Глава первая

Пока еще Таврида…

В седой древности, в ранние античные времена полуостров населяли скифские племена киммерийцев и тавров. Киммерийцы были, откровенно говоря, не подарок, а тавры – еще хуже. Дикий был народ, невежливый и чертовски негостеприимный. У них заведен был нехитрый порядок: потерпевших кораблекрушение или просто неосторожно проплывавших слишком близко корабельщиков тавры хватали и приносили в жертву – причем, что любопытно, не каким-то своим племенным богам, а, по данным историков, древнегреческой Артемиде. В конце концов, они как-то тихо и незаметно исчезли с исторической арены, однако именно по их имени полуостров стал именоваться Тавридой – до самого татарского вторжения, да и гораздо позже, в «золотой век Екатерины».

Когда в Тавриде стало спокойнее и безопаснее, там появились древние греки – была у них привычка основывать на побережье Средиземного и Черного морей многочисленные колонии, города-государства. Какое-то количество скифов в Тавриде еще оставалось, но они уже не охотились за проезжающими, а мирно землепашествовали, продавая хлеб греческим городам. А городов греческие поселенцы основали немало: Корсунь-Херсонес, Пантикапей на месте современной Керчи, Феодосию (так и оставшуюся до сих пор Феодосией), Сугдею (Сурож, потом Судак) – и еще многие. Через несколько столетий объявился новый хозяин и серьезный – Ромейская империя. Именно так я и намерен впредь называть державу со стольным градом Константинополем. Поскольку название «Византийская империя» было внедрено гораздо более позднейшими историками. Сами жители империи всегда называли себя «ромеями», то есть римлянами, а свою страну – Ромейской империей и никак иначе.

Всю Тавриду ромеи по каким-то своим мотивам никогда не контролировали, хотя имели к тому полную возможность. Они только отобрали у греков Херсонес, переназвав его Корсунью, и сильно укрепили город. Заняли большую часть южного побережья Тавриды, этим и ограничились. На остальных территориях жили прежние обитатели.

В том числе и русские, русы. Еще в конце VIII века после Рождества Христова войско князя русов Бравлина прошлось по Тавриде наказанем Божьим. Разорив все побережье от Корсуни до Керчи, войско Бравлина подступило к Сурожу, после десятидневной осады взяло город и дочиста разграбило – ну, так поступали все, таковы уж были незатейливые нравы той эпохи…

Чуть позже русы уже начинают во множестве оседло поселяться в Тавриде. Что подтверждается как многочисленными археологическими находками, так и письменными свидетельствами книжников нескольких государств. Арабский географ Идриси в XII столетии упоминает «город Русийа», ромей Музалон примерно в то же время – «область Росию». В ХIV – ХV столетиях на генуэзских и каталонских картах в Тавриде значатся остров Росса (нынешний Тендер), Россофар и Россока.

Одним словом, русских обитало в Тавриде немало. Чем они там занимались? Какая-то часть, судя по всему, «мирно хозяйствовала на полях и виноградниках». Другие плавали торговать с окрестными странами (арабский историк середины IX века Ибн Хордадбек пишет о многочисленных русских купцах, плававших по Черному, Средиземному и Каспийскому морям). Третьи… Третьи, скажем откровенно, занимались исключительно пиратством и разбоем. Русских кораблей в будущем Черном море (так его назвали гораздо позже турки, а в те времена оно именовалось Ромелийским) плавало столько, что с IX столетия арабы во всех своих трудах стали именовать море Русским. Географ Масуди (это уже X век) так и писал: по его мнению, это «есть море русов. На этом море плавают только они, ибо они живут на одном из его берегов». Речь, разумеется, шла о Тавриде.

Небольшое историческое уточнение: в те незатейливые времена практически не существовало разницы между купцами и пиратами. Любой купец любой страны, подвернись такая возможность, мог и малость попиратствовать, и захватить оплошавших местных жителей для продажи в рабство. Такие уж были нравы, так что наши далекие предки на общем фоне ничем особенным не выделялись…

Через несколько десятилетий после похода Бравлина в Тавриде вновь загремело железо и засвистели стрелы – это киевский князь Владимир Креститель взял в осаду ромейскую Корсунь. На сей раз речь шла не о примитивном грабеже или территориальных захватах. Причины были совершенно другие, пожалуй, в каком-то смысле даже и романтические.

Это князь так сватался. К дочери ромейского императора принцессе Анне. Серьезно. Поначалу Владимир, должно быть, говоря современным языком, пытавшийся интегрироваться в общеевропейское сообщество, попросил руку принцессы добром. Папа-император моментально отказал: хотя к тому времени Владимир был уже крещен по всем правилам, ромеи до сих пор были злы из-за многочисленных набегов русских, порой преспокойно разбойничавших у самых стен Константинополя. И по-прежнему считали русских варварами, сплошь и рядом именуя их в письменных источниках… тавроскифами.

Другой, возможно, и отступился бы, но Владимир, человек весьма неглупый, решил посвататься еще раз, причем довольно оригинальным способом. Взяв таки после долгой осады Корсунь, он отписал императору: либо тот все же отдает ему в жены прекрасную Анну, либо Корсунь он оставляет за собой, а там может добраться и до других ромейских городов и областей в Тавриде. Соответственно, получив руку принцессы, он Корсунь императору моментально вернет – негоже ведь доброму христианину разбойно отнимать имущество у родного тестя…

Это был не блеф, а вполне реальная угроза, которую не так уж трудно было привести в исполнение. Прекрасно это понимавший император, то ли погоревав, то ли поматерившись, смирился с неизбежным и отправил дочку в Корсунь, где они с Владимиром и обвенчались. После чего Владимир, честно выполняя обещание, ушел в Киев.

Нужно отметить, что русские никогда не пытались создать в Тавриде ничего похожего на государственное образование, хотя нешуточные возможности к тому у них имелись. Они там просто жили, не конфликтуя с другими народами. Должно быть, такое положение дел их полностью устраивало.

Зато поблизости от Тавриды, на Таманском полуострове, как раз и существовало чуть ли не двести лет самое настоящее русское государственное образование – Тмутараканское княжество, основанное сыном Владимира Крестителя Мстиславом Храбрым. Правда, иные исторические источники в качестве основателя указывают кто Святослава, кто Владимира, но это уже детали…

Княжество было не из слабых: в свое время, когда сыновья Владимира Крестителя увлеченно воевали за отцовское наследство, Мстислав, подобно обезьяне из знаменитой китайской поговорки, держался в стороне. Лишь когда усобицы кончились и обозначился один-единственный победитель, Ярослав Мудрый, Мстислав выступил против него, разбил, и они поделили тогдашнюю Русь почти пополам.

Честно говоря, Тмутараканское княжество очень долго было нешуточной головной болью для всей остальной Руси. Так уж исторически сложилось, что именно туда обычно бежали так называемые «князья-изгои» – то есть князья, лишившиеся своего «стола». Кого-то из них вышиб более сильный соперник княжеского же звания, кого «согнали» собственные взбунтовавшиеся подданные. Ни один из «эмигрантов» не собирался вести мирную жизнь тихого изгнанника – наоборот, каждый стремился, собрав войско, вернуться и вновь овладеть потерянным «столом». А войско собрать было нетрудно – по тамошним степным просторам кочевали половцы и другие племена, здесь же обитали хазары. За хорошие деньги эта публика готова была наниматься к кому угодно, абсолютно не интересуясь мотивами нанимателя и юридическим обоснованием его прав на княжение – лишь бы вдобавок к плате дали возможность еще и пограбить. Так что время от времени из Тмутаракани вылетал во главе оравы степных наемников очередной изгой и бросался «восстанавливать справедливость». Иногда ему это удавалось, иногда нет – но процесс был практически непрерывным…

Не такая уж долгая история Тмутараканского княжества – боевик чистейшей воды. Княжество попадало под власть Чернигова, от которой отчаянно пыталось освободиться. События разворачивались в полном соответствии с известным анекдотом о немцах, партизанах и леснике – разве что без лесника. Вот тмутараканцы «согнали» княжившего у них сына черниговского князя Святослава Ярославича и посадили своего князя, Ростислава. Святослав послал дружину, согнал Ростислава и вновь посадил на тмутараканский стол сына Глеба. Вскоре Ростислав вернулся и выставил Глеба назад в Чернигов. Упорный Святослав в компании с таврическими греками организовал убийство Ростислава, и в Тмутаракани вновь стал княжить Глеб.

Однако там в 1078 году оказались сразу три князя-изгоя – Олег Святославич, Борис Вячеславич и Роман Святославич. Решив, что действовать сообща не в пример выгоднее, чем поодиночке, они убили Глеба и всей троицей осадили Чернигов. Взять город не удалось, Олега Святославича сцапали хазары и отправили в плен в Константинополь, а два его сообщника едва успели унести ноги в неизвестном направлении. Правда, на сей раз Тмутаракань попала под власть не Чернигова, а Киева – и править там стал даже не князь, а киевский наместник Ратибор – впрочем, надо полагать, тоже не из простых.

Продержался он всего три года. Потом объявилась очередная парочка изгоев – князья Давид Игоревич и Володарь Ростиславич. Осмотревшись и оценив ситуацию, они быстренько подружились, в два счета сбросили Ратибора, вернули Тмутаракани независимость и стали править вдвоем.

Хватило их на два года. Потом из плена вернулся Олег Святославич, выгнал к чертовой матери Давида с Володарем и вновь сел на «стол». Первым делом он отправился в поход на Чернигов, на сей раз город взял – но не Чернигов к Тмутаракани присоединил, а Тмутаракань к Чернигову.

В общем, даже на фоне тогдашних непрерывных междоусобиц, убийств и интриг история довольно бурная. А кончилось все тем, что во второй половине XII века Тмутаракань захватили половцы, которых уже никому не удалось выставить, – и буйное княжество навсегда выпало из русской истории…

Но вернемся в Тавриду. После шумного и лихого сватовства князя Владимира там на двести с лишним лет настало спокойствие и равновесие. Все как-то уживались – русские, ромеи, греки, половцы. Не конфликтуя особо. Ромеи и греки занимались городскими ремеслами и зерноторговлей, русские торговали с соседями, в том числе с Ромейской империей, и пиратствовали в Русском море, половцы кочевали со своими стадами в степных районах Тавриды. Впрочем… Очень похоже, что не все. Есть основания полагать, что часть половцев была оседлым народом. Русский историк времен, примыкающих к воцарению Петра I, оставил любопытнейшие строки: «… ГОРОДА, деревни и села половецкие…»

Одним словом, жизнь в тогдашней Тавриде никак нельзя назвать идиллией – когда это она случалась в человеческой истории? – но жилось, в общем, спокойно, без особых потрясений и серьезных конфликтов.

А потом пришла беда.

Глава вторая

Теперь уже Кырым…

Пришла она не с Востока, не от татар, как могут подумать, а, наоборот, с Запада…

Страшный, непоправимый удар русскому влиянию на Русском море нанесли крестоносцы. Четвертый крестовый поход был направлен уже не на сарацин, «захвативших Гроб Господень», а на вполне христианский Константинополь. 13 апреля 1204 года крестоносцы взяли штурмом столицу Ромейской империи – и началась трехдневная вакханалия. Нет необходимости выдумывать и домысливать – сохранились воспоминания участников штурма Константинополя с описанием всего последующего. Грабили безбожно, резали немилосердно, насиловали прямо на улицах, частенько не делая различия меж девушками и мальчиками… Во время этих кровавых забав разгромили дочиста и «подворье святого Маманта» – городской квартал, где более двухсот лет обитали русские купцы, торговавшие и с ромеями, и со Средиземноморьем.

Ромейская империя рухнула. На ее месте крестоносцы создали четыре государства: Латинскую империю со столицей в Константинополе, Фессалоникийское королевство, Ахейское княжество и Афинско-Фиванское герцогство. Уцелевшие члены императорской ромейской фамилии отступили с небольшими силами в Малую Азию и создали там Никейскую империю – как легко догадаться, бледную тень Великой Ромеи.

Для русской торговли, повторюсь, удар был страшным. После 1204 года все письменные источники попросту молчат о каком бы то ни было движении русских судов в Русском море и русских купцах в Константинополе. Купцы в Суроже еще кое-как существовали, но с прежним размахом было покончено, путь на Запад перекрыт. Русское море теперь следовало бы называть Итальянским – в Тавриду, а через нее на Русь хлынули венецианские и генуэзские купцы…

Вскоре появились и татары. Правда, произошедшее никак нельзя назвать нашествием, этаким потопом, захлестнувшим весь полуостров. Первое появление татар в Тавриде в 1223 году обернулось простым набегом невеликого масштаба – ограничилось все тем, что татары разграбили Судак и ушли из Тавриды. Потом, уже при Батые, произошло еще несколько похожих набегов. Всерьез татары стали осваиваться в Тавриде. Сначала они посадили в Судаке своего наместника и обложили город данью. Чуть позже обосновались в городе Солхат, переименовав его в Кырым. И заняли поначалу не весь полуостров, а лишь восточную Тавриду, взимая дань со всех, до кого хватало силы дотянуться. В том числе и с итальянцев.

После падения Константинополя генуэзцы и венецианцы буквально хлынули в Черное море, как зерно из распоротого мешка. Основали десятки колоний на черноморском побережье, от Измаила до Батума, – но самые крупные устроили в Тавриде. И преспокойно там обустраивались, несмотря на присутствие новой серьезной силы – татар. В 1261 году Судак захватили венецианцы (и держались там, опять-таки несмотря на присутствие татар) до 1365 года, когда были вышиблены – но не татарами, как можно подумать, а генуэзцами, засидевшимися там еще 110 лет. Приблизительно в 1281 году генуэзцы захватили Кафу (Феодосию), превратив ее, как и другие свои отныне города, в мощную крепость. Теперь в Тавриде (уже понемногу все чаще называвшейся Крымом) практически на равных господствовали татары и итальянцы. Татары, даже если им и хотелось, не могли предпринять против итальянцев решительных мер. Итальянские города, располагавшиеся на южном побережье, были хорошо укреплены, венецианцы и генуэзцы в любой момент могли получить подкрепление с моря, чему татары помешать никак не могли – у них самих военных кораблей не имелось ни одного. Да и единого Крымского ханства еще не существовало. В начале XIII века татары начали в массовом порядке оседать в Крыму, где занялись не только скотоводством и земледелием, но, повторяю, единого ханства пока что не создали – только на востоке и юго-западе Крыма появились крупные поместья татарской знати, беев и мурз. Сил для крупной войны против хорошо укрепившихся итальянцев попросту не имелось. К тому же татары стали понемногу разбираться в экономике…

И поняли: нетрудно, конечно, поднатужившись, взять штурмом какой-нибудь богатый город, вырезать жителей дочиста и ограбить все, что можно. А дальше-то что? С одной овцы две шкуры никак не снимешь…

Гораздо выгоднее оказалось установить с итальянцами торговые отношения и брать с них налоги – торговую пошлину в несколько процентов от стоимости ввозимых и вывозимых итальянцами товаров. Постоянный стабильный доход, уже сообразили татары, предпочтительнее грабительских налетов – к тому же достается без малейших военных усилий. Так что после нескольких крупных и мелких конфликтов наладилось более-менее мирное сосуществование. Генуэзцы даже чеканили в Кафе свою серебряную монету – правда, учитывая местную специфику: с одной стороны изображался герб Генуи и стояли надписи на латинском, а с другой – имя ныне правящего золотоордынского хана и его тамга – своеобразный герб.

В уплату пошлин эти монеты татары брали с большим удовольствием.

Так они какое-то время и жили – в худом, но мире. В одних городах Крыма на минаретах выпевали призыв к намазу муэдзины (к концу XIII века крымские татары практически полностью перешли в ислам), в других, итальянских, звонили церковные колокола. Неофициальная итальянская столица Кафа процветала. Там величественно возвышался кафедральный собор Святой Агнессы и стояло еще одиннадцать католических церквей. Могучие стены, внушительная каменная цитадель в центре города… Мало того, в Кафе открыли светский университет, где преподавали генуэзские ученые.

В середине XV века далеко от Крыма произошли серьезные изменения в тогдашних политических раскладах. Единая прежде, могучая Золотая Орда распалась на несколько ханств – Казанское, Астраханское, Ногайское со своими собственными, полностью самостоятельными ханами – все они наперечет были Чингизидами, дальними потомками Чингисхана, что в ордынском мире считалось столь же престижным, как на Руси – происхождение из Рюриковичей или Гедиминовичей.

Один Крымский улус оставался… как бы поточнее выразиться? – то ли бесхозным, то ли осиротелым – не имелось там своего достаточно авторитетного Чингизида. И потому крымская татарская знать страдала комплексом неполноценности: повсюду ханства, а у них так… улус. Без легитимного законного правителя.

Был бы трон, а претенденты найдутся… И на исторической арене появляется совсем еще молодой человек по имени Хаджи Девлет-Гирей. По происхождению он «некоренной» – потому что родился не в Крыму, а в Великом княжестве Литовском, куда его семейство бежало, спасаясь от каких-то золотоордынских междоусобиц. Зато – Чингизид! Не то сын, не то внук хана Золотой Орды Таш-Тимура. А Таш-Тимур – прямой потомок Тукой-Тимура, тринадцатого сына хана Джучи, сына Чингисхана. Вполне достаточно, чтобы считаться Чингизидом, думал честолюбивый молодой человек. В 1433 году он объявился в Крыму и достаточно быстро приобрел определенное количество сторонников, признавших его крымским ханом. В следующем году новоиспеченного хана признали и генуэзцы. Было это в июле, а всего несколько месяцев спустя нагрянул с немаленьким войском ногайский хан Сейид-Ахмет и вышиб Гирея из Крыма. То ли он сомневался в чингизидстве Гирея, то ли сам хотел завладеть Крымом – мотивы до сих пор неизвестны.

Гирей бежал на свою «историческую родину» – в Литву. Там получил немало денег и войск от великого князя литовского Казимира IV, вернулся в Крым и вновь стал ханом, избрав своей столицей Солхат-Кырым. Ногайский хан, прослышав об этаких новшествах, вновь вторгся в Крым и вторично вышиб Гирея. После ряда приключений упрямый Гирей снова вернулся, снова был провозглашен ханом – на сей раз окончательно. Больше никто его свергать не пытался. Он и стал основателем династии Гиреев, правивших в Крыму триста пятьдесят лет. Он и основал новый город Бахчисарай (по-татарски – Дворец в садах), который его сын Менгли-Гирей сделал столицей ханства.

Жизнь, кажется, наладилась. Казалось, она и дальше будет идти размеренно и спокойно, без особых потрясений: самостийный и суверенный крымский хан властвует, итальянцы исправно платят пошлины, всем хорошо, всем уютно, от добра добра не ищут…

Так действительно и было. Лет двадцать пять. А потом спокойная, устоявшаяся жизнь полетела ко всем чертям, резко поплохело и итальянцам, и ставшему к тому времени ханом Менгли-Гирею…

В игру вступил новый игрок – и это, безусловно, был ферзь. Турецкий султан Мехмед II, в 1453 году взявший Константинополь и покончивший с «латинскими» государствами на территории бывшей Ромейской империи (с Никейской империей турки разделались еще в 1330 году).

Дело тут было не просто в вульгарных территориальных захватах – едва став султаном, Мехмед стал лелеять яростную мечту сделаться еще и римским императором. Ну вот была у человека такая мечта… Интересно, что укреплял султана в этих мечтах не свой брат-мусульманин, а человек православный, греческий историк Георгий Трапезундский, писавший Мехмеду: «Никто не сомневается, что вы являетесь императором римлян. Тот, кто законно владеет столицей империи, тот и есть император, а Константинополь есть столица Римской империи». После взятия Константинополя Мехмед отчеканил медали со своим изображением, где он на латинском языке титуловал себя и турецким султаном, и римским императором. Почему-то для него второй титул очень много значил, не менее чем султанский. Видимо, это отвечало каким-то реалиям и установлениям того времени, которые мы сегодня уже не понимаем…

Человек он был незаурядный, крайне серьезный. И, о чем нужно обязательно упомянуть, считавший себя повелителем всех мусульман, где бы они ни жили. Других претендентов на этот почетный, если можно так выразиться, пост как-то не имелось, и это, должно быть, придавало Мехмеду уверенности…

Султан-император орлиным взором обозрел окрестности, высматривая мусульман, нуждавшихся в его высоком покровительстве. И очень быстро высмотрел Крым. Богатый уютный полуостров – откуда легко было достигнуть Казани и Астрахани, также нуждавшихся в высоком покровительстве самопровозглашенного главы всех мусульман. А там недалеко и Касимовское царство – пусть в составе Московии, но тоже мусульманское…

У Мехмеда был сильный морской флот. К тому же к Мехмеду, озираясь и шарахаясь от каждого шороха, явились тайные посланцы некоего Эминека, возглавлявшего в Крыму знатный и богатый род Ширинов. Эминек тоже давно лелеял мечту, только свою: свергнуть ставшего к тому времени ханом Менгли-Гирея и сесть на его место. В конце концов, чем бей Эминек Ширин хуже какого-то Менгли-Гирея? И на троне эти Гиреи сидят всего ничего, и чингизидство их какое-то сомнительное…

Одним словом, Эминек сделал султану незатейливое предложение: султан поможет ему свергнуть Менгли-Гирея, а взамен Эминек, став ханом, передаст туркам все крымские крепости.

Мехмед думал недолго. Игра стоила свеч. И 31 мая 1475 года у Кафы появилась мощная турецкая эскадра с изрядным количеством янычар на борту – а с суши подошли отряды изменника Эминека. В Кафе вместе с генуэзцами заперся Менгли-Гирей с полутора тысячами своих сторонников.

Артиллерийский обстрел и штурм Кафы продолжались всего пять дней, потом крепость пала. Но, нужно заметить, не из-за воинского искусства турок: некие армяне, боясь разрушений и кровопролития, открыли туркам ворота. Турки ворвались в город, изрядно его разграбили, но кровопролития учинять не стали. По приказу султана с пленниками поступили интересно, по какой-то непонятной мне логике: часть татар продали в рабство, разумеется, предварительно обобрав их до нитки, а вот христиан вместе со всеми их пожитками посадили на корабли и отвезли в Константинополь, где поселили в отдельном квартале и велели отныне быть мирными городскими обывателями. Полное впечатление, что это решение принимал не турецкий султан, а как раз римский император…

На одном из этих кораблей турки увезли и Менгли-Гирея. Однако по каким-то неведомым нам причинам новым ханом Мехмед поставил не Эминека, а Джанибек-Гирея, все из тех же Гиреев. Кафу султан переименовал в Кучук-Стамбул (Маленький Стамбул) и принялся методично зачищать полуостров от итальянцев, от которых, в отличие от крымских ханов, не видел для себя никакой выгоды.

После взятия Кафы турки принялись за Судак, принадлежавший генуэзцам. В Судаке ворота никто не открывал, и штурм был ожесточенным. По сохранившимся сведениям, защитники сражались до последнего и были перебиты все до одного.

В начале июня того же года турецкая эскадра вошла в Азовское море и осадила венецианскую крепость Тана (Азов). Ее взяли с боем и переименовали в Азак. В конце года турки захватили генуэзскую колонию Мапа (нынешняя Анапа) и несколько других. Еще примерно с полгода занимались остальными итальянскими крепостями, пока не взяли все до одной.

С итальянским присутствием в Крыму было покончено раз и навсегда. В Крыму еще оставалось немало христиан, русских в том числе. Их не тронули, но повышенными налогами обложили.

Турки начали обустраиваться на полуострове, – не ради крымского же хана, в конце концов, старались? – но через три года возникла неожиданная проблема. Казавшийся вроде бы надежным Джанибек-Гирей начал проявлять строптивость и, как доносили надежные люди, не хотел становиться вассалом турецкого султана. Хотел быть именно что правителем независимого Крыма.

Меры нужно было принимать срочно. По прямому приказу турок крымские беи быстренько свергли строптивца. По размышлении Мехмед решил вернуть на прежнее место Менгли-Гирея – в обмен на вассальную присягу Оттоманской империи.

Менгли-Гирей, должно быть, радовался свободе и возвращенному трону, но эта радость была изрядно подпорчена коварными и хозяйственными турками. Реабилитированному хану достались во владение только степные районы Крыма и земли вокруг Азовского моря. Южный Крым с его многочисленными городами и крепостями, район пролива Керчь-Тамань, побережье с центром в Кафе и Азов-Азак вошли непосредственно в состав Оттоманской империи, из них были созданы обычные турецкие провинции, санджаки и кажалыки, назначена турецкая администрация, введены турецкие войска. Мехмет-Гирею эти реформы наверняка стояли поперек души, но он не решался и пискнуть – хорошо, если просто снова свергнут, а если удавят без затей?

Предусмотрительный Мехмед принял дополнительные меры безопасности, которые соблюдали и его преемники. В Константинополе обязаны были постоянно жить несколько членов семейства Гиреев – чтобы в случае, если правящий в данный момент крымский хан каким-то образом не оправдает доверия Стамбула, моментально найти ему замену. Процедура была простая: если требовался новый хан, к выбранному турками новому являлся кто-нибудь из придворных султана, вручал шубу, саблю и усыпанную драгоценными камнями шапку, после чего зачитывал подписанный лично султаном приказ о назначении, и хан должен был немедленно отправиться к новому «месту службы». Прежнему хану полагалось, едва узнает, что его отправили в отставку, немедленно отречься и убираться, куда ему удобнее. Если попадался строптивец, в игру вступал турецкий гарнизон в Крыму…

Султан тасовал крымских ханов, словно карточную колоду. По данным А. Широкорада, за время существования Крымского ханства на престоле побывало 44 хана, правивших 56 раз. Некоторых султан смещал, а потом возвращал обратно. Менгли-Гирей II и Каплан-Гирей подвергались этой процедуре дважды, а особенно, должно быть, невезучий Эльхадж Селим-Гирей и вовсе четырежды…

Вот и все. Таврида на несколько сотен лет исчезает, остается только Крым…

Глава третья

Отсроченная кровь

Непримиримым врагом Руси (а также Польши и Литвы) Крымское ханство стало далеко не сразу после того, как там обосновались татары. Причина проста: на дворе стоял развитой феодализм, а он сплошь и рядом не знает непримиримости, пусть даже речь идет о народах с разными религиями. Примеров масса. Мало кто знает, скажем, что однажды главную роль в разгроме двинувшихся на очередного турецкого султана крестоносцев сыграли не турки, а отряды вполне себе православных сербов, состоявших на султанской службе.

Поначалу обстояло примерно так, как в свое время у древнерусских князей с половцами: сегодня князь и хан совместно выступают в поход на кого-то из соседей, завтра хан устраивает набег на князя (или князь – на хана), послезавтра хан выдает за князя дочку, та принимает крещение и становится верной, преданной женой (впрочем, порой это не мешало зятю с тестем снова устраивать набеги друг на друга).

Примерно так обстояло и с Крымом. После перехода власти к татарам там достаточно спокойно обитали не только итальянцы, но и поселившиеся гораздо раньше них русские – в немалом количестве. Европейский путешественник Рубрук, в 1253 году проезжавший по Северному Крыму, писал: «Среди степняков-куманов (т. е. половцев) немало христиан, благодаря русским, число которых среди них весьма велико». То же самое отмечают и арабские авторы, очень точные в описании земель, по которым путешествовали, и народов, которые встречали. Эльмуфаддель: «Имя этой земле Крым, обитают ее множество куманов, русских и аланов». Ибнабдеззахыр пишет о городе Судаке, что его «населяют люди разных наций, как-то: Кыпчаки, Русские и Аланы».

Как уже говорилось, русские купцы вели обширную торговлю и с крымскими татарами, и с итальянскими городами, а через Крым – и с Востоком, и с Константинополем. Некоторые добирались и до Средиземноморья. Татары им нисколечко не мешали, наоборот, только поощряли – чем больше купцов и товаров, тем больше денежек в виде торговой пошлины оседает в карманах татар. Кто же режет курицу, несущую золотые яйца?

Если ненадолго отвлечься от Крыма, стоит упомянуть, что те же отношения (то дружим, то воюем) были у Руси и с другими мусульманскими государствами, возникшими после распада Золотой Орды. Казанский престол порой занимали властители, настроенные вполне «промосковски». Есть длиннейший список казанских, астраханских и крымских вельмож, выехавших на службу к московским великим князьям (а впоследствии – к московским царям). Даже гораздо позже, когда отношения с Крымом сводились исключительно к лютой вражде, на русскую службу, к царю Федору Иоанновичу перешли крымские царевичи Кумы-Гирей и Мурат-Гирей. Гораздо раньше, в 1478 году, на русскую службу попал даже не простой царевич, а свергнутый с престола крымский хан Нур-Даулет-Гирей. Служил, надо полагать, неплохо – потому что получил от московского великого князя немаленький удел.

Судьба одного из таких «мигрантов», царевича Шигалея – готовый сюжет для пухлого приключенческого романа. Судите сами. Выехал на русскую службу из Астрахани. Потом возведен великим князем московским Василием III на казанский престол. Свергнут «прокрымской партией», после чего без всякой ангельской кротости, получив от русских войско, принялся старательно разорять казанские земли (ну, человека можно понять: чертовски обидно, когда тебя свергают с довольно-таки значительного престола). Захватив часть этих земель, выстроил на них город Васильсурск и передал его русским. В 1531 году получил во владение Каширу и Серпухов, однако потом между ним и великим князем пробежала черная кошка. Как пишут русские летописцы, Шигалей «перед государем провинился гордостным своим умом и лукавым промыслом». О чем конкретно шла речь, неизвестно и никогда уже не будет известно, но Шигалея отправили в ссылку на Белоозеро. Пробыл он там недолго – в 1535 году его освободила великая княгиня московская Елена Глинская, после смерти мужа, Василия III, правительница Московии по причине малолетства сына Ванечки, будущего Ивана Грозного. Княгиня не прогадала, от Шигалея на свободе получилась только польза: в 1539 году он во главе русской рати разбил под Костромой казанское войско. И вновь при поддержке Москвы стал казанским царем – но против него составили заговор, хотели убить, и Шигалей чудом спасся в последнюю минуту. После чего участвовал в походе русских на Казань (1547) и строительстве города-крепости Свияжска (1551). Награжден «жалованным золотым» – была такая награда за воинскую доблесть в виде то ли медали, то ли своего рода монеты, носившейся, по одним сведениям, на груди, по другим – на шапке. Вновь стараниями русских оказался на казанском троне, освободив 60 тысяч русских пленников. И вновь казанская знать составила против него заговор. Но на сей раз Шигалей бежать не стал, а устроил роскошный пир, пригласив на него заговорщиков, – и его охрана прямо за столом перебила семьдесят «гостей дорогих». Не пожелал лично сдавать русским Казань, но в тайной переписке с Иваном Грозным обещал, что разрушит оборонительные сооружения города, а там уж пусть Иван берет Казань сам. Предприятие сорвалось, скорее всего, из-за противодействия казанских вельмож, и Шигалей в 1522 году сам, по своему хотению покинул казанский престол и уехал в Свияжск. Кончил он свои дни касимовским царем. Как вам биография?

Вот, кстати, о Касимовском царстве – прелюбопытнейшее государственное образование. Татарское владение в составе Московского государства. В 1453 году Василий II Темный пожаловал царевичу Касиму земли по левому берегу Оки – за помощь в войне с претендентом на московский трон князем Дмитрием Шемякой. Разоренный во время междоусобиц Мещерский городок отстроили, назвали Касимовом, а земли эти стали именоваться Касимовским царством, просуществовавшим более двухсот лет. Нужно обязательно отметить, что касимовские цари всегда были вернейшими вассалами Москвы. Первыми на призыв Минина и Пожарского собирать рать против поляков пришли как раз касимовские татары. И Лжедмитрия II прикончил как раз касимовский дворянин Петр Урусов.

Но вернемся в Крым. Дело не ограничивалось терпимостью тамошних татар к русским. Несколько раз Москва и Крым заключали военные союзы. В 1421 году крымчане – союзники великого князя Василия в походе на Казань. Чуть позже крымские отряды помогают князю в борьбе с тем самым Шемякой.

В свою очередь, в 1491 году русские войска появляются в Крыму, чтобы помочь тогдашнему хану Менгли-Гирею в борьбе со своими сепаратистами. Главная опасность была даже не в них – к Крыму двинулось большое войско «Ахматовых детей», ханов Большой Орды. Великий князь Иван III поторопился оказать помощь старому союзнику. Поход 1491 года был весьма масштабным предприятием – в бой двинулись не только войска Ивана, но и его братьев-вассалов, и «служилых татарских царевичей», и отряд казанских татар. По некоторым сведениям, имелись даже пушки – воинская новинка того времени. Сражения не было – посланная Москвой немаленькая рать попросту преградила дорогу «ахматовским» у самого Перекопа, а те, прикинув соотношение сил и резонно опасаясь поражения, отступили…

В 1499 году Москва и Крым совместно идут в поход на Литву, а чуть позже – на Казань и Польшу. Как видим, речь шла о долгом военном союзе… увы, продолжавшемся лишь при жизни Менгли-Гирея. Его преемник, Шахмат-Гирей, первое время пытался придерживаться линии предшественника – но в Крыму, как мы помним, уже обосновались турки, и архитектору «нового Крыма» Мехмеду союзные отношения Москвы с крымскими ханами давно стояли поперек мусульманской души – он, как мы помним, имел свои цели… Шахмат был свергнут, бежал в Литву, там оказался за решеткой и как-то очень уж быстро скончался по неустановленным причинам, а его приближенные, содержавшиеся под стражей в разных литовских городах, тоже вдруг поспешили безвременно умереть, все до одного. То ли это была чистой воды литовская самодеятельность, то ли руки у Мехмеда оказались длинными…

Все. Конец, то есть полный и окончательный разрыв. После 1506 года между Москвой и Крымом никогда не будет и тени не то что союзных, а просто добрососедских отношений…

Глава четвертая

Ярость

Вот теперь-то и вспыхивает бушевавшая едва ли не триста лет непримиримость. Крымские ханы отрицают право московского царя на титул «самодержца», московских послов при крымском дворе всячески оскорбляют и унижают. Правящие круги Крыма во главе с ханом выдвигают идею полного подчинения Московского царства татарам – то есть хотят вернуть времена Батыя и его преемников. В начале XVI века идея эта, конечно, уже несбыточная мечта, но татары к ней относятся крайне серьезно. Без всякого сомнения, идею эту активно поддерживают турки. Тогдашняя Турция, Оттоманская империя, Великая Порта в те годы даже еще не в зените своего могущества – только на взлете. Но у нее все же, что прекрасно понимают в Стамбуле, нет, так сказать, технических возможностей отправить на Русь войско, достаточно большое, чтобы завоевать Московское царство.

Однако под рукой – крымские ханы, теперь – послушные марионетки Стамбула…

И начинается бесконечная череда вторжений крымских татар на русские земли. Как это ни парадоксально, но облегчило татарам задачу… расширение Московского государства. Сначала крымчанам было гораздо выгоднее нападать на владения польского короля и великого князя литовского, находившиеся гораздо ближе к Крыму, чем русские земли. Однако в 1503 году к Москве отошла значительная часть Днепровского левобережья, а также южные города на границе со степью – Путивль и Рыльск. Теперь до «москов-урус» было гораздо ближе…

Последовала череда самых настоящих войн, шедших с переменным успехом. И порой с прямым участием турецких войск. Подробный рассказ об этом требует отдельной книги, поэтому упомяну лишь о самом крупном успехе крымских татар – походе на Москву их войска во главе с самим ханом Девлет-Гиреем, состоявшемся в 1571 году.

Более страшного для русских татарского удара не случалось ни до, ни после. Девлет-Гирей, кроме собственных войск, привлек в поход еще и военную силу Большой и Малой Ногайских орд, и вдобавок – черкесские отряды. Положение осложнилось тем, что главные силы московской армии находились далеко, под Ревелем (в то время вовсю бушевала русско-ливонская война). Те войска, что имелись в наличии, под рукой, татарам уступали количеством в несколько раз. Навстречу хану выступил сам Иван Грозный с тремя полками опричников – но, видя, что силы прямо-таки катастрофически неравны, велел отступать к Москве, имея все основания опасаться окружения и полной гибели русских воинов. Следом за отступающими двинулись татары и подожгли Москву. Город выгорел почти дотла, пожары были и в Кремле. После этого близ столицы все же состоялась пара сражений – неудачных для русских. Только полк воеводы Воротынского понес наименьшие потери – и преследовал крымчан на всем протяжении их обратного пути в Крым. Однако, как легко понять, сколько-нибудь значительного ущерба многократно превосходящему числом противнику нанести не смог. Крымский посол хвалился потом в Литве, что во время этого похода татары перебили на Руси 60 тысяч человек и примерно столько же увели в плен. Вполне возможно, он не особенно и преувеличивал – известно, что татары начисто разорили 36 городов, в Москве погибло огромное количество жителей, а горела она так, что столицу потом два месяца расчищали от обгорелых бревен и прочих обломков…

Вдохновленного победой (нужно признать ее значительным успехом татар) хана Девлет-Гирея понесло. Его нападение на Москву было все же не завоеванием, а набегом, разве что самым крупным из всех татарских набегов – а вот теперь хан в полный голос заговорил о завоевании.

В июле следующего, 1572 года Девлет-Гирей вновь двинулся на Москву – снова в компании отрядов Большой и Малой Ногайских орд и черкесов. Кроме того, прихватил и пушки, которых в прошлом походе у него не было. Сами татары в артиллерийском деле понимали не больше, чем в тригонометрии, – пушки были турецкие, с турецкими «топчу», то есть артиллеристами.

Перед походом Девлет-Гирей во всеуслышание огласил свою, так сказать, идеологическую программу. Заявил, что «едет в Москву на царство», что устроит там все «как при Батые» – и, не ограничившись этим, заранее распределил между своими самыми знатными мурзами русские города и уезды, что мурзам, несомненно, очень понравилось.

Должно быть, хан ни разу не слышал две русские поговорки: «Не хвались, едучи на рать» и «Не надо делить шкуру неубитого медведя». И то ли забыл, то ли вовсе не знал, что 190 лет назад практически такую же программу выдвинул, отправляясь в поход, злосчастный хан Мамай: завоевать Русь и «сесть на русские хлеба». Программа была, что уж там, грандиозная, но вот кончил Мамай плохо…

На сей раз русские хорошо подготовились к отражению врага. Вдоль Оки установили частоколы, выкопали рвы – непреодолимое препятствие для конницы. К тому времени, меж двумя вторжениями Девлет-Гирея, Иван Грозный собрал в Москве большое совещание тогдашних «пограничников» – воевод пограничных крепостей, «станичных голов» (начальников сторожевых постов-станиц), вообще многих военачальников, служивших на границе. Очень быстро был выработан – впервые в России – самый настоящий устав пограничной службы. Называвшийся, конечно, в стиле того времени – «Боярский приговор о станичной и сторожевой службе».

Число «сторожевых станиц» было увеличено в несколько раз, так что они протянулись вдоль всей границы. Каждая станица проводила в «дозоре» две недели и уходила в тыл, лишь дождавшись смены. Впервые в истории русских погранвойск появились самые настоящие пограничные наряды – вдоль границы практически беспрерывно, с перерывами на еду, ездили по двое конных дозорных – с запасными лошадьми. Воеводам было строжайше предписано заботиться, чтобы у дозорных «кони были добры», и каждый дозорный имел заводную лошадь (т. е. запасную). Самим дозорным предписывалось: «А станов им не делати, а огни класть не в одном месте; коли каши сварити и тогда огня в одном месте не класти дважды; а в коем месте кто полднивал, в том месте не ночевать, а кто где ночевал, и в том месте не полдневати». Словом, было предусмотрено все, чтобы враг не обнаружил дозорных, постоянно менявших места привалов. Обнаружив приближение противника, станичники немедленно должны были послать гонца к воеводе, а сами наблюдать за врагом, определяя его силы, намерения и возможные маршруты движения.

Все было продумано очень тщательно – и сыграло огромную роль. О появлении орды Девлет-Гирея стало известно заранее – и русские полки вышли на южную границу. Их было примерно втрое меньше, чем татар, – Ливонская война продолжалась, отвлекая значительные силы… Но сейчас подготовлено все было гораздо лучше, чем в прошлом году, – откровенно говоря, в прошлом году вообще ничего не было подготовлено…

Основные русские силы расположились в Коломне, хорошо укрепленной крепости на Оке. Там же был построен «гуляй-город» – этакая небольшая деревянная крепость, внутри которой располагались не только стрельцы с пищалями, но и пушки. Название свое это сооружение получило не зря – оно не было приковано к одному месту, а было снабжено колесами, и его можно было перевозить с места на место.

Появилась татарская конница и попыталась переправиться через Оку у так называемого Сенькина брода, повыше Серпухова, – но была отбита. Хан пошел уже к Серпуховским переправам, где были броды, по которым конному переправиться на этот берег очень легко. Однако в том месте уже стоял заранее туда перевезенный «гуляй-город», приветливо ощетинившийся пищальными и пушечными стволами. Татар не пропустили и здесь.

Ночью Девлет-Гирей вернулся к Сенькиному броду и ожесточенной атакой смял защищавший его немногочисленный отряд дворянского ополчения. Орда все же переправилась на другой берег и, не мешкая, двинулась к Москве (укрепленной гораздо лучше, чем в прошлом году). Казалось, повторятся прошлогодние ужасы – но русским помогло то, что они не допустили ни малейшей растерянности. Русские полки кинулись вдогонку. В 45 верстах от Москвы передовой полк воеводы Хворостинина настиг татарский арьергард, которым командовали сыновья хана, и разбил его наголову. Уцелевшие сыночки стали советовать папочке повернуть назад, говоря: коли уж русские побили их здесь, у них и возле Москвы, надо полагать, войска имеются…

Однако Девлет-Гирей не согласился, видимо, помня о прошлогоднем успехе и полагая, что трудности – временные. Он повел главные силы прежним маршрутом, к Москве, а сыновьям дал двенадцатитысячный конный отряд и велел разбить растрепавших арьергард русских. Отряд этот значительно превосходил по численности передовой полк Хворостинина, и воевода стал отступать. Татары радостно кинулись вдогонку, не подозревая, что отступление на самом деле – хорошо рассчитанный маневр. Этим маневром Хворостинин вывел противника точнехонько под пушечный и пищальный огонь «гуляй-города». Потеряв немало людей, татары поспешно отступили.

Вот теперь, узнав об этом поражении, Девлет-Гирей повел свое войско не на Москву, а от Москвы: слишком опасно было осаждать хорошо укрепленный город, имея в тылу двадцатитысячную русскую армию. Хан решил разбить сначала ее, а уж потом без помех заняться русской столицей.

«Генеральная баталия», как стали позже именовать главное и решающее сражение, состоялась через день в местечке Молоди. Девлет-Гирей зачем-то целый день простоял на реке Пахре – а русские за это время успели хорошо укрепиться. На холме собрали «гуляй-город», в котором хватило места и для «большого полка», и для пушек. Остальные русские полки расположились на флангах и с тыла.

Сражение продолжалось целый день. Защитники «гуляй-города», против которого был направлен главный удар хана, палили метко, а фланги схватились с татарами. Татары не просто понесли большие потери – в плен попал главнокомандующий Крымской Ордой Дивей-мурза…

Хан прекратил атаки, но не отступил. Дав войску два дня передышки, он вновь принялся конными и пешими отрядами атаковать «гуляй-город». Атаки продолжались весь день, но безуспешно. К вечеру, видя, что татары определенно дают слабину, русские устроили вылазку. Воевода Воротынский со своими воинами незаметно для татар вышел из «гуляй-города» и ударил с тыла, а Хворостинин после залпа из всех орудий ударил в лоб. Атаки с двух сторон татары не выдержали и побежали. Разгром был сокрушительным: огромные потери у татар, в плен попало много знатных татарских и ногайских мурз, убиты сын и внук Девлет-Гирея…

Больше крымские ханы никогда не пытались завоевать не то что Москву, но даже оттяпать кусок русских земель. Однако это не означало, что крымцы успокоились. Они просто сменили тактику – от чисто военных походов перешли к грабительским набегам. Количество их точно не смогут установить и историки, но было набегов великое множество. Иногда в налетах участвовало тысяч до двадцати степняков. Иногда гораздо меньшими силами набег устраивал – так сказать, свой, частный, – какой-нибудь мурза или бей. Согласием хана он при этом и не собирался интересоваться. Ситуация в Крыму чем-то напоминала разгульную вольность польской шляхты: всякий знатный вельможа, располагавший воинским отрядом, отправлялся за добычей когда хотел и куда хотел – на Россию, на украинские земли, на Речь Посполитую. Иные, самые нахальные, добирались и до Молдавии. Как сообщали в Москву русские послы, «всяк в Крыму владетелен». Хан несколько раз заключал с Москвой мирные договоры, но знать на это плевала и продолжала свои «частные» набеги.

Налетчики жгли деревни и города, посевы, грабили, что только удастся, угоняли коней и скот. Но главной целью всегда были люди, которых можно было выгодно продать в Крыму на невольничьих рынках…

Слишком маленьких детей, стариков и просто пожилых не брали, понимая, что они не выдержат бегства, – суть набега как раз и состояла в том, чтобы налететь молниеносно и неожиданно, быстро ограбить, быстро наловить людей и улепетывать со всей возможной скоростью, чтобы не перехватили русские войска (иногда русским это все же удавалось). Так что хватать старались тех, кто помоложе и покрепче. Но особенное внимание уделялось красивым девушкам и молодым женщинам. На главном невольничьем рынке в Кафе средняя цена мужчины составляла от десяти до двадцати золотых, а вот за молодых красавиц платили гораздо больше…

Если было время, не упускали случая и себя потешить: девушек и женщин в очередь насиловали тут же, на глазах отцов и мужей. Правда, иные предводители отрядов запрещали настрого своим людям шалости с девушками, но не из гуманности, а из простого коммерческого расчета: девственницы были самым дорогим товаром на рынке…

Можно лишь приблизительно подсчитать, сколько русских людей было угнано «в полон», точные цифры так и останутся неизвестными. По подсчетам историка Новосельского, только в первой половине XVII века татарами (и ногайцами) было уведено в полон до двухсот тысяч человек. А ведь набеги людокрадов происходили и до этого времени, и после него. Некоторые южнорусские области обезлюдели полностью…

Дошло до того, что персидский шах Аббас в разговоре с русскими послами искренне удивлялся, что в России еще остались жители…

В России был, в конце концов, введен особый налог – «для выкупа полоняников». Некоторых и в самом деле удавалось выкупать – но незначительную часть. Большей частью «полоняники», особенно «полонянки», оставались в вечном рабстве. Часть пленных оседала в Крыму, у захвативших их мурз и беев. Мужчин ждала участь вечных работников где ни придется – сами крымские татары всякий труд презирали и считали его для себя унизительным. Девушкам доставалась роль сексуальных игрушек. Но основная масса пленных шла на «внешний рынок» – главным образом в Турцию. Славянских невольников было продано туда столько, что в свое время в Турции даже появилась поговорка: «Турок говорит по-турецки только с начальством. С муллой он говорит по-арабски, с матерью – по-русски, с бабушкой – по-украински». В самом деле, учитывая масштабы работорговли с Турцией, не будет преувеличением утверждать, что в жилах современных турок течет некоторая часть славянской крови…

Часть «полона» продавалась в Европу. Ага, вот именно, судари мои… Европейцы-христиане преспокойным образом покупали рабов-христиан – все равно это были православные, а следовательно, с точки зрения будущих «цивилизованных европейцев», как бы и не христиане вовсе. Славяне попадали главным образом в итальянские государства – но порой и во Францию. Там их ждала все та же незавидная участь: мужчины становились бесправными работниками-полурабами, женщины – служанками-наложницами. Между прочим, у «басурман», то есть у мусульман, категорически запрещалось продавать в рабство единоверцев…

Порой случались самые невероятные казусы. Знаменитая Роксолана, красавица из украинских земель, была продана в Турцию, попала в гарем султана Сулеймана II. Сначала она была одной из множества рядовых разноплеменных наложниц, но оказалась настолько умной и оборотистой, что, в конце концов, стала законной женой султана (это наложниц султанам дозволялось иметь превеликое множество, а вот законная супруга им полагалась только одна). Но это, понятно, – феерическое исключение из правил, один-единственный курьез…

Работорговля, собственно, была основой экономики Крымского ханства. Основой хозяйства в то время было кочевое скотоводство. Хватало районов, где можно было, как покажет последующая история, успешно развивать земледелие и виноградарство, но, как уже говорилось, работать татары не желали и держались главным образом на привозном хлебе. Для чего, естественно, требовались немалые деньги, а добыть их было проще всего, с точки зрения татар, работорговлей. Потому и устраивали постоянные набеги на славянских соседей, потому и занимались форменным рэкетом, вымогая у соседей «дары» и «поминки», – то есть, называя вещи своими именами, дань…

Чисто географически эти поганцы находились в крайне выгодном положении. До Казани и Астрахани русские войска без особого труда добирались по Волге, а вот Крым от тогдашних русских границ отделяло Дикое Поле – широкая безлюдная степь. Там попросту негде было раздобыть провизию для людей, воду, корм для коней и обозных животных. Единственная дорога в Крым к тому же вела через узенький перешеек Перекоп, названный так не зря: турки там в свое время прорыли глубокий ров глубиной до 30 метров, построили мощную крепость с 20 башнями, а кроме того, вдоль рва (ширина Перекопа – чуть более семи километров) поставили семь каменных башен с пятью пушками каждая.

Вот именно, турки… Любое серьезное вторжение русских в Крым неизбежно привело бы к войне с Турцией, а для серьезной войны с Османской империей, что в Москве прекрасно понимали, сил пока что было недостаточно…

Правда, это еще не значит, что Россия сидела сложа руки. Были и другие методы воздействия на Крым…

Об этом – далее.

Глава пятая

Ответные удары

Первый (и единственный в XVI веке) военный поход русских в Крым состоялся в 1559 году. Правда, ради соблюдения исторической истины это предприятие, пусть и вполне успешное, следует все же именовать не походом, а набегом. Костромской дворянин Даниил Адашев построил несколько суденышек, посадил на них восьмитысячное войско, спустился по Днепру, захватил два турецких военных корабля, потом, высадив своих людей на берег, две недели громил близлежащие крымские селения, захватил немало добычи, освободил немало пленников. Получив известия, что против него двинулась татарская сильная конница, а по морю – турецкие военные корабли, Адашев благополучно вернулся домой со всей добычей и освобожденным «полоном».

У Адашева был родной брат, вместе со священником Сильвестром возглавлявший так называемую Избранную раду – орган власти, созданный Грозным и замкнутый лично на него (таким образом Грозный принизил прежнюю Боярскую думу, над которой теперь стояла Рада).

И Сильвестр, и Адашев были прямо-таки фанатичными сторонниками войны с Крымом и его захвата – на что постоянно уговаривали Грозного, особенно после удачного похода Адашева-младшего. Вульгарно выражаясь, плешь проели царю своим нытьем: батюшка, отец родной, иди воевать с басурманами!

Вот только Грозный был гораздо умнее и дальновиднее своих сподвижников… Он прекрасно помнил, что меж южными границами Московского царства и крымскими владениями раскинулось не раз уже поминавшееся Дикое Поле: протянувшиеся на 1400 км практически безлюдные чащобы и обширные степи, где источников воды имелось крайне мало, а провизии взять было неоткуда и не у кого. Так что отправленному в Крым войску пришлось бы каждую баклагу воды, каждую пригоршню овса для лошадей и крупы для людей, каждый подковный гвоздик везти с собой. Но это еще не главная беда. Главная беда заключалась в том, что любое масштабное вторжение в Крым автоматически означало бы войну с Турцией. В Крыму, как мы помним, стояли сильные турецкие гарнизоны, а Перекоп был серьезно укреплен. Мало того, располагавшая большим военным флотом Турция в случае войны могла бы часто и регулярно перебрасывать в Крым войска, боеприпасы, вообще все необходимое! Турция султана Сулеймана Кануни («Великолепного») в то время была крайне сильна.

И, наконец, главные русские силы были брошены на Ливонскую войну. Поначалу дела там у русских шли неплохо. Могучий некогда Ливонский орден превратился в сущий балаган. Кроме самого ордена (точнее, его остатков), имелись еще архиепископство и четыре епископства. Они владели замками, городами, землями, признавали над собой только власть Папы Римского, но поскольку папа обитал на другом конце Европы, контроля над пятеркой духовных лиц не было никакого.

Кроме того, в Ливонии имелось еще примерно полторы сотни рыцарей, владевших землями и замками. Теоретически каждый из них был вассалом либо ордена, либо кого-то из пятерки высоких духовных лиц – а на практике был независим по причине общей неразберихи и отсутствия сильной центральной власти.

Да вдобавок часть крупных городов пользовалась значительной автономией и самоуправлением – что любили демонстрировать ордену и духовным лицам по делу и без дела. Горючего материала добавляло то, что рыцари, духовенство и горожане состояли почти исключительно из немцев с небольшой примесью поляков. А предки нынешних эстонцев, латышей и части литовцев поголовно были бесправными крепостными, частенько поднимавшимися на мятежи. Часть ливонских городов примкнула к протестантам, и там начали громить католические храмы (а заодно, не делая особых различий, и православные церкви). Началась грызня меж католиками и протестантами, причем к католикам примкнули и разозленные погромом своих церквей православные. Орден из-за какой-то ерунды воевал с архиепископом Дерпта. Кто-то, так и оставшийся Большой Истории неизвестным, ухлопал польского посла. Пришел с войском польский король, и поляки принялись колошматить всех подряд, потом вернулись домой, но разорение успели устроить неслабое.

Так что войска Грозного, вторгшиеся на территорию этого сумасшедшего дома, быстро и без особых трудов взяли крупный город (и сильную крепость) Полоцк, заняли обширные территории в западных и северо-западных областях России.

Однако в игру вступили пославшие свои войска Швеция и Речь Посполитая (объединившиеся к тому времени Польша и Великое княжество Литовское). Причем польско-литовское войско возглавил лично король Степан Баторий (собственно, избранный польским королем венгерский магнат Штефан Батори) – талантливый полководец. Ситуация резко изменилась, война стала затяжной и крайне кровопролитной.

Мало того, ко времени похода Адашева Великое княжество Литовское, еще не объединившееся с Польшей, начало переговоры о военном союзе с крымским ханом, опасаясь, что Грозный, чего доброго, и в самом деле захватит Крым, – после чего у него будут развязаны руки на западе против Литвы. Пикантность состояла в том, что документы об этих переговорах захватил в Крыму Даниил Адашев и простодушно передал Грозному, не подозревая, что тем самым подложил изрядную свинью брату: Грозный моментально документы использовал как козырь в свою пользу против утопических планов Сильвестра с Адашевым.

Дореволюционный русский историк, потомок малороссийских шляхтичей Костомаров (с этой любопытной фигурой мы еще встретимся) ядовитой слюной в свое время исходил, порицая «тупость» Грозного, по дурости своей не оценившего по достоинству «гениальный» план Сильвестра и Адашева. Совершенно не понимая то, что прекрасно понимал Грозный: реальные шансы на победу России в войне с Оттоманской империей равны нулю…

Однако уже при Грозном отыскался великолепный инструмент для борьбы с «басурманами». И турки с татарами несли значительный ущерб, и Россия оставалась как бы в стороне, совершенно ни при чем.

Речь идет о донских казаках, к тому времени уже создавших абсолютно никому не подчинявшееся Войско Донское. Именно они долго и неустанно воевали с татарами и турками. Для серьезной войны сил не хватало, и потому донцы (часто совместно с запорожцами) применяли тактику, которую позже, в XX столетии, военные назовут «москитной», – нападали внезапно, стремились в самое короткое время нанести как можно больше ущерба и как можно больше награбить, после чего столь же быстро отступали.

В российских архивах сохранилось немало жалоб московским царям от крымского хана и турецкого султана на действия донских казаков. Вот плачется хан: «Твои казаки, Доном проходя, Азову шкоду чинят, и сего лета казаки твои, дважды пришед под Азов и шкоду учинив, пошли».

Тот, кто помнит отличный приключенческий фильм «Золотая речка», должен помнить и примечательный разговор меж вольным золотоискателем, бывшим офицером Зиминым и главным отрицательным персонажем Ефимом Субботой.

– Суббота, твои люди в меня в тайге стреляли, у Золотого ручья?

На что Суббота, ухмыляясь в бороду, отвечает смиренно:

– Господь с тобой, офицер! Нешто ж можно так о людях говорить, «мои». Люди – они все Божьи…

Примерно в том же стиле Москва отвечала на басурманские жалобы: «На Дону живут люди вольные, русские беглецы, на которых лежит опала государева. Наших казаков на Дону нет, а живут там наши государевы беглые люди, самовольно, без нашего ведома». Одним словом, господа хан и султан, справляйтесь с этими своевольниками сами, а у России средств воздействия на буйную вольницу попросту нет.

В то же самое время на Дон московские цари посылали как немалые деньги, так и целые обозы: хлеб, вино, порох, свинец, сера, ядра, холсты и сукна. Но делалось это совершенно неофициально, без всяких бумажек… Так что письменных улик не оставалось.

Вот в Москву жалуется уже турецкий султан: казаки у него «поотнимали всю волю в Азове», «казаки с Азова оброк емлют и воды из Дона пить не дадут». Русский посол в Стамбуле Борис Благово разводил руками, пожимал плечами и с честнейшим лицом вещал султанским дипломатам:

– Люди сии суть опальные беглецы из России и иных государств, из коих некоторые и состарились на Дону; живут близ Азова самовольно, а не по государеву велению, и ссора у них с азовцами и крымцами происходит более за то, что азовцы, крымцы, Казыева улуса и Дивеевых детей люди ходят войною на украйны (т. е. окраины. – А. Б.) государевы, берут в плен жителей и в Азов отводят, и что казаки, немогши терпеть того, нападают на азовцев и крымцев, хотя государь и подтверждает им, чтобы они с азовцами жили смирно и на крымские улусы не приходили…

Этакий мягкий дипломатический намек на то, что у крымчан у самих рыльце в пуху… В Москву летит очередная султанская жалоба: «Да казаки ваши Кишкин с товарищи живут под нашим городом Азовом, и по азовским урочищам людей наших теснят, и многие убытки чинят, и их грабят и побивают, и вам бы тех людей надо бы унимати».

К сожалению, ни в русских, ни в турецких архивах не сохранилось московского ответа – но, без сомнения, он был выдержан в том же стиле: казаки-де люди вольные, государевы ослушники, и царь с ними не может ничего поделать, справляйтесь уж сами. Пикантность в том, что атаман Кишкин прямо состоял на царском жалованье. Сохранилась царская грамота, которой московским представителям на Дону предписывается действовать «вместе с атаманом с Иваном Кишкиным и с иными атаманами и казаками, которые царю служат». Это, конечно, уже прямая улика – но ни татарам, ни туркам в руки никогда не попали ни эта грамота, ни русские «резиденты» на Дону. Так что русские послы в Бахчисарае и Стамбуле продолжали с невинным видом разводить руками и уверять, что казаки «шкодят» исключительно по собственной инициативе.

А «шкодили» донские казаки (как уже говорилось, часто совместно с запорожцами) постоянно и предельно дерзко. Они не довольствовались тем, что громили то и дело татарские улусы в Крыму и строили поблизости от крымских границ укрепленные городки. Они еще и часто устраивали морские походы. Турецким «каторгам», военным галерам и большим многопушечным парусным кораблям противостоял казацкий «москитный флот», челны и «чайки», большие лодки, кроме паруса, снабженные еще и веслами и даже вооруженные пушками-фальконетами. Пушки эти были маленькие, этак с полметра длиной, противостоять турецким корабельным орудиям, безусловно, не могли, но на близком расстоянии все же могли хлестнуть картечью так, что мало никому не покажется. Против невооруженных турецких купеческих кораблей, которые казаки частенько перехватывали в Черном море, фальконеты как раз вполне годились.

Историки документально зафиксировали за 1614–1645 годы более двадцати только больших набегов донцов и запорожцев на турецкие берега – а количество мелких учету не поддается, письменных сведений о них не сохранилось, но известно, что их было немало…

Еще в 1569 году русский посол в Крыму сообщал в Москву, что донские казаки рванули у окружавшей Азов стены изрядное количество пороха, «и от того у города стену вырвало и дворы в городе, и люди многие погорели, и наряд и запас и суды погорели». Царь отправил на Дон своего тайного посланца Никиту Мамина с собственноручно подписанной грамотой: «Когда Мамин придет на Дон и объявит вам дело наше, то соединитесь с ним, промышляйте единодушно о пользах наших и будьте уверены в нашей к вам милости и жалованьи».

И снова в руки к «басурманам» не попали ни эта грамота, ни сам Мамин. А в чем заключалось «наше дело», быстро стало ясно из очередной жалобы турецкого султана: казаки не просто напали вновь на Азов, но ненадолго его захватили, уведя в плен не только двадцать «лучших людей азовских», но и султанского шурина Сеина, на свою беду оказавшегося в городе. По сложившейся традиции из Москвы поступила стандартная отписка: «Всякие дела меж азовских людей и донских казаков делаются, и мирные, и бранные, без нашего ведома».

Что там какой-то Азов, в сущности, третьестепенная крепость, пусть и стратегически важная… В 1614 году казаки неожиданно ударили на Синоп – важнейшую морскую крепость Оттоманской империи, располагавшуюся на турецком побережье Черного моря. Местный гарнизон перебили, стоявшие в гавани турецкие корабли сожгли. В 1616 году они эту экспедицию повторили, устроив ночной штурм, захватили город, разграбили и сожгли. В погоню было пустились шестьдесят галер турецкой береговой охраны, настигли казаков неподалеку от устья Дона, но после короткого морского сражения основные силы казаков прорвались и ушли, туркам достались лишь незначительная часть добычи и сорок человек пленными.

В 1616 году донцы и запорожцы под командой гетмана Сагайдачного напали на Кафу, не только самую сильную турецкую крепость в Крыму, но и самый крупный центр работорговли. Город взяли, сожгли немало стоявших в порту турецких галер, освободили немалое число «полона» – и ушли безнаказанно.

В некоторых районах Крыма нападения казаков привели к тому, что, как докладывали проезжавшие по тем местам русские посланники, «в тех местах по селам и по деревням всякие люди разбежались от казаков и живут по лесам». Точно так же чуть позже жители Кафы, едва прослышав о приближении казачьей флотилии, похватали жен с детьми и все имущество, которое могли унести, и во множестве разбежались по окрестностям.

Вот такая интересная ситуация сложилась в XVI веке. С одной стороны, Оттоманская империя оставалась сильнейшей державой региона и господствовала на Черном море. С другой – флотилии казацких челнов и «чаек» на протяжении всего столетия перехватывали турецкие купеческие морские караваны, порой захватывали даже одиночные военные суда, то и дело жгли на турецком побережье города и деревни.

Дошло до того, что в безопасности себя не чувствовал и сам Стамбул-Константинополь… 1615 год: казачья флотилия сожгла турецкие корабли в двух гаванях близ Константинополя, 1623 год: шесть тысяч казаков вновь объявились у турецкой столицы, не просто опустошили окрестности, но даже захватили два городских квартала, откуда их с превеликим трудом выбили султанские войска. 1624 год: казаки на ста пятидесяти челнах разгромили и разграбили предместья турецкой столицы, сожгли маяк у входа в Босфор и безнаказанно ушли с богатой добычей.

Разумеется, не всякий раз эти лихие налеты проходили удачно. Порой на обратном пути турецкие военные корабли перехватывали казаков, не раз наносили значительные потери. Но, в общем и целом, не только Крым, но и Турецкая империя были буквально затерроризированы казацкими набегами в количестве, как уже говорилось, не поддающемся точному учету. Москва всякий раз была ни при чем. А из Персии на казачьи набеги с циничной улыбочкой и несомненным удовольствием смотрел тамошний падишах – Турция и Персия жили как кошка с собакой и воевали друг с другом часто…

Короткую передышку турки получили в 30-х годах того же XVI века. Россия тогда вела с Речью Посполитой долгую и тяжелую войну за Смоленск, и Москве было крайне важно обеспечить нейтралитет Турции и Крымского ханства. Царские послы на Дону употребили все свое влияние и красноречие (наверняка подкрепленное звонкой монетой), чтобы убедить донцов отказаться пока что от набегов на татар и турок. Влиятельные донские атаманы на это согласились. Удержать от набегов отдельные отряды буйной вольницы не могли и они, но все крупные морские набеги временно переместились на Каспийское море против Персии. Теперь уже послы персидского падишаха жаловались Москве на донских разбойников, а из Москвы привычно отвечали, что эта буйная вольница к России никакого отношения не имеет, живет своей волей, воюет с кем сама захочет, и царь ничего не в состоянии с ними поделать. Теперь уже злорадно ухмылялся турецкий султан – как раз воевавший с Персией за Багдад.

Вот только недолго он ухмылялся… «Персидские походы» продолжались неполных два года, и не более того. Россия не получила не только помощи Турции в войне против Речи Посполитой, но и нейтралитета Крыма. В самый разгар сражений за Смоленск крымский хан совершил очередной серьезный набег на южные области России, для его отражения пришлось оттянуть из-под Смоленска часть войск, и воевода Шеин города не взял. В Москве разозлились не на шутку и «дали отмашку» донцам. Они вернулись с Каспийского моря, получили немалое жалованье, знамя от царя – и вновь с превеликим удовольствием принялись нападать на татар и турок…

А 9 апреля 1637 года (дата в истории зафиксирована точно) большой казачий круг Донского Войска принял решение взять Азов. «Потому де из того града Азова чинитца много пакости Российскому государству и нашим юртам (поселениям. – А. Б.). И вольное казачество положило завет между себя, что итти под Азов град и помереть за веру и царя православного».

Азов казаки осадили по всем правилам: окопали рвами, подвели к самым стенам траншеи, построили укрепления. Откуда у них вдруг появилось такое умение, остается только гадать. Просто-напросто способные, должно быть, были ребята… Москва, как всегда, разумеется, была ни при чем – но из России на нескольких речных судах приплыл некий Степан Чириков, привез пушки, 100 пудов пороха, 100 пудов свинца и 4200 пушечных ядер. А заодно и известного донского атамана Ивана Каторжного, который быстренько собрал и привел к Азову подкрепления.

Однако долгий артиллерийский обстрел крепости ни к чему не привел – слишком уж толстыми и крепкими были крепостные стены, возведенные еще генуэзцами. Справиться с ними могли бы разве что орудия особо крупного калибра, как тогда говорили, «стенобитный наряд» – но их не было ни у казаков, ни, судя по всему, у Москвы.

Решили действовать иначе. Появилась крайне загадочная фигура – казак по имени Иван, но родом, как написал один из очевидцев событий, «из немецкой земли». Дальше – еще интереснее. «И атаман Михайло Иванов и все великое войско Донское учали Ивану бити челом, чтобы под тот град Азов под стену подкоп повел».

Загадочный Иван подкопы повел, это заняло довольно много времени и труда, но результат того стоил: подведя подкоп к самой стене, «казак Иван из немецких земель» взорвал пороховые заряды. В стене образовался огромный пролом, в который тут же ворвался атаман Михайло Иванов с донцами и запорожцами. С противоположной стены к стенам приставили множество лестниц, и по ним стали карабкаться штурмующие, быстро проникшие в город. «Великая сечь» продолжалась до вечера – после чего защитники Азова, справедливо считая себя побежденными, стали перелезать через стену и убегать в степь – однако их у реки Кагалника перехватили конные донцы и вырубили всех до единого. Азов был взят, хотя в нем еще с неделю продолжались мелкие бои: часть жителей засела в башнях и каменных торговых рядах, отбиваясь до последнего…

(Что касается загадочного Ивана, лично у меня есть сильные подозрения, что это был просто-напросто нанятый русскими немецкий инженер, специалист по минно-взрывному делу.)

Итак, Азов был взят. Но дальше для всех заинтересованных сторон начались нешуточные сложности. Казаки прекрасно понимали, что своими силами, без помощи Москвы, им крепость не удержать. Москва колебалась, опасаясь серьезного конфликта с Турцией. Поэтому ограничились тем, что послали донцам очередное жалованье, но о том, чтобы государю взять Азов «под свою руку», речь не шла. Прибывшим турецким послам привычно объяснили, что Москва, как обычно, ни при чем, а Азов казаки по своему всегдашнему обычаю взяли самовольно, «своим воровством».

Турки сделали вид, что поверили, – в то время Турция по уши увязла в очередной большой войне с Персией, и султан пока что не хотел открыто ссориться с Россией.

И не имел в распоряжении достаточно войск, чтобы бросить их на Азов. Однако, чтобы сделать хоть что-то, он велел выступить на Азов крымскому хану Бегадыр-Гирею. Что привело хана и его вельмож в нешуточное уныние: они прекрасно понимали, на какое безнадежное предприятие их толкают: взять мощную крепость легкой конницей – дело совершенно нереальное. Некий мурза Сулешев в открытую плакался русским посланникам: «Что де нам под Азовом делать? Татарину де под городом нечего делать, не городоимцы де мы. Хоть деревянное худое городишко поставь, и нам де ничего не сделать, а Азов город каменный, ничего ему не сделаем».

Однако султанское повеление следовало выполнять, хоть тресни – иначе хан мог лишиться престола, а вельможи – голов. Повздыхав, Бегадыр-Гирей все же привел к Азову конное войско (без единой пушки). Штурмовать город он даже и не пытался – отправил туда своих мурз, которые стали обещать казакам огромные деньги за сдачу города. Казаки послали мурз по матушке. Простояв под стенами около месяца, крымский хан увел свое войско домой. Происходило это осенью 1638 года. До лета 1641 года казаки просидели в Азове спокойно: туркам требовалось время, чтобы подготовить серьезный поход. Война с Персией кончилась, и они могли теперь использовать крупные военные силы.

Тут довольно некстати для турок умер султан Мурад IV, и поход пришлось отложить. Только летом 1641 года у стен Азова появилось сильное турецко-татарское войско. О его численности долгое время шли споры меж историками. Турки называли цифру в 250 тысяч человек, но это явно боевая фантастика. Считается, что наиболее близко к истине более скромное количество – от 50 до 70 тысяч человек.

В любом случае силы были вопиюще неравны: по точным сведениям, сообщенным в Москву самими казаками, осажденных было всего 5367 человек. Основную часть турецкого войска составляли янычары – хорошо обученная и вооруженная, имевшая большой боевой опыт пехота, элитные турецкие части того времени. Турки привезли с собой немало осадных пушек – «ломовых» орудий. Кроме того, с ними прибыло около шести тысяч европейских наемников, имевших опыт взятия крепостей. Казаки так и доложили потом в Москву: «Да были же с пашами для всяких приступных и подкопных промыслов немецкие люди городоимцы, мудрые вымышленники многих государств, которые умеют всякие приступные вымышлять дела, и подкопные поземельные вести мудрити и ядра огненные зажигательные».

Одним словом, положение осажденных казалось безнадежным. Но случилось иначе. Защита Азова, названная позже «Великое сидение», стала одной из самых ярких страниц боевой славы Донского казачьего войска.

Турки перепробовали все, на что была способна тогдашняя военная наука. После ожесточенного артиллерийского обстрела пошли на приступ – но были отбиты, понеся огромные потери, причем осажденные сделали вылазку и покрошили немало отступавших.

Тогда турки, простояв в бездействии после неудачного штурма два дня, решили применить европейский опыт: насыпать огромный земляной вал вровень с городской стеной, поставить на нем пушки, а потом, «подсыпая песочек», подвести вал вплотную к стенам и уже по нему ворваться в город.

Работали три дня. На четвертый казаки устроили неожиданную вылазку. Турецких солдат поблизости от места работ не было, а невооруженные «строители» попросту разбежались. Захватив 28 бочек пороха, казаки им подорвали «ту гору высокую». Правда, не сразу. Дождались, когда прибегут все же турецкие янычары, и только тогда отступили, запалив фитили. Янычар погибло 1400 человек. Больше турки возвести вал не пытались: «Та их мудрость земляная с тех пор миновалась». Они второй раз пошли на приступ – и снова неудачно.

Началась «подземная война»: турки подводили «подкопы» к самым городским стенам, но казаки вели навстречу свои – и либо схватывались с противником под землей, либо подрывали установленные турками пороховые заряды, либо закладывали свои. И, кроме того, выкопали 28 подземных ходов к турецкому лагерю, откуда устраивали неожиданные вылазки.

Новые бомбардировки, новые неудачные штурмы… Казаки держались. А вот боевой дух турецкого воинства был подорван: сорок три приступа окончились неудачно, стрельба из 9 пушек результатов не достигала, близилась осень с дождями и непогодой и безрадостной перспективой застрять под стенами Азова до зимы. Янычары помаленьку роптали, крымская конница все это время торчала в бездействии неподалеку от города. Турецкие паши, как лайки на медведя, накидывались на хана, требуя, чтобы и его люди участвовали в приступах. Хан твердо отвечал: уж он-то казаков знает, приступом их не возьмешь, «в осадах казаки люди жестокосердные». И воевать отказался категорически.

В Стамбул поспешило быстроходное суденышко с паническим прямо-таки донесением турецкого главнокомандующего Гусейна-паши. Черные новости были из разряда тех, за которые порой вестнику отрубали голову, и не только в Турции… Паша, впрочем, нисколечко не преувеличивал, а излагал чистую правду: все попытки штурма сорвались, потери огромны, крымцы воевать не хотят, в продовольствии и боеприпасах недостаток, без сильных подкреплений Азов, пожалуй что, не взять. Что хуже всего, среди янычаров все громче слышится ропот недовольства тем, что их втравили в столь безнадежное и кровавое предприятие. А это уже совсем скверно: янычары к тому времени кроме нешуточного боевого мастерства накопили и большой опыт в устройстве мятежей – всякий раз успешных. Мало того что янычары свергали министров и везиров (нечто вроде премьер-министра) – они без всяких церемоний, приди такое желание, добирались и до султанов. За шесть лет, в 1617–1623 годах, в результате янычарских бунтов на троне сменилось четыре султана. Причем, если свергнутый султан всего-навсего оказывался в темнице с выколотыми глазами, он, без шуток, мог считать, что ему крупно повезло, – порой и убивали без колебаний. Профессиональные вояки были и профессиональными мятежниками. Вздумай они и на сей раз взбунтоваться, Гусейну-паше попросту некого было бы им противопоставить. Против немалого количества янычар не выстояли бы и два полка европейских наемников, несмотря на весь свой военный опыт, а о крымских татарах говорить смешно, попросту разбежались бы…

Паша писал: «Воевать нечем, а прочь идти бесчестно; подобного срама османское оружие не видело; мы воевали целые царства и торжествовали победы, а теперь несем стыд от горсти незначащих воинов…» (В. Каргалов). И в заключение высказывал вовсе уж унылую мысль: не отложить ли осаду до весны следующего года, когда погода будет благоприятствовать? Она ведь вот-вот испортится…

Головы посланцам паши рубить не стали, но под замок упрятали моментально – чтобы, храни Аллах, не сболтнули кому-нибудь лишнего. Прожженный царедворец, великий везир, даже не решился прочесть султану послание паши целиком, опустив самые неприглядные места, – опасался вспышки гнева, после которой головы полетят, как осенние листья…

Но и того, что султан Ибрагим I услышал, ему хватило, чтобы прийти в дикую ярость. Громыхнул ответ: «Паша, возьми Азов или отдай свою голову!» Все прекрасно знали, что подобные слова из султанских уст не были пустой угрозой…

Правда, султан, чуть отойдя от гнева, все же послал в Азов подкрепление – пятнадцать боевых галер с янычарами. И вдобавок мешки с золотом: теперь за голову каждого убитого казака янычар должен был получать неплохие деньги – сто золотых пиастров.

(Лично мне решительно непонятно, как в деле выплаты этих «премиальных» можно было наладить реальный учет и контроль? Кроме слов янычара, нужны убедительные доказательства. Принести отрубленную голову убитого врага? Но пока в горячке боя будешь эту голову рубить, рискуешь лишиться своей собственной. А после боя вполне может оказаться, что кто-то оборотистый уже оттяпал головы у убитых тобой казаков и быстренько помчался за вознаграждением…)

И снова яростные бомбардировки, приступы, казачьи вылазки, но Азов держится. В. Каргалов, подробно описавший эту историю, приводит свидетельства очевидца, турка Эвлия Челеби. Очевидец подробно излагает: собравшиеся на большой военный совет военачальники и офицеры говорили, что взять крепость невозможно, что всерьез следует ждать бунта янычаров, что с наступлением зимы Азовское море замерзнет и морское сообщение с Турцией станет невозможным, что кто-то (подозревали казаков) пустил слух, будто на подмогу Азову движется московский царь с двадцатитысячным войском – и, хотя слух, несомненно, ложный, замешательство в лагере нешуточное. Зимовать в случае чего придется под открытым небом, с оскудевшим запасом провизии…

И все же – очередной приступ. Янычарам удается прорваться в центр крепости, водрузить там султанское знамя и продержаться семь с половиной часов – но казаки сопротивлялись так, что с наступлением темноты янычарские командиры увели своих людей из крепости.

Еще бомбардировки, еще приступы… Бесполезно. В конце концов, состоялся очередной совет, на котором триста «везирей и офицеров различного чина» подписали мнение, в котором говорили, что овладеть крепостью в том году было делом невозможным (Челеби). Правда, чтобы «сохранить лицо», в Азов отправили двух пленных казаков, велев им передать своим: если бы турки захотели, то за месяц взяли бы этот паршивый Азов, враз разделавшись с жалкими казачишками. Но поскольку их настоящей целью было опустошить русские земли и захватить богатую добычу, и цель эта достигнута, турки уходят. Шайтан с вами, живите уж, пока мы великодушны…

26 сентября 1641 года осаждающие ушли восвояси. Турки погрузились на корабли и уплыли в фатерланд, крымские татары с превеликим облегчением галопом припустили в родные степи, участвовавшие в осаде кабардинские черкесы и ногайцы тоже поспешили по домам. «Великое сидение» продолжалось 93 дня и 93 ночи…

Казацкая победа была славной. Турецкие потери подсчитали и казаки, и посланные царем из Астрахани стрельцы, и, уже позже, при Петре I, адмирал Корнелий Крюйс: примерно 21 тысяча человек, не считая всевозможных обозников и землекопов, раненых и больных. Что до казаков – к ним даже во время осады Азова не раз прорывались подкрепления, так что через «Великое сидение» прошло 8–9 тысяч человек. В живых осталось не более трех тысяч, поголовно раненных.

Гусейн-паша умер на обратном пути, что его спасло от плахи: рассвирепевший султан приказал казнить немалое число военачальников потерпевшей поражение армии. У меня есть подозрения, что в их числе оказались все триста «подписантов» решения о снятии осады. В гневе турецкие султаны в таких делах не мелочились…

Своя головная боль появилась и у московского царя: донское посольство предложило ему взять Азов под свою высокую руку. Крайне заманчивое было предложение, но следовало слишком многое взвесить и рассудить, руководствуясь не эмоциями, а суровой реальностью. Земскому собору царь предложил «помыслить накрепко» и, выражаясь современным языком, обсчитать последствия и денежные расходы.

Помыслили и обсчитали. Только на поход в Азов для его занятия и восстановления (от Азова оставались лишь развалины) потребовалась бы 221 тысяча рублей – для тех времен сумма фантастическая. И это – только расходы на занятие и восстановление. В дальнейшем пришлось бы держать в Азове не менее десяти тысяч стрельцов, что означало новые серьезные расходы – жалованье, продовольствие, порох и свинец, ружья и пушки…

Да вдобавок занятие Азова означало бы большую войну с Турцией – ясно было, что султан ни за что не успокоится и непременно начнет новую осаду. Меж тем Азов находился на большом расстоянии от тогдашних русских границ. Донское войско еще не было под тесным контролем Москвы, пути снабжения турки могли перерезать и на суше, и по реке. Кроме того, неизбежно последовало бы вторжение на юг России очередной крымской орды, а то и янычаров. А на западе – Речь Посполитая, которая может воспользоваться выгодным моментом и вновь атаковать. На севере – Швеция, располагавшая в то время одной из сильнейших в Европе армий, и там давно уже с нехорошим интересом поглядывают на новгородские земли, не так уж и давно, во времена Смуты, уже попадавшие однажды, пусть и ненадолго, «под шведа»…

В общем, как ни заманчиво было предложение, от него пришлось скрепя сердце отказаться, и в Азов вернулись турки. Лишь пятьдесят с лишним лет спустя Азов с помощью австрийских военных инженеров возьмет Петр I – к тому времени и границы России отодвинулись южнее, и Донское войско было под контролем, и Турция чуть ослабела после сокрушительного поражения под Веной в 1683 году. Правда, в 1711 году Азов пришлось туркам вернуть – после провального для Петра Прутского похода.

Снова начались набеги крымских татар, с которыми нельзя было бороться в полную силу, потому что все силы уходили на более чем двадцатилетнюю Северную войну со шведами. Правда, довольно быстро после смерти Петра начнутся уже не набеги, а самые настоящие военные походы русских в Крым.

О них – чуть погодя. Пока что мы, оставаясь в том же времени, переместимся западнее, на берега Днепра. Надеюсь, читатель уже составил некоторое представление, что собой представлял к тому времени Крым. Посмотрим теперь, приглядимся вдумчиво, что собой представляла Украина, где и сегодня многие считают Крым неотъемлемой частью самостийной державы…

Глава шестая

Берег левый, берег правый…

Начнем с того, что никакой страны под названием «Украина» не существовало вовсе – как и «украинцев», как и «украинского языка».

Слово «Украйна» в тогдашнем русском языке означало всего-навсего «окраина». И было таких «украйн» великое множество. «Украйными» называли и сибирские города, и Соловецкий остров. В Новгородской летописи 1571 года упоминается о нападении крымских татар на «тульские украйны», а в 1625 году воеводы пишут царю в Москву, что опасаются «приходу татар на наши украйны». Пишут из Воронежа… При Петре I в Сибири появилась народная песня с такими строчками:

 

Во сибирской во Украйне, во даурской стороне…

 

«Даурская сторона», Даурия – это Забайкалье.

Не было никакой Украины. А что же было? Ну, об этом нетрудно и рассказать подробно, потому что о том времени мы знаем немало.

После татарского нашествия на Русь русские княжества, если можно так выразиться, пустились в самостоятельное плавание – отнюдь не по своей воле. Появились два «центра силы», старательно подчинявшие себе кто одно княжество, кто другое. На севере понемногу крепло и присоединяло соседние земли Московское княжество, превращая их из практически независимых владений в провинции в государства. Западные русские княжества оказались под властью Литвы.

К нынешней Литве это княжество имеет мало отношения. Полное его название: «Великое княжество Литовское, Русское и Мемойтское». Тогдашняя Литва – это, в общем, нынешняя Белоруссия с некоторыми отличиями в границах, тогдашняя Мемойтия – нынешняя Литва. А русские земли – в том числе и те области, что входят сегодня в состав Украины.

В 1569 году Польша и Великое княжество подписали соглашение, известное как Люблинская уния, по которому объединялись в одно государство, Речь Посполитую. Административно-территориальное деление было простым: Корона (бывшая Польша) и Княжество (Бывшее Великое княжество Литовское). По этой унии все русские земли, то есть Украина, переходили от Литвы к Короне.

Именно русские. Даже Галичина, будущая колыбель украинского национализма, в официальных государственных бумагах Речи (так и будем далее для краткости именовать Речь Посполитую) именуется «воеводство Русское». Обитателей этих русских земель именовали либо «русинами», либо «малороссками» (уже тогда в ходу был термин «Малороссия», то есть Малая Россия), либо все же «русскими». Сами себя они тоже именовали «русскими» и разговаривали на русском языке, разве что с некоторым добавлением чисто местных словечек. В этом нет ничего необычного: типичное явление для многих русских областей, где порой существуют сотни чисто местных словечек, понятных только для жителей данного района. Простой пример из жизни моей родной Сибири. Утром старуха (русская) говорит своему старику (такому же русскому):

– Лонись минусинские ребята сивером прочапали, и два боровчана с имя…

Ну, и много вы поняли, читатель, если вы, скажем, коренной питерец или ростовчанин, в общем, житель Европейской России? А фразочка несложная. И на сибирском говоре (ныне почти забытом) означает всего-навсего, что намедни по северному склону сопки прошли парни из Минусинска, ведя двух больших кобелей. Местных диалектов превеликое множество – от Архангельска до Дальнего Востока, однако никто в России (ну, за исключением отдельных шизофреников) не делает на этом основании вывода о существовании особой «поморской» или «сибирской» нации, «архангельского» или «сибирского» языков. Вот и у тогдашних обитателей Украины-Окраины была своя «мова» – русский язык с примесью областных говоров и иностранных слов, заимствованных у ближайших соседей. Подобным образом дело обстояло во многих странах. В России до конца XVIII века дворянство именовало себя польским словом «шляхетство». В самой Польше слово «кра-ват», галстук, заимствовано из французского, а «броварня», то есть пивоварня, произошло от немецкого «бровар». И так далее, примеров много…

Подтверждения тому, что жители будущей Украины считали себя русскими, а свой язык – русским, можно встретить отнюдь не в писаниях упертых русских националистов, как кто-то может подумать. Достаточно вспомнить классику польской литературы – трилогию Генрика Сенкевича «Огнем и мечом», «Потоп», «Пан Володыевский». Романы эти до сих пор пользуются в Польше такой любовью и уважением, что сплошь и рядом именуются попросту «Трилогия» – с большой буквы и без упоминания имени автора. Все и так знают, о какой трилогии идет речь, она одна такая.

События там происходят во второй половине XVII столетия. Живописно и увлекательно повествуется о славных шляхтичах, отважно сражавшихся со шведами, турками, крымскими татарами и украинскими казаками. Так вот, главный герой одноименного романа, прославленный витязь, знаменитый полковник пан Володыевский и его друзья-сподвижники то и дело именуют себя русской шляхтой. По религии они католики (потомки принявших эту веру православных русских дворян). И они верой и правдой служат польской короне в войнах с ее многочисленными врагами – но в то же время постоянно подчеркивают, что они не просто шляхта, а шляхта русская. Поскольку родились на русских землях, входящих в состав Речи Посполитой. Имеет место быть четкое деление: есть шляхта польская, есть литвинская (т. е. белорусская), есть русская. Ни пану Володыевскому, ни его землякам называть себя «украинцами», а свой язык «украинским» не придет в голову и в кошмаре, они попросту и не подозревают о существовании таких курьезов, они родились на русской земле и порой с польского переходят на русский. Свидетельство Сенкевича тем более ценно, что означенный пан-литератор был заядлым польским националистом и никакой симпатии ни к Российской империи, ни к русским, что уж там, не питал. Однако в своих романах придерживался исторической точности и никаких «украинцев» не выдумывал, поскольку этого понятия в XVII веке просто не существовало.

(Маленькое отступление на тему национализма, чуть ехидное. Ярый польский националист пан Сенкевич не имел в жилах ни капли собственно польской крови. Мать у него – литвинка, отец – потомок когда-то осевших в Польше татар. С националистами в самых разных странах так частенько случается.)

Вернемся в середину XVII века, на берега Днепра. Правобережную (т. е. Западную) Украину Речь Посполитая удерживала за собой прочно. После Люблинской унии началась форменная колонизация ее поляками. Задачу полякам облегчало то, что русская православная знать, как ее собратья во многих странах, думала в первую очередь о собственном благе – и ради сохранения своих порою огромных земельных владений и нешуточных дворянских привилегий в большинстве своем перешла в католичество, понемногу ополячилась, а ее потомки уже были верными вассалами польской короны.

А вот на Левобережье (нынешней Восточной Украине) существовали, конечно, не государства, но две относительно независимых области: так называемая Гетманская Украина (гораздо менее известная большинству) и Запорожская Сечь, известная значительно больше. Население Гетманщины в значительной степени состояло из казаков, а Запорожская Сечь – целиком из них. На Гетманщине хватало простых землепашцев и ремесленников, а вот Сечь никакого хозяйства не вела (кроме разве что винокурения) и занималась исключительно «козакованием», то есть набегами на соседей.

«Вольное козачество» постепенно сформировалось как раз в Диком поле, пусть никому не принадлежавшем, но и не безлюдном вовсе. Природа пустот, как известно, не терпит, и эти места привлекали немало рискового народа, которому нравились как раз полное безвластие и возможность жить вольно. Часть из них существовала охотой и рыбной ловлей, пряча свои хибарки в глубоких оврагах и других потаенных местах, чтобы не привлекать внимания татар (что красочно описано у Сенкевича в «Огнем и мечом»). Другая, пожалуй что, большая часть, подобное «растительное» существование презирала. Для людей определенного склада гораздо интереснее было жить грабежами – в тех местах и татары гоняли свои стада, и купцы частенько проезжали, так что поживиться было где и чем…

Постепенно, в течение десятилетий из тех, кто промышлял не удочкой или сохой, а саблей, сложилась немаленькая группировка, именовавшая себя «казаками». Слово «казак» вообще-то тюркское, но ничего удивительного в этом нет: среди казаков хватало и тюрок, обосновавшихся в Диком поле из-за того же стремления к абсолютной вольности. Не зря в свое время у турок был отмечен интересный обычай: захваченных в плен казаков они сразу же сортировали на славян и тюрок. Первым обычно без затей рубили головы, а вот вторым приходилось помучиться…

Запорожская Сечь являла собой образец совершеннейшей демократии: предводителей-атаманов выбирали всеобщим голосованием. Правда, это еще не означает, что голосование проходило чинно-благородно, – сплошь и рядом в сопровождении ожесточенной перебранки, а то и драк, как на кулачках, так и на саблях. Знаменитый впоследствии службой у Петра I шотландец Патрик Гордон, оказавшийся свидетелем одной из «предвыборных кампаний», подробно описал в своих мемуарах, как сторонники двух кандидатов схватились столь ожесточенно, что разнять их уговорами не было никакой возможности. Некий казачий полковник прекратил это безобразие, лишь велев бросить в дерущихся несколько ручных гранат – примитивных по сравнению с нынешними, но достаточно убойных. Такая вот грустно-веселая была демократия…

Правда, выборного атамана в любой момент, если чем-то пришелся не по нраву, могли сбросить столь же легко, как и выбрали, а то и «посадить в воду», иначе говоря – утопить как котенка. Подобная ситуация моментальной смены власти подробно описана Гоголем: прибывшему в Сечь Тарасу Бульбе категорически не понравился тогдашний атаман – поскольку запрещал казакам ходить в набеги на татар, ссылаясь на то вздорное обстоятельство, что с ними был заключен мирный договор. «Да какие ж с басурманами могут быть договоры?» – с циничным простодушием взревел славный Тарас и «пошел в народ»: выкатил пару бочек горилки, провел разъяснительную работу… Очень быстро произошли новые выборы, в результате которых появился новый атаман, соглашавшийся с Тарасом, что с басурманами никаких договоров не может быть в принципе, а потому – хлопцы, на конь!

В Гетманщине, где существовала кое-какая администрация и подобие писаного законодательства, было гораздо меньше буйства и «шалостей», но и гетман был фигурой выборной – и, как в Сечи, мог волей избирателей лишиться своего поста, правда, в результате более сложных процедур, чем те предвыборные технологии, которые применял Тарас Бульба.

Как бы там ни было, понемногу казаки стали неплохо организованной и серьезной военной силой, в конце концов, добившейся независимости Гетманской Украины (Запорожская Сечь, укрепленный лагерь у днепровских порогов, независимой была изначально). Собственно говоря, эти две «вольные республики» составляли одно целое. Просто-напросто Сечь была чисто военным лагерем, куда не допускались женщины и никакого хозяйства не имелось. Зато многие запорожцы (как тот же Тарас Бульба) как раз и имели в Гетманщине хозяйство, жен и детей, а в Сечь ездили «покозаковать», когда намечался очередной дружественный визит к кому-нибудь из соседей…

Хозяйства далеко не всегда были мелкими: к середине XVII века в Гетманщине выделилась своеобразная аристократия, казачья старшина, овладевшая хуторами, имениями, целыми селами, носившая чины полковников, сотников, есаулов, поставившая со временем «рядовых» в подчиненное (пусть и не крепостное пока) положение. Под внешней вывеской демократии, то есть выборности гетмана, скрывались два противоборствующих стремления: простые казаки и крестьяне («низовые», «голота») хотели больше свободы, а «старшина», наоборот, втихомолку жаждала обрести те же права, которыми пользовались польские паны, на которых «старшина» взирала с затаенной завистью.

Пора уточнить: вся Гетманская Украина состояла лишь из нынешних Черниговской и Полтавской областей. И только…

«Государство» было, как видим, совсем маленькое, но воинственное. Компания подобралась слишком многочисленная и отпетая, чтобы разбить ее силами польского регулярного войска и подчинить так, как Правобережье. К тому же частенько казаки выступали против поляков в союзе с крымскими татарами.

Вообще случались самые неожиданные коллизии. В свое время поляки приняли часть казаков к себе на службу, занеся их в так называемый «реестр», отчего попавших туда стали именовать «реестровыми казаками». Время от времени «реестровые» на стороне Речи Посполитой участвовали в войнах против крымского хана и турок – а иногда и против Московского царства, как-то не смущаясь тем, что воюют с такими же православными…

Если вкратце, обстановка в тех местах напоминала старый анекдот о партизанах, немцах и леснике (правда, лесника не имелось). Сегодня часть казаков в сердечном согласии с крымскими татарами совершала набеги на польские земли (или на Молдавию). Завтра вчерашние союзники хлестались насмерть. Послезавтра налетали поляки в компании «реестровых» казаков и рубали тех и этих…

Иногда войны вспыхивали по самым диковинным поводам, просто не имевшим аналогов в европейской практике. Например, казаки дважды нападали на Речь Посполитую не с целью пограбить или постоять за веру православную, а исключительно ради того, чтобы… попасть к полякам на службу. Именно так, никакой ошибки. Дело в том, что количество «реестровых» было ограничено своеобразным лимитом – но слишком многим было гораздо интереснее вольготно разъезжать на коне с саблей на поясе, чем в качестве человека второго сорта гнуть спину на полковничьей пашне. Да и привилегии у «реестровых» были едва ли не шляхетские.

Казаки потребовали реестр увеличить. Поляки резонно ответили, что реестр не резиновый. Вот тогда-то казаки и вторгались дважды на польские земли, провозглашая во всеуслышание: будем рубать, грабить и жечь, пока на службу не возьмете! Это было…

Полной, абсолютной, стопроцентной независимости Гетманская Украина не имела – не поленитесь взглянуть на карту, чтобы должным образом оценить ее размеры. Соседи были неизмеримо сильнее. Подобная ситуация вырабатывала в гетманах немалые, скажем так, дипломатические таланты. Постоянно приходилось лавировать меж польским королем, крымским ханом, турецким султаном и московским царем – часто присягая на верность кому-то из них. Богдан Хмельницкий долго, в полном соответствии с политическими реалиями подписывал свои указы как «Гетман Его Королевской Милости Войска Запорожского» (даже на протяжении шести лет войны с польским королем).

Вообще положение у любого гетмана было, какого врагу не пожелаешь. Нужно было не только лавировать меж четырьмя вышеуказанными венценосными особами, но вдобавок еще и хорошо уметь ублажать собственную старшину, имевшую привычку частенько плести против гетманов серьезные заговоры. А также учитывать настроения «НИЗОВЫХ» И «ГОЛОТЫ», не доводя их до крайностей – поскольку всегда могли взбунтоваться. Положеньице, одним словом, незавидное…

Ну а теперь перейдем к событию, известному как «Воссоединение Украины с Россией». Название не вполне уместное – с Россией воссоединилась не вся Украина, а лишь небольшая ее часть. Но это мелкие придирки, не станем ими заниматься, присмотримся лучше к главному инициатору этого события, Богдану (в крещении – Зиновию) Хмельницкому.

В советские времена, разумеется, эту персону положено было изображать исключительно белой и пушистой – как благородного героя, озабоченного лишь воссоединением двух братских народов. Меж тем все сложнее…

Происходил Хмельницкий из мелкого православного «шляхетства», образование получил в польском иезуитском колледже и какое-то время достаточно исправно служил польской короне – именно король назначил его сотником в Чигирине. Однако впоследствии некий бесцеремонный шляхтич со своими отморозками напал на именьице Хмельницкого (обычная забава в тех местах, соседи частенько устраивали набеги друг на друга), пограбил все, что можно, сына Хмельницкого засек до смерти, а сожительницу увез с собой (должно быть, весьма недурна была). Не найдя правды у польского короля (практически не располагавшего возможностями наказывать благородных шалунов, что бы они ни творили), смертельно обиженный Хмельницкий бежал к запорожцам, был выбран гетманом, собрал войско и принялся воевать с поляками.

Война шла долго и с переменным успехом. Было время, когда Хмельницкий контролировал Галичину, Волынь и Подолье. Правда, нужно уточнить, что успех Хмельницкого зависел от одного-единственного фактора: присутствия либо отсутствия крымских татар. Когда Хмельницкий воевал против поляков в компании крымской конницы – бил их всегда. Когда приходилось драться в одиночку, всякий раз получалось наоборот. О чем еще в советские времена простодушно и бесхитростно упоминали историки: да, Хмельницкий проиграл битву, но виной всему крымские татары, которые на помощь не пришли…

А, впрочем, война Хмельницкого с поляками содержит кое-какие не решенные до сих пор загадки. Давно уже появилась версия, что гетман не «взбунтовался» против польской короны, а, наоборот, действовал в тайном сговоре с польским королем Владиславом IV. Чтобы таким образом максимально ослабить окончательно распоясавшуюся шляхту, к тому времени настолько равнодушную к интересам государства, что не кто иной, как польский король Ян Собеский на одном из сеймов высказался прямо и нелицеприятно, что цель в жизни у шляхты одна: «Сидеть дома, налогов не платить, солдат не кормить, а Господь Бог чтоб за нас воевал». Соответственно, с ослаблением шляхты усилилась бы власть короля, бывшего в Польше, в общем, чисто декоративной фигурой.

Еще сам Хмельницкий частенько говаривал, что взбунтовал казаков с согласия короля Владислава IV, который, выслушав казацкие жалобы на польские притеснения, якобы сказал: «Разве у вас нет сабель, если вы называете себя рыцарями?»

Как обстояло на самом деле, уже не установить никогда. Однако на эту версию работает еще и то, что «налет» шляхтича Чаплинского на хутор Хмельницкого Суботов – очень похоже, легенда. Есть информация, что никакого сына Хмельницкого Чаплинский прилюдно не засекал. Как было у гетмана до этой истории двое сыновей, Тимош и Юрась, так и остались они впоследствии живехоньки-здоровехоньки. Более того, хутором Хмельницкий владел совершенно незаконно – у него был только «королевский привилей» от Владислава, не утвержденный сеймом, а потому недействительный. И суд самым законным образом признал владельцем Суботова Чигиринского старосту Конецпольского. Так что, очень похоже, Чаплинский попросту выполнял роль «судебного исполнителя». Сожительницу Хмельницкого Елену Чаплинский и правда увез – но тут же обвенчался с ней по всем правилам. Елена, похоже, была ничуть не против, вполне вероятно, что ей надоело слушать обещания Хмельницкого непременно на ней жениться, но только, понятно, после смерти законной супруги – а она болела, болела, но умирать не торопилась. Одним словом, у Хмельницкого, получается, не могло быть столь уж страшной обиды на поляков.

Как бы там ни было, до самого сражения под Берестечком (1651) Хмельницкий воевал (напоминаю, все время подписываясь «королевским» гетманом) не под каким-нибудь «козацким стягом», а под пожалованным королем знаменем – белый орел на красном полотнище.

Работает на эту версию и хорошо известное, со всех других точек зрения вопиюще нелогичное, непонятное поведение гетмана во время «варшавского стояния». Хмельницкий тогда пришел под Варшаву с сильным войском. Только что умер король Владислав, шляхта была всецело поглощена выборами нового; никакого войска, способного казакам противостоять, попросту не имелось. Были серьезнейшие шансы ударить на Варшаву и пойти дальше. Однако гетман долго протоптался на месте, ровным счетом ничего не предприняв. Нельзя исключать, что после смерти Владислава, своей единственной «агентурной связи», Хмельницкий попросту не знал, что ему в новых условиях делать… Вместо удара по Варшаве он отправил послов на сейм, требуя сделать королем брата покойного Владислава Яна Казимира. Так и произошло. В скобках замечу: решение было крайне недальновидное, именно Ян Казимир чуть позже нанесет Хмельницкому страшное поражение…

Версия «тайного королевского агента» не столь уж неправдоподобна – чуть позже подобное предприятие устроил столь же бесправный шведский король Густав-Адольф: с помощью своей агентуры разжег крестьянские мятежи, якобы для их усмирения попросил у парламента (которому и принадлежала вся власть) серьезное войско, но на мятежников не пошел, а военной силой осадил парламент, укоротил и его, и дворянство, вольничавшее прямо-таки на польский манер, стал настоящим властвующим монархом…

Как бы там ни было, после смерти Владислава последние три года перед Переяславской радой, в 1654 году утвердившие присоединение Гетманщины к России, Хмельницкого преследовала череда катастрофических неудач. В 1651 году войска Яна Казимира нанесли гетману страшное поражение, стоившее казакам 30 тысяч убитыми. Крымских татар на сей раз с гетманом не было… По итогам битвы Хмельницкий заключил невыгоднейший для себя Белоцерковский договор, согласно которому Гетманщина «ужималась» до размеров невеликого Киевского воеводства, а казачий «реестр» одним махом сокращался вдвое. Притом польский сейм этот договор не ратифицировал, считая, что и этого для гетмана «слишком много»… Поляки продолжали напирать.

Хмельницкому удалось женить старшего сына Тимоша на дочери молдавского господаря Лупола – и, по некоторым данным, гетман стал втихомолку планировать свержение Лупола с передачей престола Тимошу. Однако в Молдавию привычным образом нагрянули поляки, и во время осады одной из крепостей Тимош был убит случайным ядром. Все планы полетели к черту.

Видимо, уже из чистого отчаяния Хмельницкий (о чем как-то забыли) принес вассальную присягу турецкому султану, явно надеясь, что тот и поможет против поляков, и утихомирит крымского хана, чьи отряды постоянно ходили в набеги на Гетманщину.

И тут ничего не вышло. Против поляков султан не помог, и ляхи нацеливались полностью «аннулировать» Гетманщину, а крымские бандюганы по ней разъезжали, как у себя дома…

Вот тогда-то Хмельницкий, в самом что ни на есть безвыходном положении, «предложился» Москве. Он уже пытался проделать то же самое еще в 1648 году, но тогда царю, поглощенному более серьезными заботами, было не до гетмана.

Теперь руки дошли. Земский собор, ознакомившись с челобитными Хмельницкого, обсудив все вдумчиво, постановил: «А о гетмане о Богдане Хмельницком и о всем войске Запорожском бояре и думные люди приговорили, чтоб Великий государь и Великий князь Алексей Михайлович всея Руси изволил того гетмана Богдана Хмельницкого и все Войско Запорожское с городами их и с землями принять под свою государскую высокую руку».

Обратите внимание на формулировку. Дело в том, что «самостийники» давно уже сочинили очередную сказочку о некоем «равноправном союзе двух государств, русского и украинского». Якобы Хмельницкий не просто переходил в русское подданство, а как Высокая Договаривающаяся Сторона заключал договор о создании некоей «федерации».

Вот только не сохранилось ни клочка бумаги о «федерации». Достаточно взглянуть на карту, сопоставить размеры России и Гетманщины, чтобы понять: какая тут федерация…

Наоборот, прекрасно сохранилось послание Хмельницкого в Москву: «…мы, Богдан Хмельницкий, гетман Войска Запорожского, и все Войско Запорожское за милость неизреченную вашему царскому величеству паки и паки до лица земли низко челом бьем». При «федерации» подобных грамоток не пишут…

И Хмельницкий стал официально подписываться уже иначе: «Гетман Малороссийского войска Запорожского Его Царской Милости». Собственно говоря, этот титул политической обстановке не соответствовал. Это в Гетманщине присягали царю: сначала в отвоеванном к тому времени у поляков Киеве, Чернигове, Нежине и других крупных городах, потом по городкам, местечкам и селам. Буквально все тогдашние гетманские летописцы («Летопись Самовидца», «Летопись Грабинки», «Летопись Самойло Величко») сообщают, что присяга приносилась народом в редкостном единодушии и великой радости: «И бысть радость великая в народе». Запорожцы же присягать царю отказались категорически, заявив, что они люди испокон веков вольные, таковыми и останутся. Однако на это махнули рукой и царь, и гетман. Хмельницкий писал в Москву так: «Запорожские казаки люди малые, и то из войска переменные, и тех в дело почитать нечего». Нужно, одним словом, их попросту игнорировать как ничтожно малую арифметическую величину. И запорожцы остались вольными, но Хмельницкий, как и его преемники, именовались «гетманами Войска Запорожского».

Больше всех негодовал даже не польский король, а турецкий султан, которому, как уже говорилось, несколькими годами ранее Хмельницкий присягнул на верность. Гетман об этом факте как-то забыл сообщить московским боярам, должно быть, не желая грузить их излишними политическими хитросплетениями – а, впрочем, теперь уже присяга султану не имела ни малейшего значения и ни на что уже не могла повлиять…

Стоит обязательно упомянуть, что в московском к гетману посольстве не было ни единого переводчика. Они были попросту ни к чему. Никакого непонятного бы русским «украинского языка» не существовало, и обе стороны прекрасно обходились без всяких толмачей…

Через три года, в 1657 году, Хмельницкий умер – и сразу же завязалась прямо-таки детективная история. Российский «Настольный словарь для справок по всем отраслям знания» 1864 года издания безапелляционно заявляет: «Турецкий султан, досадуя на усиление России, подослал к Хмельницкому агента и отравил его».

Действительно, ходили такие россказни – якобы какой-то польский шляхтич из хорошей фамилии, приехав сватать дочь Хмельницкого, за столом коварно подлил будущему тестю водки с медленно действующим ядом. Правда, некий «украинский историк» сваливает вину не на Турцию, а на Польшу. О чем русский историк Костомаров писал так: «Едва ли справедливо это сказание, и вероятнее оно принадлежит к тем легендарным подозрениям, которые во все времена и везде сопровождали преждевременную смерть знаменитых людей, долженствующих по своему политическому положению иметь много врагов». И уточняет: обе дочери Хмельницкого к тому времени давным-давно были замужем.

Однако… Русский историк Костомаров, как уже говорилось, потомок малороссийской шляхты, в молодости заигрывавший с нарождавшимися самостийниками (о чем позже) и явно страдавший легкой формой русофобии (что ему ничуть не помешало в ученой карьере), сразу же после вышеприведенных слов пишет… Стоит, несмотря на обширность, привести этот абзац целиком: «Гораздо вероятнее, что медленно убивающий яд, низводивший Богдана в могилу, принесен был ему не из Польши, а из Москвы: то была московская политика, ломавшая все его широкие планы уничтожения Речи Посполитой, единения и возрастания Руси, ломавшая их в такое время, когда они скорее, чем когда-либо, могли осуществиться. Хмельницкий прозревал в даль времен, как показывают многие его речи. Он видел, что Москва более, чем все другие соседи, испортит начатое им дело и оставит русский народ надолго под игом католичества и панства. Кроме того, грубое обращение московских людей с малоруссами, на которое отовсюду приносили к нему жалобы, недоверие к нему московских начальных людей, недопущение украинских комиссаров к совещаниям меж Польшей и Москвой о судьбе русского народа, неудовольствие против Москвы митрополита и значительного православного духовенства – все показывало ему, что соединение Южной Руси (все-таки Руси! – А. Б.) с Московским Государством не может совершиться без раздоров и потрясений».

Каково? Это было напечатано в России, в труде «Богдан Хмельницкий» и никаких последствий для автора не повлекло… В очередной раз, изволите ли видеть, «коварные москали» устроили очередную пакость… Как и в поминавшейся истории с набегом Адашева, когда Костомаров на чем свет стоит поносил Ивана Грозного за «тупость», он и сейчас писал самые дурные фантазии. В те времена у России попросту не хватило бы сил для «уничтожения Речи Посполитой», такая возможность появится лишь сто с лишним лет спустя. А естественная смерть пожилого гетмана представляется гораздо более вероятной.

И после нее началось… Ни Польша, ни Турция не смирились с Переяславской радой – и начались долгие войны меж ними и Россией, к которым позже подключились и шведы. Преемники Хмельницкого вдобавок начали вести собственные игры, по старой привычке лавируя меж Москвой, Варшавой, Стамбулом и Бахчисараем. Начинался Великий Бардак…

На Правобережье Днепра поляки поставили своего гетмана – и «правобережные» тут же принялись воевать с «левобережными». Иные крупные персоны с Левобережья то сохраняли верность Москве, то выступали против нее на стороне поляков или крымских татар. Очередные претенденты на «левобережную» гетманскую булаву были то промосковскими, то совсем наоборот – и в силу давних национальных традиций упоенно резались друг с другом. Гетман Брюховецкий (именно во время его выборов разбушевавшийся «электорат» пришлось разгонять ручными гранатами) поднял мятеж против царя, но его разбил «параллельный» гетман Дорошенко и приказал тут же прикончить. Отнюдь не из преданности Москве – он-то как раз присягал турецкому султану. Правда, потом он покаялся перед Москвой, был прощен и, «выйдя в отставку», дни закончил в Москве с немалыми земельными и денежными пожалованиями. Гораздо меньше повезло гетману Многогрешному – собственные полковники, державшие «высокую государеву руку», его обвинили в измене царю, заковали в кандалы и отправили в Россию. А там уж бывшего гетмана сослали в Сибирь – но не на каторгу, а дали какую-то должностишку.

Пробовал было порулить сын Хмельницкого Юрий-Юрась, но не обладал ни талантами отца, ни дипломатической ловкостью. Какое-то время он бездарно и неуклюже метался между четырьмя заинтересованными державами, надоел всем, казачью поддержку потерял, и, в конце концов, турки его, как личность жалкую и никчемную, которая только путается под ногами серьезных людей, бесцеремонно удавили где-то на берегу Дуная, предлога ради обвинив в убийстве какой-то еврейки (хотя, в общем, османам были как-то несвойственны как борьба с антисемитизмом, так и антисемитизм). Но кто бы разбирался? Удавили и удавили, дело, в принципе, житейское…

Вольготнее всех посреди этого бардака чувствовали себя запорожцы, для которых открылась великолепная возможность грабить всех подряд, что они старательно и творили, в удобный момент то делая набеги на крымские владения, то выступая против московских войск, то по старой казачьей привычке вторгаясь в Молдавию. Ну и, конечно, крымские татары пользовались общей неразберихой на всю катушку…

Этот период войны всех против всех, длившийся более четверти века, в дореволюционной русской историографии получил название «Руина» – по заголовку рукописи архимандрита Батуринского монастыря, очевидца событий. Ученый монах компанию гетманов, за одним-единственным исключением, характеризует крайне нелицеприятно:

«Выговский Иван – клятвонарушение (московскому царю. – А. Б.), братоубийство, привод татар на уничтожение народа Малороссийского, продажа Руси католикам и ляхам, сребролюбец велий.

Хмельницкий Юрий: клятвопреступник трижды, христопродавец веры и народа ляхам и бусурманам; привод татар.

Дорошенко Петр – мздоимец, лихоимец, клятвопреступник, виновник братоубийства и мук народных, от татар претерпленных, слуга бусурманский.

Тереря Павел – сребролюбец, клятвопреступник и холоп добровольный ляшский. Подстрекатель Ю. Хмельницкого на измену.

Многогрешный Дамиан – раб лукавый, двоедушный, к предательству склонный, благовременно разоблаченный и кару возмездия понесший.

Самойлович Иван – муж благочестивый, веры греческой, православной и народу русскому привержен».

Тот еще гадюшник. Тем более, что данные архимандритом неприглядные характеристики подтверждаются массой исторических фактов и записками других свидетелей событий.

Во что превратилось после Руины Правобережье, описал еще один очевидец событий, летописец с Левобережья Самойло Величко: «Видел я многие города и замки безлюдные, опустелые, валы высокие, как горы, насыпанные трудами рук человеческих; видел развалины стен, приплюснутые к земле, покрытые плесенью, обросшие бурьяном, где гнездились гады и черви (змеи. – А. Б.); видел покинутые впусте привольные украинско-малороссийские поля, раскидистые долины, прекрасные рощи и дубравы, обширные сады, реки, пруды; озера, заросшие мхом, тростником и сорною травою; видел на разных местах и множество костей человеческих, которым было покровом одно небо…»

На Левобережье обстояло немногим лучше…

Понемногу хаос улегся, войны кончились. По «вечному» миру меж Россией и Речью Посполитой (1668) за Россией оставались Левобережье и Киев – который, кстати, московский царь попросту купил у польского короля за 200 тысяч злотых и присоединил к Гетманщине (как впоследствии Петр I законнейшим образом купил Прибалтику у шведов за гораздо большую сумму).

Войско Запорожское полной свободы лишилось, став вассально зависимым от России, и в отношения меж Москвой и Сечью польский король обязывался более не вмешиваться. Подолье отошло к Турции.

В общем, наступил пусть худой, но мир. Правда, он, как сплошь и рядом случалось по всей Европе, «вечным» не стал. Вечность уместилась в пятнадцать лет – после чего вспыхнула русско-турецкая война, сейчас совершенно забытая, а зря – она принесла серьезные победы русскому оружию.

Все эти пятнадцать лет гетманом оставался поминавшийся в «Руине» Иван Самойлович. Надо сказать, что архимандрит-летописец по каким-то своим чисто человеческим причинам ему изрядно польстил. Верность присяге московскому царю Самойлович все эти годы, надо отдать ему должное, хранил старательно. Его приверженность православию тоже под сомнение не ставится. Однако с «благочестием» обстоит гораздо хуже. Гетман печально прославился множеством отнюдь не благочестивых поступков: был крайне корыстолюбив, раздавал должности за хорошие деньги, раздавал села и деревеньки в полное и потомственное владение «старшине» – как легко догадаться, родственникам и верным сторонникам. Ну а те обращались со своими пока что не закрепощенными полностью, но «подвладными» крестьянами немногим лучше, чем польские паны по ту сторону Днепра. И планомерно ущемлял, как мог, права «низовых» казаков. Даже фанатичный теоретик самостийности профессор Грушевский (о котором мы подробнее поговорим позже) вынужден был признать: несмотря на привычку изображать помянутых в «Руине» гетманов чуть ли не ангелами Божиими, зная всеобщее недовольство и недоверие к себе, Самойлович для охраны собственной персоны завел особые полки на манер личной охраны, именовавшиеся «сердюками» или «компанейцами» и состоявшие в основном из иностранных наемников – так оно было надежнее. И вдобавок периодически просил у Москвы расквартировать в Гетманщине стрельцов, да поболее, поболее…

Как сплошь и рядом в таких случаях бывает, понемногу среди старшины образовалось немалое число недовольных (т. е. обделенных материальными благами), которые втихомолку только и ждали оказии, чтобы подложить пану гетману изрядную свинью, а помянутые материальные ценности разделить более справедливо – то есть чтобы и им немало досталось.

Оказия, в конце концов, представилась. Самойлович получил удар с самой неожиданной стороны. Но чтобы рассказать об этом, нам придется отвлечься от украинских дел (благо там еще долго не будет происходить ничего интересного) и вернуться к предыдущей главе. Речь пойдет уже не о русских набегах на Крым, а о самой настоящей войне…

Глава пятая (окончание)

Ответный удар-2

В конце XVII века, в последние его десятилетия, грозная некогда турецкая армия ощутимо ослабла. Причины прекрасно известны: «разложение» янычаров, янычарского оджака (т. е. корпуса).

В первые столетия существования корпуса янычары (сплошь обращенные в ислам христианские мальчики, отменно выученные военному делу) были фанатичными и жестокими профессионалами. Профессионализм был доведен до всех мыслимых пределов. Все свободное время отдавалось военным тренировкам. Жить янычарам разрешалось исключительно в казармах. Запрещалось как жениться, так и заниматься каким-либо ремеслом. При этом, стоит подчеркнуть, относились к ним не как к каким-то людям второго сорта, а именно как к военной элите.

Некоторые военные историки считают этот «спецназ» лучшими солдатами тогдашнего мира. В чем, быть может, правы. Ничего подобного янычарам тогда не знал ни христианский мир, ни единоверцы-соперники Турции. Аналогов этой «бешеной рати» просто не существует.

Их число росло и росло, достигая едва ли не половины турецкой армии. Султан Сулейман Великолепный за сорок шесть лет своего правления (1520–1566) провел тринадцать успешных военных кампаний, из них десять – в Европе. И всем победам был обязан янычарам.

Однако понемногу прежняя система набора и подготовки янычар ушла в прошлое. Не стало знаменитой системы «девширме» – когда в подвластных султану христианских областях набирали регулярно определенное количество христианских мальчиков, тщательно изучали их характер и способности, и тех, кто оказывался более всего пригодным именно к военному делу, определяли в янычары.

Теперь в янычарский оджак стали в массовом порядке принимать коренных турок – выходцев из деревни, мелких торговцев, ремесленников. Но в первую очередь – детей самих янычар. Вот именно, детей. Со временем янычары получили право и жениться, и жить не в казарме, а в собственном доме, в любой момент могли уйти в отставку без всякого труда и заняться любым ремеслом.

Первыми двумя привилегиями янычары пользовались массово и охотно, а вот желающих выходить в отставку практически не было. Поскольку исчезла прежняя система каждодневной многочасовой учебы, военной подготовке уделялось очень мало внимания и времени. А жалованье было весьма приличное. Естественно, никто не стремился покидать столь легкую, безопасную и доходную службу. Наоборот, стремились пристроить на нее в первую очередь собственных сыновей.

Прежние железные бойцы теперь старались при всяком удобном случае увильнуть от участия в военных действиях. Или ввести систему, по которой пойти-то они на войну пойдут, но в боях или при осадах имеют право находиться на «передке» не более сорока дней (что имело место и во время осады Азова). Одним словом, уже в начале XVII века вместо прежних элитных войск незаметно сформировалась каста – многочисленная, ленивая, горластая, готовая перегрызть глотку любому, кто попытается посягнуть на ее немаленькие привилегии. Как уже говорилось, пышным цветом расцвели янычарские мятежи, когда свергали и султанов. Естественно, это никогда не было самодеятельностью оджака – из-за кулис янычарами управляли противоборствующие группировки турецкой знати. Но янычары были не в обиде, наоборот, им такое положение вещей страшно нравилось, потому что очередной мятеж всякий раз щедро проплачивался заинтересованными лицами. Оставалось лишь, подобно разборчивой невесте, высматривать тех, кто заплатит подороже.

Одним словом, боеспособность турецкого войска стала падать. Турция была уже не та. Что было наглядно доказано в 1683 году, когда турки предприняли последнюю, как оказалось, попытку продвинуться далее в Европу и осадили Вену. Страшное поражение им нанес польский король Ян Собеский, с армией, состоявшей в основном из славян: жителей Речи Посполитой, казаков, чехов, разве что имелось еще некоторое количество немцев.

Турция была уже не та… И в 1683 году поляки начинают с ней войну, отбив несколько своих городов. А там подключается и Россия, где по малолетству царей Ивана и Петра правительницей стала царевна Софья. Готовится крупная военная экспедиция в Крым – с целью уже не набега, а полного покорения.

Во-первых, смелости русским придают итоги успешно закончившейся русско-турецкой войны 1676–1681 годов. Протурецкий гетман Дорошенко (с Правобережья) переправился через Днепр и захватил гетманскую столицу Чигирин, надеясь с помощью турок захватить и все Левобережье. Русское войско воеводы князя Ромодановского и казачьи отряды гетмана Самойловича выступили в поход, осадили Чигирин и, в конце концов, взяли. Потом в ходе так называемых Чигиринских походов схватились уже непосредственно с турками и разгромили войска великого везира Кара-Мустафы. В завершение, в 1681 году, успешно отразили крупный набег крымских татар. Это была победа. Турки вынуждены были подписать мирный Бахчисарайский договор, по которому окончательно признавали воссоединение Левобережья с Россией, ручались больше против Левобережья не воевать, а также удерживать крымского хана от новых набегов на русские земли.

Во-вторых, в договоре о «вечном мире» меж Россией и Речью Посполитой имелась еще и «секретная» статья, по которой русские были обязаны воевать против турок, пока поляки не вернут себе Каменец. Нельзя сказать, чтобы русских она особенно удручала, наоборот, предоставляла удобный случай разделаться с Крымом. Поскольку общей границы у России с Турцией не было и ближайшие турки имелись как раз в Крыму…

Повод для войны искать долго не пришлось – он подвернулся сам благодаря бесшабашности крымских татар, сплошь и рядом «не обращавших внимания на какие-то там договоры, подписанные султанами с соседями». В 1686 году они устроили очередной набег на южные границы Гетманщины – что с юридической точки зрения было прямым нарушением Бахчисарайского договора. В Москве известие о набеге было встречено с радостью, решено было собрать войско не менее чем в сто тысяч человек – речь, повторяю, шла не о набеге, а о полном покорении Крыма. В составе войска было конное дворянское ополчение, 40 тысяч стрельцов и 20 тысяч солдат «иноземного строя» – то есть полков, вооруженных и организованных на европейский манер и выученных европейскими офицерами еще при царе Алексее Михайловиче, к которым должны были присоединиться 50 тысяч казаков под командованием гетмана Самойловича.

Во главе войска был поставлен князь Василий Васильевич Голицын, первый министр, фаворит (и любовник) царевны Софьи. Личность во многих отношениях незаурядная: один из образованнейших людей России того времени, книжник, знаток иностранных языков, к тому же всерьез составлявший проект освобождения крестьян из крепостной зависимости. Обладавший к тому же военной подготовкой и военным опытом: служил в свое время в одном из полков «иноземного строя», участвовал в Чигиринских походах, потом занимал высокие государственные должности.

Войско из разных мест двинулось к месту общего сбора. Увы, во всей красе себя проявило русское разгильдяйство. Многими тысячами счислялось количество «нетчиков» – не дезертиров, собственно говоря, а попросту раздолбаев, вовремя не явившихся на службу, тащившихся не спеша. Один пример: на смотру в Москве в солдатском полку генерала Патрика Гордона насчитали 894 человека, а к реке Ахтырке пришло только 789. Еще одной печальной чертой стало отсутствие дисциплины в отдельных частях, особенно разболтался Большой полк – то самое дворянское ополчение числом в три с половиной тысячи человек. Даже всемогущий и отнюдь не мягкий Голицын с превеликим трудом с ними справился.

Целых два месяца ушло на распределение людей по полкам, ожидание «нетчиков» и продвижение к главному месту сбора всех сил – речке Мерло, левому притоку Ворсклы. В начале мая 1687 года войско Голицына наконец двинулось в поход – медленно, с большими предосторожностями, хотя о татарах не было пока ни слуху ни духу. Шли огромным четырехугольником, более версты по фронту и две версты в ширину: в середине – пехота, по бокам – обоз из 20 тысяч повозок и конница, занятая боевым охранением и разведкой. На реке Самаре к Голицыну присоединился гетман Самойлович.

13 (а ведь несчастливое все же число!) июня, когда войско подошло к Крымской степи, вдруг выяснилось, что степь впереди горит на огромном протяжении. Вместо травы повсюду, куда ни глянь, лежал толстый слой золы. Траву определенно подожгли (более ста лет назад именно так и поступили почти в тех же местах русские, чтобы остановить очередной крымский набег – и остановили, татары, которым нечем стало кормить коней, повернули назад). Теперь та же напасть приключилась с Голицыным. Поначалу он продолжал движение, сделал еще три дневных перехода, но, когда до Перекопа оставалось не так уж много, всего двести верст, вынужден был остановиться. Ослабевшие лошади не могли тащить пушки и падали, то же происходило и с быками – основной обозной тягловой силой. После военного совета решено было, что придется поворачивать назад, другого выхода попросту нет…

И войско поспешно двинулось назад. Правда, никто не упрекал за столь бесславный исход – наоборот. Как случалось не только в те годы и не только в России, поступили совсем наоборот. Правительница Софья торжественно объявила народу, что князь Голицын и его отважная рать совершила много славных подвигов, храбро сражаясь с «басурманами». На берегу Мерло возвращавшихся встретил боярин Шереметев с «царским милостивым словом» за «успешный» поход и наградами для Голицына и воевод…

Конечно, поражением это называть никак нельзя: ни по дороге в Крым, ни на пути назад не было ни единого сражения, вообще ни один татарин не показался даже на горизонте. Просто-напросто серьезнейшая неудача – от чего не легче…

Пострадавшим, вообще «крайним», оказался гетман Самойлович. К тому времени против него составился серьезный заговор, во главе которого стояли люди немаленькие: генеральный писарь Кочубей (второе после гетмана лицо в тогдашней иерархии) и генеральный есаул Мазепа (тот самый, командовавший тогда наемными полками личной охраны гетмана). Они с кучкой чинов пониже уже составили обширный донос на гетмана – а теперь, услышав о неудачном походе и причине его срыва, радостно добавили еще одно обвинение: степь-де подожгли не татары, а казаки гетмана по тайному соглашению с крымским ханом…

Донос отправился в Москву – отнюдь не анонимный, подписанный честь по чести. Первой стояла подпись Кочубея. Мазепе по его положению вполне можно было подписаться вторым, но его автограф скромненько притулился где-то посередине.

Кое-кто из военачальников доносу этому верил всерьез, полагая, что казакам невыгодно покорение Крыма, еще более усилившее бы влияние на них Москвы. Однако далеко не все: Патрик Гордон в своих дневниках Самойловича не обвинял, говоря об «измене» лишь как о слухе, а Франц Лефорт вообще не верил в виновность гетмана. Вполне возможно, не особенно верили этому обвинению царевна Софья, Голицын и тогдашняя «верхушка». Однако вера верой, но есть еще и высшие государственные интересы. Как не раз случалось в других странах и в другие времена, гораздо выгоднее было считать, будто дело сорвалось из-за неожиданной «измены в рядах». Благо и конкретный «изменник» имелся под рукой, и люди против него высказались солидные…

Одним словом, Самойловича сместили и со всем семейством отправили в Сибирь… Его место в результате стараний употребившей все свое влияние Москвы занял Иван Мазепа, с которым потом России еще пришлось наплакаться. Тогда же поползли слухи, что все получилось оттого, что Мазепа «поклонился» Голицыну бочонком с десятью тысячами червонцев. Доказательств нет никаких. Вообще-то подобное ничуть не противоречило вольным нравам века, это когда подобные подарочки были в большом ходу. Достоверно известно, что впоследствии Мазепа (о чем речь впереди) не раз делал русским вельможам, а то и самому царю немалые «подарки». С другой – во мздоимстве Голицын вроде бы не замечен. Как бы там ни было, истину установить уже невозможно.

Почти два года спустя, ранней весной 1689 года Голицын выступил во второй крымский поход – в составе опять-таки нешуточной армии из 80 тысяч рейтаров (всадников) и солдат полков «иноземного строя», 32 тысяч стрельцов, гетманских казаков. При нем было 350 пушек. Шли тем же порядком, что и в прошлый раз.

В отличие от прошлого похода навстречу Голицыну с немалыми силами выступил ханский сын Нуреддин-Калга. Первая атака ограничилась перестрелкой с небольшими потерями у обеих сторон. Но назавтра татары вернулись, и началось трехдневное сражение, закончившееся жестоким поражением татар. Двум конным гетманским полкам татары нанесли большой урон – но всякий раз нападения отбивала русская артиллерия. В конце концов, татары отступили. Голицын потерял 1220 человек убитыми, крымчаки – гораздо больше. Ободренный Голицын пошел вперед, но у самого Перекопа натолкнулся на 50-тысячное татарское войско под командованием самого хана, к которому присоединился и Нуреддин. Русских атаковали со всех сторон, но все атаки Голицын отбил артиллерийским огнем, подошел к Перекопу на пушечный выстрел – и остановился, не решившись с ходу идти на штурм. Нерешительность оказалась роковой. Войско двое суток оставалось без воды, при недостатке хлеба, еще несколько дней – и обоз с пушками пришлось бы бросить, потому что лошади стали дохнуть. Военачальники Голицына единодушно заявили: «Служить и кровь свою пролить готовы; только от безводья и бесхлебья изнужились, промышлять под Перекопом нельзя, и отступить бы прочь».

Решив сделать хорошую мину при плохой игре, Голицын начал с ханом переговоры о мире, надеясь, что хан побоится русского вторжения в Крым: князь надеялся добиться от хана, чтобы тот прекратил набеги на Польшу и южнорусские рубежи, не брал дани и освободил всех русских пленников. Хан, прекрасно понимавший, в каком положении находится русская армия, переговоры затягивал, ожидая, пока «гяурам» станет еще хуже, на требования Голицына категорически не соглашался, зато сам требовал 200 тысяч рублей недоплаченной Россией дани.

Пришлось отступить. Как и в прошлый раз, на реке Мерло Голицына встретил посланец с «царским милостивым словом». Софья писала Голицыну: «За столь славные во всем свете победы мы тебя жалуем милостиво и премилостиво и паки премилостиво похваляєм». Богатые «подарки» дождем пролились не только на Голицына и воевод, но и на всех офицеров с нижними чинами. Народу вновь было объявлено об очередной славной победе.

Вообще-то, в отличие от прошлого раза, когда обошлось без единого выстрела, теперь были кое-какие основания говорить о победах русского оружия – в нескольких сражениях русские войска выиграли, понеся гораздо меньшие, чем противник, потери. Но и тем «триумфом», о котором кричала официальная пропаганда, поход считать не следовало. Главная цель – ворваться в Крым и разбить татар наголову – так и не была достигнута.

Крымские походы прекратились почти на пятьдесят лет. Когда Петр I взял власть, Голицына обвинили в том числе и в неудачных крымских походах (хотя главная причина царской немилости была, конечно же, в близости Голицына к ненавидимой царем Софье). В августе того же 1689 года князя отправили в ссылку, где он и умер в 1714 году. Вполне возможно, он не был так уж и виноват. «Всему свое время, и время всякой вещи под небом», – говорил Экклезиаст. Время вступать в Крым еще определенно не пришло, требовались другие люди и другая обстановка.

А на Левобережье прочно утвердился гетман Мазепа. Его просто невозможно обойти самым пристальным вниманием в ходе нашего повествования – оттого, что в ставшей независимой Украине означенную персону всячески поднимают на щит как идейного борца за независимость Украины. Что исторической правде соответствует мало. В общем, не соответствует вообще…

Итак, Иван (часто именовавшийся еще и Яном) Мазепа. Происхождением из мелкопоместной «русской шляхты» Левобережья, получил в Европе прекрасное образование, по отзывам современников, свободно владел латинским, немецким, польским. Завзятый книжник. Человек, не стоит и отрицать, незаурядный, неплохой дипломат. Однако все эти качества еще не означают автоматически, что их обладатель непременно будет честным и благородным. Классический пример: любимым писателем Генриха Гиммлера был Жюль Верн, певец как раз честных и благородных героев, но эсэсовского палача любимые книги ничуть не изменили в лучшую сторону…

Уже в двадцать лет Мазепа некими неисповедимыми путями попал ко двору короля Яна Казимира, где получил звание «покоевого» – невысокий чин, но все же придворный. Я не выяснял точно, в чем заключались при дворе обязанности «покоевого», но это, скорее всего, один из множества постов, на котором особенно не перетрудишься (таких хватало при любом дворе). Однако на протяжении последующих нескольких лет пан Ян Мазепа занимался гораздо более серьезными делами, требовавшими не просто трудов, а немалого ума, притворства и хитрости. Вел щекотливые и тайные переговоры, какие обычным дипломатам сплошь и рядом не доверяют, меж королевским двором, гетманами Левобережья и крымским ханом (а возможно, и с турками, потому что где хан, там и турки). Вроде бы выстраивалась неплохая придворная карьера…

Однако все вдруг резко меняется – первый крутой поворот в жизни Мазепы, а всего их будет три… Мазепа вдруг навсегда покидает королевский двор и уезжает в Гетманщину. Вряд ли по собственному желанию – учитывая честолюбие Мазепы.

Что произошло, историкам так и осталось неизвестным. Авторы, настроенные к Мазепе вовсе уж недружелюбно, охотно пересказывают имевшую в те времена большое хождение побасенку: якобы Мазепа завел пылкий роман с супругой знатного и влиятельного пана, а тот, прихватив парочку в постели, велел привязать любовничка голым к коню, вымазать дегтем, обсыпать перьями и пустить коней в чисто поле. Естественно, после такого позора ко двору было возвращаться никак нельзя.

Вообще-то достоверно известно, что Мазепа, весьма недурной собой краснобай, пользовался большим успехом у доступных придворных красоток. Однако объективности ради следует уточнить, не вдаваясь в детали, что эта история противоречит хронологии событий, а потому, скорее всего, пущена в оборот недоброжелателями Мазепы при дворе.

Плохо верится и в другое объяснение столь внезапного отъезда Мазепы на родину, на сей раз возвышенно-романтическое: якобы в сердце Мазепы вдруг вспыхнул огонь украинского патриотизма, с неодолимой силой погнавший его прочь от «чортовых ляхов». Не тот персонаж, знаете ли…

Вероятнее всего, случилась старая как мир история: спесивые польские паны-придворные относились к «русской шляхте» как к людям второго сорта. И, недовольные тем, что какой-то «козак» делает успешную карьеру при короле, постарались нахала выдавить. Вот это гораздо больше похоже на правду, нежели байки о незадачливом любовнике или мистическом зове родины…

Служение Отечеству заключалось для Мазепы в том, что он поступил на службу к тому самому «турецкоподданному» гетману Петру Дорошенко, чье войско, по словам современника, было не что иное, как «великая разбойничья шайка». Несмотря на свою скверную репутацию, Дорошенко поддерживал самые тесные дипломатические отношения и с Левобережьем, и с крымскими ханами, и с Запорожской Сечью. Вот тут как нельзя более к месту оказался прежний опыт Мазепы – и он в качестве личного гетманского посланца вновь занялся оставшимися тайными для историков делами, все теми же миссиями, которые «официальным» дипломатам не поручают. А попутно дослужился ни много ни мало до начальника гвардии гетмана – такой пост всегда и везде отдают человеку, которому полностью доверяют.

Потом случилась еще одна загадка, которую уже никогда не удастся объяснить…

Мазепа отправился послом к крымскому хану с охраной из татар и полонянками с Левобережья – своеобразным живым подарком Дорошенко своему сюзерену. По дороге на эту компанию налетела и взяла всех в плен ватага атамана Сирко, одного из многочисленных в тех местах «полевых командиров», чаще всего никому не подчинявшихся.

Сирко, как многие, особой моральной щепетильностью не страдал и при нужде вступал в любые союзы. За одним-единственным исключением. У атамана все же имелся железный принцип, который он свято соблюдал: Сирко люто ненавидел как крымских татар, так и их украинских «союзников», и никто из них живым от него не уходил. Никто.

Однако Мазепа, которому полагалось бы расстаться с головой, остался цел и невредим, не то что казнен или пытан, но даже не побит. Внятного объяснения этому историки не придумали до сих пор. Иные за неимением лучшего пишут, что Мазепа с его опытом дипломатии и тайной службы попросту «очаровал» неотесанного степного «лыцаря». Как бравый гусарский поручик – юную гимназистку. Вот так вот взял и очаровал…

В общем, кончилось все тем, что Сирко отправил Мазепу на Левобережье, к тамошнему гетману Самойловичу, а тот, в свою очередь, переправил интересного пленника в Москву, чьим врагом Дорошенко заслуженно считался.

И снова все каким-то чудесным образом обошлось. Не то что плаха или Сибирь – даже кнутом ни разу не погладили, иначе об этом непременно сохранились бы сведения. Наоборот, долго шли вполне дружеские беседы то ли за чайком, то ли за водочкой. Мазепа, в конце концов, удостоился даже аудиенции у царя Алексея Михайловича, получил «государево жалование» и был отпущен на службу… к гетману Самойловичу – как человек свой и полезный, за которого Москва ручается.

Лично я вижу одно-единственное объяснение: человечка примитивно перевербовали. Русская разведка уже в те времена работала неплохо и имела за плечами опыт в несколько столетий. Мазепа должен был слить интереснейшие секреты польско-гетманско-крымско-турецкой дипломатии, а знал он их предостаточно. Примеров в истории разведки масса.

У Самойловича Мазепа опять-таки сделал неплохую карьеру, дослужившись до генерального есаула, то есть командира «сердюков», наемных полков личной охраны гетмана. Капитан королевских мушкетеров, ага… А попутно занялся успешной коммерцией на широкую ногу: отправлял в Москву обозами немалые партии водки. Один немаловажный нюанс: в те времена в Московском государстве производство и торговля спиртным были личной царской монополией, так что по реалиям того времени подобная коммерция была бы невозможна без приличных «откатов» покровителям на самом верху. Водка, кстати, была скверная, дешевая сивуха, для приличия сдобренная ароматическими травами, – едва ли не тогдашний «технарик». Люди с достатком такого в рот не брали, но в кабаках для простого народа сивуха лилась рекой, так что коммерция процветала.

О доносе на Самойловича уже писалось. Став гетманом, Мазепа продолжал старательно заносить серьезные подарочки не только высшим московским сановникам, но и самому царю Петру. Даже точные цифры в архивах сохранились: Петру – 200 дукатов (дукат – солидная золотая монета того времени), вездесущему Меншикову, без которого не обходилась ни одна подобная «негоция», – тысячу и шесть больших серебряных бутылей, Головкину – тысячу дукатов, Шереметеву – 500 и серебряные сервизы, Шафирову – 500, Долгорукому – 500, секретарю посольского приказа Степанову – 100. Всем было хорошо. Настолько, что Мазепа с подачи московских покровителей самым официальным образом стал князем Священной Римской империи (во сколько это гетману обошлось, в точности неизвестно, но даром такие вещи никогда не делались).

За двадцать один год правления (1687–1708) гетман не приобрел народной любви, скорее наоборот. Как и его предшественники, щедро раздавал своим сторонникам (в потомственное, замечу, владение) земли, села и деревеньки, вместе не с крепостными пока, но «приписанными» к ним крестьянами. Мало того, «универсалом» 1701 года ввел обязательную еженедельную двухдневную барщину и для тех крестьян, что жили на собственной земле, юридически вольные, ни к кому из старшины не «приписанные».

Как, по-вашему, будет все это способствовать народной любви? Даже почитатель Мазепы профессор Грушевский (один из теоретиков самостийности) меланхолически признавал: «Разумеется, эта новая барщина страшно возбуждала крестьянство, у которого еще были свежи в памяти времена беспомещичьи, когда оно хозяйничало на вольной земле. Горькая обида поднималась в нем на старшину, которая так ловко и быстро сумела взять его в свое подчинение. Особым гневом дышали люди на гетмана Мазепу, подозревая, что он, шляхтич и «поляк», как его называли, старался завести на Украине польские панские порядки. С большим подозрением относился народ ко всем начинаниям его и старшины».

Такой вот парадокс: в Польше Мазепа считался «козаком», а на родине – «ляхом». И подозрения народные, кстати, были вовсе не беспочвенны – пройдет всего несколько десятилетий, и все подозрения сбудутся…

Грушевский, большой мастер фокусничать с реальной историей, все же пытался оправдать своего кумира тем, что Мазепа якобы был человек подневольный. Этакая марионетка, исправно выполнявшая тайные приказы москалей, по своему злодейскому обыкновению стремившихся уничтожить украинские вольности и всех закабалить. Одна незадача: в архивах Коллегии малороссийских дел сохранился указ Петра прямо противоположного содержания: гетману предписывалось «надзирать за малороссийскими помещиками, удерживать их от жестокости, поборов, работ излишних». Дело не в гуманности: попросту Москва еще не полностью контролировала Гетманщину и опасалась бунтов «черного народа»: давно известно, что простую крестьянскую косу опытный кузнец в два счета переделает в оружие. Повернуть лезвие вертикально к древку – и вот вам натуральная алебарда, по меркам того времени оружие серьезное, против которого штык как-то не пляшет…

Указ этот до широких масс не дошел, вообще не появился на свет: гетман его спрятал подальше, никому не показывая. И выпустил несколько «универсалов», которыми предписывал самым жестким образом прессовать тех крестьян, что противятся закабалению, а то и бегут в Россию: сажать по тюрьмам, бить кнутами нещадно, а то и вешать…

Двадцать лет Мазепа и в мыслях не держал отстаивать «украинские вольности», служил России верой и правдой. Ему и на московской службе жилось лучше некуда. Вместе с русскими полками гетманские казаки участвовали в южных походах, за что Мазепа, вторым после фельдмаршала Шереметьева, получил орден Андрея Первозванного (сам Петр – четвертым). Опять-таки в составе русской армии Мазепа воевал в Лифляндии, в Польше, подавлял восстание донского казачьего атамана Кондратия Булавина. И, разумеется, продолжал успешно торговать водкой – одно другому не мешает. За верную службу Петр осыпал гетмана подарками и пожалованиями: деньги, соболя, бархат, парча, драгоценности, семга и стерлядь из царской поварни, помянутый княжеский титул, наконец, данная в потомственное владение целая волость в России.

Одним словом, безупречный послужной список и твердое положение. Но это в России. На родине, в Гетманщине, все обстояло не так безоблачно. Пожалуй что, и не безоблачно вовсе. Понемногу закрепощаемый «черный народ» ни малейшей приязни к гетману не питал, а потому Мазепа по примеру Самойловича завел для охраны своей персоны наемных «сердюков» и «компанейцев» – сплошь и рядом из немцев, мадьяр, а то и поляков. Местных, казачьи полки, старался как можно чаще отослать воевать куда-нибудь подальше – казаки, хотя и люди свободные, тоже гетмана недолюбливали.

С «верхами» тоже обстояло не лучшим образом. Как поется в известной песне, «и пряников сладких всегда не хватало для всех». Часть обделенной старшины стала всерьез плести заговор против гетмана. Возглавлял его генеральный писарь (нечто вроде министра иностранных дел) Кочубей, у которого, как порой случается, общественное перепуталось с личным. 65-летний Мазепа загорелся самой пылкой страстью к дочери Кочубея, своей крестнице, юной красавице Мотре-Марии. Страсть была взаимной, Мотря даже сбежала из родительского дома и четыре дня прожила у Мазепы, явно не затем, чтобы слушать стихи, которых Мазепа ей написал немало. Когда она вернулась, Мазепа по всем правилам попросил у Кочубея ее руки. Кочубей решительно отказал. Поступок не вполне понятный – согласитесь, генеральный писарь из «обделенных» наверняка бы перешел в ближний круг. С одной стороны, Мотря была крестницей Мазепы, а по тогдашним правилам спать с крестницей было все равно что спать с родной дочерью. Но столь влиятельные персоны, как Мазепа и Кочубей, могли легко договориться с церковниками и «снять вопрос». Церковные иерархи – тоже люди… Тогда? Версия есть, но о ней чуть погодя.

Настал момент, когда заговорщики усмотрели серьезную возможность свалить гетмана. В Польше весело громыхала очередная смута, там появились сразу два претендента на престол, и каждый был по всем правилам избран своими сторонниками королем – саксонский курфюрст Август Сильный и польский магнат Станислав Лещинский. Оба эти персонажа ни малейшего вклада в историю не внесли. Август, правда, прозвище получил не зря: обладал нешуточной силой, гнул в трубку серебряные тарелки, кочергу завязывал узлом. Да вдобавок прославился прямо-таки запредельным даже по меркам легкомысленного XVIII века, как бы поделикатнее выразиться, кобеляжем. Историки насчитали у него триста внебрачных детей (возможно, некоторых и пропустили, так что их могло быть и больше) – а количество любовниц, более-менее постоянных и «одноразовых», учету не поддается вообще. Август настолько вошел во вкус, что сделал любовницей родную дочь (из внебрачных). Лещинский же был личностью совершенно бесцветной.

В полном соответствии с поговоркой, которую сами же и сочинили, «Польша раздорами крепка», благородные паны, разделившись на два лагеря, начали натуральную войну. Правда, ни одной из партий не удавалось нанести другой полное и окончательное поражение. А потому и те и другие решили обратиться к сильным покровителям. Август поставил на Москву, его соперник – на Стокгольм. В Польшу с разных сторон вступили русские полки и казаки Мазепы – и шведский король Карл XII. Вот тут уже заполыхало до самого неба…

И в этот самый момент Мазепа вступил в тайную переписку со Станиславом Лещинским. Мазепа обещал привести под знамена «короля Стаса» самое малое двадцать тысяч казаков, а король обещал сделать Мазепу «потомственным князем Русским» и отдать ему всю Украину – хотя и в составе Польши, но с широкой автономией. Поляки даже сочинили Мазепе герб и прислали рисунок.

Мотря к тому времени, кстати, успела выйти замуж за генерального судью Гетманства, но это ничего не меняло. Кочубей и полковник Искра что-то все же проведали о переговорах с поляками. И срочно отправили в Москву сигнал. Именно об этом писал потом Пушкин в поэме «Полтава»: днем и ночью на лихом коне несется в Москву лихой казак:

 

Зачем он шапкой дорожит?

Затем, что в ней донос зашит.

Донос на гетмана-злодея

Царю Петру от Кочубея.

 

В реальности все обстояло далеко не так романтично – не было никакого лихого всадника. «Сигнал» в Москву доставил некий монах Никанор пешим ходом, этакой серой мышкой, огородами добравшийся до места. Неприметный, неинтересный странник, человек божий, каких на дорогах полно… Так гораздо надежнее, лихой казак – фигура заметная.

Заговорщикам не повезло самым роковым образом. Судя по всему, они проведали только о самом факте тайной переписки гетмана с поляками, но никакой конкретикой не располагали. Донос сохранился, и он, по словам современных историков, «производил впечатление не обоснованного обвинения, а бездоказательного навета». К тому же…

И польские письма, и рисунок герба Мазепа… отослал Петру. На этом основании некоторые историки считают, что Мазепа всего-навсего вел с ведома Москвы этакую «радиоигру». Однако вполне допустимы и другие объяснения: гетман так поступил не из душевного благородства, а оттого, что узнал о происках врагов и решил упредить события, представ белым и пушистым.

Версия не столь фантастическая, учитывая тогдашние реалии. Как-никак поляки предлагали потомственное владение. А гетман – персона пусть и важная, но все же выборная. Как избрали, так могли и переизбрать, случалось не раз. Причем в этом случае свергнутому… пардон, переизбранному! гетману приходилось срочно уносить ноги – если только удавалось. Что при таком раскладе оставалось у Мазепы? Разве что та самая волость в России.

По некоторым данным, к тому времени меж гетманом и всемогущим Меншиковым пробежала черная кошка. Якобы даже Меншиков собирался Мазепу сместить и заменить своим человеком. Если это правда, если Меншиков, не исключено, как раз и ставил на Кочубея со товарищи, тайные сношения с поляками вполне логичны и объяснимы.

Как бы там ни было, Мазепа оправдался, сообщив вдобавок в Москву немало интересного о военных приготовлениях Турции и сношениях Лещинского с крымским ханом. Царь послал Мазепе очередную соболью шубу, а Кочубея с Искрой выдал ему на расправу. Гетман тут же велел отрубить обоим головы, а все их движимое и недвижимое имущество забрал себе. Иные историки пишут, что не себе взял, а отписал в воинскую казну, но это мало что меняет: уж «на финансах»-то у Мазепы сидели особо доверенные люди…

А буквально через год, когда в Гетманщину вступил шведский корпус короля Карла, Мазепа к нему присоединился во главе казачьего отряда. Некоторые историки опять-таки пишут, что сам гетман был белым и пушистым, а на этот шаг его буквально под дулом пистолета вынудила старшина.

Лично мне эта версия представляется сомнительной. Во-первых, у гетмана была достаточно сильная семья, чтобы справиться со «шведской партией», да вдобавок можно было заручиться поддержкой Москвы. Во-вторых, имеет право на существование и другая версия: что гетман, которому надоело быть выбранным, увидел для себя в наступившей неразберихе неплохой шанс устроиться в жизни еще лучше и спокойнее. Вполне возможно, свою роль сыграло и то, что шли шведы. Шведская армия, в XVI веке одержавшая немало побед, по инерции считалась чуть ли не сильнейшей в Европе, и Мазепа вполне мог решить, что отныне с русским влиянием в Гетманщине будет покончено…

Увы, оба новоявленных союзника очень быстро поняли, что дали маху. Серьезного пополнения, обещанного гетманом, Карл не получил: с Мазепой прибыла лишь кучка казаков – пессимисты оценивают их число в полторы тысячи, оптимисты – в пять. Даже если верна вторая цифра, получается, что за гетманом к шведам последовал лишь каждый десятый казак – когда казаки ходили воевать вместе с русскими, выставляли не менее пятидесяти тысяч сабель. Так что Гетманщина в большинстве своем Мазепу явно не поддержала. Полковники и старшины из тех, кто второпях последовал за Мазепой, очень быстро почти все до единого перебежали в русский лагерь, где их по тайному указанию Петра принимали со всем радушием. Там, в русском лагере, старшина быстренько и избрала нового гетмана, полковника Ивана Скоропадского. Полки наемников куда-то подевались. Высшие церковные иерархи, посоветовавшись, решили публично по всем церквам провозгласить Мазепе анафему, сиречь проклятие, оно же отлучение от церкви.

За неимением оригинала на виселице при большом стечении народа подвесили чучело Мазепы. Вдобавок Петр со свойственным ему черным юмором распорядился изготовить четырехкилограммовую чугунную медаль с изображением повесившегося Иуды и валявшихся тут же «иудиных сребреников». Эту увесистую регалию предполагалось повесить Мазепе на шею, как только удастся его поймать. Задумка, в общем, не лишена изящества…

«Свидомые» украинские историки-мифологи на полном серьезе пишут, что тогда же Карл и Мазепа заключили этакий «союзный договор» двух равноправных держав. Бред, конечно. Какое такое равноправие, с какого перепугу? Карл (пусть и потерпевший вскоре поражение под Полтавой) оставался законным королем не самой слабой в Европе страны, а вот Мазепа теперь был никто и звать его никак. Гетманщина за ним не пошла, к тому же там уже сидел новый гетман, «утвержденный» Москвой. Почти вся старшина перебежала к Петру. У Мазепы оставалась лишь пара тысяч казаков и три бочонка денег – тот еще равноправный союзничек…

Вот тогда-то, кстати, и появился на свет «исконно украинский» желто-голубой флаг. Это была чисто шведская затея: просто-напросто нужно было как-то отличить своих «власовцев» от казаков, воевавших на стороне русских, – никакой единой военной формы у казаков не было. Вот Карл и велел мазепинцам привязать на колья «прапорцы», то есть вымпелы цветов шведского флага (желтый крест на голубом полотнище).

Дальше дела пошли совсем печально. Русский корпус во главе с Меншиковым взял штурмом гетманскую столицу Батурин. С тех пор среди «свидомых» гуляет очередная «черная легенда»: якобы русские безжалостно вырезали все поголовно население Батурина, от стариков до малых детушек. Очередной вздор. Пожгли и пограбили, конечно, немало, но в те времена так поступали все. Несколько лет назад крупно опозорился тогдашний президент Украины Ющенко: велел провести в Батурине масштабные археологические раскопки, рассчитывая обнаружить огромные братские могилы, набитые сотнями скелетов жертв «меншиковской резни». Как ни копали, отыскали всего десятка три черепов, среди которых ни одного женского или детского. Да к тому же сохранились распоряжения Петра выделить некоторое пособие «батуринским погорельцам» – значит, мирное население осталось живехонько.

На стороне Мазепы выступили запорожцы – вовсе уж сдуру, поскольку их было человек триста с лишним, а в Гетманщину уже вступила многотысячная русская армия. Сечь очень быстро взяли штурмом, разорили и сожгли дотла. Те запорожцы, которым удалось бежать, осели в Крыму, как-то позабыв о своей высокой миссии ревнителей православной веры. Крымский хан как человек практичный тоже не заморачивался разницей в вере, а быстро принял запорожцев на службу: профессиональные вояки – вещь в хозяйстве нелишняя…

С горя Мазепа начал посылать тайных гонцов к Петру – каялся, просил прощения и даже предлагал захватить короля Карла и живьем доставить в русский лагерь.

Не исключено, что в сложившейся ситуации Мазепа ради царского прощения и восстановления в правах и в самом деле попытался бы это проделать. Вот только возможности не было, очень уж неравны были силы Мазепы и шведов…

Дальнейшее проистекало просто и незамысловато. Под Полтавой русские полки вместе с отрядами присягнувшего царю на верность нового гетмана расчихвостили шведов в хвост и в гриву. Остатки шведской армии, окруженные кавалерией князя Меншикова и казаками, сдались.

Карл с Мазепой в сопровождении буквально горсточки солдат и казаков все же вырвались и бежали в Бендеры, столицу тамошнего турецкого паши. Но и там покой Мазепе, согласно известному стихотворению, только снился. Карл самым бесцеремонным образом «взял в долг» те самые три бочонка денег и роздал своим шведам, оставив Мазепу без копейки. Петр, горя желанием повесить на шею гетману помянутую медаль, предложил паше за выдачу Мазепы триста тысяч червонцев. Паша поначалу отказался – но кто знает, как могли развернуться события дальше, уж Мазепа-то прекрасно знал продажность султанской знати и имел все основания подозревать, что, в конце концов, могут и выдать. И вскоре, издерганный, впавший в совершеннейшее ничтожество, отдал Богу душу…

Кое-кто из нынешних самостийных историографов облагородил эту историю до полной неузнаваемости. На полном серьезе утверждается, что Мазепа заключил с Карлом «равноправный союз двух независимых держав» – вот только никаких письменных свидетельств тому не сохранилось, да и современники событий о «союзе» дружно помалкивают. Тем не менее громогласно провозглашается, что Мазепа-де из самых благородных побуждений намеревался создать «независимую украинскую государственность».

Вообще-то собирался, кто бы спорил. Однако, учитывая все, что о Мазепе известно, позволим себе с уверенностью говорить: персонаж этот нисколечко не заморачивался никакими такими благородными идеалами, а думал исключительно о собственной выгоде. Доведись ему и в самом деле стать властителем независимой Украины, это было бы стопроцентное феодальное владение, где кучка знати безраздельно властвовала бы над закрепощенным «черным народом», а над всем этим возвышался бы Мазепа, используя любую возможность набивать закрома золотишком…

То, что президент Ющенко учредил орден под названием Крест Мазепы, как раз нисколечко не удивляет. Гораздо удивительнее то, что в России в старой и престижной серии «Жизнь замечательных людей» вышла биография Мазепы, принадлежащая перу российской авторессы, но написанная прямо-таки с позиций ярых «самостийников». Ну что же, быть может, ее еще и наградят Крестом Мазепы – по труду и честь…

Несмотря на то что Мазепа, пользуясь словами Аркадия Гайдара, персонаж гнуснопрославленный, никак нельзя отрицать, что он был личностью яркой. Чего никак нельзя сказать обо всех его преемниках. Гетманство помаленьку хирело. Скоропадский, судя по тому, что о нем известно (а известно многое), был фигурой серенькой, лишенной всякой решительности. В крайнем случае его хватало только на то, чтобы «всепокорственно, со слезами» просить вернуть кое-какие вольности – на что Петербург никак не соглашался, и гетман покорно затихал.

Территория Гетманства в то время ограничивалась, как в былые времена, нынешней Полтавской и Черниговской областями да Киевом с окрестностями – «да уж, хоромы не царские»… Петербург принялся неторопливо, но методично урезать прежние казачьи вольности. Никакого специфического «москальского злодейства» в этом не было – шел обычный процесс создания централизованного государства. Точно так же в Англии методично урезали былые вольности Шотландии и Уэльса, некогда независимых государств, а во Франции еще со времен кардинала Ришелье старательно «приводили к одному знаменателю» своих «самостийников» наподобие Бургундии, Лотарингии и Лангедока, превращая их в обычные провинции королевства.

Цинично выражаясь, хвост собаке рубили как раз по частям. В 1709 году к гетману приставили для надзора русского резидента, а год спустя – еще одного. Официально им поручалось совместно с гетманом поддерживать порядок и благоустройство – а тайной инструкцией предписывалось следить за гетманом и старшиной и в случае чего подавить любой возможный мятеж русскими войсками (к тому времени по распоряжению Петра гетманская столица была перенесена в Глухов, на границу с Великороссией, и там поставили гарнизоном два русских полка).

Чуть позже Петербург стал сам назначать и смещать полковников и генеральных старшин, часто ставя на их место русских чиновников. В 1722 году очередная реформа, по сути, отобрала власть у гетмана и старшины. При гетмане учредили Малороссийскую коллегию, состоявшую из шести штаб-офицеров тех двух полков, под председательством бригадира (тогдашний военный чин, промежуточный между полковником и генералом) Вельяминова. Ей предписывалось принимать жалобы на все судебные и административные учреждения Гетманщины, собирать и расходовать налоги и пошлины, следить, чтобы от старшины «не было никакого утеснения “козакам и посполитым”, контролировать все делопроизводство войсковой канцелярии. Профессор Грушевский писал потом, что такое положение превращало украинскую автономию в «лишенный содержания призрак» – в чем ничуть не ошибался… Вполне возможно, что Грушевский был также прав, когда писал, что скорая смерть Скоропадского последовала «от огорчения»…

После чего Гетманство несколько лет существовало вообще без гетмана. Петр в 1723 году издал указ, где говорилось, что правительство «озабочено приисканием» на гетманский пост надежного человека ввиду того, что практически все гетманы, кроме первого, Хмельницкого, и последнего, Скоропадского, оказывались изменниками присяге. А поскольку текущее делопроизводство, в общем, обеспечено, «не следует» докучать царю просьбами о выборах гетмана. Придет время – Петербург займется…

Так продолжалось четыре года, пока наконец в 1727 году позволили выбрать нового гетмана – миргородского полковника Даниила Апостола. Оказавшегося, сразу скажем, тоже довольно бесцветной личностью, ничем особенным себя не проявившей. Вольностей не прибавилось. Малороссийскую коллегию, правда, упразднили, обнаружив за ней немало злоупотреблений, – но вместо нее учредили «генеральный суд», шесть человек – поровну от Гетманства и от Петербурга. Должность резидента сохранялась, и гетман обязан был с ним совещаться во всех управленческих делах. А в военных был подчинен фельдмаршалу российских войск.

Запорожская Сечь Гетманщине больше не подчинялась. Со временем запорожцам в Крыму, видимо, наскучило, и они запросились назад в Россию. В начале 1734 года им разрешили основать новую Сечь, уже на другом месте – но подчинили командующему русскими войсками на Украине.

В 1734 году умер Апостол. К тому времени Гетманщина стала терять прежнее военное значение. Один характерный пример: во время русско-турецкой войны 1735–1739 годов она должна была выставить шестнадцатитысячный казачий корпус. Однако больше трех тысяч призванных дезертировали, так и не добравшись до театра военных действий, а половина оставшихся заявилась без лошадей, пешком. По поводу чего глава русских войск, знаменитый фельдмаршал Миних, в сердцах выразился: «Как мыши, только даром хлеб едят».

После смерти Апостола Гетманщиной в течение 26 лет управлял уже непосредственно Петербург – посредством главы восстановленной Малороссийской коллегии, всегда великороссом, обладавшим широчайшими полномочиями.

Гетманство восстановила лишь императрица Елизавета – в 1750 году. Однако дело не пустили на самотек: гетманом, называя вещи своими именами, попросту назначили человека стопроцентно своего – Кирилла Разумовского, младшего брата мужа императрицы Елизаветы Алексея Разумовского (тайно, но по всем правилам с ней обвенчанного).

Вот это уже была чисто декоративная фигура. С Украины будущий гетман уехал еще в ранней молодости – учиться в одном из европейских университетов. До своего назначения вел жизнь петербургского аристократа, женился на родственнице императрицы Екатерине Нарышкиной. Да и после, став гетманом, на Украине практически не жил – ему там было попросту скучно, он предпочитал блистать в Петербурге, параллельно с гетманством ставши командиром гвардейского Измайловского полка (что с точки зрения тогдашнего высшего света выглядело, пожалуй, даже более престижно, чем полуопереточное гетманство). Единственным вкладом Разумовского в «государственные дела» Гетманщины, пожалуй, стало то, что он одел казаков в единую форму – синие кафтаны с красными воротниками. Никаких более значительных реформ не проводил. Гетманством, ничуть не печалясь отсутствием гетмана, управляла старшина – под чуточку ослабевшим из-за влияния Разумовского при дворе контролем Петербурга.

В 1762 году Разумовский в качестве командира Измайловского полка принял самое деятельное участие в низвержении Петра III и возведении на престол Екатерины. Что, конечно, позволило ему сохранить положение при дворе, но исключительно в качестве гвардейского полковника. С гетманством Екатерина, едва взойдя на престол, решила покончить. И не только с ним: излагая свою программу государственного строительства в письме к обер-прокурору она выразила непреклонное желание привести к «обрусению» Украину, Лифляндию и Финляндию. Речь, правда, шла не о русификации, а исключительно о том, чтобы ликвидировать имевшиеся во всех трех областях местные законы и установления, не соответствовавшие общеимперским. Творческое наследие кардинала Ришелье, и не более того. О Гетманщине она высказалась совершенно недвусмысленно: «Чтоб век и имя гетманов исчезло, не токмо б персона какая была произведена в оное достоинство». Екатерина многим была обязана Разумовскому как одному из активных участников ее воцарения, но государственные интересы оказались выше…

Все произошло очень культурно. К Разумовскому пришел в гости знаменитый Григорий Орлов, в то время (1764) еще всемогущий фаворит и любовник Екатерины, отец ее сына, ставшего впоследствии графом Бобринским. В отличие от брата Алексея, часто проявлявшего себя умным и тонким дипломатом, «Гришка» так и остался, скажем так, не особенно обремененным интеллектом, что признавали все, включая императрицу. А потому без особой дипломатии объяснил незатейливо и просто: мол, тут такое дело, Кирюша… «Матушка» решила гетманство навсегда аннулировать, а потому подавай-ка, мил друг, в отставку по-хорошему, а то, чего доброго, смещен будешь силком и по обвинению в «противугосударственных» замыслах угодишь в опалу. Так что думай, соколик, быстренько…

Несмотря на всю свою недалекость, Григорий Орлов был персоной крайне серьезной и влиятельной, да и речь шла о прямом повелении Екатерины. Разумовский, в первую очередь придворный, долго не раздумывал – и моментально подал прошение об увольнении со «столь тяжкой и опасной должности». Столь же моментально прошение было Екатериной удовлетворено. За сговорчивость Разумовский получил ежегодную пожизненную пенсию в 60 тысяч рублей и огромные земельные владения на Украине, включая целую волость. И, разумеется, остался при дворе. На месте Гетманщины образовали обычные губернии, Черниговскую и Полтавскую.

С Запорожской Сечью Екатерина разделалась еще бесцеремоннее: 5 июня 1775 года генерал Текели крупными воинскими силами окружил Сечь и объявил запорожцам, что их «козачество» упраздняется. Часть запорожцев (капитулировавших безоговорочно перед лицом многократно превосходящих сил) ушла в Турцию, часть, согласившаяся продолжать службу уже непосредственно в составе русской армии, была переселена на Кубань, где составила Черноморское (впоследствии Кубанское) казачье войско. Со временем туда вернулись и многие ушедшие за рубеж запорожцы, помыкавшись по Турции и Австрии.

В общем, и Гетманщина, и Запорожская Сечь сдались практически без сопротивления. Правда, в 1791 году в Берлине (тогдашней столице Пруссии) объявился малороссийский шляхтич Василий Капнист, получил аудиенцию у министра Герцберга и стал открытым текстом вопрошать: не окажет ли поддержку Пруссия, если недовольные потерей вольностей и привилегий казаки поднимутся на бунт против петербургской «тирании»?

Пруссия не собиралась участвовать в таких играх. Герцберг прямо дал понять, что никаких дальнейших переговоров вести не намерен. Капнист ни с чем вернулся в Россию, плюнул на все бунтарские идеи и стал впоследствии знаменитым писателем.

Все так и не состоявшиеся мятежи были заранее обречены на провал как раз оттого, что знать Гетманщины как раз думала не о бунтах, а о том, чтобы стать полноправным дворянством империи…

Отцы-основатели и теоретики «самостийщины» любили писать, что якобы до Екатерины на Украине пышным цветом расцветали вольность и свобода для всех – а вот Екатерина, немка проклятая, всех вольных закрепостила…

Исторической правде это нисколько не соответствует. Крепостное право на Украине долгими десятилетиями формировалось усилиями самой старшины. Она помаленьку прибрала к рукам прежде вольные земли, а, как выразился герой известного романа Стругацких, «на что сподвижникам земли без крепостных?»

Еще Хмельницкий своими универсалами объявлял, что «посполитые», то есть лично свободные крестьяне и городские мещане, обязаны выполнять «послушенство», то есть повинности по отношению как к верхушке старшины, так и церкви (как и в России, высшее малороссийское духовенство владело обширными землями).

Старшина, глядя на своих русских и польских «братьев по классу», хотела стать такой же полновластной хозяйкой над «холопами». Сразу после Переяславской Рады она начала выпрашивать у русских царей «жалованные грамоты» на имения, позволявшие бы превратить нажитое в потомственные владения. Самым изворотливым оказался гетман Выговский, ухитрившийся выпросить на одни и те же имения грамоты и у короля польского, и у царя московского – кто бы ни победил, а гетман в выигрыше…

Сохранилась масса документов, свидетельствующих и об истинном положении дел, и о том, как Москва (а впоследствии – Петербург) пыталась одергивать нарождавшихся помещиков. Донесение в Москву от находившегося при гетмане царского чиновника Протасьева: «В Малороссии самые последние чиновники добывают себе богатство от налогов, грабежа и винной торговли. Если какого определит гетман сотником, хотя из самых беднейших слуг своих, то через один или два года явится у него двор, шинки, мельницы и всякие стада и домовые пожитки».

Нетрудно догадаться, что для содержания всей этой благодати, и земель, и скота требовалось немалое число работников – и, крайне желательно, не вольных, которые слишком много о себе понимают, а самых что ни на есть бесправных, лучше всего – крепостных. Смешно и думать, что гетманская аристократия (а помаленьку сложилась именно что аристократия) видела в земляке-крестьянине «брата-украинца». Ни в одной стране мира подобных благоглупостей за аристократией не замечено, наоборот, повсюду дворяне, как бы они ни именовались, с превеликой охотой и большим рвением стремились превратить в бесправный рабочий скот своих родственных по крови единоверцев…

Сохранились инструкции Петра его представителям при гетмане: «Строго смотреть за полковниками, чтобы они не обременяли народ взятками и разными налогами. Препятствовать, с гетманского совета, Генеральной Старшине и полковникам изнурять работою казаков и посполитых людей». Однако, как частенько случается, приказы эти оставались неисполненными: до Бога высоко, до царя далеко…

В свое время Мазепа, немало сделавший для закабаления простого народа, ввел почетное звание «бунчуковый товарищ» – а впоследствии и «значковый товарищ». Обладатели этакого титула не получили ни постов, ни жалованья – но фокус в том, что это звание в массовом порядке получали старшины и их потомки, владельцы имений, тем самым превращаясь в некое сословие наподобие дворянства. Одновременно старшина пыталась всеми способами воспрепятствовать переходу «посполитых» в казаки, мало того, массами переводила казаков в «посполитые» – которые уже не имели никаких прав, кроме обязанностей. (Разумеется, не поляков, а малороссов, получивших шляхетство самым законным образом от польских королей.)

Процесс шел на протяжении двухсот с лишним лет до Екатерины. Так что Екатерина просто-напросто указом юридически узаконила исторически сложившееся положение дел. В 1781 году «Жалованной грамотой» она превратила старшину, ее потомков, а также «бунчуковых» и «значковых» товарищей в потомственных дворян Российской империи. Они были уравнены в правах с прочими российскими дворянами, а их роды записаны в родословные книги Черниговской и Полтавской губерний. Соответственно, «посполитые» были обращены в их крепостных крестьян. Если кто-то решит, что свежеиспеченное дворянство протестовало против таких нововведений и с негодованием отнеслось к закрепощению «вольного украинского народа», жестоко ошибется. Наоборот, среди «благородного панства» царило всеобщее ликование: их права наконец-то были узаконены самым бесспорным образом, теперь они могли владеть крепостными совершенно законно…

То, что происходило дальше, несет явный отпечаток комедии. Именно так. Процесс становления нового дворянства сопровождался массой афер с подделкой документов. Благородное происхождение, как и повсюду в Европе, следовало подтверждать документами – а с этим обстояло скверно, потому что ставшая владельцами имений и крестьян старшина происхождения была самого темного и туманного. В 1654 году в Переяславле московскому царю присягнули всего триста настоящих шляхтичей, способных при необходимости представить безупречные документы. Однако, когда после «Жалованной грамоты» в Малороссии была создана «Комиссия о разборе дворянских прав», в нее набежало сто тысяч дворян. Причем каждый из них располагал кучей древних на вид грамот, рисунками гербов, развесистыми генеалогическими древами, из которых следовало, что иные претенденты происходят чуть ли не от Адама с Евой…

Опять-таки это нельзя считать чисто российской спецификой. Наоборот, в данном случае Россия как раз отставала от Европы, где подобные забавы были в ходу с давних времен. Пожалуй, самый яркий пример – знаменитый капитан королевских мушкетеров де Тревиль, которого многие должны помнить по романам Дюма. В свое время в городке Труавиль в Гаскони жил-поживал юноша по фамилии Труавиль, происходивший из солидной, богатой, добропорядочной, уважаемой в тех местах семьи – но вот беда, не имевшей дворянского достоинства. Но гасконцы – народ сообразительный. Юноша, как многие, решил отправиться в столицу и сделать карьеру. Из Труавиля выехал молодой человек по имени Труавиль – а вот в Париж приехал уже де Тревиль с ворохом крайне убедительных документов, подтверждавших его дворянство, восходящее едва ли не к крестоносцам…

Так и теперь. Ларчик открывался просто: на Правобережье располагался известный городок Бердичев, где обитала масса специалистов по конвейерному производству всевозможных «древних» документов. В зависимости от пожеланий и щедрости очередного клиента ему в два счета мастерили охапку самых старинных на вид документов с подписями и печатями, выводивших родословную заказчика едва ли не с допотопных времен. Все зависело от фантазии самого заказчика: известные впоследствии Капнисты, подсуетившись вовремя, оказались потомками неизвестного европейской истории «венецианского графа Капниссы с острова Занта». И ничего, проехало. Те, у кого выдумки оказалось меньше, не особенно и напрягая мозги, «приписывались» к какому-нибудь старинному польскому роду – настоящие представители которого, надо полагать, вертелись в гробах.

В большом почете были и «благородные татарские мурзы» – одного из таких и глазом не моргнув присвоили себе в качестве пращура Кочубеи, благо сам мурза уже несколько столетий покоился незнамо где и протестовать не мог. Естественно, предусмотрительности ради выбирали польских магнатов и татарских мурз, чьи роды давно пресеклись, не оставив потомства – чтобы некому было уличить. Некий прыткий деятель претендовал на то, чтобы считаться потомком давным-давно вымершего рода польских князей Остромских – причем бумаг не предъявлял, а простодушно заявлял: мол, его предки «тоже происходили из Острога». Но таких было мало – приличные люди как раз обзаводились бумагами.

Над подобной публикой едко иронизировал в свое время автор знаменитого романа «Пан Халявский», классик украинской литературы Квитка-Основьяненко (писавший, как Гоголь, в основном по-русски): «Я теперь, как выражаются у нас, целою губою пан. Роду знатного: предок мой, при каком-то польском короле бывший истопником, мышь, беспокоившую ясновельможного пана круля, ударил халявою, то есть голенищем, и убил ее до смерти, за что тут же пожалован шляхтичем, наименован паном Халявским, и в гербовник внесен его герб, представляющий разбитую мышь и сверх нее халяву, голенище – оружие, погубившее ее по неустрашимости моего предка».

Иные «родословные» и «семейные легенды» немногим отличались от той, которую излагал пан Халявский. Самое смешное: большая часть подобных персонажей сравнительно легко просквозила в родословные книги губерний – слишком много было соискателей и слишком мало специалистов по древним бумагам. Некоторый процент, самый фантазийный, испытания не прошел, но он был не особенно и велик. Власти, правда, кое о чем были наслышаны, а потому, устав возиться с ордами соискателей дворянства и рыться в ворохах «древних» пергаментов, попросту установили конкретный срок, после истечения коего никакие претензии на дворянство, какими бы убедительными бумагами ни были подкреплены, уже не принимались. Иначе количество дворян на квадратный метр выхлестнуло бы за все мыслимые пределы.

Правда, тогда же в некоей «Истории русов», сочиненной якобы в добрые старые времена, а на деле поддельной (в качестве автора всерьез подозревают малороссийского шляхтича Полетику) упоминается мифическая грамота царя Алексея Михайловича от 16 сентября 1665 года, где якобы писалось: «Жалуем отныне на будущие времена оного воинства малороссийского народа от высшей до низшей старшины с их потомством, которые были в сем с нами походе под Смоленском, честью и достоинством наших российских дворян. И по сей жалованной грамоте никто не должен из наших российских дворян во всяких случаях против себя их понижать».

Такой грамоте просто-напросто положено было существовать во многих экземплярах – но поскольку в русских архивах (и малороссийских тоже) не нашлось не то чтобы следа, но и вообще упоминания об этой «грамоте», всерьез к «Истории русов» не отнеслись. Великорусское дворянство, наслышанное о бердичевских художествах, долго еще относилось к своим малороссийским «братьям по классу» с некоторой насмешкой…

Важное уточнение: в описываемые времена никаких следов «украинского языка» отыскать не удается. Как уже упоминалось, с царскими боярами в Гетманщину никогда не ездили переводчики. Обе стороны прекрасно друг друга понимали и без толмачей – ну разве что иные местные словечки были непонятны той или иной стороне, но это, как говорится, погоды не делало. Язык был один и тот же – русский.

Блестящей иллюстрацией к этому утверждению служит поминавшийся роман Квитки-Основьяненко. Пан Халявский был прямо-таки украинским аналогом фонвизинского Митрофанушки – неуч и невежда выдающийся. С превеликим трудом еще выучился кое-как читать и писать, но никаких других языков, кроме родного, он отродясь «не знал и учить не хотел». Однако, отправившись во времена Екатерины Великой в Санкт-Петербург, ни сам пан, ни его слуга, вовсе уж неграмотный мужик Кузьма, что примечательно, не ощущают никакого такого «языкового барьера». Общаются с «москалями» на том языке, на котором говорят с детства, – и их прекрасно понимают, как и они петербуржцев. Лишь однажды случилось мелкое лингвистическое недоразумение: в Петербурге днем с огнем нельзя было отыскать любимого кушанья, вареников с сыром – и пан Халявский отправил слугу в лавку, чтобы настряпать вареников в гостинице собственноручно. В лавке, едва услышав про «сыр», с готовностью предложили твердый кусок чего-то странного, по мнению Кузьмы, более всего похожего на мыло. «После того уж узнали, что в Петербурге, где все идет деликатно и манерно, наш настоящий сыр называется ”творог“. Вот и все языковые недоразумения…

Чуть позже какие-то петербургские шутники написали у Кузьмы мелом на спине: «Это Кузьма, хохол». Пан Халявский эту надпись прочитал моментально, ничуть не напрягаясь, – именно на этом языке, на русском, его в детстве и учили писать.

Вплоть до краха монархии в 1917 году во всех частях империи, где обитало не великорусское население, при административных органах и в судах по штату полагались переводчики. Везде, кроме украинских губерний. Переводчики там были попросту не нужны.

Но мы забежали вперед. Вернемся на полсотни лет назад и посмотрим, как обстояли дела с новыми походами русских в Крым.

Ответный удар: Железный Дровосек и другие

При Петре I все силы и ресурсы государства отнимала многолетняя шведская война. При преемниках Петра, Екатерине II и Петре II, просидевших на престоле, вопрос о военных экспедициях в Крым не поднимался. Только на середине царствования Анны Иоанновны (вовсе не «тупой бабищи», какой ее и сегодня многие считают) он встал вплотную. И Турция была уже не та, и русские войска набрались должного военного опыта. А главное – был как нельзя лучше подходивший командующий – генерал-фельдмаршал Миних, один из лучших русских полководцев XVIII века. В советские времена, даже тогда, когда покончили с большевистским наследием и произошла «реабилитация» как Суворова, так и многих других военачальников, Миних тем не менее остался в тени. Скорее всего, оттого, что его как бы заслонили удачливые и отнюдь не бездарные русские генералы последующих времен, победители в Семилетней войне, бравшие Берлин, бившие не раз турок при Екатерине Великой. И в первую очередь – Суворов.

Меж тем Военная энциклопедия, не склонная хвалить зря и пустословить, отводит Миниху две страницы большого формата. Там имеются примечательные слова: «Личность фельдмаршала Миниха – одна из замечательных в ряду деятелей русской истории». А потому не удержусь, прежде чем рассказать о новых крымских походах, от краткого жизнеописания этого выдающегося полководца, инженера и государственного деятеля. Я уже писал о нем в книге о Екатерине Великой, но с удовольствием повторюсь для тех, кто этой книги не читал.

Итак, граф и генерал-фельдмаршал Бурхард-Христофор фон Миних. Не только русский графский титул, но и немецкое дворянство – свежее. Первым в роду дворянство, то есть и право на приставку «фон», получил лишь отец Миниха Антон-Гюнтер, происхождения самого простонародного.

Правда, Минихи, жители Ольденбургского графства, были отнюдь не землепашцами от сохи – в течение нескольких поколений род Минихов занимался постройкой каналов и надзором за ними – инженеры без кавычек. Миних-старший вместе с дворянством получил от датского короля звание «надзирателя над плотинами и водяными работами графств Ольденбургского и Дельментгорстского». Юный Бурхард поначалу пошел по стопам отца – уже в 16 (!) лет ставши неплохим математиком, был принят инженером на французскую службу. В девятнадцать (!) стал главным инженером Остфрисландского княжества, но ненадолго – случилась пылкая любовь с фрейлиной гессендармштадтского двора, на которой Миних и женился. А потом отправился на войну.

Воевал под началом знаменитых полководцев герцога Мальборо и принца Евгения Савойского, тяжело ранен, за храбрость произведен в подполковники, потом в полковники. Занялся постройкой канала, соединявшего реки Фульда и Везер, – но тяга к военной службе оказалась сильнее фамильных традиций. Миних поступает на службу к королю польскому и курфюрсту саксонскому и вскоре за труды по реорганизации коронной гвардии в 33 года становится генералом.

Августа в Речи Посполитой крепко недолюбливали – как и его иноземных для поляков офицеров. В Варшаве Миних то и дело звенел шпагой на дуэлях не хуже мушкетеров Дюма, то сам бывал ранен, то удачно протыкал противника (иногда до смерти, как произошло с полковником Ганфом). Как Людовик и Ришелье прощали подобные забавы своим мушкетерам, так и расположенный к Миниху Август всякий раз молодому генералу все прощал. Беда подкралась с неожиданной стороны – завидовавший Миниху королевский фаворит граф Флеминг возненавидел «молодого выскочку» и принялся интриговать против него на всю катушку. Август к Миниху благоволил, но не более того. Граф стоял к нему гораздо ближе и имел на короля большое влияние. Очень уж разные весовые категории…

Тут как нельзя более кстати появился русский посланник Долгоруков и предложил Миниху должность генерал-инженера русской службы. Миних согласился, не колеблясь, – в Варшаве ему становилось очень уж неуютно… В 1721 году Миних прибыл в Санкт-Петербург и с тех пор в течение сорока шести лет, до самой смерти трудился для России.

Портретов Миниха сохранилось много, но все они, учитывая личность и биографию Миниха, скорее похожи на парадные «парсуны», облагораживающие облик, – тогдашние живописцы и их клиенты это любили. Этакий добренький дедушка из диккенсовских романов. Ну не мог он быть таким!

После долгих поисков я отыскал в «Истории Екатерины Великой» Бриккера еще один портрет Миниха, правда, без указания имени художника. Вот это – настоящий Миних, никаких сомнений! Словно грубо вытесанная тупым секачом из твердого полена рожа этакого боевого робота XVIII столетия…

По приказу Петра Миних устроил шлюз на реке Тоене, провел Обводный канал, проложил дорогу вдоль Невы от Шлиссельбурга до Петербурга, составил планы будущей Рогервикской гавани. Потом получил более сложное задание: закончить Ладожский канал, с которым ни шатко ни валко возились с 1710 года. Блестяще выполнил и это. Петр говаривал: «В службе у меня не было еще такого иностранца, который бы так умел приводить в исполнение великие планы, как Миних».

После смерти Петра Миниху пришлось нелегко: его крепко не любил ставший всемогущим Меншиков. Миних пробыл недолго… При вступлении на престол Петра II Миних совершает изрядный карьерный взлет: управляет Ингерманландией, Карелией и Финляндией, командует расположенными там войсками. Управляет и командует, надо сказать, неплохо – получает графское достоинство и чин генерал-аншефа. А чуть позже становится главой Военной коллегии, то есть военным министром империи. По чину он младше всех остальных руководителей, но те и не стремятся особенно утруждать себя серьезной работой. Как-то само собой получается, что Миних руководит практически единолично, без советов со старыми бездельниками. Проводит нешуточные реформы: впервые в русской армии учреждает тяжелую кавалерию, кирасирские полки, устраивает при обычных полках гарнизонные школы, где солдат учат грамоте, учреждает провиантские склады и «гошпитали» для военных инвалидов. К имеющейся 31 крепости добавляет еще 51. Укрепляет южные границы и для их охраны создает 20 полков украинской милиции. Основывает Кадетский корпус – первое в России высшее военное учебное заведение. И главное, исправляет вопиющую несправедливость, тянувшуюся несколько десятилетий. При Петре I было установлено, что иностранные офицеры на русской службе получают вдвое большее жалованье, чем русские. Миних увеличил русским жалованье вдвое. И, кроме того, приказал отныне принимать на русскую службу только тех иноземных офицеров, что «в знатных европейских армиях служили». Чем моментально отсекает всевозможную, назовем вещи своими именами, шантрапу – не нюхавших всерьез пороху искателей удачи, получивших свои чины в каком-нибудь из «кукольных» германских государств, где вся армия порой не больше роты.

Потом подкралась беда. Буквально один в один повторилась варшавская история. Всесильный фаворит императрицы Анны Бирон вульгарно возревновал к возвышению и успехам Миниха. И решил избавиться от чересчур популярного в армии и стране «соперника». Бирон отправил на плаху и в ссылку немало народу, но с Минихом поступил, надо признать, не без изящества: выпихнул командовать русскими войсками, действовавшими в Польше. Нет, изящно все же было проделано: не подкопаешься и не обвинишь лишний раз Бирона в тиранстве: Миних – опытный военный, служил в Польше и хорошо ориентируется в тамошних делах…

В Польше в то время гремела очередная заварушка с двумя королями, оспаривавшими друг у друга корону. Москва вновь поддерживала Августа III (но уже Третьего, сына Сильного, того самого, у которого когда-то служил Миних) – а вот второй претендент был прежним: изрядно постаревший, но неугомонный Станислав Лещинский. Только на сей раз его поддерживали не шведы, а французы – их флот захватил Данциг-Гданьск и хорошо его укрепил.

Миних и там не ударил в грязь лицом – после осады взял Данциг, вышвырнул французов из Польши и заставил сейм провозгласить королем Августа. История богата на парадоксы. Вот и теперь ситуация оказалась чуточку комичной: Бирон, желая примитивно напакостить сопернику, сам того не планируя, дал России выдающегося полководца, взломавшего Крым, не раз бившего турок, собиравшегося даже идти на Стамбул. Однако марш пришлось прервать, был подписан мир, и Миних вернулся в Санкт-Петербург. Новые награды: золотая шпага с алмазами, орден Андрея Первозванного, чин подполковника Преображенского полка, поместье, ежегодный «пенсион» в пять тысяч рублей. И все по заслугам!

С Бироном он рассчитался после смерти императрицы Анны Иоанновны – взял пару десятков солдат и ночью арестовал без всяких церемоний. Однако с воцарением Елизаветы пришла настоящая беда. Как часто случалось не только в России, с восшествием на престол нового монарха (в данном случае – монархини) принялись зачищать бывшую правящую верхушку. Взяли и Миниха, но он под следствием не дрогнул нисколечко. Когда нудные и долгие допросы следователей ему надоели, Миних бросил презрительно:

– Да пишите вы там сами, что хотите!

И гнилая фантазия судейских крючков заработала вовсю. Оказывается, Миних в сговоре с Бироном собирался арестовать Елизавету (непонятно только, почему он перед этим арестовал самого Бирона). Со взятием Данцига он медлил, извольте ли видеть, потому, что хапнул взятку от французов. Шили еще жестокие приговоры военным, раздачу чинов немцам в ущерб русским, да вдобавок казнокрадство. Грустная пикантность в том и заключалась, что в лихоимстве Миниха обвинял не кто иной, как светлейший князь Никита Трубецкой, ныне прокурор, а прежде – военный, подчиненный Миниха, в свое время лично Минихом изобличенный в лютом казнокрадстве… Именно этот «борец с коррупцией» долго и настырно зудел:

– Признаешь ли себя виновным?

Миниху надоело, и он рявкнул:

– Признаю! Виновен, что тебя, вора, не повесил тогда же, в Крымском походе!

Миниха приговорили к четвертованию. Тогда еще почти никто не знал, что Елизавета при восшествии на престол дала обет никого не казнить смертью (и свято его соблюдала все годы своего царствования). Все знали другое: что идущие на плаху живыми не возвращаются…

Настал день казни. Бывшие всесильные сановники как один предстали в самом убогом виде: заросли дикими бородищами, одеты неряшливо, бывший канцлер Остерман, завидев плаху, грохнулся в обморок…

А следом строевым шагом идет умирать красиво потомок двужильных ольденбургских инженеров. Миних – в безукоризненном парадном мундире, чисто выбрит, небрежно замечает конвоирам: слишком часто ходил под смертью, чтобы ее бояться… Раздает палачам и солдатам перстни с самоцветами, бросает в толпу драгоценные табакерки…

Четвертование – как и смертную казнь прочим – заменили вечной ссылкой. Тогдашние монархи, необязательно русские, любили эту формулировку – «на вечные времена», как-то забывая о том, что сами они не вечны…

По злой иронии судьбы в ссылке, в деревушке Пелым за Полярным кругом, Миниха поселили в том самом доме, который он же не так давно спроектировал для Бирона…

Слабого ссылка способна убить не хуже каторги – бездельем, тоской, безнадежностью. В какой-то год с небольшим в заснеженном Березове сгорел всемогущий некогда Меншиков – должно быть, зная, что на престоле сидит совсем юный император, Александр Данилыч посчитал, что провести ему в этих снегах долгие десятилетия. И сломался. Кто же знал, что совсем скоро юный император умрет от оспы, ссыльные, в том числе семья Меншикова, будут возвращены…

Миних, как и следовало от него ожидать, не сломался и рук не опустил. Всей «вечности» ему выпало двадцать лет – и все эти годы он поддерживал себя в прекрасной форме неустанной работой: развел огород, косил сено, разводил кур, рыбачил, завел для местных детишек школу, где учил математике, геометрии, инженерному делу, древней истории и даже латыни. Написал несколько серьезных трудов – «о переустройстве России», о русской армии, о Ладожском канале. Сочинял гимны.

Когда Петр III среди многочисленных ссыльных вернул и Миниха, тому уже стукнуло восемьдесят. Но встречавшие увидели не дряхлую развалину, а бодрого, крепкого мужика, еще долго потом крутившего отнюдь не платонические романы с придворными красотками. Сохранилась его обширная любовная переписка – иные послания, по утверждениям историков, из соображения приличий и сейчас лучше подержать в запасниках.

Когда Екатерина II решила свергнуть мужа с престола, именно Миних оказался тем человеком, кто, без преувеличений, мог изменить ход русской истории. Именно он предлагал Петру вполне реальные планы, сулившие победу: скакать в Прибалтику, где квартировала 80-тысячная армия Румянцева – армейцы, обстрелянные на полях Семилетней войны, ненавидевшие гвардию (военному делу, собственно, не ученую вовсе). Либо отправляться в Кронштадт с его сильным флотом, способным войти в Неву и пушечным огнем в два счета доказать гвардейцам, что они крупно не правы. Петр не решился ни на то, ни на другое, а ведь шансы на победу были огромные…

– Вы хотели против меня сражаться? – спросит чуть позже Екатерина.

И Железный Дровосек бесстрашно ответит:

– Точно так. Я хотел жизнью своей пожертвовать за государя, возвратившего мне свободу.

Екатерина, женщина умнейшая, оставила эту дерзость без малейших последствий. На всякий случай (от такого всего можно ждать) к военной службе так и не допустила – но при ней Миних еще пять лет заведовал Ладожским каналом, Ревельским, Нарвским и Кронштадтским портами, строил Рогервикскую гавань. Так за работой и умер – потомок двужильных германских мужиков, русский генерал, инженер, государственный деятель, реформатор, вояка, смельчак. Суть эпохи отражает еще и оружие. Характеру Миниха наиболее полно соответствует офицерская шпага аннинского времени (я держал такую в руках): широкая и тяжелая, больше похожая на палаш, с литым бронзовым эфесом в толстой железной проволоке, с глубокой гравировкой на лезвии: ВИВАТЪ АННА ВЕЛИКАЯ. Боевые шпаги более поздних царствований красивее и изящнее, но ими можно только колоть, зато аннинская способна была раскроить пополам любую вражескую голову. Именно такую шпагу приличествует поднять в положении «подвысь», эфесом к лицу, отдавая почести человеку, взломавшему Крым.

Миних взломал Крым, словно открывал консервную банку топором. Первый Крымский поход при Анне Иоанновне относится к 1735 году. В причерноморские степи был отправлен с 28-тысячным корпусом генерал-поручик Леонтьев, получивший приказ наказать союзных Крыму ногайцев за участие в татарских набегах, а потом «предать огню и мечу» весь полуостров. Леонтьев, безусловно, не был военной бездарностью, что доказал делом и до этого похода, и позже – но поход оказался неудачным. Первую часть приказа Леонтьев выполнил исправно: покрошил более четырех тысяч ногайцев и взял немало скота, но потом грянули холода, в первую очередь из-за них, а не в боях Леонтьев потерял более 9 тысяч человек. Подчиненные ему генералы оказали открытое неповиновение командующему: самовольно собрав военный совет, постановили Леонтьеву более не подчиняться и отступать. Корпус вернулся на Украину. Особая комиссия, разбиравшая результаты неудачного похода, Леонтьева оправдала полностью.

А в следующем, 1736 году на Крым двинулся Миних. Вопреки сложившемуся мнению он двигался не одним сплошным каре с окруженным пехотой обозом, а шел пятью колоннами. И 28 мая одним решительным ударом захватил Перекоп. Некоторые из его генералов советовали тут и остановиться, подождать обозы – но Миних был потверже Леонтьева (находившегося, кстати, здесь же под началом фельдмаршала) – и по его приказу войска не мешкая ворвались в Крым. Теперь Железного Дровосека уже никто и ничто не могло остановить. Перекоп был взят 28 мая, а 5 июня Миних уже взял Евпаторию. Леонтьев тем временем занял Кинбурн, где освободил 250 русских пленников, захватил 49 орудий и множество скота.

Железный Дровосек неудержимо двигался вперед, в возникавших там и сям боях рассеивая татарскую конницу. 16 июня он взял ханскую столицу Бахчисарай с его знаменитым одноименным дворцом – на стене которого кто-то из предыдущих ханов, должно быть, большой оптимист, велел написать давненько тому: «Крымский трон озарил своим сиянием весь мир». Самоуверенность, прямо скажем, излишняя…

И дворец, и город солдаты разграбили дочиста – опять-таки в этом нет никакого «русского варварства», – в те времена так поступали со взятыми городами все европейские армии, это считалось прямо-таки хорошим тоном. После чего по приказу Миниха и дворец, и столицу спалили дотла.

(Позже, в пушкинские времена, русские путешественники в Крыму (кажется, и сам Пушкин) оставили немало писаных воспоминаний о жестоко их разочаровавшем своим видом Бахчисарайском дворце – все ожидали увидеть нечто пышное и величественное, а перед ними предстало довольно неказистое здание. Что ж, к тому времени как-то забыли, что по-настоящему пышный и величественный ханский дворец дотла спалил Миних, а последующая постройка, когда было утрачено прежнее мастерство и у хана уже не было столько денег и наемных искусных мастеров, и в самом деле вышла неказистой…)

По логике войны теперь следовало занять Кафу, сильнейшую в Крыму крепость (куда к тому времени отступили все воевавшие в Крыму, естественно, на стороне хана, турки). Трудно сказать, что получилось бы у Миниха, вполне возможно, дело закончилось бы и удачей. Но тут вступили в игру те обстоятельства, что здорово навредили как и предыдущим походам, так и последующим. Жара, нехватка воды и провианта, болезни… Татары применили тактику «выжженной земли», дочиста опустошив те районы, по которым русская армия должна были идти к Кафе. Обозы, шедшие к Миниху от Перекопа, не имели серьезного воинского прикрытия, и степная конница их легко перехватывала. Болезни достигли такого размаха, что слегла треть армии Миниха, а оставшиеся две трети чувствовали себя не лучшим образом, были измотаны и голодны. Военный совет принял решение отступать к Перекопу – и Миних, как человек трезвомыслящий, его принял.

Вот теперь армия и в самом деле построилась в одно общее каре и десять дней шла к Перекопу, разоряя и сжигая попадавшиеся на пути деревни, отбивая постоянные атаки татар. Упрямый Миних не собирался уходить так просто: он предполагал остановиться у Перекопа, не уходя из Крыма, пополнить запасы и с частью армии отправиться к Кинбурну, чтобы помешать собиравшейся там турецкой армии перейти Днепр, – а другую часть войск отправить назад в Крым.

Не получилось. Запасы не удалось пополнить из-за того, что татары по-прежнему перехватывали обозы и фуражирные команды, болезни ширились, провизии и воды не хватало. Вновь собравшийся военный совет постановил уходить из Крыма. И Миних ушел, увел войска на зимние квартиры. Завоевания Крыма не получилось, но значительную часть полуострова разорили начисто.

В следующем, 1737 году поход в Крым повторился, но уже без Миниха. Решено было нанести два удара по двум разным направлениям: по турецкой крепости Очаков и по Крыму. К Очакову пошел Миних с 90-тысячной армией и крепость взял. В Крым вошел фельдмаршал Ласси с 40 тысячами регулярной армии и 15 тысячами казаков. Он предпринял оригинальный, хотя и рискованный, ход. Крымский хан не ожидал вторжения русских иначе как через Перекоп – где и встал с 60-тысячной армией, но Ласси пошел обходным путем. По Арабатской косе (или Арабатской стрелке) – полосе суши длиной в 103 версты и шириной до 5 верст, тянувшейся вдоль восточного побережья Крыма. Потом, наведя мосты, вошел в Крым, дал несколько успешных для русских сражений и произвел, как деликатно выражается Военная энциклопедия, «большие опустошения».

Ласси, чувствительно потрепав татар в боях и изрядно разорив все, что смог, счел свою задачу выполненной и отступил тем же путем.

В следующем, 1738 году он туда вернулся прошлогодним путем. В обход. Правда, уже по другому маршруту – воспользовавшись западным ветром, «угнавшим» воду из Сивашского пролива, перешел по нему, как впоследствии поступила и Красная Армия под командованием Фрунзе. Снова успешные для русских сражения, снова горит все, что можно поджечь. И снова объявляются прежние беды: нехватка продовольствия и воды, болезни…

(Миних тем временем отвлекал турок ударом по Молдавии, где изрядно расколошматил янычаров в чистом поле под Ставучанами.)

В этот раз вместе с сухопутной армией действовал и русский военный флот под командованием вице-адмирала Бредаля. Флот, нужно сразу уточнить, состоял не из боевых кораблей, а из 217 больших лодок на манер запорожских или донских, вооруженных малокалиберными фальконетами. К тому же после внезапно налетевшего шторма лодок осталось только 47 – а с моря подходил турецкий флот из двух линейных кораблей, фрегата и 85 боевых галер. Однако в столь неравных условиях Бредаль ухитрился выиграть. Оставшиеся лодки он расположил в две линии, в шахматном порядке, на глубине менее чем в два метра – так что турецкие «настоящие» корабли, грозные на «большой воде», со своей глубокой осадкой попросту не могли подойти к лодкам достаточно близко. На суше Бредаль разместил еще и береговые батареи.

Это кажется сейчас невероятным, но Бредаль одержал самую настоящую, звонкую победу. Артиллерийская дуэль продолжалась около часа, после чего турки покинули поле боя. Их потери остались неизвестными, но у Бредаля не было ни одного убитого или раненого!

В конце концов, Ласси отступил через Перекоп, взорвав и начисто уничтожив тамошние укрепления. Бредаль сжег свои лодки, чтобы не оставлять туркам, и отступил другой дорогой. Его бой с турецкой эскадрой остался первым и единственным русско-турецким морским сражением на Азовском море.

Как ни удачны были для русских все три крымских похода времен Анны Иоанновны, они все же так и остались набегами – пусть весьма масштабными. Опять стало ясно: брать Крым не пришло время. Однако все произведенные опустошения свою роль сыграли – крымские татары и ногайцы резко сократили количество набегов на русские южные рубежи. Самый последний, правда, состоялся уже при Екатерине, в 1769 году, но как бледная тень прежних.

Проекты полного покорения Крыма были отложены на тридцать три года. А вот потом…