работе для него было трудным только одно: сесть за стол. Вся его слишком живая, экспансивная[11] натура протестовала, и ему было так же трудно засадить себя за стол, как ввести в оглобли необъезженную лошадь.
В этот день с ним было как всегда. Усилием воли он заставлял себя подойти к столу, но тотчас увёртывался, проходил мимо, подходил к окну, и, напевая весёлую шансонетку, барабанил пальцами по стеклу. Потом он открывал окно: душно. Потом закрывал его: мешает уличный шум. И при этом курил одну папиросу за другой.
