуки…

* * *

Однажды Раневская сказала, разбирая ворох писем от поклонников: «Разве они любят меня?» Зрители, аплодировавшие великой артистке, кричали «Браво!» высокой тетке с зычным голосом. Конечно, Фаина Георгиевна и не рассчитывала всерьез на любовь к себе. Но любовь тысяч и тысяч незнакомых, далеких, чужих – последняя соломинка одинокого человека.

* * *

Ольга Аросева рассказывала, что, уже будучи в преклонном возрасте, Фаина Георгиевна шла по улице, поскользнулась и упала. Лежит на тротуаре и кричит своим неподражаемым голосом:

– Люди! Поднимите меня! Ведь народные артисты на улице не валяются!

* * *

Валентин Маркович Школьников, директор-распорядитель Театра имени Моссовета, вспоминал:

«На гастролях в Одессе какая-то дама долго бежала за нами, потом спросила:

– Ой, вы – это она?

Раневская спокойно ответила своим басовитым голосом:

– Да, я – это она».

* * *

Как-то в скверике у дома к Раневской обратилась какая-то женщина:

– Извините, ваше лицо мне очень знакомо. Вы не артистка?

Раневская резко парировала:

– Ничего подобного, я зубной техник.

Женщина, однако, не успокоилась, разговор продолжался, зашла речь о возрасте, собеседница спросила Фаину Георгиевну:

– А сколько вам лет?

Раневская гордо и возмущенно ответила:

– Об этом знает вся страна!

* * *

– Никто, кроме мертвых вождей, не хочет терпеть праздноболтающихся моих грудей, – жаловалась Раневская.

* * *

Как-то Раневская, сняв телефонную трубку, услышала сильно надоевший ей голос кого-то из поклонников и заявила:

– Извините, не могу продолжать разговор. Я говорю из автомата, а здесь большая очередь.

* * *

Брежнев, вручая в Кремле Раневской орден Ленина, выпалил:

– Муля! Не нервируй меня!

– Леонид Ильич, – обиженно сказала Раневская, – так ко мне обращаются или мальчишки, или хулиганы.

Генсек смутился, покраснел и пролепетал, оправдываясь:

– Простите, но я вас очень люблю.

* * *

В Кремле устроили прием и пригласили на него много знатных и известных людей. Попала туда и Раневская. Предполагалось, что великая актриса будет смешить гостей, но ей самой этого не хотелось. Хозяин был разочарован:

– Мне кажется, товарищ Раневская, что даже самому большому в мире глупцу не удалось бы вас рассмешить.

– А вы попробуйте, – предложила Фаина Георгиевна.

* * *

В Одессе, во время гастролей, одна пассажирка в автобусе протиснулась к Раневской, завладела ее рукой и торжественно заявила:

– Разрешите мысленно пожать вашу руку!

* * *

– Я не пью, я больше не курю, и я никогда не изменяла мужу – потому еще, что у меня его никогда не было, – заявила Раневская, упреждая возможные вопросы журналиста.

– Так что же, – не отстает журналист, – значит, у вас совсем нет никаких недостатков?

– В общем, нет, – скромно, но с достоинством ответила Раневская.

И после небольшой паузы добавила:

– Правда, у меня большая жопа и я иногда немножко привираю…

* * *

В купе вагона назойливая попутчица пытается разговорить Раневскую:

– Позвольте же вам представиться. Я – Смирнова.

– А я – нет.

* * *

После спектакля «Дальше – тишина» к Фаине Георгиевне подошел поклонник.

– Товарищ Раневская, простите, сколько вам лет?

– В субботу будет сто пятнадцать.

Он остолбенел:

– В такие годы и так играть!

* * *

Раневская подходит к актрисе N мнившей себя неотразимой красавицей, и спрашивает:

– Вам никогда не говорили, что вы похожи на Брижит Бардо?

– Нет, никогда, – отвечает N ожидая комплимента.

Раневская окидывает ее взглядом и с удовольствием заключает:

– И правильно, что не говорили.

* * *

Даже любя человека, Раневская не могла удержаться от колкостей. Досталось и Любови Орловой. Фаина Георгиевна рассказывала, вернее, разыгрывала миниатюры, на глазах превращаясь в элегантную красавицу – Любочку.

Любочка рассматривает свои новые кофейно-бежевые перчатки:

– Совершенно не тот оттенок! Опять придется лететь в Париж.

* * *

После спектакля Раневская часто смотрела на цветы, корзину с письмами, открытками и записками, полными восхищения – подношения поклонников ее игры – и печально замечала:

– Как много любви, а в аптеку сходить некому.

* * *

Хозяйка дома показывает Раневской свою фотографию детских лет. На ней снята маленькая девочка на коленях пожилой женщины.

– Вот такой я была тридцать лет назад.

– А кто эта маленькая девочка? – с невинным видом спрашивает Фаина Георгиевна.

* * *

Одной даме Раневская сказала, что та по-прежнему молода и прекрасно выглядит.

– Я не могу ответить вам таким же комплиментом, – дерзко ответила та.

– А вы бы, как и я, соврали! – посоветовала Фаина Георгиевна.

* * *

У Раневской спросили, любит ли она Рихарда Штрауса, и услышали в ответ:

– Как Рихарда я люблю Вагнера, а как Штрауса – Иоганна.

* * *

– Шкаф Любови Петровны Орловой так забит нарядами, – говорила Раневская, – что моль, живущая в нем, никак не может научиться летать!

* * *

Еще «из Орловой»:

– Ну что, в самом деле, Чаплин, Чаплин… Какой раз хочу посмотреть, во что одета его жена, а она опять в своем беременном платье! Поездка прошла совершенно впустую.

* * *

В доме отдыха на прогулке приятельница проникновенно заявляет:

– Я обожаю природу.

Раневская останавливается, внимательно осматривает ее и говорит:

– И это после того, что она с тобой сделала?

* * *

Раневская обедала как-то у одной дамы, столь экономной, что Фаина Георгиевна встала из-за стола совершенно голодной. Хозяйка любезно сказала ей:

– Прошу вас еще как-нибудь прийти ко мне отобедать.

– С удовольствием, – ответила Раневская, – хоть сейчас!

* * *

На одесском рынке мужчина продает попугая и индюка. Раневская:

– Сколько стоит ваш попугай?

– Тысячу рублей, ведь он говорящий, может сказать «ты дурак».

– А индюк?

– Десять тысяч,

– Почему так дорого?

– Самый умный. Он не говорит «ты дурак», но он так думает.

* * *

– Вы слышали, как не повезло писателю N? – спросили у Раневской.

– Нет, а что с ним случилось?

– Он упал и сломал правую ногу.

– Действительно не повезло. Чем же он теперь будет писать? – посочувствовала Фаина Георгиевна.

* * *

Журналист спрашивает у Раневской:

– Как вы считаете, в чем разница между умным человеком и дураком?

– Дело в том, молодой человек, что умный знает, в чем эта разница, но никогда об этом не спрашивает.

* * *

Рина Зеленая рассказывала:

– В санатории Раневская сидела за столом с каким-то занудой, который все время хаял еду. И суп холодный, и котлеты несоленые, и компот несладкий. (Может, и вправду.) За завтраком он брезгливо говорил: «Ну что это за яйца? Смех один. Вот в детстве у моей мамочки, я помню, были яйца!» – «А вы не путаете ее с папочкой?» – осведомилась Раневская.

* * *

Идущую по улице Раневскую толкнул какой-то человек, да еще и обругал грязными словами.

Фаина Георгиевна сказала ему:

– В силу ряда причин я не могу сейчас ответить вам словами, какие употребляете вы. Но я искренне надеюсь, что, когда вы вернетесь домой, ваша мать выскочит из подворотни и как следует вас искусает.

* * *

Приятельница сообщает Раневской:

– Я вчера была в гостях у N. И пела для них два часа…

Фаина Георгиевна прерывает ее возгласом:

– Так им и надо! Я их тоже терпеть не могу!

* * *

В театре.

– Извините, Фаина Георгиевна, но вы сели на мой веер!

– Что? То-то мне показалось, что снизу дует.

* * *

На заграничных гастролях коллега заходит вместе с Фаиной Георгиевной в кукольный магазин «Барби и Кен».

– Моя дочка обожает Барби. Я хотел бы купить ей какой-нибудь набор…

– У нас широчайший выбор, – говорит продавщица, – «Барби в деревне», «Барби на Гавайях», «Барби на горных лыжах», «Барби разведенная»…

– А какие цены?

– Все по сто долларов, только «Барби разведенная» – двести.

– Почему так?

– Ну как же, – вмешивается Раневская. – У нее ко всему еще дом Кена, машина Кена, бассейн Кена…

* * *

В переполненном автобусе, развозившем артистов после спектакля, раздался неприличный звук. Раневская наклонилась к уху соседа и шепотом, но так, чтобы все слышали, выдала:

– Чувствуете, голубчик? У кого-то открылось второе дыхание!

* * *

Раневская с подругой оказались в деревне.

– Смотри, какая красивая лошадь!

– Это не лошадь, а свинья!

– Да? А почему у нее рога?

* * *

Фаина Георгиевна Раневская однажды заметила Вано Ильичу Мурадели:

– А ведь вы, Вано, не композитор!

Мурадели обиделся:

– Это почему же я не композитор?

– Да потому, что у вас фамилия такая. Вместо «ми» у вас «му», вместо «ре» – «ра», вместо «до» – «де», а вместо «ля» – «ли». Вы же, Вано, в ноты не попадаете.

* * *

Артист Театра имени Моссовета Николай Афонин жил рядом с Раневской. У него был «горбатый» «Запорожец», и иногда Афонин подвозил Фаину Георгиевну из театра домой. Как-то в его «Запорожец» втиснулись сзади три человека, а впереди, рядом с Афониным, села Раневская. Подъезжая к своему дому, она спросила:

– К-Колечка, сколько стоит ваш автомобиль?

Афонин сказал:

– Две тысячи двести рублей, Фаина Георгиевна.

– Какое блядство со стороны правительства, – мрачно заключила Раневская, выбираясь из горбатого аппарата.

* * *

Раневскую о чем-то попросили и добавили:

– Вы ведь добрый человек, вы не откажете.

– Во мне два человека, – ответила Фаина Георгиевна. – Добрый не может отказать, а второй может. Сегодня как раз дежурит второй.

* * *

Как-то начальник ТВ Лапин спросил:

– Когда же вы, Фаина Георгиевна, засниметесь для телевидения?

– После такого вопроса должны были бы последовать арест и расстрел, – говорила Раневская.

* * *

В другой раз Лапин спросил ее:

– В чем я увижу вас в следующий раз?

– В гробу, – предположила Раневская.

* * *

Литературовед Зильберштейн, долгие годы редактировавший «Литературное наследство», попросил как-то Раневскую написать воспоминания об Ахматовой.

– Ведь вы, наверное, ее часто вспоминаете, – спросил он.

– Ахматову я вспоминаю ежесекундно, – ответила Раневская, – но написать о себе воспоминания она мне не поручала.

А потом добавила:

– Какая страшная жизнь ждет эту великую женщину после смерти – воспоминания друзей.

* * *

– Кем была ваша мать до замужества? – спросил у Раневской настырный интервьюер.

– У меня не было матери до ее замужества, – пресекла Фаина Георгиевна дальнейшие вопросы.

* * *

Артисты театра послали Солженицыну (еще до его изгнания) поздравительную телеграмму. Живо обсуждали этот акт. У Раневской вырвалось:

– Какие вы смелые! А я послала ему письмо.

* * *

В Театре имени Моссовета Охлопков ставил «Преступление и наказание». Геннадию Бортникову как раз об эту пору выпало съездить во Францию и встретиться там с дочерью Достоевского. Как-то, обедая в буфете театра, он с восторгом рассказывал коллегам о встрече с дочерью, как эта дочь похожа на отца:

– Вы не поверите, друзья, абсолютное портретное сходство, ну просто одно лицо!

Сидевшая тут же Раневская подняла лицо от супа и как бы между прочим спросила:

– И с бородой?

* * *

Раневская вспоминала, что в доме отдыха, где она недавно была, объявили конкурс на самый короткий рассказ. Тема – любовь, но есть четыре условия:

1) в рассказе должна быть упомянута королева;

2) упомянут Бог;

3) чтобы было немного секса;

4) присутствовала тайна.

Первую премию получил рассказ размером в одну фразу:

«О, Боже, – воскликнула королева. – Я, кажется, беременна и неизвестно от кого!»

* * *

Режиссер Театра имени Моссовета Андрей Житинкин вспоминает:

– Это было на репетиции последнего спектакля Фаины Георгиевны «Правда хорошо, а счастье лучше» по Островскому. Репетировали Раневская и Варвара Сошальская. Обе они были почтенного возраста: Сошальской – к восьмидесяти, а Раневской – за восемьдесят. Варвара была в плохом настроении: плохо спала, подскочило давление. В общем, ужасно. Раневская пошла в буфет, чтобы купить ей шоколадку или что-нибудь сладкое, дабы поднять подруге настроение. Там ее внимание привлекла одна диковинная вещь, которую она раньше никогда не видела, – здоровенные парниковые огурцы, впервые появившиеся в Москве посреди зимы. Раневская, заинтригованная, купила огурец невообразимых размеров, положила в глубокий карман передника (она играла прислугу) и пошла на сцену.

В тот момент, когда она должна была подать барыне (Сошальской) какой-то предмет, она вытащила из кармана огурец и говорит:

– Вавочка (так в театре звали Сошальскую), я дарю тебе этот огурчик.

Та обрадовалась:

– Фуфочка, спасибо, спасибо тебе.

Раневская, уходя со сцены, вдруг повернулась, очень хитро подмигнула и продолжила фразу:

– Вавочка, я дарю тебе этот огурчик. Хочешь – ешь его, хочешь – живи с ним.

* * *

– Почему Бог создал женщин такими красивыми и такими глупыми? – спросили как-то Раневскую.

– Красивыми – чтобы их могли любить мужчины, а глупыми – чтобы они могли любить мужчин.

* * *

Известная актриса в истерике кричала на собрании труппы:

– Я знаю, вы только и ждете моей смерти, чтобы прийти и плюнуть на мою могилу!

Раневская толстым голосом заметила:

– Терпеть не могу стоять в очереди!

* * *

Раневская стояла в своей гримуборной совершенно голая. И курила. Вдруг к ней без стука вошел директор-распорядитель Театра имени Моссовета Валентин Школьников. И ошарашенно замер. Фаина Георгиевна спокойно спросила:

– Вас не шокирует, что я курю?

* * *

В больнице, увидев, что Раневская читает Цицерона, врач заметил:

– Не часто встретишь женщину, читающую Цицерона.

– Да и мужчину, читающего Цицерона, встретишь не часто, – парировала Фаина Георгиевна.

* * *

Идет обсуждение пьесы. Все сидят.

Фаина Георгиевна, рассказывая что-то, встает, чтобы принести книгу, возвращается, продолжая говорить стоя. Сидящие слушают, и вдруг:

– Проклятый девятнадцатый век, проклятое воспитание: не могу стоять, когда мужчины сидят, – как бы между прочим замечает Раневская.

* * *

Вере Марецкой присвоили звание Героя Социалистического Труда.

Любя актрису и признавая ее заслуги в искусстве, Раневская тем не менее заметила:

– Чтобы мне получить это звание, надо сыграть Чапаева.

* * *

– Меня так хорошо принимали, – рассказывал Раневской вернувшийся с гастролей артист N. – Я выступал на больших открытых площадках, и публика непрестанно мне рукоплескала!

– Вам просто повезло, – заметила Фаина Георгиевна. – На следующей неделе выступать было бы намного сложнее.

– Почему?

– Синоптики обещают похолодание, и будет намного меньше комаров.

* * *

– Дорогая, сегодня ты спала с незапертой дверью. А если бы кто-то вошел? – всполошилась приятельница Раневской, дама пенсионного возраста.

– Ну сколько можно обольщаться? – пресекла Фаина Георгиевна собеседницу.

* * *

Раневская в замешательстве подходит к кассе, покупает билет в кино.

– Да ведь вы же купили у меня билет на этот сеанс пять минут назад, – удивляется кассир.

– Я знаю, – говорит Фаина Георгиевна. – Но у входа в кинозал какой-то болван взял и разорвал его.

* * *

Во время эвакуации Ахматова и Раневская часто гуляли по Ташкенту вместе.

– Мы бродили по рынку, по старому городу, – вспоминала Раневская. – За мной бежали дети и хором кричали: «Муля, не нервируй меня!» Это очень надоедало, мешало мне слушать Анну Андреевну. К тому же я остро ненавидела роль, которая принесла мне популярность. Я об этом сказала Ахматовой. «Не огорчайтесь, у каждого из нас есть свой Муля!» Я спросила: «Что у вас “Муля”?» «“Сжала руки под темной вуалью” – это мои “Мули”», – сказала Анна Андреевна.

* * *

Раневская рассказывала, что, когда Ахматова бранила ее, она огрызалась. Тогда Ахматова говорила:

– Наша фирма – «Два петуха!»

* * *

В январе 1940 года Анна Андреевна Ахматова опубликовала теперь уже зацитированные до дыр великие строчки:

Когда б вы знали, из какого сора

Растут стихи, не ведая стыда,

Как желтый одуванчик у забора,

Как лопухи и лебеда.

И тогда же в сороковом году их должны были прочитать по радио. Но секретарь Ленинградского обкома по пропаганде товарищ Бедин написал на экземпляре стихотворения свою резолюцию: «Надо писать о полезных злаках, о ржи, о пшенице, а не о сорняках».

* * *

Раневская передавала рассказ Ахматовой.

– В Пушкинский дом пришел бедно одетый старик и просил ему помочь, жаловался на нужду, а между тем он имеет отношение к Пушкину. Сотрудники Пушкинского дома в экстазе кинулись к старику с вопросами, каким образом он связан с Александром Сергеевичем. Старик гордо объявил: «Я являюсь праправнуком Булгарина».

* * *

В эвакуации в Ташкенте Раневская взялась продать кусок кожи для обуви. Обычно такая операция легко проводится на толкучке. Но она направилась в комиссионный магазин, чтобы купля-продажа была легальной. Там кожу почему-то не приняли, а у выхода из магазина ее остановила какая-то женщина и предложила продать ей эту кожу из рук в руки. В самый момент совершения сделки появился милиционер – молодой узбек, – который немедленно повел незадачливую спекулянтку в отделение милиции. Повел по мостовой при всеобщем внимании прохожих.

– Он идет решительной, быстрой походкой, – рассказывала Раневская, – а я стараюсь поспеть за ним, попасть ему в ногу и делаю вид для собравшейся публики, что это просто мой хороший знакомый и я с ним беседую. Но вот беда: ничего не получается, – он не очень-то меня понимает, да и мне не о чем с ним говорить. И я стала оживленно, весело произносить тексты из прежних моих ролей, жестикулируя и пытаясь сыграть непринужденную приятельскую беседу… А толпа мальчишек, да и взрослых любителей кино, сопровождая нас по тротуару, в упоении кричала: «Мулю повели! Смотрите, нашу Мулю ведут в милицию!» Они радовались, они смеялись. Я поняла: они меня ненавидят!

И заканчивала со свойственной ей гиперболизацией и трагическим изломом бровей:

– Это ужасно! Народ меня ненавидит!

* * *

Раневская передавала рассказ Надежды Обуховой. Та получила письмо от ссыльного. Он писал: «Сейчас вбежал урка и крикнул: “Интеллигент, бежи скорей с барака! Надька жизни дает”».

Это по радио передавали романсы в исполнении Обуховой.

* * *

Раневская рассказывала, как они с группой артистов театра поехали в подшефный колхоз и зашли в правление представиться и пообщаться с народом.

Вошедший с ними председатель колхоза вдруг застеснялся шума, грязи и табачного дыма.

– Еб вашу мать! – заорал он, перекрывая другие голоса. – Во что вы превратили правление, еб вашу мать. У вас здесь знаете что?.. Бабы, выйдите! (Бабы вышли.) У вас здесь, если хотите, хаос!

* * *

– Фуфа, почему ты всегда подходишь к окну, когда я начинаю петь?

– Я не хочу, чтобы соседи подумали, будто я бью тебя!

* * *

Во время гастролей во Львове ночью, выйдя однажды на балкон гостиницы, Фаина Георгиевна с ужасом обнаружила светящееся неоновыми буквами огромных размеров неприличное существительное на букву «е». Потрясенная ночными порядками любимого города, добропорядочно соблюдавшего моральный советский кодекс днем, Раневская уже не смогла заснуть и лишь на рассвете разглядела потухшую первую букву «М» на вывеске мебельного магазина, написанной по-украински: «Мебля».

* * *

В 1954 году советское правительство решило сделать большой подарок немецкому народу, возвратив ему его же собственные сокровища Дрезденской галереи, вывезенные во время войны как дорогой трофей.

Но правительство решило сделать и еще один красивый жест – спустя почти десять лет после Победы показать эти сокровища своему народу.

В Москве люди сутками стояли в очереди в Пушкинский музей, чтобы посмотреть на картины великих мастеров, среди которых была «Сикстинская мадонна» Рафаэля.

Рассказывают, возле «Сикстинской мадонны» стоят две шикарно одетых дамы, и одна обращается к другой:

– Не понимаю, что все так сходят с ума, и чего они в ней находят?..

Случайно оказавшаяся рядом Фаина Георгиевна так на это отреагировала:

– Милочка! Эта дама столько веков восхищала человечество, что теперь она сама имеет право выбирать, на кого производить впечатление.

* * *

Раневская со всеми своими домашними и огромным багажом приезжает на вокзал.

– Жалко, что мы не захватили пианино, – говорит Фаина Георгиевна.

– Неостроумно, – замечает кто-то из сопровождавших.

– Действительно неостроумно, – вздыхает Раневская. – Дело в том, что на пианино я оставила все билеты.

* * *

– А вы куда хотели бы попасть, Фаина Георгиевна, – в рай или ад? – спросили у Раневской.

– Конечно, рай предпочтительнее из-за климата, но веселее мне было бы в аду – из-за компании, – рассудила Фаина Георгиевна.

* * *

Фаина Георгиевна вернулась домой бледная как смерть и рассказала, что ехала от театра на такси.

– Я сразу поняла, что он лихач. Как он лавировал между машинами, увиливал от грузовиков, проскакивал прямо перед носом у прохожих! Но по-настоящему я испугалась уже потом. Когда мы приехали, он достал лупу, чтобы посмотреть на счетчик!

* * *

Как-то на гастролях Фаина Георгиевна зашла в местный музей и присела в кресло отдохнуть. К ней подошел смотритель и сделал замечание:

– Здесь сидеть нельзя, это кресло графа Суворова-Рымникского.

– Ну и что? Его ведь сейчас нет. А как придет, я встану.

* * *

Близким друзьям, которые ее посещали, Раневская иногда предлагала посмотреть на картину, которую она нарисовала. И показывала чистый лист.

– И что же здесь изображено? – интересуются зрители.

– Разве вы не видите? Это же переход евреев через Красное море.

– И где же здесь море?

– Оно уже позади.

– А где евреи?

– Они уже перешли через море.

– Где же тогда египтяне?

– А вот они-то скоро появятся! Ждите!

* * *

Некая энергичная поэтесса без комплексов предложила Раневской спекулятивное барахло: духи мытищинского разлива и искусственный половой член – «агрэгат из Парижа».

– Сказала, что покупала специально для меня. Трогательно. Я не приобрела, но родила экспромт:

Уезжая в тундру,

Продала доху,

И купила пундру,

И фальшивый х…

Есть дамы, которые, представьте себе, этим пользуются. Что за мир? Сколько идиотов вокруг, как весело от них!

* * *

– Почему женщины так много времени и средств уделяют внешнему виду, а не развитию интеллекта?

– Потому что слепых мужчин гораздо меньше, чем глупых.

* * *

У Раневской спросили: что для нее самое трудное?

– О, самое трудное я делаю до завтрака, – сообщила она.

– И что же это?

– Встаю с постели.

* * *

В Комарове, рядом с санаторием, где отдыхает Раневская, проходит железная дорога.

– Как отдыхаете, Фаина Георгиевна?

– Как Анна Каренина.

В другой раз, отвечая на вопрос, где отдыхает летом, Раневская объясняла:

– В Комарове – там еще железная дорога – в санатории имени Анны Карениной.

* * *

Когда Раневская получила новую квартиру, друзья перевезли ее немудрящее имущество, помогли расставить и разложить все по местам и собрались уходить. Вдруг она заголосила:

– Боже мой, где мои похоронные принадлежности?! Куда вы положили мои похоронные принадлежности? Не уходите же, я потом сама ни за что не найду, я же старая, они могут понадобиться в любую минуту!

Все стали искать эти «похоронные принадлежности», не совсем понимая, что, собственно, следует искать. И вдруг Раневская радостно возгласила:

– Слава богу, нашла!

И торжественно продемонстрировала всем коробочку со своими орденами и медалями.

* * *

Перед Олимпиадой 1980 года в московскую торговлю поступила инструкция: быть особо вежливыми и ни в чем покупателям не отказывать. По этому поводу ходило много анекдотов. Вот один, весьма похожий на быль.

Заходит в магазин на Таганке мужчина и спрашивает:

– Мне бы перчатки…

– Вам какие? Кожаные, замшевые, шерстяные?

– Мне кожаные.

– А вам светлые или темные?

– Черные.

– Под пальто или под плащ?

– Под плащ.

– Хорошо… Принесите, пожалуйста, нам ваш плащ, и мы подберем перчатки нужного цвета и фасона.

Рядом стоит Раневская и все это слушает. Потом наклоняется к мужчине и театральным шепотом, так что слышит весь торговый зал, говорит:

– Не верьте, молодой человек! Я им уже и унитаз приволокла, и жопу показывала, а туалетной бумаги все равно нет!

* * *

Раневская ходит очень грустная, чем-то расстроена.

– У меня украли жемчужное ожерелье!

– Как оно выглядело?

– Как настоящее…

* * *

Увидев только что установленный памятник Карлу Марксу напротив Большого театра:

– Это же холодильник с бородой.

* * *

Раневская приглашает в гости и предупреждает, что звонок не работает:

– Как придете, стучите ногами.

– Почему ногами, Фаина Георгиевна?

– Но вы же не с пустыми руками собираетесь приходить!

* * *

– Что это у вас, Фаина Георгиевна, глаза воспалены?

– Вчера отправилась на премьеру, а передо мной уселась необычно крупная женщина. Пришлось весь спектакль смотреть через дырочку от сережки в ее ухе.

* * *

Алексей Щеглов, которого Раневская называла эрзац-внуком, женился. Перед визитом к Раневской его жену Татьяну предупредили:

– Танечка, только не возражайте Фаине Георгиевне!

Когда молодожены приехали к ней, Раневская долгим взглядом оглядела Таню и сказала:

– Танечка, вы одеты как кардинал.

– Да, это так, – подтвердила Таня, помня наставления.

Вернувшись домой, Щегловы встретили бледную мать Алексея с убитым лицом. Раневская, пока они были в дороге, уже позвонила ей и сказала:

– Поздравляю, у тебя невестка – нахалка.

* * *

Однажды Раневская потребовала у Тани Щегловой – инженера по профессии – объяснить ей, почему железные корабли не тонут. Таня попыталась напомнить Раневской закон Архимеда.

– Что вы, дорогая, у меня была двойка, – отрешенно сетовала Фаина Георгиевна.

– Почему, когда вы садитесь в ванну, вода вытесняется и льется на пол? – наседала Таня.

– Потому что у меня большая жопа, – грустно отвечала Раневская.

* * *

Маша Голикова, внучатая племянница Любови Орловой, подрабатывала корреспондентом на радио.

После записи интервью она пришла к Фаине Георгиевне и сказала:

– Все хорошо, но в одном месте нужно переписать слово «фе́номен». Я проверила, современное звучание должно быть с ударением в середине слова – «фено́мен».

Раневская переписала весь кусок, но, дойдя до слова «феномен», заявила в микрофон:

– Фе́номен, фе́номен и еще раз фе́номен, а кто говорит «фено́мен», пусть идет в жопу.

* * *

Однажды Раневская с артистом Геннадием Бортниковым застряли в лифте. Только минут через сорок их освободили. Своему компаньону Фаина Георгиевна сказала:

– Геночка! Вы теперь обязаны на мне жениться: иначе вы меня скомпрометируете.

* * *

Актер Малого театра Михаил Михайлович Новохижин некоторое время был ректором Театрального училища имени Щепкина.

Однажды звонит ему Раневская:

– Мишенька, милый мой, огромную просьбу к вам имею: к вам поступает мальчик, фамилия Малахов, обратите внимание, умоляю – очень талантливый, очень, очень. Личная просьба моя: не проглядите, дорогой мой, безумно талантливый мальчик.

Рекомендация Раневской дорого стоила – Новохижин обещал «лично проследить».

После прослушивания «гениального мальчика» Новохижин позвонил Раневской:

– Фаина Георгиевна, дорогая, видите ли, не знаю даже, как и сказать…

И тут же услышал крик Раневской:

– Что? Говно мальчишка? Гоните его в шею, Мишенька, гоните немедленно! Боже мой, что я могу поделать: меня просят, никому не могу отказать!

* * *

Олег Даль рассказывал:

– Снимается сцена на натуре. В чистом поле. У Раневской неважно с желудком. Она уединяется в зеленый домик где-то на горизонте. Нет и нет ее, нет и нет. Несколько раз посылают помрежа: не случилось ли что? Раневская откликается, успокаивает, говорит, что жива, и опять ее все нет и нет. Наконец она появляется и величественно говорит: «Господи! Кто бы мог подумать, что в человеке столько говна!»

* * *

14 апреля 1976 года. Множество людей столпилось в гримуборной Раневской, которую в связи с 80-летием наградили орденом Ленина.

– У меня такое чувство, что я голая моюсь в ванной и пришла экскурсия.

* * *

Александра Александровича Румнева, снимавшегося вместе с Раневской в сцене бала в фильме «Золушка», искусного графика и изысканного кавалера, Раневская называла «Последний котелок Москвы». Румнев, давний друг Фаины Георгиевны, часто приходил в ее полутемную комнату, они подолгу беседовали. Он садился рядом и рисовал в своей тонкой, карандашной манере; часто засиживался допоздна. По меркам Лизы, домработницы Раневской, обстановка была интимная.

Однажды она выразила свой протест:

– Фаина Георгиевна, что же это такое? Ходить-ходить, на кровать садится, а предложения не делает?!

* * *

Раневская как-то рассказывала, что согласно результатам исследования, проведенного среди двух тысяч современных женщин, выяснилось, что двадцать процентов, т. е. каждая пятая, не носят трусы.

– Помилуйте, Фаина Георгиевна, да где же это могли у нас напечатать?

– Нигде. Данные получены мною лично от продавца в обувном магазине.

* * *

Ткань на юбке Раневской от долгой носки истончилась. Фаина Георгиевна скорее с удовольствием, чем с сожалением, констатирует, глядя на прореху:

– Напора красоты не может сдержать ничто!

* * *

– Сколько раз краснеет в жизни женщина?

– Четыре раза: в первую брачную ночь, когда первый раз изменяет мужу, когда первый раз берет деньги, когда первый раз дает деньги.

– А мужчина?

– Два раза: первый раз – когда не может второй, второй – когда не может первый.

* * *

Так и осталось невыясненным, оговорка это была или шутка:

– Почему все дуры такие женщины?

* * *

Объясняя кому-то, почему презерватив белого цвета, Раневская говорила:

– Потому что белый цвет полнит.

* * *

– Сегодня я убила пять мух, – сказала Раневская. – Двух самцов и трех самок.

– Как вы это определили?

– Две сидели на пивной бутылке, а три на зеркале.

* * *

Раневская всю жизнь прожила одиноко: ни семьи, ни детей. Однажды ее спросили, была ли она когда-нибудь влюблена.

– А как же, – сказала Раневская, – вот было мне девятнадцать лет, поступила я в провинциальную труппу – сразу же и влюбилась. В первого героя-любовника! Уж такой красавец был! А я-то, правду сказать, страшна была как смертный грех… Но очень любила ходить вокруг, глаза на него таращила, он, конечно, ноль внимания…

А однажды вдруг подходит и говорит шикарным своим баритоном: «Деточка, вы ведь возле театра комнату снимаете? Так ждите сегодня вечером: буду к вам в семь часов».

Я побежала к антрепренеру, денег в счет жалованья взяла, вина накупила, еды всякой, оделась, накрасилась – жду сижу. В семь нет, в восемь нету, в девятом часу приходит… Пьяный и с бабой!

«Деточка, – говорит, – погуляйте где-нибудь пару часиков, дорогая моя!»

С тех пор не то, что влюбляться – смотреть на них не могу: гады и мерзавцы!

* * *

– Почему вы играете на деньги?

– Играть на деньги можно в трех случаях: если есть способности и деньги, если нет денег, но есть способности, и, если нет способностей, но есть деньги.

* * *

– А вы знаете, я цветы не люблю. Деревья – мыслители, а цветы – кокотки.

* * *

«Народ у нас самый даровитый, добрый и совестливый. Но практически как-то складывается так, что постоянно, процентов на восемьдесят, нас окружают идиоты, мошенники и жуткие дамы без собачек. Беда!»

(Из записной книжки)

* * *

– А как вы считаете, кто умнее – мужчины или женщины? – спросили у Раневской.

– Женщины, конечно, умнее. Вы когда-нибудь слышали о женщине, которая бы потеряла голову только от того, что у мужчины красивые ноги?

* * *

Сейчас, когда человек стесняется сказать, что ему не хочется умирать, он говорит так: очень хочется выжить, чтобы посмотреть, что будет потом. Как будто, если бы не это, он немедленно был бы готов лечь в гроб.

* * *

У Раневской спросили:

– Чем может утешиться человек, с которым случилось несчастье?

– Умный человек утешится, когда осознает неминуемость того, что случилось. Дурак же утешается тем, что и с другими случится то же.

* * *

Как-то, когда Раневская еще жила в одной квартире с Вульфами, а маленький Алеша ночью капризничал и не засыпал, Павла Леонтьевна предложила:

– Может, я ему что-нибудь спою?

– Ну зачем же так сразу, – возразила Раневская. – Давай еще попробуем по-хорошему.

* * *

– Природа весьма тщательно продумала устройство нашего организма, – философично заметила однажды Раневская. – Чтобы мы видели, сколько мы переедаем, наш живот расположен на той же стороне тела, что и глаза.

* * *

Фаина Георгиевна гуляет по Петергофу, все фонтанирует, «из Самсона» струя бьет вверх и т. д. Раневская возмущенно говорит:

– Это неправда!

* * *

– Чем умный отличается от мудрого? – спросили у Раневской.

– Умный знает, как выпутаться из трудного положения, а мудрый никогда в него не попадает.

* * *

– На голодный желудок русский человек ничего делать и думать не хочет, а на сытый – не может.

* * *

– Женщина, чтобы преуспеть в жизни, должна обладать двумя качествами. Она должна быть достаточно умна для того, чтобы нравиться глупым мужчинам, и достаточно глупа, чтобы нравиться мужчинам умным, – говорила Раневская.

* * *

В присутствии Раневской однажды зашел разговор о современной молодежи.

– Вы правы, – заметила Фаина Георгиевна, – сегодняшняя молодежь ужасная. Но еще ужаснее то, что мы не принадлежим к ней.

* * *

– Или я старею и глупею, или нынешняя молодежь ни на что не похожа! – сетовала Раневская. – Раньше я просто не знала, как отвечать на их вопросы, а теперь даже не понимаю, о чем они спрашивают.

* * *

Раневская любила повторять: из жизни нужно по возможности устранять все, для чего нужны деньги. Но с досадой добавляла афоризм Бальзака: «Деньги нужны даже для того, чтобы без них обходиться».

* * *

– Наш водитель Ковшило ненавидит меня за то, что он возит меня, а не я его, – заметила Раневская.

Когда он приезжал за ней на своем «каблучке», соседи по дому кричали:

– Бабушка, что сегодня развозите?

* * *

Мальчик сказал: «Я сержусь на Пушкина, няня ему рассказала сказки, а он их записал и выдал за свои».

– Прелесть! – передавала услышанное Раневская. После глубокого вздоха последовало продолжение: – Но боюсь, что мальчик все же полный идиот.

* * *

После вечернего чтения эрзац-внук спросил Раневскую:

– А как Красная Шапочка узнала, что на кровати лежит не бабушка, а серый волк?

– Да очень просто: внучка посчитала ноги – волк имеет аж четыре ноги, а бабушка только две. Вот видишь, Лешенька, как важно знать арифметику!

* * *

– Фуфа! – будит Раневскую эрзац-внук. – Мне кажется, где-то пищит мышь…

– Ну и что ты хочешь от меня? Чтобы я пошла ее смазать?

* * *

Эрзац-внук спрашивает у Фуфы:

– Что это ты все время пьешь что-то из бутылочки, а потом пищишь «пи-пи-пи»?

– Лекарство это, – отвечает Раневская. – Читать умеешь? Тогда читай: «Принимай после пищи».

* * *

– Вот женишься, Алешенька, тогда поймешь, что такое счастье.

– Да?

– Да. Но поздно будет.

* * *

– Семья заменяет все. Поэтому, прежде чем ее завести, стоит подумать, что тебе важнее: все или семья.

* * *

Раневская выступала на одном из литературно-театральных вечеров. Во время обсуждения девушка лет шестнадцати спросила:

– Фаина Георгиевна, что такое любовь?

Раневская подумала и сказала:

– Забыла. – А через секунду добавила: – Но помню, что это что-то очень приятное.

* * *

На том же вечере Раневскую спросили:

– Какие, по вашему мнению, женщины склонны к большей верности – брюнетки или блондинки?

Не задумываясь, она ответила:

– Седые!

* * *

– Фаина Георгиевна, как вы считаете, сидеть в сортире – это умственная работа или физическая?

– Конечно, умственная. Если бы это была физическая работа, я бы наняла человека.

* * *

Великая русская актриса Александра Яблочкина пребывала в девицах до старости.

Как-то она спросила у Раневской, как, собственно, занимаются любовью. После подробного рассказа Раневской Яблочкина воскликнула:

– Боже! И это все без наркоза!!!

* * *

Раневская объясняет внуку, чем отличается сказка от были:

– Сказка – это когда женился на лягушке, а она оказалась царевной. А быль – это когда наоборот.

* * *

Фаина Георгиевна не раз повторяла, что не была счастлива в любви: «Моя внешность испортила мне личную жизнь».

* * *

– Удивительно, – сказала задумчиво Раневская. – Когда мне было 20 лет, я думала только о любви. Теперь же я люблю только думать.

* * *

Отправившись – от нечего делать на гастролях днем – в зоопарк, артисты увидели необычного оленя, на голове которого вместо двух рогов красовалось целых четыре.

Послышались реплики:

– Какое странное животное! Что за фокус?

– Я думаю, – пробасила Раневская, – что это просто вдовец, который имел неосторожность снова жениться.

* * *

– Вы не поверите, Фаина Георгиевна, но меня еще не целовал никто, кроме жениха.

– Это вы хвастаете, милочка, или жалуетесь?

* * *

Как-то в 1960-е годы Раневская и еще несколько артисток ее театра поехали по путевке на Черное море. А муж одной из ее товарок достал путевку в другой санаторий этого же курорта. Потом Фаина Георгиевна рассказывала:

– И вот раз муж пришел навестить жену. Прогуливаются они по аллее, и все встречные мужчины очень приветливо раскланиваются с его женой.

Муж заинтересовался:

– Кто это?

– Это члены моего кружка…

Затем все вместе пошли провожать мужа до его санатория. Видят, там многие женщины раскланиваются с ним.

– А кто это? – спрашивает жена.

– А это кружки моего члена.

* * *

Сотрудница Радиокомитета N постоянно переживала драмы из-за своих любовных отношений с сослуживцем, которого звали Симой: то она рыдала из-за очередной ссоры, то он ее бросал, то она делала от него аборт… Раневская называла ее «жертва ХераСимы».

* * *

– Союз глупого мужчины и глупой женщины порождает мать-героиню. Союз глупой женщины и умного мужчины порождает мать-одиночку. Союз умной женщины и глупого мужчины порождает обычную семью. Союз умного мужчины и умной женщины порождает легкий флирт.

* * *

Раневская говорила, что когда Бог собирался создать землю, то заранее знал, что в 20-м веке в России будет править КПСС, и решил дать советским людям такие три качества, как ум, честность и партийность. Но тут вмешался Черт и убедил, что три таких качества сразу – жирно будет. Хватит и двух. Так и повелось:

Если человек умный и честный – то беспартийный.

Если умный и партийный – то нечестный.

Если честный и партийный – то дурак.

* * *

– У меня будет счастливый день, когда вы станете импотентом, – заявила Раневская настырному ухажеру.

* * *

– Прогуливаюсь по аллее в правительственном санатории в Сочи, – вспоминала Раневская. – Мне навстречу идет Каганович и с ходу начинает разговор:

– Как вы там поживаете в театре? Над чем работаете?

– Ставим «Белые ночи» по Достоевскому.

Тогда он воодушевленно восклицает:

– А идея там какая?

– Идея в том, что человек не должен убивать человека.

Стремительно последовала категоричная оценка с руководящим жестом рукой:

– Это не наша идея. Не наша.

И быстро удалился.

* * *

– Если женщина идет с опущенной головой – у нее есть любовник! Если женщина идет с гордо поднятой головой – у нее есть любовник! Если женщина держит голову прямо – у нее есть любовник! И вообще – если у женщины есть голова, то у нее есть любовник!

* * *

– Политизация населения дошла до точки кипения. Раневская в качестве подтверждения этого ссылалась на Щепкину-Куперник, которая рассказывала, как корректор переделала фразу «на камине стояли Марс и Венера» в «Маркс и Венера».

* * *

На гастролях с Раневской всегда случалось непредвиденное. Так, в Ленинграде в 1950 году ей был предложен роскошный номер в «Европейской» с видом на Русский музей, сквер, площадь Искусств. Раневская охотно заняла его и несколько дней в хорошем расположении духа принимала своих ленинградских друзей, рассказывала анекдоты, обменивалась новостями, ругала власть и чиновников. Через неделю к ней пришел администратор и очень вежливо предложил переехать в такой же номер на другой этаж.

– Почему? – возмутилась Фаина Георгиевна. – Номеров много, а Раневская у вас одна.

– Да, да, – лепетал администратор, – но мы очень вас просим переехать, там вам будет удобнее.

– Мне и здесь хорошо, – отказалась Фаина Георгиевна.

Пришел директор «Европейской» и, включив воду в ванной, объяснил, что ждет на днях высокое лицо, а этот номер в гостинице единственный, оборудованный прослушивающим устройством.

После этого Фаина Георгиевна моментально переехала и не спала на новом месте оставшиеся ночи, вспоминая свои высказывания в прежнем номере и размышляя о том, что с ней теперь будет.

* * *

Разгадывают кроссворд:

– Женский половой орган из пяти букв?

– По вертикали или по горизонтали?

– По горизонтали.

– Тогда ротик.

* * *

Опять отгадывают кроссворд.

– Падшее существо, пять букв, последняя мягкий знак?

Раневская быстро:

– Рубль!

* * *

– Если женщина говорит мужчине, что он самый умный, значит, она понимает, что второго такого дурака она не найдет.

* * *

У Раневской спросили, не знает ли она причины развода знакомой пары. Фаина Георгиевна ответила:

– У них были разные вкусы – она любила мужчин, а он – женщин.

* * *

– Будет ли пятая графа при коммунизме?

– Нет, будет шестая: «Был ли евреем при социализме?»

* * *

– Лесбиянство, гомосексуализм, мазохизм, садизм – это не извращения, – строго объясняет Раневская. – Извращений, собственно, только два: хоккей на траве и балет на льду.

* * *

– Я говорила так долго и неубедительно, как будто говорила о дружбе народов, – сокрушалась Раневская после неудачного выступления.

* * *

Раневская очень боялась, что ей могут предложить сотрудничать с КГБ – это в то время было распространено. Как отказаться, что делать? Один ее знакомый посоветовал: в случае, если такое предложение поступит, сказать, что она кричит во сне. Тогда она не подойдет для сотрудничества и предложение будет снято. Однажды, когда Фаина Георгиевна работала в Театре имени Моссовета, к ней обратился парторг с предложением вступить в партию.

– Ой, что вы, голубчик! Я не могу, я кричу во сне! – воскликнула бедная Раневская.

Слукавила она или действительно перепутала эти департаменты, Бог знает!

* * *

Раневская возвращается с гастролей. Разговор в купе.

Одна говорит: «Вот вернусь домой и во всем признаюсь мужу».

Вторая: «Ну, ты и смелая».

Третья: «Ну, ты и глупая».

Раневская: «Ну, у тебя и память».

* * *

Актеры обсуждают на собрании труппы товарища, который обвиняется в гомосексуализме: «Это растление молодежи, это преступление…»

– Боже мой, несчастная страна, где человек не может распорядиться своей жопой, – вздохнула Раневская.

* * *

Когда Ахматова хотела поделиться с Раневской чем-то особенно закрытым, они шли к каналу, где в начале Ордынки был небольшой сквер. Там они могли спокойно говорить о своих делах, не боясь, что их подслушает КГБ. Они назвали этот скверик «Сквер Лаврентия Павловича».

* * *

Всех артистов заставляли ходить в кружок марксистско-ленинской философии. Как-то преподаватель спросил, что такое национальное по форме и совершенное по содержанию.

– Это пивная кружка с водкой, – ответила Раневская.

* * *

Во время «оттепели» находились наивные люди, всерьез обсуждавшие проблему открытых границ применительно к СССР.

– Фаина Георгиевна, что бы вы сделали, если бы вдруг открыли границы? – спросили у Раневской.

– Залезла бы на дерево, – ответила та.

– Почему?

– Затопчут! – убежденно сказала Раневская.

* * *

– Ох и трудно сейчас жить честным людям! – пожаловался Раневской один видный товарищ.

– Ну а вам-то что? – спросила актриса.

* * *

Когда в Москве на площади Свердлова установили памятник Марксу работы Кербеля, Раневская прокомментировала это так:

– А потом они удивляются, откуда берется антисемитизм. Ведь это тройная наглость! В великорусской столице один еврей на площади имени другого еврея ставит памятник третьему еврею!

* * *

Расставляя точки над i, собеседница спрашивает у Раневской:

– То есть вы хотите сказать, Фаина Георгиевна, что Н. и Р. живут как муж и жена?

– Нет. Гораздо лучше, – ответила та.

* * *

– Поняла, в чем мое несчастье: скорее поэт, доморощенный философ, «бытовая» дура – не лажу с бытом. Урод я.

* * *

Однажды Раневская спросила Ахматову:

– Кто муж овцы?

Ахматова сказала:

– Баран, так что завидовать нечему.

* * *

– Н. относится ко мне, как к собаке, – жаловалась Раневская. – Даже хуже! У собаки есть меховое манто, а мне о нем приходится только мечтать.

* * *

Тверской бульвар. Какой-то прохожий подходит к Раневской и спрашивает:

– Сударыня, не могли бы вы разменять мне сто долларов?

– Увы! Но благодарю за комплимент!

* * *

В Театр имени Моссовета пришел лектор читать лекцию о полетах в космос. Закончив ее, предлагает задавать вопросы. Поднимается Раневская:

– Товарищ лектор, а вы «подушечки» ели? Вокруг конфета, а внутри – варенье. Интересно, как оно туда попадает?

* * *

– Фаина Георгиевна, на что похожа женщина, если ее поставить вверх ногами?

– На копилку.

– А мужчина?

– На вешалку.

* * *

В семьдесят лет Раневская вдруг объявила, что вступает в партию.

– Зачем? – поразились друзья.

– Надо! – твердо сказала Раневская. – Должна же я хоть на старости лет знать, что эта сука Верка Марецкая говорит обо мне на партсобраниях.

* * *

На съемках «Мечты» Ромма на Западной Украине хозяйка квартиры, где жила Раневская, говорила:

– Пани Раневская, эта революция таки стоила мне полздоровья.

* * *

Раневская как-то сказала:

– Я дожила до такого времени, когда исчезли домработницы. И знаете почему? Все домработницы ушли в актрисы. Вам не приходило в голову, что многие молодые актрисы напоминают домработниц? Так вот, у меня домработница опекает собаку. Та живет как Сара Бернар, а я – как сенбернар.

* * *

Диалог с домработницей:

– Что на обед?

– Детское мыло и папиросы купила.

– А что к обеду?

– Вы очень полная, вам не надо обедать, лучше в ванне купайтесь.

– А где сто рублей?

– Ну вот, детское мыло, папиросы купила.

– Ну, а еще?

– Да что вам считать! Деньги от дьявола, о душе надо думать. Еще зубную купила пасту.

– У меня есть зубная паста.

– Я в запас, скоро ничего не будет, ой, ей-богу, тут конец света на носу, а вы сдачи спрашиваете.

* * *

У Раневской часто сменялись домработницы. Лиза была, пожалуй, самая яркая из них. Она очень хотела выйти замуж, вопреки своей малопривлекательной внешности. Фаина Георгиевна решила помочь. Как-то пришла к ней Любовь Орлова, сняла черную норковую шубу в передней и беседовала с Раневской в ее комнате. Лиза вызвала свою хозяйку и попросила тайно дать ей надеть всего на полчаса эту шубу для свидания с женихом, дабы поднять свои шансы. Фаина Георгиевна разрешила. Домработница ушла. Прошел час. Любовь Петровна собралась уходить, но Фаина Георгиевна изо всех сил удерживала ее, не выпуская из комнаты. Лизы не было. Гостья пробыла у Раневской три часа, пока Лиза, войдя в переднюю, не хлопнула дверью. Орлова была отпущена на волю.

* * *

Лиза была крайне решительна в вопросах быта. Однажды Фаина Георгиевна услышала требовательный украинский говорок Лизы, разговаривающей по телефону: «Это дезинхфекция? С вами ховорить народная артистка Раневская. У чем дело? Меня заели клопи!»

* * *

Иногда Фаина Георгиевна садилась на вегетарианскую диету и тогда становилась особенно чувствительна. В эти мучительные дни она спросила:

– Лизочка, мне кажется, в этом борще чего-то не хватает?

Лиза ответила:

– Правильно, Фаина Георгиевна, не хватает мяса.

* * *

Раневская часто показывала, как Лиза, готовясь к свиданию, бесконечно звонила по телефону своим подругам:

– Маня, у тебе бусы есть? Нет? Пока. Нюра, у тебе бусы есть? Нет? Пока.

– Зачем тебе бусы? – спрашивает Фаина Георгиевна.

– А шоб кавалеру было шо крутить, пока мы в кино сидим, – отвечала та.

Когда замужество наконец состоялось, Раневская подарила ей свою только что купленную роскошную кровать – для продолжения Лизиного рода. А сама так до конца жизни и спала на тахте.

* * *

Раневская встречает девушку, которая незадолго до этого работала у нее домработницей.

– Как я жалею, что ушла от вас, Фаина Георгиевна, – вздыхает девушка.

– Вы недовольны своей новой работой?

– Очень.

– У вас много дел?

– Намного больше, чем было у вас.

– Но вы неплохо зарабатываете?

– Что вы! Почти ничего.

– Невероятно! А отпуск?

– Никакого отпуска.

– У кого же вы работаете?

– Я не работаю. Я вышла замуж.

* * *

Собачья нянька, от нее пахнет водкой и мышами, собака моя – подкидыш – ее не любит, не разрешает ей ко мне подходить.

Нянька общалась с водой только в крестной купели. Но колоритна. Сегодня сообщила:

– У трамвае ехал мужчина и делал вид, что кончил «иституй». На коленях держал «портвей», а с портвея сыпалось пшено. А другой мужчина ему сказал: «Эй ты, ученый, у тебя с портвея дела сыплются».

Животных она любит, людей ненавидит. Называет их «раскоряченные бляди». Меня считает такой же и яростно меня обсчитывает. С ее появлением я всегда без денег и в долгах.

Сегодня выдавала фольклор. Мой гость спросил ее:

– Как живете?

– Лежу, ногами дрыгаю.

Милиционер говорит:

– Здесь нельзя с собакой гулять.

– Нельзя штаны через голову надевать!

Пошла в лес с корзиной, а там хлеб, и милиционер спрашивает:

– Что это у тебя в корзинке, бабушка?

– А я говорю:

– Голова овечья да п… человечья.

А он хотел меня в милицию загнать. А я сказала:

– Некогда мне, на электричку опаздываю.

* * *

Сегодня нянька сообщила, что все дети стали «космические», что детей опасно держать в доме, где живут родители.

(Из записной книжки)

* * *

Внук пришел к Раневской с любимой девушкой и представляет ее:

– Фаина Георгиевна, это Катя. Она умеет отлично готовить, любит печь пироги, аккуратно прибирает квартиру.

– Прекрасно, мой мальчик! Тридцать рублей в месяц, и пусть приходит по вторникам и пятницам.

* * *

Раневская часто оставляла приоткрытой дверь на лестницу. Нанятая недавно домашняя работница быстро поняла возникшие для нее у Раневской новые возможности и унесла шубу и вазочку из хрусталя, решив свалить все на «открытую дверь». Обнаружив пропажу, Раневская известила «товарищей милиционеров». Воровку накрыли с поличным у нее дома, нашли еще несколько шуб и вазочек – она не рассчитывала, что «интеллигенты заявят».

* * *

Фаина Георгиевна невзлюбила свою вернувшуюся блудную шубу. Решила ее продать. Открыла шкаф в передней перед покупательницей, оттуда вылетела моль. Раневская крикнула:

– Ну что, сволочь, нажралась?

Продажа не состоялась.

* * *

– Животных, которых мало, занесли в «Красную книгу», а которых много – в «Книгу о вкусной и здоровой пище», – объясняла она домработнице.

* * *

К биографии предлагаемых ей кур Раневская была небезразлична.

Как-то в ресторане ей подали цыпленка-табака. Фаина Георгиевна отодвинула тарелку:

– Не буду есть. У него такой вид, как будто его сейчас будут любить.

Однажды домработница сварила курицу вместе с требухой. Есть было нельзя, курицу надо бы выбросить. Раневская расстроилась:

– Но ведь для чего-то она родилась!

* * *

Окна квартиры Раневской в высотке на Котельнической набережной выходили в каменный внутренний двор. А там – выход из кинотеатра и место, где разгружали хлебные фургоны.

Фаина Георгиевна с ненавистью слушала знакомые народные выражения рабочих-грузчиков, отчетливо звучавшие на рассвете под ее окнами, а вечером с тоской наблюдала шумные толпы уходящих домой кинозрителей из «Иллюзиона».

– Я живу над хлебом и зрелищем, – жаловалась Раневская.

* * *

В Доме творчества кинематографистов в Репино под Ленинградом Раневская чувствовала себя неуютно. Все ей было не так. Обедала она обычно в соседнем Доме композиторов, с друзьями, а кинематографическую столовую почему-то называла буфэт, через «э». Она говорила: «Я хожу в этот буфэт, как в молодости ходила на аборт».

* * *

Раневская обедала в ресторане и осталась недовольна и кухней, и обслуживанием.

– Позовите директора, – сказала она, расплатившись.

А когда тот пришел, предложила ему обняться.

– Что такое? – смутился тот.

– Обнимите меня, – повторила Фаина Георгиевна.

– Но зачем?

– На прощание. Больше вы меня здесь не увидите.

* * *

Как-то Раневской позвонила Ксения Маринина, режиссер телепередачи «Кинопанорама», хотела заехать.

– К-Ксаночка, в-вам не трудно купить хлеба в нашей булочной? – попросила Фаина Георгиевна. – К-Ксаночка, хлеб надо обжечь на огне, а то рабочие на него ссали, – попросила Фаина Георгиевна, когда Маринина пришла.

– Все готово – обожгла хлеб, – вскоре сообщила Маринина.

– Вы д-долго его обжигали, Ксаночка? Ведь они д-долго на него ссали! – удрученно говорила Раневская.

* * *

Раневская не упускала случая ошарашить собеседника совершенно неожиданной реакцией.

– Посмотрите, Фаина Георгиевна! В вашем пиве плавает муха! – во весь голос закричала соседка по столу.

– Всего одна, милочка. Ну сколько она может выпить?! – спокойно ответила Раневская.

* * *

Во время войны не хватало многих продуктов, в том числе и куриных яиц. Для приготовления яичницы и омлетов пользовались яичным порошком, который поставляли в Россию американцы по ленд-лизу. Народ к этому продукту относился недоверчиво, поэтому в прессе постоянно печатались статьи о том, что порошок очень полезен, натуральные яйца, наоборот же, очень вредны.

Война закончилась, появились продукты, и яйца стали возникать на прилавках все чаще. В один прекрасный день несколько газет поместили статьи, утверждающие, что яйца натуральные очень полезны и питательны. Говорят, в тот вечер Раневская звонила друзьям и сообщала:

– Поздравляю, дорогие мои! Яйца реабилитировали!

* * *

– Когда я выйду на пенсию, то абсолютно ничего не буду делать. Первые месяцы буду просто сидеть в кресле-качалке.

– А потом?

– А потом начну раскачиваться…

* * *

– Я не могу есть мясо. Оно ходило, любило, смотрело… Может быть, я психопатка? Нет, я себя считаю нормальной психопаткой. Но не могу есть мяса. Мясо я держу для людей.

* * *

– К счастью, мне очень мало надо!

* * *

На вопрос: «Вы заболели, Фаина Георгиевна?» – она привычно отвечала: «Нет, я просто так выгляжу…»

* * *

У Раневской спросили:

– Как вы себя чувствуете, Фаина Георгиевна?

– Болит печень, сердце, ноги, голова. Хорошо, что я не мужчина, а то бы и предстательная железа заболела.

* * *

– Здоровье? Здоровье – это когда у вас каждый день болит в другом месте.

* * *

– Я себя чувствую, но плохо, – отвечала Раневская на постылые вопросы о здоровье.

* * *

– Фаина Георгиевна, вы опять захворали?! А какая у вас температура?

– Нормальная, комнатная, плюс восемнадцать градусов…

* * *

– Моя любимая болезнь, – говорила Раневская, – чесотка: почесался и еще хочется. А самая ненавистная – геморрой: ни себе посмотреть, ни людям показать.

* * *

Раневская тяжело переживала смерть режиссера Таирова. У Фаины Георгиевны началась бессонница, она вспоминала глаза Таирова и плакала по ночам.

Потом обратилась к психиатру.

Мрачная усатая армянка устроила Раневской допрос с целью выяснить характер ее болезни. Фаина Георгиевна изображала, как армянка с акцентом спрашивала ее:

– На что жалуешься?

– Не сплю ночью, плачу.

– Так, значит, плачешь?

– Да.

– Сношений был? – Внезапный взгляд армянки впивался в Раневскую.

– Что вы, что вы!

– Так. Не спишь. Плачешь. Любил друга. Сношений не был. Диагноз: психопатка! – безапелляционно заключила врач.

* * *

– Я рекомендовал вам выкуривать только по одной папиросе после еды. И вот результат: у вас прекрасный здоровый вид, вы заметно поправились, – с оптимизмом говорит врач.

– Вы хотите сказать, что жопа стала еще толще. Неудивительно, я ведь теперь ем по десять раз в день, чтобы покурить, – объясняет Раневская.

* * *

– Фаина, – спрашивала ее старая подруга, – как ты считаешь, медицина делает успехи?

– А как же. В молодости у врача мне каждый раз приходилось раздеваться, а теперь достаточно язык показать.

* * *

Раневская, рассказывая о своих злоключениях в поликлинике, любила доводить ситуацию до абсурда. В ее интерпретации посещение врача превращалось в настоящий анекдот:

«Прихожу в поликлинику и жалуюсь:

– Доктор, у меня последнее время что-то вкуса нет.

Тот обращается к медсестре:

– Дайте Фаине Георгиевне семнадцатую пробирку.

Я попробовала:

– Это же говно.

– Все в порядке, – говорит врач, – правильно. Вкус появился.

Проходит несколько дней, я опять появляюсь в кабинете этого врача:

– Доктор, вкус-то у меня появился, но с памятью все хуже и хуже.

Доктор обращается к медсестре:

– Дайте Фаине Георгиевне пробирку номер семнадцать.

– Так там же говно! – ору я.

– Все в порядке. Вот и память вернулась».

* * *

– Вот ваши снотворные таблетки, Фаина Георгиевна, этого вам хватит на шесть недель.

– Но, доктор, я не хотела бы спать так долго!

* * *

– Страшный радикулит. Старожилы не помнят, чтобы у человека так болела жопа, – жаловалась Раневская.

* * *

Раневской делают операцию под наркозом. Врач просит ее считать до десяти. От волнения она начинает считать невпопад:

– Один, два, пять, семь…

– Будьте повнимательнее, пожалуйста, – просит врач.

– Поймите, как мне трудно, – начинает оправдываться актриса. – Моего суфлера ведь нет рядом.

* * *

Юноша с девушкой сидят на лавочке. Юноша очень стеснительный. Девушке хочется, чтобы он ее поцеловал, и она говорит:

– Ой, у меня щечка болит.

Юноша целует ее в щечку:

– Ну как, теперь болит?

– Нет, не болит.

Через некоторое время:

– Ой, у меня шейка болит!

Он ее чмок в шейку:

– Ну как, болит?

– Нет, не болит.

Рядом сидит Раневская и спрашивает:

– Молодой человек, вы от геморроя не лечите?

* * *

– Этот доктор творит чудеса! Он буквально за минуту вылечил все мои болезни, – саркастически заметила Фаина Георгиевна после посещения врача.

– Каким образом?

– Он сказал, что все мои болезни – не болезни, а симптомы приближающейся старости.

* * *

Раневская со сломанной рукой в Кунцевской больнице.

– Что случилось, Фаина Георгиевна?

– Да вот, спала, наконец приснился сон. Пришел ко мне Аркадий Райкин, говорит:

– Ты в долгах, Фаина, а я заработал кучу денег, – и показывает шляпу с деньгами.

Я тянусь, а он зовет:

– Подойди поближе.

Я пошла к нему и упала с кровати, сломала руку.

* * *

– Склероз нельзя вылечить, но о нем можно забыть, – полагала Раневская.

* * *

– Была сегодня у врача «ухо-горло-жопа», – сообщила Раневская опешившей соседке.

* * *

«Кошмар со всеми удобствами» – так называла Раневская Кунцевскую больницу.

* * *

Оправившись от инфаркта, Раневская заключила:

– Если больной очень хочет жить, врачи бессильны!

* * *

Раневская изобрела новое средство от бессонницы и делится с Риной Зеленой:

– Надо считать до трех. Максимум – до полчетвертого.

* * *

– 85 лет при диабете – не сахар, – сокрушалась Раневская.

* * *

– Я устала симулировать здоровье, – повторяла Раневская. Но продолжала делать это.

* * *

– Вы не еврей?

– Нет, что вы! Просто у меня интеллигентное лицо.

* * *

Фаина Георгиевна однажды сказала:

– Что за мерзость антисемитизм, это для негодяев – вкусная конфета, я не понимаю, что это, бейте меня, как собаку, все равно не пойму.

Но сама, как настоящая еврейка, не чуралась хорошей еврейской шутки. Еще она, по слухам, была большой любительницей анекдотов, где сравниваются достоинства разных наций.

Анекдоты от Фаины Раневской

* * *

– Рабинович, скажите, как вам так быстро удалось стать миллионером?

– Никакой тайны нет. Слушайте сюда: когда мы с Сарой приехали в Америку, у нас было всего два цента. Мы купили два грязных яблока, вымыли и продали их за четыре цента. Потом купили на них четыре яблока и продали за восемь центов.

– А потом?

– Потом умерла моя бабушка и оставила нам в наследство два миллиона.

* * *

– Бабушка, а я русский или еврей?

– А что такое, внучек?

– К нам в садик игрушки привезли, так я думаю, сломать или домой унести?

* * *

Два абсолютно безденежных еврея приехали из России в Америку, чтобы найти применение своим способностям. Один из них вскоре заработал миллион. Он изобрел специальную машину, в которую достаточно опустить 10 центов, чтобы выскочила новая жена. Второму повезло еще больше: он заработал 10 миллионов. Машина, которую он изобрел, действовала так: засовываешь в нее жену, а она выдает тебе 10 центов.

* * *

Беременная еврейка пришла к гинекологу. Он ее осмотрел:

– У вас неправильно расположен плод: он повернут.

– Доктор, что же мне делать?

– Отец ребенка тоже еврей?

– Да.

– В таком случае не волнуйтесь: ребенок выкрутится сам.

* * *

Арабо-израильский фронт. Приходит Рабинович к командиру:

– Хочу к жене домой.

– Ты с ума сошел? Война же идет.

– Отпусти, командир, домой, к жене хочу.

– Как я тебя могу отпустить? Надо тогда какой-нибудь подвиг совершить.

– Какой?

– Например, захватить арабский танк.

Рабинович уходит и через полчаса приволакивает арабский танк. Его отпускают домой на побывку. Возвращается Рабинович из отпуска, а однополчане его окружили и спрашивают:

– Рабинович, расскажи, как же ты умудрился так быстро захватить у арабов танк?

– Очень просто! Пришел на линию фронта и кричу: «Эй, вы, арабы, кто хочет в отпуск, давайте меняться танками!»

* * *

Девушка вышла замуж за еврея. Подружки спрашивают:

– Ну как?

– Ой, девочки, я знала, что евреям делают обрезание, но, чтобы так коротко!

* * *

Собираясь в синагогу, банкир обращается к своему биржевому маклеру:

– Вернусь через три часа. В это время не хочу заниматься делами…

Через полчаса раздается звонок из биржи:

– Акции «Бонзы» идут на повышение. Курс 430.

Маклер с трудом овладевает собой.

Снова звонок:

– Акции котируются в 450 долларов.

Маклер вскакивает со стула. Очередной телефонный звонок:

– Акции уже котируются в 470.

Маклер хватает шляпу, мчится в синагогу и шепчет банкиру:

– Акции «Бонзы» поднялись до 470!

Работодатель смотрит на него с упреком:

– Послушайте! Вы совершили три ошибки. Во-первых, вы помешали мне окончить праздничную молитву. Во-вторых, вы нарушили покой моих единоверцев, молящихся в Божьем Доме. В-третьих, здесь, в синагоге, эти акции котируются уже в 485.

* * *

Еврей наставляет своего сына:

– Скажи, Изя, что бы ты сделал, найдя на улице десять долларов?

– Спрятал бы в карман.

– Нет, так не поступают, сынок! Если найдешь десять долларов, отнеси в полицию. Там тебя похвалят, дадут один доллар и скажут: «Изя – порядочный человек».

– Хорошо.

– А что бы ты сделал, найдя десять тысяч долларов?

– Отнес бы в полицию. Там бы меня похвалили и дали тысячу в качестве премии…

– Ни в коем случае! – перебивает отец. – Если найдешь такую сумму денег, спрячь их немедленно!

– Но они же не скажут тогда, что Изя – порядочный человек!

– Ой, дурак! Если имеешь в кармане десять тысяч долларов, ты не нуждаешься в том, чтобы быть порядочным человеком!

* * *

Застойные времена. Идет собрание в погребальной конторе. Повестка дня: экономия.

– Предлагаю вместо гробов использовать полиэтиленовые пакеты – экономим на дереве!

Бурные аплодисменты.

– Предлагаю покойника в полиэтиленовом пакете закапывать вертикально – экономия площади!

Продолжительные аплодисменты.

– Предлагаю покойника в полиэтиленовом пакете закапывать вертикально, но только наполовину – экономия на памятниках!

Бурные аплодисменты, переходящие в овацию.

* * *

Проходя мимо дорогого ресторана в Нью-Йорке, Рабинович услышал громкую русскую речь.

Увидев через окно новых русских, он решил прикинуться нищим и на халяву пообедать.

– Простите за беспокойство, вы, наверное, новые русские? Я вами восхищен, вы такие богатые! Какой у вас размах! Как вы красиво одеты! Какие у вас машины! А я двадцать лет назад уехал из России. И честно говоря, вот уже три дня совсем ничего не ел.

Новый русский, ковыряясь в зубах, ответил:

– Три дня не ел? Старик, ну, это никуда не годится, ты себя заставь.

* * *

Попечительница школы-интерната для девочек однажды ночью внезапно была разбужена пятнадцатилетней школьницей:

– Меня только что изнасиловали!

– Успокойся, Клара, – сказала дама, – открой холодильник и съешь половинку лимона.

– Половинку лимона? – удивилась школьница. – Это предохранит меня от беременности?

– Нет, дорогая, но это позволит тебе избавиться от счастливой улыбки на лице.

* * *

– Дорогая мадам, – говорит гинеколог, – я хочу вам сообщить радостную новость!

– Не называйте меня мадам, я мадемуазель.

– Дорогая мадемуазель! Я хочу сообщить вам печальную новость…

* * *

На международном курорте сидят пожилые супружеские пары и вспоминают молодость.

Женщины, подвыпив, признаются в том, что имели по одному любовнику.

– Когда это было? – спросил американец у своей жены. – В каком году?

– Ты должен помнить то время, дорогой, – вздохнула та. – Помнишь, когда у меня появился белый «шевроле».

– А ты когда мне изменила? – спросил француз свою жену.

– Мог бы догадаться сам. Помнишь мою роскошную лисью шубу?

– Ну теперь твоя очередь признаваться, – сказал русский. – Говори все как на духу. Когда это было?

– А помнишь, – опустила глаза жена, – у тебя пропала твоя пыжиковая шапка?

* * *

Послали представителям разных национальностей фильм: раскаленная пустыня, палящее солнце. С трудом идут мужчина и женщина. И вдруг мужчина достает сочный апельсин и отдает его женщине. Вопрос: какой он национальности?

Француз:

– Только француз мог так галантно отнестись к даме!

Англичанин:

– Нет, это англичанин – посмотрите, какая выдержка!

Русский:

– Нет, это русский: надо же быть таким дураком! Сам бы съел.

Еврей:

– Нет, это еврей: кто бы еще смог достать в пустыне апельсин?

* * *

Идут по пустыне американец, англичанин и русский. Силы у всех на исходе. Русский предлагает выпить бутылку водки. После того как ее распили, из пустой бутылки вылетел джин.

– О, мои спасители! – восклицает джин. – Каждому исполню два желания.

Американец попросил миллион долларов и в родную Америку!

Тут же исчез.

Англичанин – миллион фунтов стерлингов и в родную Англию.

Тоже исчез.

Русский огорченно развел руками:

– Ну вот, так хорошо начали, – ящик водки и ребят обратно!

* * *

– Какая разница между еврейской и православной женами?

– Православная жена имеет настоящие оргазмы, но поддельное золото.

* * *

В США в одном из ночных баров на сцене девушка показывает стриптиз. Вдруг из зала раздается выстрел. Пуля перебивает лямку лифчика, он падает. Весь зал аплодирует. Встает мужик и представляется:

– Стив Блэкмер, штат Флорида, профессионал.

Девушка продолжает танец. Вдруг раздается еще один выстрел. Пуля перебивает лямку трусиков, и они падают. Встает другой мужик и представляется:

– Майкл Шиффер, штат Техас, профессионал.

Девушка продолжает танцевать. Вдруг раздается оглушительный выстрел, девушка падает замертво.

Встает здоровенный мужик, прячет обрез под полушубок и говорит:

– Мыкола Поросюк, Львивщина, любитель.

* * *

Поймали людоеды немца, француза, русского и американца в джунглях. Говорят пленникам:

– Прежде чем вас сожрать, мы исполним ваши последние желания.

Немец захотел пива. Людоеды обшарили все джунгли – принесли ему кружку баварского пива. Потом его съели.

Француз захотел… женщину. Желание тоже было исполнено. И потом тоже был съеден. Настала очередь русского.

– Твое последнее желание?

– Дайте мне пинка под зад.

– И больше ничего?

– Только пинка под зад…

Вождь дал Ваньке пинка под зад. Ванька из-под полы достает «Калашников» и все племя косит… Американец спрашивает у русского:

– Почему же ты не вступился, когда убивали немца и француза?

На что русский ответил:

– Русские люди – мирные люди. Нас не трогают – и мы не трогаем…

* * *

Англичанин, француз и русский проходят испытание: переплыть реку с крокодилами, отрубить голову дракону и удовлетворить женщину в пещере.

Англичанин: бросается в реку – и его тут же съедают крокодилы.

Француз переплывает реку, но погибает в лапах дракона.

Русский: переплывает реку и скрывается в пещере, откуда доносится страшный шум. Потом выходит и спрашивает:

– Ну, где здесь женщина, которой я должен отрубить голову?

* * *

Усадили за решетку на пятнадцать лет русского, еврея и француза. И спросили их перед новосельем:

– Может, дать вам что-то одно в камеру?

Француз:

– Мне женщину, пожалуйста.

Еврей:

– Телефон-таки мне дадите?

Русский:

– Енто, как его? Да пары пачек сигарет мне хватит.

Проходит пятнадцать лет. Выходит из камеры француз в окружении любящей жены и десятка счастливых ребятишек. Протискивает пузо еврей, ставший за эти годы благодаря сидению на телефоне миллионером. Скрипят заржавевшие пружины, и вылезает растрепанный русский с фразой:

– Мужики, а у вас спичек случайно не найдется?

* * *

Нанимает американский генерал летчиков на работу. Заходит немец. Рассказывает, сколько налетал, в каких операциях участвовал. Генерал спрашивает:

– А сколько хотите получать?

– 3 тысячи долларов.

– А на что вы их потратите?

– Одну в банк положу, одну – семье, одну – себе.

Заходит англичанин. Тоже рассказывает, сколько налетал, в каких операциях участвовал.

– А сколько хотите получать?

– 4 тысячи долларов.

– А на что потратите?

– Одну в банк положу, две – семье, одну – себе.

Заходит русский. Генерал спрашивает:

– Сколько налетал?

– Нисколько.

– ???

– В каких операциях участвовали?

– Ни в каких.

– А сколько получать хотите?

– 9 тысяч.

– А зачем вам столько?

– Ну как? Три – вам. Три – себе. А за три немец летать согласился.

* * *

Американец, англичанин и русский хвалятся прочностью своей резины.

– У нас один упал с 100-го этажа, – говорит американец. – К счастью, он приземлился на ноги, подошвы спружинили, и он снова взлетел на 100-й этаж.

– У нас один отплыл на корабле, – говорит англичанин. – Когда корабль отошел от порта на 100 миль, его потянуло назад и притащило обратно в порт. Оказалось, что наш путешественник зацепился подтяжкой за причал.

– А у нас один в лифт свалился. Сам – вдребезги, а галоши целы.

* * *

Соревнования по стрельбе. Первым стреляет немец. Он попросил посадить муху на забор и с десятка метров попал в нее.

Англичанин сбил на лету шмеля.

Выходит француз, выпустил комара из коробочки. Раздался выстрел. «З-з-з-з», – продолжает гудеть комар, правда, на полтона выше.

– Так ведь он же летает! – бросились к стрелку судьи.

– Летает и будет летать. А вот любить – никогда!

* * *

Собрались как-то американец, француз и русский и начали говорить, кто как свою тещу убить собирается.

Американец говорит:

– На Рождество я подарю своей теще огромный коттедж на Канарах с огромным балконом, колонны под которым я предварительно подпилю. И вот выходит она на балкон однажды утром понежиться после сна под теплыми лучами тропического солнца, как вдруг балкон обрушивается, и она погибает под обломками.

Француз говорит:

– А я куплю огромный красный «Ягуар», сделаю отверстие в тормозном шланге и подарю его своей теще. Она выедет впервые на трассу, захочет проверить максимальную скорость, разгонится до 280 километров в час. А на крутом повороте тормоза откажут, и она вылетит на бешеной скорости с трассы.

Тут вступает в разговор русский:

– А я куплю в аптеке 100 пачек аспирина…

Француз и американец недоуменно переглянулись.

Русский продолжает:

– Растворю все таблетки в одной большой кастрюле, поставлю на огонь, подожду, пока не выкипит вся вода…

– И что тогда будет? – спрашивают американец и француз.

– Представьте себе, получится огромная таблетка аспирина… Я положу ее на кухне прямо посередине стола и спрячусь в ванной. Представляете, теща просыпается утром, выходит на кухню и восклицает: «Какая большая таблетка аспирина!»

– Ну, а ты?

– И тут я выскакиваю из ванны и топором ей по башке!

* * *

– Митрич! Знаешь, я твою Нюрку… Того!

– Чего того? Трахнул, что ли?

– Да нет! Трактором переехал…

* * *

У гражданина Ивантера заболела жена. Отправил ее в больницу. Там ей срочно сделали операцию. Спустя некоторое время гражданин Ивантер решил позвонить в больницу, узнать, как прошла операция.

– Алло! Алло! Это больница? Кто у телефона?

– Дежурная сестра!

– Слушайте, сестра, позовите пожалуйста к телефону врача, который оперировал мою жену.

Однако телефонистка ошибочно переключила в тот момент гражданина Ивантера на механика автотранспортной мастерской, который разговаривал с клиентом, сдавшим личную машину в ремонт.

И тут Ивантер услышал следующее:

– Мы заменили ей зад.

– Зад? О, – удивился Ивантер.

– Да, – ответил механик.

– Вы в своем уме? Ведь у нее был довольно приличный зад, – говорит Ивантер.

– Прошу не спорить. У нее зад настолько изношен, что восстановить было невозможно, по всей вероятности, ее использовали без ведома хозяина по кустам и камням. Поэтому на нижней части имеются царапины; кроме того, буфера у нее совсем отвисли, очень болтаются, мы их тоже подтянули. Передок тоже был несколько изношен, что пользоваться ею дальше было невозможно. Мы ей засадили втулку, расширили до нормального диаметра и добились тугого прилегания. Она, видимо, много жрала масла, жрала столько, что сама этого не стоила. Этот дефект мы ей устранили.

Гражданин Ивантер:

– То, что она любила масло, это правда, и, если вы сделали так, чтобы она теперь ела меньше, это хорошо, спасибо. В отношении же зада и всяких тех самых – это нахальство.

Механик:

– Прошу не спорить, вы меня послушайте до конца. Мы ей сделали все, что было необходимо, и после этого испробовали по одному разу. Правда, сперва она вела себя несколько беспокойно, сильно подбрасывала, чихала, спускала много газа, сильно нагревалась, по потом начала ровно дышать, так что завтра можете приезжать, мы ее попробуем при вас, да и вы попробуйте ее в нашем присутствии. После чего вы сможете ее забрать в личное пользование. Надеюсь, вы останетесь довольны ею.

* * *

Американец, англичанин и русский хвалятся, что заставят кошку съесть горчицу. Американец хватает кошку и запихивает горчицу ей в пасть.

– Это насилие! – протестует русский.

Англичанин кладет горчицу между двумя кусочками колбасы, и кошка съедает.

– Это обман! – протестует русский, после чего мажет горчицей кошке под хвостом, и кошка с воем это вылизывает.

– Обратите внимание, – говорит русский, – добровольно и с песней.

* * *

Очередные соревнования между представителями разных наций.

Основная задача – за 30 секунд успеть написать письмо, завязать шнурки и полюбить девушку.

Первым вышел англичанин. Время закончилось при попытке дописать письмо.

Вторым – француз. Вылетел во время завязывания шнурков.

Выходит русский. Время пошло: он пристраивается сзади к девушке (причем она нагибается и завязывает в это время ему шнурки) и кроме основного занятия начинает писать письмо, положив лист бумаги ей на спину… Глядя на изумленно молчащих членов комиссии, задает вопрос: «Может, вам еще дров напилить? Так вы мне пилу в задницу вставьте…»

* * *

Американец, француз и русский спорят, у кого лучше стиральная машина.

– У меня машина сама греет воду, стирает и выжимает, – говорит француз, – только одна проблема – не сушит.

– У меня машина сама греет воду, стирает, выжимает и сушит, – говорит американец, – только одна проблема – не гладит.

– У меня, – говорит русский, – машина сама заливает воду, греет, стирает, полощет, выжимает, сушит, гладит, ароматизирует и в шкаф кладет!

Американец и француз:

– Ну у тебя и машина!

– Да, только одна проблема, – говорит русский, – иногда два раза на день трахать приходится…

* * *

Как приходят в гости и уходят из гостей представители различных национальностей?

Русский приходит с ведром водки, а уходит с подбитым глазом.

Украинец приходит с кольцом колбасы и большим куском сала, а уходит с песнями.

Грузин приходит с ящиком коньяка, мешком мандаринов, а уходит с тостом.

Еврей приходит с двоюродным братом, а уходит с куском торта для тети Песи.

* * *

Двое мужчин и одна женщина оказываются на необитаемом острове.

Как ведут себя представители разных народов?

Англичане устраивают дуэль из-за женщины.

Американцы затевают из-за нее драку.

Французы живут втроем.

Русские организовывают колхоз: один – председатель, другой – секретарь парторганизации, а «народ» они отправляют в поле.

Евреев вскоре становится четверо: достали еще одну женщину.

* * *

Встретились англичанин, американец и русский. Англичанин говорит:

– У меня две виллы и две любовницы.

Американец:

– А у меня три виллы и три любовницы.

Русский:

– Скажу честно, вилы у меня одни. Зато сплю со всей деревней!

* * *

Какая разница между французом, англичанином и русским? Когда француз выходит из вагона, он даже не посмотрит, не забыл ли чего. Англичанин обязательно удостоверится, что взял свои вещи. А русский, кроме того, проверит, не забыл ли чего сосед по вагону.

* * *

Встретились русский, англичанин и француз и завели речь о женах.

Англичанин начал расхваливать свою жену:

– Моя жена легкая, быстрая, как борзая.

Француз:

– Моя жена нежная, мягкая, как болонка.

Русский:

– Моя жена тоже сука, но не знаю, какой породы.

Цитаты из фильмов и спектакля

* * *

– Муля, не нервируй меня!

– Постой, постой. Спросим девочку. Пусть она сама скажет. Скажи, маленькая, что ты хочешь? Чтоб тебе оторвали голову или ехать на дачу?

(«Подкидыш»)

* * *

– Танцуешь… Я с ног сбилась от усталости, собираясь на королевский бал, а ты танцуешь! А я забочусь о тебе гораздо больше, чем о родных своих дочерях. Им я не делаю ни одного замечания целыми месяцами – тогда как тебя, Золушка, я воспитываю с утра до вечера. А где благодарность? Где благодарность?!

– Прибери в комнатах… вымой окна, натри полы, выбели кухню, выполи грядки, посади под окнами семь розовых кустов, разбери семь мешков фасоли – белую отдели от коричневой… познай самое себя… и намели кофе на семь недель.

– Жалко, королевство маловато, разгуляться мне негде. Ну, ничего, я поссорюсь с соседями. Это я умею!

– Интриган! Я буду жаловаться королю! Я буду жаловаться на короля!

– Марианна, не реви. Король – вдовец, я и тебя пристрою.

(«Золушка»)

* * *

– Красота – страшная сила.

(«Весна»)

* * *

– Какие-то они не осанистые, завалященькие, никакой же строгости в виде! Слава богу, хоть орденов много.

(«Свадьба»)

* * *

– Ах, какой умный вид у этого болвана.

– Я тоже когда-то знала по-заграничному. У меня даже был знакомый француз из Одессы.

(«Легкая жизнь»)

* * *

– Я никогда не была красивой, но всегда была чертовски мила.

(«Человек в футляре»)

* * *

Глядя на бюст Мусоргского:

– Обожаю Чехова!

– А Вы все время снимали, надевали пенсне – это импрессионизм. А Вы мне понравились: Вы очень эмоционально пели. Я ведь тоже пою. Дома.

– У Вас меццо?

– Колоратура.

(«Девушка с гитарой»)

* * *

– Сентиментальность – признак склероза.

– …А меня твоя курица не вдохновляет.

– А что тебя вдохновляет?

– Люди меня вдохновляют! Человек!

– И о людях ты знаешь столько же, сколько и о курице.

(«Осторожно, бабушка»)

* * *

– …Простите, а сколько у вас детей?

– У нас пять детей.

– Должно быть, ваши дети доставляют вам немало радости?

– Я начинаю подозревать, что вы бездетны!

(спектакль «Дальше – тишина…» – Люси Купер и управляющий отелем, Барклей Купер)

* * *

– Слухайте, чего меня взяли? Приходят, понимаешь, забирают. Я ж самогоном не торгую. Краденного не прячу. Так чего они меня забирают?

– Садитесь.

– Смотрите – приходят, понимаете, забирают, понимаешь.

– А вот сейчас проверим – узнаем. Фамилия, имя, отчество?

– Смотрите, мне прямо неудобно перед соседями, что меня забрали.

– Фамилия?

– Шо говорите?

– Фамилия, говорю, как?

– Горло у мине болит. То я солому с хлебом проглотила, так она у меня застряла. Торчит – ни туды, ни сюды не вылазит. Почитайте, там все за меня прописано.

– Настасья Петровна Солодубова?

– Ага. Солодубова я.

– Ой, нет, ошибся. Сологубова.

– Так я ж говорю – Сологубова.

– А сказала Солодубова!

– Так это ж я за вами повторяю. Как Вы говорите, так и я говорю! Я ж себе не позволю против Вас говорить. Смотрите, такой человек сидит, а я буду против него говорить!

– Крестьянка?

– Так жешь, не дворянка.

– А написано – мещанка.

– А, так то, как я в деревне жила – я была крестьянкой. А как я в город переехала, так я тут же заделалась мещанкой.

(Спектакль «Шторм» – Манька-спекулянтка и комиссар)

* * *

– Скорая помощь… Помощь скорая… Белая горячка… Горячка белая… Кто больной? Я больной, Маргарит Львович… Пардон, Лев Маргаритович…

– Что с вами?

– Ничего особенного… Я сошла с ума.

– С кем это она там разговаривает?

– Сама с собой.

– А я с кем разговариваю?

– Тоже сама с собо-о-о-ой.

– Значит, всё в порядке?

– В порядке.

(«Весна»)

Рина Зеленая

Надо ли иметь чувство юмора?

* * *

Воспоминания – это очень условно. Про то же самое один помнит одно, другой – совершенно другое. Даже школьные годы не люблю вспоминать, когда пожилая тетка, совсем чужая, неузнаваемая, набрасывается на тебя, целует и в восторге начинает: «А помнишь?! Ты помнишь?!» А я ничего не помню.

* * *

Дети не выступали тогда по радио. Вообще они не были в такой моде, как сейчас, когда они выступают как чтецы-исполнители, докладчики, комментаторы, дикторы, поздравители, разъяснители.

* * *

Я сижу около дедушки на маленькой скамейке. Он гладит меня по голове, а я беру его руку и разглядываю. Рука белая, с голубыми выпуклыми жилками, мне они казались похожими на реки в географическом атласе старшего брата, и это было очень красиво. Мне хотелось, чтобы у меня тоже были такие руки.

* * *

О своей книге воспоминаний «Разрозненные страницы» Рина Васильевна писала:

– Вообще, дорогой читатель, я лично тебе эту книгу читать не советую. (Это, конечно, шутка. На самом деле я только и мечтаю, чтобы ты прочел все страницы до конца.) Вины моей нет, что я писала эту книжку. Поверишь ли, я сопротивлялась много лет, как могла, и никогда не думала, что сдамся.

* * *

Вот я, например, терпеть не могу воспоминаний. Дневники – это правильно, это удивительно важный, мне кажется, литературный документ. И письма тоже. Михаил Кольцов мне как-то объяснял, что каждый человек должен по возможности записывать что-то о себе и о том, что кругом происходит. Даже если записывать, сказал он, ежедневно только погоду, эти записи – клад для тех, кто будет жить гораздо позднее. Правда, он ведь не знал, что спутники будут делать это лучше, чем люди.

* * *

Зрители писали и писали в редакции и просили что-нибудь рассказать обо мне – откуда я взялась и зачем. А я, как увижу микрофон, начинаю заикаться и говорю не то, что хочу. И когда смотрю по телевидению, как другие люди отвечают на вопросы, думаю, что они тоже мучаются. Ну зачем спрашивать Майю Плисецкую, что именно она выбрала бы, какую профессию, если бы не была балериной! А для чего ей об этом думать, если она уже Плисецкая?

* * *

А если иногда сам захочешь вспомнить что-то прекрасное, далекое, важное, вдруг неизвестно откуда наплывает совсем иное, страшное, о чем не хочешь ни думать, ни вспоминать.

* * *

Есть вещи, которых человек иногда преодолеть не может. Я, например, не умею давать интервью. Да к тому же журналисты приходят с ящиком и микрофоном и суют его тебе под нос. Нет, это я написала грубо. По-правдашнему – это их работа. Они, бедные, ведь должны узнавать о людях, спрашивать, записывать, а потом рассказывать всем то, что они узнали.

* * *

А с 1914 года где-то шла страшная война с Германией. И на этом основании девочки перестали учить немецкие уроки. Я-то уж, конечно, тоже старалась не знать ничего. И бедный немец терпел такое проявление патриотизма.

* * *

Много раз мне приходилось слышать такое мнение: самое трудное – это начать книгу воспоминаний. Самое трудное – начать. А потом все приходит само собой. Нет, я с этим не согласна. Как раз начать книгу очень просто. Можно, например, так: жила-была девочка… Правда, это, кажется, уже было, но это неважно, тем более что девочка действительно была и жила.

* * *

В Ташкенте, читая все подряд, я нашла какой-то юмористический журнал и там увидела список общественных деятелей города (видно, это была сатира на них). И вдруг среди других я нахожу своего деда. Там было написано так: «Иван Кузьмич Зеленый – гласный в думе. Если бы не его цветная фамилия, был бы совсем бесцветным». Я была в восторге и долго гордилась дедушкой.

* * *

Я постоянно слушала, как отец ругает Ивана и Мусю[1] за их дневники и двойки и расстраивается, и твердо решила: буду учиться хорошо, чтобы родители не огорчались. И стала я учиться в гимназии, и так хорошо училась – никогда у меня не было двоек. Но никто не обращал на меня внимания. Они даже на мой дневник не хотели смотреть.

* * *

Я иду по набережной Ялты рядом с Владимиром Владимировичем Маяковским. При этом он всегда как-то по-доброму разговаривал со мной, а я, не знаю почему, не могла держаться с ним просто, как со всеми. Какая-то тревога всегда овладевала мной. Я старалась произносить что-нибудь «умное» и от этого казалась себе еще глупей.

* * *

Русский язык! Как я люблю тебя. Какое счастье уметь говорить правильно по-русски, читать и слушать, как красива русская речь! Сейчас многие говорят неправильно, небрежно – это глупо и безнравственно.

* * *

Старшая сестра, барышня лет шестнадцати, далека от нас, как луна. У нее подруги, кавалеры, прическа, зеркало-трельяж – трехстворчатое на туалете; оно небольшое, но в него сестра может увидеть себя со всех сторон: и в профиль, и анфас. Смотреться нам в него нельзя и флаконы на туалете тоже нельзя трогать. Именно поэтому я часто смотрю на себя в зеркало с трех сторон, показываю себе язык и вижу его в профиль.

* * *

Положение у меня неприятное. Не потому, что условия игры вполне унизительные. Играю я, конечно, плохо, но все-таки довольно хорошо.

* * *

В нашей семье никто ни с кем не дружил. Были как бы составные части, которые, сложенные вместе, назывались семья.

* * *

Учиться мне было легко. Все ужасы русской грамматики я преодолевала не задумываясь. Никакие «яти» были мне не страшны, я на глаз примеривала, как красивее написать, так или эдак, и писала правильно, не зная почему.

* * *

Приходила учительница (по музыке. – Ред.). Но сестра могла сбежать куда угодно, а чтобы урок не пропадал, заставляли учиться меня, поймав за шиворот где-нибудь на дереве. С тех пор я не могу привыкнуть любить музыку.

* * *

Как я научилась читать – не помню. Я думала, что умение читать приходит само, с возрастом, как растут косы, как заводятся подруги.

* * *

Были еще в гимназии уроки рукоделия. Я категорически старалась не принимать в этом участия, взяв на себя роль усмирительницы шумящих девочек: я во время уроков читала вслух.

* * *

Все мы приезжали на гастроли без всяких гарантий: какие будут сборы, какая погода – ничего неизвестно. Нам давали жилье – какую-нибудь бывшую виллу, – и все мы, как перелетные птицы на сломанном грозой дереве, размещались, устраивались, умывались в море, ели по талонам в столовке, все почти одинаковые босяки, что Яхонтов, что Блантер.

* * *

Я сижу на высокой лестнице в комнате, рядом с той, где выдают книжки, разглядываю толстую книгу и читаю с трудом название: «Анна Каренина». Книжка не нравится. И буквы, и слова очень скучные, и шрифт не такой, как в других, моих книжках. Я лезу на лестницу повыше – я думаю: чем выше, тем книги наряднее и красивее.

* * *

Так я и не научилась ни шить, ни пришивать пуговицы. Мне всегда кажется, что они падают как созревающие плоды и помочь этому нельзя, пока они не упадут и не потеряются.

* * *

Чемодан укладывать мне тоже помогал кто-нибудь из друзей. Я просто бросала все подряд в чемодан, уминала, как могла, становилась коленками на крышку (за пять минут до отъезда) и запирала замки. Если что-то торчало из-под крышки, я отрезала это ножницами.

* * *

Я просто шла по улице, ни о чем не думала и увидела объявление: «Прием в театральную школу». А я даже и не подозревала, что этому учатся в школе – быть артистом.

* * *

Одной нашей студентке, которая излишне увлекалась мимикой, педагог говорил, сердясь: «Я еще раз повторяю всем, что актер никогда не должен хлопотать мордой». А в следующий раз сообщил: «Я напоминаю: если вас убивают в четвертом акте, то нельзя выходить в первом уже с убитым видом».

* * *

Наше поколение актеров – первое, учившееся уже после революции. Мы присутствовали при сотворении мира – нашего мира. Но ведь те, кто был в театре до нас, в это время тоже стали участвовать в создании нового, нашего театра.

* * *

Все актеры «Балаганчика» живут в Петрограде, у всех дом. А я, как всегда, в невесомости. Я прикреплена корнями только к сцене, к своему месту в программе. Это – точно. Все остальное – зыбко, туманно.

* * *

Но ведь теперь и для старшего поколения актеров все вокруг менялось. И наши «сверхчеловеки», например Мария Михайловна Блюменталь-Тамарина или Певцов, приезжали иногда в театр прямо с концерта с полбуханкой черного хлеба в руках или с березовым поленом, полученными как гонорар, и очень гордились этим.

* * *

В нашей комнате, как во всем городе, отопление не работает и укрываться нечем. Вот мы ложимся спать. Я лезу в ледяную постель, покрываюсь простыней, кладу сверху юбку, кофточку, шарфик и поверх всего галстук, чтобы насмешить сестру и маму: они уже лежат, и им холодно. Тогда я вдруг вскакиваю голая, хватаю испанский веер (его мама не забыла взять из Москвы) и начинаю бешеную пляску, прыгая, как кошка, и обмахиваясь веером. Они хохочут, как в цирке. После этой гимнастики мне действительно становится тепло, я кладу на себя сверху еще газету и засыпаю.

* * *

О том, какой я была, оказывается, прекрасной, я недавно прочла в одном из старых журналов за 1923 год. А тогда я этого не знала. Но успех свой на сцене считала совершенно нормальным. Песенку Веры Инбер «Когда горит закат», которую я исполняла в программе, пел весь город.

А Шатов денег все равно не дает. Но теперь зовут на концерты, и мы немного зарабатываем: после спектакля едем выступать, куда пригласят.

* * *

Когда в 1923 году я ехала по Невскому от «Балаганчика» до «Англетера» на извозчике, могла ли я думать, что вот тут, за углом, живет еще незнакомый мне мой будущий друг? Проезжая спокойно мимо Большой Конюшенной, я не предполагала, что эта улица станет улицей Желябова, и не знала, что там, в Волынском переулке, живет человек, с которым я встречусь через много лет на другом конце света, в Абхазии, в доме отдыха «Синоп», и что журналист Ю. Ганф скажет мне: «Вот, Риночка, познакомьтесь. Это архитектор Котэ Топуридзе, мой друг из Ленинграда», – и что после этого я сорок лет буду женой этого Котэ Топуридзе, буду жить с ним всегда рядом и от этого буду самым счастливым человеком на свете…

* * *

Когда мы приходили в бухгалтерию получать зарплату, мне, например, кассир денег не давал, а говорил: «Вот тут распишитесь. С вас 1 р. 75 к., – и объяснял, что расходы по ремонту крыши театра так велики, что приходится удерживать с актеров высшей категории».

* * *

Атмосфера была рабочая: ни сплетен, ни склок, ни интриг; просто никто, видно, не знал, что они должны быть в театре. Все романы происходили только с Н. Фридлянд. Никогда не было точно известно, за кого она выходит замуж.

* * *

Первый вопрос, который Надежда Германовна Блюменфельд задавала актеру: «Вы спиной к зрителям поворачиваетесь?» Если нет, ваш костюм сзади она затягивала веревкой или куском бязи. Лицом к публике при этом вы стояли в великолепном одеянии из блестящей парчи или бархата, с бриллиантовыми застежками и короной на голове. Со сцены одетый таким образом человек уходил за кулисы, так ни разу не повернувшись спиной, и публика ничего не знала о необыкновенной изобретательности, находчивости, выдумке нашей художницы.

* * *

Когда «Балаганчик» выезжал на гастроли, денег нам директор Н. Шатов все равно не платил. Он говорил, что везет актеров и дает им возможность загорать и дышать морским воздухом. Иногда он давал всем по 50 копеек.

* * *

Часто в моем номере стояла большая корзина хризантем. Это было единственным напоминанием о том, что я, значит, имею успех. Горничные на моем этаже гордились ими и поливали их. Я делала вид, что совершенно равнодушна. И даже наедине, входя в номер, строила гримасу: «Подумаешь!»

* * *

Жизнь наша была бешеная, наполненная работой. Спать я вообще считала преступлением.

* * *

Рина Зеленая о муже:

– Я выясняла довольно долго, что это за человек. Потом я поняла, что он не человек, а явление особого рода. Несмотря на его ужасный характер, я называла Константина Тихоновича «мой ангел».

* * *

Я рычала от ярости, но ждала. Идя с репетиции, я боялась, что в самом деле, войдя в комнату, увижу край полотняного одеяния ангела, вылетающего в балконную дверь, и его босые белые, как у скульптуры, ноги с ровными пальцами.

* * *

Как-то он пришел со стройки стадиона в Лужниках с красным, обожженным солнцем лицом. Я немедленно заставила его сесть и стала мазать воспаленную кожу кремом. Физиономия его исказилась мукой, и, зажмурив глаза и сжав зубы, как под пыткой, он процедил:

– Имей в виду, я все равно никого не выдам.

* * *

Как-то шли мы с Ростиславом Яновичем Пляттом, и он сказал мне: «Риночка, почему мы с вами такие не дошлые и не ушлые?»

* * *

Иногда появляются люди, у которых откуда-то возникают деньги. Некоторые из них хотят покупать старинные вещи для украшения своей жизни. Один такой модный человек в мебельном магазине попросил К.Т.Т.[2] посмотреть выбранный им для себя стол:

– Посмотрите, пожалуйста, как вы думаете, – говорит он с видом знатока, – это Павел или Александр Первый?

К.Т.Т. взглянул на стол и сказал:

– По-моему, это поздний Николай Второй.

* * *

Моду я признаю немедленно. То, что вчера мне казалось красивым, сегодня для меня не существует, если прошла мода. То, что мне сегодня кажется безобразным, я признаю прекрасным немедленно, если мода сделает неожиданный поворот. Я не борюсь с модой: это так же бессмысленно, как пытаться бороться с приливами и отливами океана (мнение нашей легкой промышленности, к сожалению, не всегда совпадает с моим).

* * *

Но я вам предсказываю, дорогие женщины: настанут времена, когда вы войдете в любой мосторг и самый красивый продавец подойдет к вам и учтиво спросит, что бы вы хотели примерить, а на полках будут стоять самые модные и прекрасные обуви всех фасонов, цветов и размеров. Вот это будет да!

* * *

И вы меня, пожалуйста, не жалейте, хотя мне столько раз было себя жалко. Можно смело сказать – вот я помру, и никто никогда не узнает, какой у меня был прекрасный вкус: мне всегда доставалось что-то, что было кому-нибудь мало или велико.

* * *

Маленький зал театра Дома печати заполнялся всегда до отказа. Люди стояли и у стен, и за открытыми дверями. Здесь бывала вся литературная Москва: писатели, поэты, газетчики – и, конечно, все актеры. Театр пользовался симпатией. Единение зала и сцены было полным: содержание спектаклей – темы дня, острые вопросы литературы и театра. Подчас люди, о которых шел разговор на сцене, сидели тут же в зале.

* * *

Форма спектаклей – обозрение, самая доходчивая, острая, действенная по возможностям и театральным приемам. Короткие сценки, песни, пародии, эстрадные находки позволяли обрушивать на зрителей неожиданности и сюрпризы. Новый театр должен был как бы поднять знамя театра сатирических обозрений, которое оставил Театр сатиры, перейдя к постановкам комедий[3].

* * *

В. Маяковский вышел, заполнив собою чуть не всю крохотную сцену, по которой мы все вместе свободно бегали каждый день. На сцене стол и стул. Владимир Владимирович снял пиджак, повесил его на спинку стула и, оставшись в своей знаменитой свежевымытой сорочке, подошел к столу, на котором стояли графин и стакан, вынул из кармана блеснувший белизной носовой платок, как у фокусника, развернувшийся в его руке, протер стакан и поглядел через него на свет. Из зала очень противный, жирный женский голос произнес громко:

– Носовым платком – так чище не будет!

– Смотря чьим, – спокойно и мгновенно ответил Маяковский, уже поставив стакан и пряча платок в карман.

* * *

Ну вот. У меня это чувство есть. И моя работа всю жизнь посвящена юмору. Часто и в жизни приходилось прибегать к нему, чтобы не заплакать. Всю нашу жизнь мы воспринимали юмор, не обсуждая, надо ли иметь чувство юмора. Просто оно было с нами постоянно.

* * *

В старом моем дневнике записаны какие-то строки: «Как будто из жизни человечества вырвали силой что-то огромное, бесконечно нужное, важное для всех: и для друзей, и для врагов. А я кто? Никто. Я современник. И мне невыносимо страшно»[4].

* * *

Меня всегда восхищали не присяжные остроумцы, прославленные остряки, от которых ты слышишь заготовленные остроты целыми обоймами. Прельщало и удивляло тонкое понимание смешного, блеск неожиданных поворотов мысли. Это была атмосфера нашей жизни.

* * *

Так помогите ребенку хоть немножко! Отвечайте ему, товарищи! Ему не нужны ни литературные обобщения, ни научные изыскания. Надо говорить коротко и просто: так, мол, и так. Но никогда не отвечать: «Не знаю». Ведь дети верят, что взрослые знают всё.

* * *

Мы работали, дружили, ценили острое слово, смеялись друг над другом и зло и добродушно, не забывая высмеять себя в первую очередь, ну – во вторую. Чувство юмора было дано нам как зрение, слух, осязание.

* * *

Мы так много говорим о детях, об их воспитании, об этике, эстетике, но подчас не помним, что вот – маленький человек, а вот – огромный окружающий его мир. Каждый день – новые понятия, впечатления, слова, ощущения. Как разобраться в этом во всем? Кто поможет ребенку?

* * *

Английский писатель У. рассказал мне, что как-то получил письмо от маленькой школьницы. Она писала: «Дорогой мистер У.! Я хочу стать писателем, как и Вы. Только почему-то у меня ничего не получается. Это потому, что у меня совсем нет никаких мыслей. Я Вас очень прошу, если у Вас будут оставаться лишние мысли, прислать их мне». Мистер У. прочел это письмо жене в присутствии своей маленькой дочери, которая строго спросила: «Я надеюсь, папа, ты уже послал ей хоть одну мысль?»

* * *

В детстве, когда мне приходилось слышать, как взрослые разговаривали со своими друзьями (я имею в виду старшую сестру Мусю и брата Ивана), я быстро усваивала их шутки. Например, девочки-подруги, если одна из них или мальчик уступали место, передавали или подавали книгу, благодарили так: «Тронута, двинута, перевернута, опрокинута!»

Мне казалось, это так смешно, и я старалась повторить это своим маленьким товарищам. Они не понимали, а я воображала, какая я взрослая – понимаю.

* * *

Были люди, чьи шутки и остроты повторялись, передавались, вызывая смех или улыбки. Бывал даже «гамбургский счет» – кто самый остроумный в этом году.

* * *

Была у меня знакомая девочка пяти лет. Как-то вечером, встретив ее в саду с куклой в руках, я спросила: «Что же ты так поздно вынесла свою дочку в сад? Она же простудится!»

Девочка посмотрела на меня с превосходством человека, не подверженного нелепым фантазиям, и сухо сказала: «Ну что вы! Как же она может простудиться? Она не живая».

* * *

Дома навсегда должна быть исключена фраза «Оставь его, он еще маленький». Эти маленькие создания мгновенно улавливают взаимоотношения взрослых.

* * *

В эстрадной работе у актеров бывает такой период, когда совершенно необходима чья-то помощь, чтобы подняться еще хоть на маленькую ступеньку. Самому с этим не справиться. Нужно или от кого-то получить пинок в зад, чтобы встрепенуться и работать дальше, или ухватиться хотя бы за чей-то палец, чтобы преодолеть непреодолимое.

* * *

Я никогда не обжуливаю зрителей: каждый кусок хлеба зарабатываю честно. Я бы охотно зарабатывала нечестно, да не знаю где.

* * *

Алексей Максимович, сидя рядом со мной, спросил:

– Ну, Рина, скажите-ка мне, что же я могу для вас сделать хорошего?

Спросил так просто, как полагается в сказке: ну, говори, какие у тебя три желания?

И тут я, не нарушая законов сказки, сказала, как простодушная сказочная дурочка, что у меня все хорошо, лучше быть не может, ничего мне не надо. А как раз в это время было много непреодолимо ужасного: театр выгоняли из Дома печати, и пока еще не было нового помещения, и надо было, чтобы кто-нибудь заступился, замолвил словечко; мы с мамой и сестрой ютились в какой-то полуподвальной комнатенке; а еще были временные затруднения с едой, в магазине нечего было купить, все шли в торгсин, сдавали разное серебро или золото и получали талоны на продукты, а у нашей мамы ничего быть не могло.

Но в эту минуту я забыла обо всем, все казалось необыкновенно прекрасным: я сижу рядом с Горьким, могу дотронуться до него рукой. Чего еще можно хотеть? О чем просить? Все будет хорошо, и так все обойдется.

* * *

Я играла партию с каким-то хорошим партнером. Когда мы менялись сторонами, ко мне подошел очень длинный, очень молодой человек и, заикаясь, но без смущения, сказал: «Мне надо с вами поговорить». Я рассердилась и ответила: «Ну, тогда подождите, пока я проиграю»[5].

* * *

В поездках, бывало, неделями занимались подготовкой, чтобы как можно лучше разыграть кого-нибудь. Так, во время гастролей мы клали Л. Мирову в чемодан или портфель стеклянную пробку от графина из гостиницы. Он оставлял ее в номере и сдавал ключ. Но в следующем городе находил пробку под подушкой. И так много раз. Когда все мы вернулись в Москву, Л. Миров позвонил мне и сказал, чтобы я не беспокоилась: стеклянная пробка от графина прибыла с ним благополучно.

* * *

Но что это за доброта? Я знаю настоящих добрых людей. У них доброта – чувство безотчетное. А у меня происходит от ума. Мне проще сделать человеку добро, чем зло. Добро вообще делать легче. Кто-то обращается с просьбой дать денег, которых ему не хватает, например, на железнодорожный билет. Я знаю, что человек врет, что это просто способ добывать деньги. Но я каждый раз думаю: вдруг на этот раз все правда, все именно так, а я не дам. А потом ночью буду не спать, мучиться. И я сразу, если у меня бывали деньги, отдавала их, зная, как это глупо и как они мне самой нужны.

* * *

По правде говоря, тогда я тоже воображала, что у меня есть внешность. Во всяком случае, выходя на сцену, я всегда точно ощущала себя высокой, красивой блондинкой.

* * *

Но как бы меня ни убеждали, что можно взять любого человека и сделать из него актера (я имею в виду того, кто заставляет людей смеяться и плакать), я скажу: нет, нельзя. Как нельзя научить человека стать поэтом.

* * *

Когда старого актера Н.М. Плинера, прекрасного комика, однажды спросили: «Николай Матвеевич, почему вы такой бледный? Вы совсем не загорели. А ведь театр здесь уже целый месяц!» – он печально отвечал: «А мне на солнце нельзя сидеть». – «Что у вас? Сердце?» – «Нет, карты. Карты на солнце просвечивают, играть нельзя».

* * *

Фаина Георгиевна Раневская, создавшая ярчайший характер особы, непреклонно, с большим апломбом разговаривающей со всеми и не терпящей возражений, после выхода картины на экраны буквально не могла спокойно пройти по улице. Эта фраза: «Муля, не нервируй меня» (лейтмотив ее роли), произносимая ею с неподражаемой интонацией, настолько запоминалась, что дети повсюду бегали за ней, крича: «Здравствуй, Муля!», «Муля, не нервируй меня!»

* * *

В одном из своих интервью Фаина Георгиевна сообщала, что эта роль не принесла ей никакого удовлетворения. Но, как ни странно, в один из прекрасных осенних дней, во время нашей прогулки по Ботаническому саду, Раневская через тридцать лет прочла мне от слова до слова монолог из этой нелюбимой роли.

* * *

Раневская судила себя строго и редко бывала довольна своей работой в кино. А когда, уступив просьбам кинорежиссеров, уговоривших ее сняться в главной роли, снималась в фильмах, которые ей не нравились, потом ругала себя долго и беспощадно. Для зрителей же имя Раневской звучит как сигнал к смеху: сразу вспоминаются все великолепно созданные ею комические образы. Но я иногда думала, что дождусь, увижу Раневскую в роли трагической. Ведь за всю жизнь у нее не было ни «своего» театра, ни «своего» режиссера – они постоянно менялись.

* * *

Для зрителей Фаина Георгиевна была любимой актрисой, для друзей – всегда необходимой. Она знала, чего от нее ждут, и полной мерой вознаграждала жадные ожидания. И столько ей природой отпущено своеобразия, таланта, юмора, страсти к жизни, что в Раневскую влюблялись все сразу – мужчины и женщины, и на сцене, и в жизни. А у нее была роль такая: очаровать вас, а дальше вы – как хотите. Может быть, вам больше и не удастся встретиться с нею.

* * *

Что касается моего участия в фильме «Подкидыш», то персонажа домработницы в картине не было совсем. Я присутствовала на съемках как один из авторов, дописывая или меняя по ходу съемок необходимые реплики. И вдруг однажды Лукашевич и Барто заявили мне, что им нужен еще один комедийный персонаж, который должна играть я. И так мне пришлось придумать роль домработницы и сниматься в «Подкидыше», импровизируя на ходу каждую сцену.

* * *

Мне иногда кажется, что у меня и биографии никакой нет. Вот я с огромным интересом часто слушаю по телевидению рассказы актеров о себе. У них каждый год – веха в творческой биографии. Слушаешь и словно видишь, как складывался характер, талант актера. У меня же не только биографии нет, но даже фотографий для книги не хватает. Почти у каждого актера есть фотографии во всех ролях, которые он сыграл. А я? Столько ролей сыграла, а фотографий нет и половины, и где они – не знаю. И какая я – тоже точно не знаю.

* * *

Театр обозрений по каким-то сложнейшим обстоятельствам убрали из Дома печати. Мы как раз уехали на гастроли и там узнали, что нас будут выгонять. Сначала не поверили, а потом стали засыпать нашего директора телеграммами: как дела? что будет? Он ответил не сразу, но точно: «Не беспокойтесь, я здесь тоже волнуюсь».

* * *

В театре я, между прочим, заработала свою язву. Играли мы без выходных и репетировали без обедов. Зато курили. Не ели. Не потому, что нечего было: еда была кругом – рядом «Националь», заказывай, что душе угодно, даже очередей не было, заходи и ешь (а в углу за столиком всегда сидит Ю. Олеша с кем-нибудь из друзей). Но ведь надо было все время находиться в театре, делать спектакли, новые и обязательно интересные.

* * *

Илья Семенович Набатов с самым серьезным видом рассказывал мне, как он первый получил звание заслуженного на Украине:

«Я утром вставал и сразу шел в министерство. Садился в кабинете у начальства и говорил:

– Надо бы мне дать заслуженного.

– Ну, конечно, товарищ Набатов. Уже в ближайшее время будем думать об этом.

Я сидел очень долго. Потом уходил. На следующий день – опять то же самое. Я их там так довел, что когда они меня видели в окошко, уже начинали нервничать:

– Опять Набатов идет, сейчас будет доказывать. Надо поскорее оформлять его бумаги. – И постарались».

* * *

Конечно, все мы, так тесно, постоянно рядом работая, общаясь, словно рассматривали друг друга в лупу. И так и рассказывали, и рассказываем об этом. Но место каждого из актеров на ступенях театрального Олимпа, разумеется, оставалось и остается за ним.

Для нас они все были интересными, но круг наших интересов был уже другой – намного шире, ведь жизнь кругом нас шла совсем другая. И мы были уже совсем другими людьми.

* * *

В первый раз, когда меня позвали на радио, я приехала в костюме, при всем параде, как на концерт. Я думала, меня все будут видеть (предчувствовала, видно, появление телевидения).

* * *

И только потом, во время войны и впоследствии, все убедились, насколько нужна и всегда действенна была советская эстрада. А уж как ее ругали и как поносили! И Утесов-то никуда не годится, и Райкин не такой, а этакий, все не то поют и не то танцуют.

* * *

Но, несмотря на разгромную критику, на недостатки в руководстве, несмотря ни на что, жизнь продолжалась. По безграничным просторам Союза ехали люди искусства – и преданные донкихоты, терпящие все тяготы и лишения, и люди практичные, знающие себе цену и получающие вознаграждения в виде приказов министерства, и просто честно выполняющие свой долг актеры. И, как семена, брошенные в почву, прорастали повсюду не только интерес и любовь к эстрадному искусству, но и первые ростки эстрадной самодеятельности: каждая гастрольная поездка – всегда встречи, помощь, консультации.

* * *

В поздравлениях на юбилеях иногда выходит так, что юбиляр исключительно молод и что вообще старым быть лучше, чем молодым.

Не верьте этому никогда. Старым быть очень плохо. Ты не в состоянии справиться с природой, и она может отнять у тебя все, что захочет. Я даже иногда думаю: зачем же я всю жизнь люблю спорт, делаю гимнастику, бегаю на коньках, не курю, мало ем, мало сплю, а у меня какие-то неправильные суставы с солями, какие-то сосуды (зачем мне они вообще нужны, когда я о них ничего не знаю?!), а мои подруги, старше или моложе меня, курят, не ходят на лыжах, едят, пьют и спят без конца и чувствуют себя распрекрасно, и ничего у них не болит. У меня даже есть знакомые алкоголики, которые вообще никогда ничем не болеют. Где справедливость, я вас спрашиваю? Ее нет.

* * *

Я читала рассказ Леонида Ленча. Героиня рассказа – добрая, милая женщина, прачка. Она рассказывала, как началась война и как она теперь работает медсестрой, и про встречу свою в госпитале со старшиной Смирновым – как он спас товарищей и как его спасли и ногу не ампутировали. И теперь во время массажа, когда все кричат от боли, он один терпит молча. А потом, в конце, старшина объясняет ей, что не кричит потому, что ему нисколько не больно: он всегда другую ногу дает массировать, не больную.

И столько было в этом монологе и печального, и смешного, и человечного, такая вера в победу, что я, читая этот рассказ и глядя в зал на штатских и военных, видела, как глаза улыбаются в ответ на простую, бесхитростную речь настоящей русской женщины, кроткой и храброй.

* * *

Все они сразу после сигнала воздушной тревоги бежали к своим постам в полной темноте. Многие из них, как мальчишки, лазали на пятнадцатый этаж смотреть работу наших зенитчиков, приносили оттуда осколки снарядов, которые сыпались дождем. Солдаты были в шлемах, а дружинникам шлемов не полагалось. Я сказала К.Т.Т., когда он мчался на дежурство:

– Слушай, ты надень хоть кастрюлю, а то пробьет тебе голову осколком!

Он ответил:

– Я дворянин. Я не могу умирать с кастрюлей на голове! – И ушел.

* * *

У меня образовалась вторая профессия, называется она – жена архитектора. Это чрезвычайно трудная и ответственная должность. Сначала я думала: а, ерунда! А потом вижу: нет, не ерунда.

* * *

Характер у него (Топуридзе – Ред.) был ужасный. Доброта соседствовала со страшной вспыльчивостью. Гнев и даже ярость – с беззащитностью. И я, человек долго самостоятельный, привыкший сам решать вопросы жизни и распоряжаться собою, поняла, что тут ничего не поможет. Кто-то, наверное, должен был в корне сломать себя. И это пришлось сделать мне.

* * *

И вот мы идем в тяжелый военный день. Так тяжело на сердце, так безвыходно, а К.Т.Т. говорит:

– Вот представляешь, так через несколько лет будем мы с тобой идти по Парижу и будем смеяться.

И когда много лет спустя мы шли по Парижу, я держала его за руку и вспоминала это предсказание. И мы смеялись, сидя на беленьких стульчиках перед Лувром, и заплатили их хозяйкам-старушкам несколько франков, которых было у нас так мало.

* * *

Был настоящий бал: и музыка, и танцы. Красавица Наталия Васильевна Крандиевская – поэтесса, жена А.Н. Толстого – сидела за столом как царица, с голубыми глазами на прекрасном лице…

* * *

Дивное утро. Птицы поют, солнце светит. Только очень сильный ветер – просто отрывает голову. На аэродром нас доставили в невозможно красивом автобусе (для американцев?). Сев в него, сразу чувствуешь себя интуристом и с равнодушным любопытством глядишь в зеркальное окно на постороннюю жизнь, на каких-то людей, неизвестно зачем стоящих, идущих, чего-то ожидающих.

* * *

Может быть, наши потомки будут умирать со смеху над нашей техникой, но на меня производит еще некоторое впечатление возможность сесть в самолет морозным снежным утром в Москве, а в пять часов этого же дня идти по улицам Баку, любуясь морем, зеленой травой, греясь в лучах весеннего солнца.

* * *

Между прочим я решала вопрос, почему у нас у всех такая жажда покупать (нам хочется все: и подтяжки, и пылесос, и штопку для чулок). И я поняла, в чем дело: каждому человеку отпущено в организм вместе с гемоглобином и лейкоцитами какое-то количество покупательных способностей. Но так как в нашей трудной жизни мы почти никогда не покупали, а всегда доставали или получали, эти способности, накапливаясь, вроде кислот или солей, причиняют организму некоторый ущерб, и он, как беременная женщина на соленое, накидывается на покупки.

* * *

Боже мой! – это означает, что у меня днем нет времени записать сильные впечатления. В данном случае в такое состояние меня привел восточный базар. Сводчатые коридоры, то темные, то залитые солнцем. В куполах специально – огромные отверстия разных форм. Уж нечего говорить о лавках, товарах, купцах, ремесленниках, ребятишках, женщинах.

После бесконечных переходов по узким лабиринтам, довольно темным, я вышла, вдруг ослепленная, на залитый солнцем внутренний двор старой мечети. Восхитительный ансамбль необычайной мозаики!

* * *

Кто-то давно тому назад сказал мне как-то (это было в Алма-Ате), что он не любит горы, что они совсем не красивы. Это просто морщины на лице земли. Это почему-то меня ужасно расстроило, и я долго не могла забыть эти идиотские слова.

Как прекрасен мир, черт побери! Даже отвратительные туннели (их от Тегерана до Бендершаха – 96), с дымом и копотью, не могут погасить мой восторг. Какое счастье, что судьба позволяет мне видеть все это!

* * *

Работа на фронте – всегда суровый экзамен для актера. Здесь ему приходилось держать экзамен в необычной обстановке.

Все было не похоже на то, к чему мы привыкли, – весь быт, условия, ночлег, о котором часто никто не мог заранее сказать, где он будет и будет ли сегодня: высоко в горах, в одинокой хате, на широких лавках и столах, или в роскошном отеле, на пуховиках, на огромной лаковой кровати модерн, где вчера еще ночевали немецкие офицеры, или в штабе на полу, на соломе, где блохи – наши неизменные спутники – чувствуют себя особенно хорошо, или в монастыре XVI века, в белоснежной комнате со сводами, где над кроватью висят распятие и разнообразные римские папы и где монахиня в огромном крахмальном чепце и гофрированном воротнике, гремя ключами, приносит ослепительно белое полотняное белье, или в приемной палатке медсанбата, на пока свободных носилках, которые могут среди ночи понадобиться для раненых, так как бой гремит в четырех километрах, а раненые идут или их везут всю ночь.

* * *

На мою долю выпало это счастье – слышать смех, громкий, беззаботный, такой необычный в этой обстановке. Наивные, светлые строчки детских стихов Михалкова, Маршака несли с собою тепло, воспоминания о семье, и, может быть, каждый в эту минуту думал о своем ребенке, за нарушенное детство которого он мстит здесь врагу.[6]

* * *

Может быть, мы не сумеем удержать в памяти все места, даты, встречи, имена, рукопожатия, лица, но то, что уйдет из памяти, навсегда останется в сердце.

* * *

Спали мы в палатках. Хотя уже стояла осень, но холодно еще не было. Утром проснулась от страшного грохота. Как человек бывалый, сразу подумала: наступление продолжается, идет артподготовка. Выползаю из палатки на поле. Стоит часовой, немолодой солдат.

Я поглядела вокруг, прислушиваясь к далекому грохоту. А солдат мне и говорит:

– Близко уже! Гроза подходит! Слышите, как гремит?

Гроза! Подумать только, какое счастье: это гроза гремит – не в переносном смысле, а просто идет настоящая божья гроза, сделанная природой. Правильно! Это не блеск взрывов, это молнии издалека, настоящие. И сама туча уже поднимается, идет на нас, громыхая, молнии прорезают ее. Неужели на земле есть грозы? Какое счастье, как это прекрасно!

Я стояла в поле, ветер гнал тучу, волосы мои развевались, как грива у лошади. Я стояла еще и еще, пока не хлынул дождь. Я вбежала в палатку, промокшая почти до нитки, вытиралась полотенцем, словно после купания, и улыбалась, будто душу мне тоже вымыли.

С тех пор я люблю грозу. Где бы она ни застала меня, да будет благословенна природа.

Да будет проклята война и те, кто ее делает.

* * *

А разве актеру не нужно быть везде, где живут люди, которые хотят его видеть, встречаться с теми, кто приходит на концерт смотреть именно тебя? В Ашхабаде или в Хабаровске ты видишь: люди идут в зал филармонии днем, берут билеты, платят деньги; вечером, придя на концерт, будут тратить свое время. Они идут сегодня смотреть тебя.

* * *

Было холодно и голодно. Мы все работали в студии не раздеваясь, в шубах и шапках. Однажды кто-то сжалился над нами, и в комнату внесли громадный электрический рефлектор. Раскаленные спирали этой печки быстро согрели воздух, в студии стало тепло, а немного погодя – жарко. Мы записывали новую программу до одурения. Хоть мы и не люди, а актеры, но все-таки тоже устаем иногда. И вот вдруг обезумевший от усталости Плятт[7] воскликнул:

– Да что это тут жарища такая! – И, сбросив с себя шубу, швырнул ее прямо на горелку.

Я закричала:

– Что вы делаете! Опомнитесь, дедушка!

От такого неожиданного обращения Плятт, тогда молодой, еще ни разу не бывший дедушкой, мгновенно пришел в себя, схватил шубу, и она не успела загореться…

* * *

И еще, дорогой читатель, не сердись, что я все время напоминаю: того не было, сего не было, радио не было. Я вам больше скажу – в кино показывают избы, которые топились по-черному, лучины и овины. А мы сами сколько раз в овины бегали, и это лучше, чем в Арктике бежать на улицу в пятидесятиградусный мороз. И насчет умывания жизнь была совсем другой, чем сейчас. Но она была такой.

* * *

Баня, мытье – всегда мечта в пути, иногда выполнимая. Однажды ехала куда-то в поезде, в отдельном вагоне, наша актерская агитгруппа, по заданию. Было лето. Умывались в конце вагона. Потом вода кончилась. Вот когда мы вечером долго стояли на какой-то станции, я вдруг решила: выпрошу воду у машиниста. Я схватила ведро у проводницы и помчалась к паровозу. Добрый машинист налил мне ведро горячей воды, и я побежала, расплескивая ее, к своему вагону. Так или иначе, я проделала это омовение и отправилась в свое купе, где уже все давно спали. Я улеглась чистая и довольная завершением этой сложной операции и с жалостью глядела на тех, кто не испытывал прекрасного ощущения чистоты и свежести. Утром я встала в чудесном настроении и с удовольствием пила горячий чай. Когда я сидела на своей нижней полке, пришел Сева Резцов (половина нашей чудесной балетной пары – Мирзоянц и Резцов). Он посидел немного в нашем купе, а потом, когда мы остались вдвоем, сказал мне:

– Слушай, Рина… Ну, конечно, воды нет… Но все как-то хоть лицо моют. А у тебя прямо полосы грязи на щеках и на шее. Давай я тебе полью, ты хоть умойся только.

Я перестала пить чай и начала так хохотать, что он испугался. Я, оказывается, ночью размазала по себе всю копоть, а в зеркало даже не взглянула, зная, какая я чистая.

* * *

И вот вместо гигантского коллектива я торчу на пустом помосте совершенно одна, как спичка на столе. Вокруг меня до неба поднимаются трибуны стадиона. Сидят тысячи людей, пришедшие слушать и видеть нас. Меня пронизывает страх. Аплодисменты со всех сторон. Я раскланиваюсь, собираюсь с силами, подхожу к микрофону и начинаю читать самым тихим голосом. В эту минуту приходят спокойствие и уверенность, что актер должен победить и себя, и зрителей, и природу (дождь еще моросит!). Тишина, как в Политехническом. И вдруг через минуту после какой-то фразы – грохот. Как горный обвал. Это смех. И сразу, словно по команде, тишина.

* * *

Вообще, где бы я ни бывала, я видела что-нибудь в этом роде, прельщавшее меня, что потом украшало мое жилище. Эту моду я придумала тогда, давно, когда еще никому не приходило в голову собирать керамику, игрушки и всякий вздор. Конечно, более умные люди коллекционировали хрусталь, фарфор, бриллианты. А у меня появлялись глиняные фигурки, деревянные лошадки уже со всех сторон.

* * *

Мне кажется, что очень трудно как-либо использовать – нет, это не то слово, – призвать на помощь найденный кем-то метод творчества. Столько поколений актеров выросло, пользуясь великим учением, созданным великим К.С. Станиславским. Он изложил его точно, будто препарируя свои самые сложные, сокровенные мысли и чувства. Но почему же видишь иногда на сцене холодные, пустые глаза, никчемные жесты у актеров, безупречно знающих теорию?

* * *

Догматическая приверженность даже к самой совершенной теории может привести к единообразию, стандартизации, которых в искусстве быть не может. А так и получилось в какой-то период, когда все театры вдруг стали как бы на одно лицо. И даже цирк. Клоуны перестали вдруг быть смешными.

* * *

Так как же рассказать про актерское мастерство? Вот по телевизору смотришь: там молодые красавицы, сыграв одну роль, очень бодро и смело, прижимая красивые руки к красивой груди, с восторгом, подробно рассказывают, как они творят в искусстве и что они уже натворили. Откуда такая смелость в суждениях, в словах – якобы ярких, но, по существу, заношенных: «волнение», «трепет», «волнительный», «блистательный» и еще много всяких прилагательных. Кажется, что в одном актере все это даже поместиться не может. Вот уж сколько существует русская сцена, от старых актеров таких изъяснений слышать не приходилось. Помню Тарханова, Качалова, Москвина, Шатрову, Коонен, Щукина. Как скупо и мало говорили они о своей работе! И это понятно: то, как созревает мастерство, – это что-то сокровенное, какой-то тайный процесс, совершающийся в сердце, в сознании актера – в одиночестве.

* * *

Трудно понять, когда ты стал актером. Учишься – еще не актер. Поступил в театр – все еще не актер. Получаешь роль, работаешь с режиссером – нет, не актер. А время идет и идет. А потом смотришь – оказывается, ты уже давно актер. И вот тогда, день за днем, год за годом, в каждом спектакле, на каждой сцене ты без всякого сожаления оставляешь клочья своего сердца.

* * *

Спектакли идут сто, тысячу раз. Всегда как в первый раз. И как страшно бывает смотреть, когда при заменах и отсутствии постоянного строгого наблюдения, контроля разваливается прекрасно сделанный когда-то спектакль. Разваливается понемногу, постепенно, неудержимо. И так печально!

* * *

Иногда природа так расщедрится, что диву даешься: все соберет, все свои возможности мобилизует и сделает, например, Шаляпина, это русское чудо.

Потом, конечно, природа долго отдыхает, чтобы набраться сил и еще что-нибудь такое придумать. А то даст певцу божественный тенор, а фигуру приземистую, с кривыми ногами и толстым животом. А колоратуре придаст некрасивое лицо и громадный рост, так что Хозе не может дотянуться, чтобы поцеловать свою Микаэлу.

В кино – там совсем другое дело. Тут тебе ни голос, ни внешность не помогут. Вот одно время, в 20-е годы, была мода снимать в кино талантливых, но самых некрасивых. Например, Хохлову. У нее кроме таланта были еще очень некрасивое лицо и необыкновенная худоба – прямо скелет. Все пугались, не знали, что это модно. Сейчас, через пятьдесят лет, опять стало модно – быть некрасивой и худой. Но Хохлову никто еще не смог перехудобить.

* * *

Когда мне выдавали новый паспорт, я посмотрела и не поверила своим глазам. Выяснилось, что там гораздо больше лет, чем я думала. Я этого не подозревала.

* * *

Почему-то день рождения меня не привлекает так, как именины – день ангела. Это осталось от детства, когда я воображала, как ангел, приставленный ко мне, в этот день радуется и как он доволен. Каждому человеку полагается ангел и раз в год, в его день, – именины. Все было удобно и обдуманно.

* * *

Столько лет отдано работе на эстраде, что опять говорю о ней. Бедная, заброшенная, не управляемая никем, она существует и, я верю, останется еще много-много лет необходимой.

Трудно было мне, актрисе театра, привыкать к ее обычаям и нравам. (Хотя бы к тому, что человек мог на эстраде закурить. Для актера театра это все равно что закурить в церкви, я от такого зрелища могла закричать или ударить.) Там, в театре, все мы были одно целое; здесь – каждый сам по себе.

* * *

Однажды в большом клубе раздевалка была очень далеко от сцены, и актеры могли шуметь сколько угодно. Я ждала своего выступления долго. А знаменитый балалаечник П.Н. играл все время, даже весь антракт, до самого второго отделения. Я терпела: он великолепный исполнитель и может готовиться столько, сколько ему нужно.

Но когда началось второе отделение, а П.Н. все продолжал играть, я подошла к нему, бесстрашно положила руку на его плечо и, хотя твердо знала, что он человек, абсолютно лишенный чувства юмора, сказала:

– Знаете что, Павел Николаевич… Если вы до сих пор не выучили этой вещи, то теперь уже поздно, вам скоро идти на сцену.

Это было так неожиданно и смешно, что начался страшный хохот. С ним никто не шутил никогда. И он сам начал смеяться от души – он первый раз в жизни понял шутку и не рассердился.

* * *

А зрителям совсем хорошо: сидят люди в Костроме или Самотлоре и смотрят программу фестиваля в Гаване или концерт в Зеленой Гуре. Просто – включил телевизор и смотришь. А в двухтысячном году, наверно, и того лучше будет.

* * *

Так и неслась наша жизнь без остановки. Только что мы были самыми молодыми и вдруг стали самыми старыми.

* * *

Раньше мне казалось, что люди другого поколения, более старшие, чем мы, стремились чего-то достичь, чтобы потом успокоиться, отдохнуть, почить на каких-нибудь лаврах. А мы – нет. И не потому, что это связано с материальным благополучием: работа может быть общественная или любая творческая, но она не прерывается никогда. Все мои товарищи всей жизни – чуть младше, чуть старше – только и думают о работе. Без нее жизнь невозможна.

* * *

Я часто удивлялась его светлому дару. Чуковский, который всю жизнь имел дело с книгами, с литературой всех родов на всех языках, настоящий книжник, создавал свои детские сказки не книжными словами, а свободными, живыми, обращенными прямо к детям. Его поэтический язык не придуман. Он народен по самой своей сути[8].

* * *

И все как будто в кинохронике. Сел самолет. Бегут черные маленькие фигурки, другие вылезают из самолета, бегут им навстречу. Верно, все так, как в кино. Но только ведь это наши фигурки бегут по снегу. Ведь это нас, нас обнимают. Это мы плачем от невыносимого волнения, восторга, глядя на лица этих людей, для которых подвиг является ежедневным занятием. Нас радостно обнимают, жмут руки. Они спрашивают нас, не замерзли ли мы, не устали ли. Восклицания, вопросы![9]

* * *

Но что меня удивило и обрадовало в рассказе Бориса Сергеевича, это восхищение, с которым он говорил о том, как Вертинский прекрасно знал и читал стихи, особенно Пушкина. Меня это удивило потому, что актеры редко читают стихи хорошо. Стихи сами по себе так много значат и так прекрасны, что не нуждаются в тех усилиях и украшениях, которые придают им читающие актеры. Они играют стихи, а стихи надо читать.

* * *

Понимаете, зрители думают, что в кино так: захотел – пошел сниматься. Это, может быть, так. Но не для всех. И вот так получилось, что «Путевка в жизнь» не стала для меня путевкой в кино, и после длительного ожидания я подумала, что в кино никому не нужна – всех снимают, а я в театре.

* * *

И вот что удивительно – все говорили: «Рина! Рина!», а снимали других актрис. Наверное, тогда надо было выйти замуж за какого-нибудь кинорежиссера. Но мне это прямо не приходило в голову. Да и им, наверное, тоже.

* * *

Никита Михалков, например, однажды упал на колени посреди улицы перед Домом кино и закричал:

– Рина! Ты моя любимая, лучшая актриса!

Я сказала:

– Так дай мне роль какую-нибудь, самую плохую.

Он встал с колен, смеясь, обнял меня, поцеловал и поклялся в вечной любви.

И так всю жизнь.

* * *

Вот, мои дорогие зрители, видите, как я жалуюсь. Если бы вы знали, как тяжко ждать. Сколько еще? Жизнь же проходит. Когда придет кому-нибудь в голову, что тот или другой небольшой эпизод надо дать хорошему актеру! У нас совсем не считают, что маленькие роли должны делать обязательно хорошие актеры, а не кто попало.

* * *

Как я люблю кино! Всю эту длинную и бессмысленную суету, которая происходит в начале создания картины: подбор группы, фотопробы, бесконечные замены, отмены, несуразицу наших студий! Никогда не найдешь ничего, не подберешь в костюмерных ни платья, ни шляпы, ни обуви.

И сумбурные дни в экспедициях. Все не устроено, все случайно. Ехать на съемку всегда куда-то далеко, километры. Машины опаздывают, аппаратура, бедная, ломается. Все равно картина выйдет. Все равно съемочная группа будет работать без выходных до конца. Какие бы номера ни выкидывала погода, режиссер или директор (тоже работа каторжная), все равно будет картина. И когда кончаются съемки – какое осиротение!

* * *

Я, конечно, продолжала сниматься в кино всю жизнь, безотказно. Играла в кинофильмах «Иностранка», «Девушка без адреса», «Семь нянь», «Укротители велосипедов», в отдельных номерах «Фитиля» и др.

В фильме «Дайте жалобную книгу» играла певицу в ресторане и пела романс. Потом пришла открытка с просьбой: «Сообщите, пожалуйста, кто озвучивал Рину Зеленую в кинофильме “Дайте жалобную книгу”».

* * *

…Какую газету ни возьмешь, какой журнал ни откроешь – среди множества различных снимков на вас со страниц смотрят дети. Маленькие, большие и совсем крохотные. Дети смеются, плачут, танцуют, школьники слушают музыку, впитывают ее, в их глазах отражается познание нового для них мира. Дети в цирке – как прекрасно они смеются!

Лица детей. Как они слушают, как смотрят. Каждый раз я воспринимаю это как чудо.

* * *

Я когда-то услышала, что придумывают какой-то международный язык «эсперанто», который будет понятен всем. Его давно придумали. Однако человечество до сих пор продолжает общаться через переводчиков. А вот язык фотографии понимают все люди: это – горе, это – радость, танец, свадьба; это – мальчик с собакой: исполнилась мечта ребенка – это его собака, они любят друг друга… Это – крохотная девочка со страхом смотрит на пьяного отца. Это – летят журавли. И так всё. Все понимают друг друга. Фотография – язык века.

* * *

А семейные альбомы сохранились кое-где и сейчас. Раньше они были почти в каждом доме. Толстые, тонкие, бархатные, даже с застежками. На первых страницах – обязательно голенькие детки, затем двоюродные братья, дедушки в мундире, неизвестная дама с распущенными волосами… Это были солидные фотографии, сделанные на толстых картонках с золотым обрезом, рассчитанные на обозрение всеми гостями и всеми потомками, исполненные мастерами-специалистами.

* * *

Ведь восприятие детей (а всегда они смотрят те же журналы и фотографии, что и мы), их реакция гораздо острее, сложнее, чем у взрослых. Вот на снимке птица, у которой отнята способность лететь и жить: ее крылья склеены нефтью, волочатся по черному берегу у кромки нефтяного прибоя. Мальчик взволнованно вглядывается в снимок, вникая всем сердцем. Он сдерживает слезы, но вдруг они градом брызжут на страницу. Не жалость, а гнев охватывает его душу; уж поверьте, он никогда не забудет чувства, вызванного увиденной сейчас фотографией.

* * *

Чужая радость также горячо воспринимается детьми. На снимке «Учительница женится» мы видим, как она, совсем юная, идет в свадебном наряде мимо своей школы где-то в южном городке, видим ее сияющие глаза, зажигающие ответное сияние в глазах ее маленьких учеников, совершенно ошалевших от восторга.

* * *

Еще одна фотография – глядя на нее, невольно улыбнешься – это атака: октябрята-первоклашки, в буденовках, в пришитых мамами к рубашкам богатырских тряпочных застежках, под развевающимся флагом, смеясь и крича, несутся в первую атаку – бесстрашные и счастливые… Вот так создается семейный альбом людей Земли. Его снимки увидишь и в Караганде, и в Испании, и в яранге оленевода на Чукотке, в Вене, в Ленинграде, в Токио и в кабине космического корабля.

Смотрите, люди, внимательно друг на друга – вот как живем мы и наши дети.

* * *

Природа наделила живые существа сердцем. Я имею в виду не пауков или ящериц, а собак, лошадей, тигров. И людей в том числе. В сердце помещается много чувств, даже удивительно каких разных. Там злоба и доброта, зависть, гордость, ненависть, любовь – всего не перечислишь. А кроме того – верность и дружба. Это необыкновенно важные чувства, на них держится мир.

Друзья мои дорогие, как я вас люблю! Спасибо вам за ту радость, что вы даете мне. При всех безобразных чертах наших характеров как мы терпели друг друга и сколько прощали, прощаем!

* * *

Как это получается, что чужие люди почему-то становятся друг другу совершенно необходимыми? И какое счастье – иметь друзей, говорить с ними, сидеть за столом, беседовать, «пока в нестройный гул сольются голоса», радоваться возможности быть вместе.

А иногда бывает и так: исчезнет из поля зрения человек – и потеряется навсегда. А что тут удивительного? Жизнь ведь такая сложная, каждый управляется с нею, как умеет, прямо как с парусами в бурю: то так, то этак – надо учитывать направление ветра и его силу.

* * *

В маленький город приезжает театр. После спектакля появились две рецензии. В одной написано, что в театре есть хорошие актеры, но, к сожалению, не все; что спектакль смотрится, но мог бы быть более интересным и веселым и что зал был наполовину пустой. Другой рецензент хвалил спектакль, по его мнению, достаточно веселый; отмечал, что в труппе есть и прекрасные актеры, что зрители принимали спектакль тепло и зал был наполовину полон. Этот «зал» довольно часто упоминают в статьях. Но вот так можно и свою жизнь ощущать, оценивать по-разному: зал был наполовину полон или наполовину пуст.

* * *

Поэт Б. Заходер – мой злейший друг. Этот человек образованный, талантливый, остроумный и умный. А главное, как говорил мне о Заходере Корней Иванович Чуковский, поэт очень значительный и своеобразный. С ним нужно обращаться осторожно: он очень вспыльчив. Я даже удивляюсь, что мы с ним ни разу не поссорились, хотя я иногда в чем-то не была с ним согласна.

Заходер подарил мне книжку «Мери Поппинс» с автографом: «Рине Зеленой от Мери Поппинс, тоже волшебницы».

* * *

Вот так и проходили эти люди через нашу жизнь. Одни проплывали далеко, как созвездия, другие приближались, может быть, наклонялись к тебе, спрашивали твою бедную душу, что болит, чем помочь.

* * *

Учу ли я новую роль, снимаюсь в кино, играю в театре, – половина моей души принадлежит детям: я опять пишу о них, снимаюсь для них в кино, озвучиваю мультфильмы, записываю пластинки. Я настолько изучила речь ребенка, его отношение к языку, что, заучивая стихи или прозу от лица малыша, не раз делала нечаянную ошибку, очень смешную, в каком-нибудь слове и потом, читая со сцены, оставляла, повторяла ее.

* * *

Движения души ребенка не всегда понятны взрослому. Маленькая школьница пишет письмо в редакцию, сообщает, что она согласна лететь на Луну в любое время. В письме приписка-просьба: «Я только прошу вас, если можно, чтобы это было в воскресенье – тогда и папа сможет полететь со мной».

* * *

Южная скороговорка, медлительное оканье северян, волжан, певучесть речи москвичей никогда не оставляли меня равнодушной. Поэтому, как я писала, в театральной школе я передразнивала все интонации характерных актеров. Очевидно, привлекла мое внимание и речь ребенка, столь отличная от манеры говорить взрослых.

* * *

Услышать детей очень трудно. Если подойдешь к ним поближе, они, как птицы при приближении человека перестают петь, тут же перестанут разговаривать, уставятся на вас и будут разглядывать. Но я, разумеется, нашла способ общения с ними. Я никогда не задам ребенку стереотипный вопрос: «Как тебя зовут?» или: «Сколько тебе лет?»

Почему-то взрослые пользуются только этими фразами, чтобы установить с ребенком контакт. Как будто нельзя спросить человека еще о чем-нибудь.

* * *

…Кому довелось видеть Корнея Ивановича, знает, как счастливо чувствовали себя люди рядом с ним. Встретит он грустного мальчика на дороге и вдруг начнет так искусно жонглировать своей палкой, что тот невольно откроет рот и засмеется. Взрослого собеседника он удивит неожиданной шуткой или рассказом. И вот так всюду, всегда он щедро тратил свой чудесный дар радовать людей. Если бы Корнею Ивановичу дали волю, он бы совсем не думал о себе, о своем здоровье, о своих годах.

* * *

Я писала о том, что считаю телевидение искусством века, а тех, кто понял это сразу и работает на телевидении, – людьми умными. И я благодарна им. Я сижу у телевизора и, как дикарь, удивляюсь тому, что вижу. А ведь идет конец XX века, и через некоторое время будет странно прочесть такое признание! Но я всегда была уверена, что все, что я вижу на экране, помещается там, внутри, в ящике, хотя много раз смотрела даже себя.

* * *

К своим выступлениям на телевидении я до сих пор отношусь с чувством ненормального беспокойства и тревоги. Я совсем не сплю за две недели до и одну неделю после выступления. Это происходит еще и оттого, что я уважаю зрителей, каждый раз стараюсь быть для них интересной, придумать что-то (если это зависит от меня).

У телевизионщиков – я их прекрасно понимаю – своя забота, свой план, свои сроки, зарплата, выговора, премии. Вокруг, в нашей действительности, в нашем мире, так много прекрасного, настоящего – зрелищ и событий, которые необходимо показывать по телевидению.

* * *

Я не собираюсь петь дифирамбы работникам телевидения – режиссерам, операторам (и по звуку), сценаристам, художникам и всем остальным. Однако как поразительно, что ведь еще совсем недавно всех этих телепрофессий не было совсем, вообще, как и самого телевизора. Как же не восхищаться тем, что они сумели сделать себя такими профессионалами за такое короткое время?! Я почему об этом говорю? Потому что этих первых смельчаков, возможно, никто не упомянет никогда.

* * *

Идут годы, а я все еще никак не могу относиться к телевидению профессионально, то есть нормально, как полагается. Не только отсутствие зрителей и их реакции, но сама техника, которая то со всех сторон наезжает на тебя, то куда-то уплывает, вся обстановка отвлекает, до сих пор мешает мне чувствовать себя свободно. Выступление в самом трудном концерте на зрителях для меня – обычное большое волнение, а участие в телепередаче каждый раз требует особого напряжения ума и сердца.

* * *

Никогда я автографов и надписей на фотографиях не собирала и не собиралась собирать. Мне это не нравилось. Потом однажды мне подарили необыкновенный «фолиант» – он был со спичечную коробку, но, как полагается, лежал в кожаном футляре и был с золотым обрезом. Через какое-то длинное время я увидела, что листки маленького альбома действительно заполняются небезразличными для меня словами. Но в силу моего характера нецелеустремленного я не относилась к этому серьезно и часто, встречаясь с очень интересными людьми, забывала о существовании альбома.

* * *

Многие люди – писатели, режиссеры, ученые – сразу поняли и оценили появление телевидения в нашей жизни. Своими выступлениями и предложениями они создавали новые программы, необходимые для людей: «Подвиг», «Кинопанорама», «Клуб кинопутешествий», «Сельский час», «В мире животных», «Очевидное – невероятное» и другие. Программы эти вошли в нашу жизнь, и без них многим людям трудно представить себе свой день.

* * *

Вообще неприятно жить в конце века. В одной из своих статей я когда-то писала об этом. Когда едешь на дачу к друзьям в пригородном поезде и сидящие рядом мальчишки разговаривают о своем, перебивая друг друга, цитируя статьи из журнала «Техника – молодежи», или «Наука и жизнь», или еще что-то, я не только не могу понять, ухватить мысль, я некоторые слова даже выговорить-то не сумею. Тогда мне хочется закричать: «Подождите! Возьмите меня с собою!» – и вскочить хоть на подножку последнего вагона поезда, уходящего с ними в XXI век.

* * *

Но я знаю, что мое место здесь, в конце XX века, который мне дорог и где все мои друзья, где еще в начале столетия ругали и поносили Эйфелеву башню, где над столами еще висели керосиновые лампы, где мчались на тройках, где шли на кораблях и видели живых китов (правда, селедок уже не было). Сейчас еще люди влезают по ледникам на вершины, еще есть тайга, и реки текут, и извергаются вулканы на Камчатке, и только недавно были и Пушкин, и Достоевский, и Толстой, и Шостакович.

* * *

Ладно, остаюсь в этом, XX веке. Это в моем, XX веке идет высокоширотная экспедиция к географической точке Вершины Мира; отважную семерку комсомольцев ведет Дмитрий Шпаро, и это событие и в моей жизни, и никто его у меня не отнимет. А у них, в XXI веке, может быть, будут ходить на полюс, как на прогулку, запросто.

* * *

А телевидение у нас, дорогие друзья, очень хорошее. Конечно, отдельные снобы сегодня еще утверждают, что они не признают телевидения, что не внесут в дом этот ящик, даже если им его подарят. И вот я им заявляю, что, возможно, такими же снобами были бояре, категорически отвергавшие книгопечатание: им, больше нравились рукописные книги.

* * *

Магазин «Детский мир», огромный детский мир… Я осторожно пробираюсь через толпу и вдруг получаю основательный толчок. Передо мной останавливается громадная тетя и громовым голосом кричит:

– Наталья, не отставай! Сколько раз тетя Клава должна тебе повторять, что, пока ты не научишься работать локтями и расталкивать всех, как надо, ты не станешь настоящим человеком!

Не знаю, послушалась ли девочка советов тети Клавы, но я надеюсь, что эта крохотная Наталья все-таки найдет другой способ стать настоящим человеком…

* * *

Мои милые люди, вы еще маленькие, но настоящие люди, с большими сердцами. Поэтому будем говорить серьезно. Я вас очень прошу: относитесь внимательно к взрослым. Вы не можете себе представить, как они в этом нуждаются и как много для них значит ваше ласковое слово, каждый знак вашего сердечного внимания и помощи. Ведь у них столько забот и работ. Взрослые могут подчас даже быть несправедливыми. Ведь каждый человек может иногда ошибаться.

* * *

Уж как получилось, что меня включили в программу для поездки в Англию, – непонятно. Большей частью мне приходилось отправляться в Караганду или еще подальше. Просто надо было, по мнению руководства, обязательно и необходимо именно мне ехать именно туда. И вдруг – совсем другое дело: я в числе тех, кто едет в Англию. Вот это номер!

* * *

На последней станции в Союзе была длинная остановка. Мы с Лили отправились на вокзал дать домой телеграммы. Стояли у окошечка, писали.

Наш поезд был виден в окно. Когда я случайно оглянулась, я увидела, что он почему-то тронулся и едет. Я закричала Лили:

– Бежим! – завопила я и понеслась по платформе. – Скорее! Догоним!

Лили бежала за мной. Я догнала вагон, уцепилась за поручни, встала на подножку коленкой, вскарабкалась на ступеньку и начала скорее ловить Лили, которая, не имея спортивных навыков, едва висела на руках. Я втянула ее, и вот мы уже в тамбуре, живые, с разодранными коленками, растрепанные, взъерошенные. Мы взглянули друг на друга и начали хохотать.

* * *

В нашем Министерстве мне говорили, чтобы я ни в коем случае и не пробовала читать по-русски. Но мне все-таки было интересно, как это будет воспринято.

Когда я появлялась на сцене (обыкновенная дама в длинном концертном платье), они разглядывали меня, совершенно не подозревая, что я буду делать: начну ли сейчас петь или танцевать. И когда я произносила фразы от лица ребенка голосом четырехлетнего человека по-русски, зал просто переставал дышать от удивления. Я продолжала рассказывать, и вдруг на второй-третьей минуте – дружный смех. Детские интонации были так неожиданны, подлинны и смешны даже для англичан, что они начинали смеяться громче и аплодировать.

* * *

Много раз я слышала выражение «зеленая Англия». И увидела, что это истинная правда. Англия совсем зеленая, изумрудная. Нет ни одного голого клочка земли, даже в городах. Все зеленое, какого-то особенного зеленого цвета. Такой зеленой травы, газонов я больше не встречала нигде никогда, хотя газоны есть во всем мире. И главное – по этой траве можно ходить.

* * *

В Эрмитаже я открыла для себя еще совсем новое зрелище. Я хожу теперь по залу второго этажа от Зимней канавки к Главному входу и смотрю не на картины, а только в громадные окна, выходящие на Неву. В каждом окне новый кадр – огромная Нева и громадное небо. Каждый пейзаж еще особо окрашен. Даже в сумеречный день все розово-голубое, ибо стекла окон изготовлены так, что имеют свойство давать сиренево-розовый отсвет.

* * *

А если день ослепительно солнечный, то надо скорее идти к «Блудному сыну», но смотреть не на сына и не на его голые пятки. Там, в глубине картины, за ним, стоит девочка, она почти тает в темноте, но в такой день ее можно ясно увидеть. А самое удивительное – можно на ее шейке разглядеть ярко-красный коралл на ленточке. Вот это я видела и все ходила и «воображала». (Это словечко я очень часто говорю – оно ко мне попало от детей. Слово очень емкое и многое может определить.)

* * *

Наверное, каждый человек с детства любит цирк. У многих эта любовь с годами проходит бесследно, у других – остается навсегда. Например, у меня. Я смотрю в цирке все программы. Я всю жизнь дружила с артистами цирка. И они тоже любили меня.

* * *

И еще я радуюсь, что цирковые актеры заняли в нашем искусстве подобающее место. Им пришлось долго бороться, пока пришло признание, потому что в какие-то годы артисты цирка были как бы в ином положении, чем театральные актеры. У артистов театров было словно какое-то превосходство: им уже давали звания, их награждали.

Цирк ценили многие, ценили нечеловечески трудную работу его артистов, с радостью замечали, как советский цирк исподволь набирает силу, как появляются новые советские номера, понимали, сколько нужно труда и упорства, чтобы преодолеть все препоны, косность нравов актеров цирка, а иногда и негибкость руководства.

И вот годы и годы постоянной борьбы – и наступает победа.

* * *

Цирк мой дорогой! Благодарю тебя за всю радость всех лет жизни! Разный цирк. Цирк нашего детства, когда захватывает дух от счастья, от света, от запаха цирка, от волнения и страха, от невозможности собрать воедино всё вместе.

Душа переполнена радостью уже с момента обещания: «Если…, то пойдете в цирк» (как много в этом «если» трудного, почти невыполнимого: не лазать ни на крышу, ни на балхану, не драться с Ильюшкой из соседнего двора, не бегать за два квартала в лавочку за маковками и т. д.). Но с минуты этого обещания счастье внутри вас: что бы вы ни делали, ожидание греет, спрятанное глубоко внутри. И, наконец, – да! Все правда! Все исполнилось, как вы ждали, как вы мечтали! Только еще прекраснее, чем вы думали…

* * *

А теперь я скажу вам по секрету, что некоторые драматические актеры просто мечтали о карьере клоуна, пытались осуществить это и уходили из театра в цирк. И только испытав всю горечь неудачи, поняв несостоятельность своей труднейшей попытки, они вынуждены были признать свое полное поражение и через некоторое время возвращались в театр.

* * *

«Новый цирк» – теперь совсем новый цирк. Это каскад новых имен, новые умопомрачительные номера, трюки, и даже здание новое, где технические возможности позволяют все: опустить один манеж и поднять другой, залить все водой или покрыть льдом, где манеж можно превратить в зеленую лужайку с яркими цветами – словом, совершить все чудеса современной техники. И все же при всем этом да здравствует главное – люди цирка, актеры всех систем: и летающие под куполом, и мчащиеся на конях на одной ноге и одновременно вертящие восемнадцать колец на руках, на ноге и на шее, и те, кто держит на себе всех остальных, разместившихся на лестнице, которая стоит у него на ногах, а партнеры в это время занимаются там, наверху, кувырканием и гимнастикой (как будто это нельзя было делать внизу)! Да здравствует смелость, мужество, талант, без которого ничего никогда не бывает! Да здравствует цирк!

* * *

Хотя я могу спокойно писать о себе и самое хорошее, и самое плохое, рассматривая себя как совершенно постороннего человека, все-таки сама не скажешь так ловко и красиво, как другой про тебя расскажет.

* * *

Я даже не посмею привести здесь тех ласковых слов, которые мне говорят люди на улицах, в троллейбусе. Я принимаю их как ответ на то, что я угадала тему, нужную людям, что я по крупинкам собирала словечки детей, их чувства, их неожиданное восприятие мира взрослых. И люди платят мне за это своим признанием, своей лаской.

* * *

У меня еще и книг не было, а экслибрис[10] уже был.

Потом ко мне обратился мой товарищ, мой любимый народный артист Борис Тенин, который, оказывается, тоже собирает экслибрисы. И я, разумеется, немедленно пополнила его коллекцию. Борис Михайлович попросил меня рассказать, что изображено на моем экслибрисе.

Объясняю.

На этом рисунке я пою, я же танцую; здесь же персонажи моих песенок, и господин во фраке, и белый Пьеро. В верхнем левом углу крот (как символ нашего одесского театра) играет на лире, а в правом – сам художник, Евгений Адольфович Левинсон, сидя на облаке, вдохновенно рисует.

* * *

Но как только я написала свою жалобу, что мне не дают ролей в кино, и закончила эту главу, сразу раздался телефонный звонок из Ленинграда. Мне предложили принять участие в новой картине. Я, конечно, вместо того чтобы подумать или сделать вид, что мне это предложение безразлично, начала немедленно соглашаться на все.

* * *

Я так долго и длинно об этом рассказываю, но это такое ординарное дело. Так бывает. Это почти неизбежно. Однако такие перепады действуют на психику, хотя это неправильно: психику надо приспособить к своей работе. И я это сделаю. И если я от этого не помру, то еще напишу, как я снималась в новой картине[11].

* * *

Меня привлекла идея автора сделать фильм о Шерлоке Холмсе. Просто удивила мысль, что после всех сименонов, «знатоков» и современных детективов можно вернуться к Конан Дойлю. Неужели автор угадал? Неужели зритель захочет увидеть наивность детективов, без садизма, секса и гангстеров?

* * *

Моя роль – это отдельные реплики по всей картине. Мое присутствие тут так же необходимо, как часы в столовой или фигурные медные подсвечники. И я сама ощущаю себя не персонажем, а предметом, неотъемлемой частью этой обстановки. Я – квартирная хозяйка и экономка Шерлока Холмса. Меня затягивают в корсет в восемь часов утра, так что дышать уже почти нельзя. Но это ерунда, все можно, и будешь дышать всю смену, как миленькая. На мне длинное платье по моде того времени, широкий кожаный пояс с кошелечком на нем и связкой ключей.

– Рине Васильевне приготовиться!

Я вхожу в столовую:

– Ужасное преступление на Брикстоун Роуд, сэр! – говорю я и кладу на стол свежие газеты, даже «Times» того времени (бывало и так в истории киносъемок, что ОТК на просмотре в руках чиновника чеховского времени мог рассмотреть «Комсомольскую правду»).

* * *

Режиссер сказал мне:

– Вот вы пришли в комендатуру и что-то говорите коменданту. Быстро придумайте что. – И я быстро придумала, потому что только что была в Германии и видела их, этих немок, воочию. И действительно, мой разговор с советским комендантом (М.И. Жаровым) попал в точку и запомнился зрителям надолго.

* * *

Совсем недавно мой милый знакомый, журналист, по какому-то поводу сказал в разговоре:

– Это прямо как бомба под кроватью во «Встрече на Эльбе», – и начал пересказывать мне эту сценку.

Я смотрела на него и, не выдержав, спросила:

– Вы кому рассказываете? Это же я играла эту немку! – Он страшно смутился и стал оправдываться, а я, как актриса, обрадовалась: значит, он запомнил немку, а не меня.

* * *

Центром жизни был Алайский базар. Это груды плодов, цветы, корзины винограда, дыни всех форм, габаритов и расцветок. Все сверкало свежестью и красками, создавая композицию будто для киносъемок. Здесь же, где-то на площади, была территория – уголок беды и горя: там люди, попавшие в беду, продавали всё – рубашки, сапоги, штаны, шапки, постельное белье. И, в случае удачи, полученные деньги сразу обращались в лук, хлеб, помидоры, рис…[12]

* * *

Наш совсем молодой Театр сатиры был полон нами – молодыми актерами. Были мы вполне глупыми, симпатичными, малообразованными (театральная школа не была вузом, нас учили мастерству только два года), способными людьми. Это было так давно, что у нас впервые, пожалуй (как и в других театрах), создавался красный уголок.

* * *

Зиму я люблю только в марте, когда знаю точно, что она кончилась. Март люблю за то, что за ним обязательно придет апрель.

* * *

Стоим наверху на огромной каменной площадке. Колоколов, разумеется, нет. Перед нами на все стороны света огромные проемы. Мы бросаемся и смотрим во все стороны: куда хватает глаз с этой высоты – безбрежные просторы. Каждый из нас занимает отдельный сектор, потом меняемся и кричим от восторга. Это нельзя сравнить ни с чем, даже с кинокадром. Если бы сейчас из-за ближнего темного леса выехал Илья Муромец или Алеша Попович – никто бы не удивился: перед нами была Русь.

* * *

Довольно медленно бежали: валенки, которые были мне и Людмиле велики, на каждом шагу оставались в снегу, и каждый раз их надо было оттуда вытаскивать. Мы проваливались по пояс, но шли и смеялись, и было ощущение счастья и громадного воздуха и надежды.

* * *

Трудно поверить, но у меня теперь нет ни одной фотографии, где я была бы снята с Любовью Петровной Орловой. Ни одной. А могло быть сто.

Всегда быстрая и спокойная. Я никогда не видела ее взвинченной или вялой. Казалось – какой-то «автопилот» управляет ее действиями. И всегда собранная, всегда в форме.

Мы не были друзьями-приятелями. Но всегда, по-моему, ощущали приязнь и удовольствие видеть друг друга.

* * *

Приехали в город братьев Гримм около Лейпцига. Это городок из немецкой сказки. Маленькая площадь, ратуша, стены, шпили – все так трогательно и наивно, как декорация какой-то средневековой оперы. Как будто для полноты иллюзии навстречу нам идет «Черный человек» в высоком цилиндре, в черном бархатном костюме с метлами и кругами проволок и щетками за спиной – идет трубочист. Сколько достоинства и важности на его черном от сажи лице[13].

* * *

Какая осень настала! Как все изменилось! На наших глазах догорал лес. Потом деревья стали голыми, а земля в лесу пылала, устланная этими огненными листьями. Сейчас после дождей и они погасли и только отсвечивают ржавчиной.

* * *

Прислали нам подарки для актеров из Америки (через министерство, уже война шла).

Подарок был очень интересный – обувь. Нам дали талоны, и каждый мог прийти с талоном и получить пару обуви.

Я вхожу. Комнатка маленькая, лежит на полках обувь всех размеров (но уже не всех, а некоторых). Тут уже был беспорядок: лежали разные туфли как попало или разные номера вместе. Терпенья моего не хватало найти то, что нужно.

Нет, думаю, все равно найду, надо обязательно. И вот наконец один ботинок нашла, удобный, симпатичный, на пуговках. Померила – как раз. Ну, теперь только найти второй. Искала, искала и все-таки нашла. Лежит тоже один, в коробке. Хватаю бумагу, заворачиваю свою добычу и несу домой.

Дома померила. Все хорошо. Только смотрю – оба на левую ногу. Кто-то второпях, видно, взял оба на правую. Но мои влезают оба и все-таки можно ходить, не больно. Застежка немного не так, как надо. Но что делать-то? Так и носила. И никто не замечал. Они вообще-то были мне велики, и все по ноге уложилось почти как надо.

* * *

Мне сказали в редакции, что в книге воспоминаний должны быть письма. Наверное, это правильно.

Когда-нибудь кто-нибудь составит сборник образцов современных писем, ведь существовал в XVIII веке «Письмовник» и очень был нужен. Там все было: и поздравления, и прошения, и соболезнования, и предложения руки.

Но уже нынче все иное. Совсем другое. Этим надо заняться серьезно, тут не до шуток. Ведь надо обязательно знать, как писать различные заявления в ЖЭК (теперь ДЭЗ), жалобу на банщика или на заместителя главного редактора газеты.

* * *

Я могу коснуться современного эпистолярного жанра только с одного краешка: письма детей к актерам. Они, как правило, почти все одинаковые: «Как стать артистом?» или «Пришлите, пожалуйста, Ваше фото!»

А бывают послания смешные и наивные:

«…Нас две подруги из 5 «А» класса. Мы хочем учиться в Большом театре и работать балеринами. Они целый день ничего не делают, а вечером танцуют. Там учат красиво размахивать руками…»

«…Я хочу поступить на сцену или сниматься в кино… Если Вы смотрели картину «Фанфары любви», то я там похож на двух главных артистов…»

«…Куда мне поступить в театр на сцену? Я умею говорить, по-Вашему, как Рина Зеленая. Все девочки меня просят в школе, и я им разговариваю по-Вашему, как Рина Зеленая…»

«Товарищ Андрей Миронов!

Пришлите мне свою фотокарточку с автографом. Я ужасно люблю всех артистов, но Вас ужаснее всех!»

* * *

Ну, вот…

Теперь хотелось бы закончить книгу как-то эффектно, кратко, даже лапидарно. Так спартанка, например, провожая сына в бой, говорила: «Со щитом или на щите!», а передавая кухарке курицу, изрекала: «Пережаришь – вздую!»[14]

* * *

Сейчас, в последние годы, заканчивая на собрании какое-то заявление или сообщение, принято говорить: «У меня – всё», как бы отрубая топором конец речи. И я бы так сказала, но ведь мне еще обязательно надо сказать спасибо тебе, дорогой мой читатель, за то, что ты все понял, во всем разобрался и прочел до конца.

* * *

Разумеется, многое остается «за кадром». Уж не такой-то я простак, чтобы все о себе так и выложить как на ладони. Сейчас модно говорить правду – ну уж от меня, читатель, ты этого не дождешься. Я так привыкла привирать, что иногда сама не разберу, что к чему.

* * *

Фаиночка, муж мне тоже нужен, я тоже хочу что-то у него спросить, а вы его у меня отнимаете![15]

* * *

Если мне и дадут звание, это будет за 45 минут до смерти.

* * *

Вот видите, так всегда! Стоит мне получить какие-то деньги, как они тут же улетают. Вы свидетель!

* * *

Умру – никаких поминок. Отпеть – и кремация!

* * *

Как в сказке! Нас перевезли в квартиру с занавесками, да еще и буфет, перевязанный бантами, как торт, аккуратно поставили посередине комнаты!

* * *

Боже мой, он еще и книжки пишет! Стыдно, это же записки дворника![16]

Цитаты из фильмов

* * *

У нас вот так вот как раз в пятьдесят седьмой квартире – старушка одна тоже зашла, попить воды попросила. Попила воды, потом хватилися – пианины нету.

(«Подкидыш»)

– Хорошее дело! Он меня уже усю разогнал. Бегает, вы знаете, со своим бульдогом.

– Вовсе это, во-первых, не бульдог, а овчарка.

– Все равно вы не имеете права. Вы понимаете или нет? Он еще такую гадость на руках держит.

– Гражданка, в чем дело? Гражданка!

– Ну, в чем дело? Бегает кругом со своим это мопсом. Усе время лает на меня. Скажите, пожалуйста, ну усех разогнал… Я ему говорю…

– Вы… Я вас прошу, успокойтесь. Подойдите сюда.

– Ну, вы представьте себе!..

– Вы не волнуйтесь, не волнуйтесь, подойдите сюда… Вас что, собака покусала, да?

– Не… не покусала. Что ж, я бы допустила, чтобы меня собака кусала?

– Ну что же, она вам платье порвала?

– Не, не порвала… Что вы говорите? Хорошее дело… Если бы она мне платье порвала, я ее сама на куски порвала бы.

(«Подкидыш» – разговор Ариши, Милиционера и Алеши)

– Ну, вы не поймете, никто не хочет идти. Всем некогда… Свидетелем… Понимаете, как будто у меня есть время! Вы знаете, у меня за газ не плачено по безналичному расчету. У меня девочка не кормлена. Мне дежурство исполнять. Вы знаете, всё в мусоре, я ушла… Вы зна…

– Гражданка, гражданка, гражданка! Вас прекрасно понял! Вы свободны!

– Да несвободная я. Ну, какая же я свободная? Я же после выходного выходная. Вы представьте себе. А вы мне говорите «свободная»…

(к/ф «Подкидыш» – диалог Ариши и Милиционера)

* * *

– И вообще, доктор, я стараюсь не смотреть, кто приходит, кто уходит… И вам не советую.

– Эта пыль, мистер Холмс, всецело на вашей совести. Вы же совершенно не даете мне убирать в вашей комнате! И поэтому здесь может появиться пыль.

– Миссис Хадсон! Если б была моя воля, я бы вообще запретил уборку. Всем, всегда и везде! Ваша уборка, миссис Хадсон, равносильна скалыванию иероглифов с египетских камней. После вашей уборки все египтологи остались бы без работы. Их взорам предстали бы… совершенно гладкие камни без всяких признаков информации!

(«Шерлок Холмс и Доктор Ватсон»)

* * *

– Это места для детей и инвалидов!

– А она что, дети или инвалиды?

– Она готовится стать матерью!

– А я готовлюсь стать отцом!

(«Операция Ы и другие приключения Шурика»)

* * *

– Денег с него не берут! Вы когда-нибудь видали, чтобы с человека не брали деньги?!!

– Почему вы высказываетесь? Вы же не член худсовета.

– Я член художественного совета, мне, например, фантазия абсолютно не нужна.

– У меня от нее каждые пять минут разрыв сердца делается.

– Уберите все ваши руки и не падайте с лестницы!

(«Девушка без адреса»)

* * *

– Губы такие уже не носят.

(«Весна»)

Фильмография Фаины Раневской

1934[17]

• «Пышка» (реж. М. Ромм) Супруга господина Луазо

1937

• «Дума про казака Голоту» (реж. И. Савченко) Попадья

1939

• «Человек в футляре» (реж. И. Анненский)Жена инспектора гимназии

• «Ошибка инженера Кочина» (реж. А.Мачерет)Ида Гуревич, жена еврейского портного

1939

• «Подкидыш» (реж. Т.Лукашевич)Ляля, жена Мули

1940

• «Любимая девушка» (реж. И.Пырьев)Мария Ивановна, родная тетя токаря-многостаночника В.С. Добрякова

1941

• «Мечта» (реж. М. Ромм)Роза Скороход, хозяйка меблированных комнат «Мечта»

• «Как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» (реж. А. Кустов, А. Мазур)Горпина

• «Последний извозчик» (реж. Х. Шмайн)Жена извозчика

1942

• «Александр Пархоменко» (реж. Л. Луков)Таперша в кабаке «Тихая пристань»

1943

• «Новые похождения Швейка» (реж. С. Юткевич)Вдова Адель Брожек, та самая тетка Иосифа Швейка, о которой он всегда вспоминал с нежностью

• Родные берега, новелла «Три гвардейца» (реж. Н. Садкович)Софья Ивановна, директор музея им. А. С. Пушкина

• «Сказка о царе Салтане» (реж. В. и З. Брумберг)Бабариха

1944

• «Свадьба»(реж. И. Анненский)Настасья Тимофеевна, мать невесты

1945

• «Небесный тихоход» (реж. С. Тимошенко)Профессор медицины

• «Слон и веревочка» (реж. И. Фрэз)Бабушка Лидочки

1947

• «Весна» (реж. Г. Александров)Маргарита Львовна, экономка

• «Золушка» (реж. Н. Кошеверова)Мачеха

• «Рядовой Александр Матросов» (реж. Л. Луков)Врач

1949

• «Встреча на Эльбе» (реж. Г. Александров)Жена генерала, миссис Мак Дермот

• «У них есть Родина» (реж. А. Файнциммер, В. Легошин) Фрау Вурст

1951

• «Шторм» (реж. Е. Страдомская)Манька-спекулянтка

1958

• «Девушка с гитарой» (реж. А. Файнциммер)Зоя Павловна, жена Свиристинского

1960

• «Драма» (реж. Г. Ливанов)Мурашкина, 65 лет, начинающая писательница

• «Осторожно, бабушка!» (реж. Н. Кошеверова)Бабушка Елена Тимофеевна

1964

• «Легкая жизнь» (реж. В. Дорман)Маргарита Ивановна, она же Королева Марго, спекулянтка

• Фитиль № 25, сюжет «Карты не врут» (реж. В. Рапопорт)Гадалка

1965

• «Сегодня – новый аттракцион» (реж. Н. Кошеверова)Директор цирка, Ада Константиновна

• Фитиль № 33, сюжет «Не поеду» (реж. В. Рапопорт)Гражданка Пискунова

• «Первый посетитель» (реж. Л. Квинихидзе)Дама с собачкой

Фильмография Рины Зеленой

1931

• «Путевка в жизнь» (реж. Н. Экк)Певица из шайки Жигана

1935

• «Любовь и ненависть» (реж. А. Гендельштейн)Балерина, партнёрша Бубы

1939

• «Подкидыш» (реж. Т. Лукашевич)Ариша

1940

• «Светлый путь» (реж. Г. Александров) Секретарша

1941

«Старый двор» (реж. Владимир Немоляев) Домохозяйка

1947

• «Весна» (реж. Г. Александров)Гримерша

1949

• «Встреча на Эльбе» (реж. Г. Александров)Немка

1952

• «Композитор Глинка» (реж. Г. Александров)Генеральша

1953

• «Сеанс гипноза» (короткометражный) (реж. Х. Шмаин)Зрительница

1954

• «Веселые звезды» (фильм-концерт) (реж. В. Строева)Уцененная кукла Наташа

1956

• «Драгоценный подарок» (реж. А. Роу)Настя, домработница Сперантовых

• «Поэт» (реж. Б. Барнет)Поэтесса

1957

• «Девушка без адреса» (реж. Э. Рязанов)Елизавета Тимофеевна

1958

• «Жених с того света» (реж. Л. Гайдай)Мать Нины

1961

• «Совершенно серьезно» (киноальманах, новелла «История с пирожками») (реж. Н. Трахтенберг)Покупательница

• «Ключ» (реж. Л.Атаманов) Фея Гиацинта

1962

• «Мой младший брат» (реж. А. Зархи)Тетя Эльва (нет в титрах)

1963

• «Каин XVIII» (реж. Н. Кошеверова, М. Шапиро)Гувернантка Милады

• «Падение Карфагенова» (реж. Б. Эпштейн)Эпизод

• «Укротители велосипедов» (реж. Ю. Кун)Аста Сибуль

• «Цветные сны» (короткометражный) (реж. А. Ляпидиевская)Общая бабушка

1964

• «Всё для вас»(реж. М. Барабанова, В. Сухобоков) Соседка

• «Сказка о потерянном времени» (реж. А. Птушко)Надя-старушка

1965

• «Иностранка» (реж. А.Серый, К. Жук)Мадам Жубер

• «Дайте жалобную книгу» (реж. Э. Рязанов)Певица в ресторане «Одуванчик»

• «Операция «Ы» и другие приключения Шурика» (новелла «Напарник») (реж. Л. Гайдай)Пассажирка в автобусе

1966

• «Семь нянек» (реж. Р. Быков)Дама в красном, зрительница

• «Черемушки» (реж. Г. Раппапорт)Курочкина

• «В городе С.» (реж. И. Хейфиц)Писательница

• «Три толстяка» (реж. А. Баталов, И. Шапиро)Тетушка Ганимед

• Про злую мачеху (реж. В. и З. Брумберг)Капризная девочка

1969

• «Берег юности» (реж. Л. Цуцульковский)Бабушка

1970

• «Внимание, черепаха!» (реж. Р. Быков)Ученый секретарь в музее

• «Приключения желтого чемоданчика» (реж. И.Фрэз)Пассажирка в троллейбусе

1971

• «12 стульев» (реж. Л. Гайдай)Редактор молодежного журнала «Жених и невеста»

• «Алло, Варшава!» (реж. О.Воронцов)Председатель жюри

• «Телеграмма» (реж. С. Лунгин, И. Нусинов) Детская писательница

1972

• «Карнавал» (реж. М. Григорьев)Червякова

1973

• «Нейлон 100 %» (реж. В. Басов)Пациентка дантиста

1975

• «Приключения Буратино» (реж. Л. Нечаев)Черепаха Тортила

• «Одиннадцать надежд» (реж. В. Садовский)Канадская болельщица в самолете

1976

• «100 грамм для храбрости», новелла «Какая наглость» (реж. Б. Бушмелев)Прохожая у метро

1977

• «Про Красную Шапочку» (реж. Л. Нечаев)Бабушка

1979

• «Шерлок Холмс и доктор Ватсон» (реж. И. Масленников) Миссис Хадсон

1980

• «Приключения Шерлока Холмса и доктора Ватсона» (реж. И. Масленников)Миссис Хадсон

1981

• «Приключения Шерлока Холмса и доктора Ватсона: Собака Баскервилей» (реж. И. Масленников)Миссис Хадсон

1983

• «Приключения Шерлока Холмса и доктора Ватсона: Сокровища Агры» (реж. И. Масленников) Миссис Хадсон

1984

• «Граждане Вселенной» (реж. Н. Спириденко)Прабабушка

1985

• «Валентин и Валентина» (реж. Георгий Натансон)Ученая

1986

• «Приключения Шерлока Холмса и доктора Ватсона: Двадцатый век начинается» (реж. И. Масленников)Миссис Хадсон