Хоть Замоскворечье и было полноценной частью города, в нем оставались некоторые патриархальные особенности и приверженность к старым традициям. Это выразилось в том числе и в архитектуре. Большинство церквей, построенных здесь в XVII веке (Николы в Берсеневке, Николы в Пыжах, Георгия в Ендове), обладают одинаковым композиционным началом, сложностью силуэта и богатством декора. Замоскворечью никогда не были свойственны сложные планировочные решения в архитектуре, но зато теперь этот район представляет особенную ценность для исследователей, потому что в нем сохранились жилые и производственные постройки XVII века, которых в Москве практически не осталось.
Еще одной характерной особенностью этого района было наличие в усадьбах больших садов и даже огородов. Замоскворечье со своим консервативным бытом походило в какой-то мере на провинциальный город, а не часть столицы. «Сооружая дом или храм, здесь придерживались своих «замоскворецких образцов», подчас более скромных, чем в других частях Москвы, зато привычных и апробированных соседями.
1 Ұнайды
Первое упоминание Заречья (более древнее название Замоскворечья) в летописи датируется 1365 годом.
Любо смотреть на это огромное количество мерзлой скотины, совершенно уже ободранной и стоящей на льду на задних ногах
«Страна очень холодная… В конце октября река, протекающая посреди Москвы, покрывается крепким льдом, на котором купцы ставят лавки свои с разными товарами и, устроив таким образом целый рынок, прекращают почти совсем торговлю свою в городе. Они полагают, что это место, будучи с обеих сторон защищено строениями, менее подвержено влиянию стужи и ветра. На таковой рынок ежедневно, в продолжение всей зимы, привозят хлеб, мясо, свиней, дрова, сено и прочие нужные припасы; в конце же ноября все окрестные жители убивают своих коров и свиней и вывозят их в город на продажу. Любо смотреть на это огромное количество мерзлой скотины, совершенно уже ободранной и стоящей на льду на задних ногах… На реке бывают также конские ристания и другие увеселения, но нередко участвующие в сих игрищах ломают себе шеи»[3]
В книге «Памятники архитектуры Москвы» можно прочитать: «Внутри сохранилась первоначальная живопись (в двух комнатах), печи, отделка стен искусственным мрамором, двери, деревянные лестницы в мезонин»[46].
Возникновение телефонных станций значительно изменило облик Москвы: появились телефонные стойки, между домами протянулись провода. Возле дома Попова свилась настоящая паутина из проводов. Сначала в телефонных компаниях работали мужчины, но (удивительная вещь!) они часто ругались друг с другом и отвлекались на посторонние дела. Тогда на смену мужчинам пришли знаменитые «телефонные барышни». Набивши шишку на мужчинах, управляющие телефонных станций подвергали девушек строгому отбору. Кандидатки должны были иметь приятный голос, быть молодыми (от восемнадцати до двадцати лет), вежливыми, образованными и терпеливыми. Однако и жалованье они получали нешуточное – тридцать рублей! Для сравнения: квалифицированный рабочий довольствовался лишь десятью – пятнадцатью рублями.
Писатель Л.В. Успенский в одном из своих очерков не без ностальгии вспоминал о времени «телефонных барышень»: «Те первые телефонные аппараты – выпускала их фабрика «Эриксон» – с нашей нынешней точки зрения показались бы необыкновенными страхидами. Они висели тяжкие, крашенные под орех, похожие на тщательно изготовленные скворечники. Микрофон у них торчал вперед чуть ли не на полметра. Говорить надо было, дыша в его тщательно заделанный медной сеточкой раструб, а звук доходил до уха через тяжелую трубку, которую, совсем отдельно, нужно было приставлять к нему рукой. И были две кнопки – левая «а», правая «б».
Телефонная барышня. Фотография начала XX в.
Левую надо было нажимать, вызывая номера до 39 999; правую – если нужный вам номер начинался с четверки. Отвечала «барышня». Барышню можно было просить дать разговор поскорее. Барышню можно было выругать. С ней можно было – в поздние часы, когда соединений мало, – завести разговор по душам, даже флирт. Рассказывали, что одна из них так пленила милым голоском не то миллионера, не то великого князя, что «обеспечила себя на всю жизнь»
Давид Иванович Хлудов потратил на благотворительность все свое огромное состояние. В конце жизни он вовсе разорился, продал родительский дом и перебрался в маленький домик на окраине города. Хлудов никогда не жалел об отданных миллионах, скорее наоборот – был рад своей судьбе. Последние годы жизни он провел как монах, никуда не выходил, только читал Священное Писание и духовные книги. Перед смертью Давид Иванович тяжело болел, но продолжал посещать богослужения в устроенной им прямо в доме церкви. Умер он в 1886 году в возрасте шестидесяти трех лет. В Ризоположенской церкви на Донской улице состоялось отпевание, на котором отец Василий Руднев произнес глубокую и искреннюю речь: «Он делал добро не из-за наград – не напоказ. Знаков отличия он не искал, ими не особенно интересовался, возлагал на себя очень редко и сделал завещание, чтобы при гробе его их не выставлять и в похоронной процессии не нести... Мысль о смерти не страшила его; одного только он боялся, как бы не умереть внезапно. «Лучше похворать, – говорил он, – похвораешь, приготовишься». И Господь исполнил это святое желание его; пред смертию ему послана была болезнь и болезнь тяжелая, продолжительная; к прежней внутренней болезни присоединилась новая: перелом бедренной кости, раны на ногах, пролежни на спине. Окружающие не могли без слез смотреть на него, воображая, как должны быть ужасны страдания его; а он терпел, молился и благодарил…
Давид Иванович покровительствовал храмам и монастырям. Он не понимал тех богатых людей, которые только после смерти своей завещают состояния на благие дела. «Отдам все из теплых рук. Умру – валяться не буду, кто-нибудь да похоронит», – говорил он. Хлудов почти из руин восстановил Богородице-Рождественский Бобреневский монастырь на берегу Москвы-реки, пожертвовал обители два участка земли и построил церковь в честь Феодоровской иконы Божией Матери, один из приделов которой был освящен в честь Давида Солунского – небесного покровителя Хлудова. В Николо-Пешношском монастыре Давид Иванович восстановил церковь Сергия Радонежского и подарил ей позолоченный иконостас. В селе Никольском на его средства был возведен храм Рождества Пресвятой Богородицы. В 1860 году Давид Иванович покупает имение возле Свято-Иоанно-Богословского монастыря, который находился в глубоком запустении. Хлудов отреставрировал Богословский храм, заказал новый иконостас, восстановил древнюю колокольню, построил Успенскую церковь, двухэтажный корпус для монахов, богадельню, гостиницу для паломников и монастырское училище. В общей сложности Хлудов пожертвовал на храмы и монастыри несколько миллионов рублей. За свою благотворительную и общественную деятельность Давид Иванович был удостоен орденов Святого Станислава II степени и Святой Анны II степени, а в 1879 году ему был пожалован чин статского советника.
Пока мы находимся в Лаврушинском переулке, можно рассказывать о художниках сколь угодно долго. В 1912 – 1949 годах в одной из квартир приюта жил и работал Г.К. Савицкий – представитель известной творческой династии. Отец его, замечательный русский художник К.А. Савицкий – автор прекрасных картин «Ремонтные работы на железной дороге», «На войну» и др. Но прославился Константин Аполлонович благодаря медведям с чужой картины. Вот какой любопытный случай, связанный с И.И. Шишкиным, описывается в газете «Наше время»:
«Савицкий сказал Шишкину, что не раз рисовал медведей для сына и придумал уже, как изобразить их на большом полотне. А Шишкин лукаво:
– А что же ко мне не заходите? Штуковину я одну отмахал…
Штуковиной оказалось «Утро в сосновом лесу». Только без медведей. Савицкий был восхищен. А Шишкин сказал, что осталось теперь над медведями поработать: место, мол, для них на полотне есть. И тут Савицкий попросил: «Позвольте!» – и вскоре на местечке, указанном Шишкиным, разместилось медвежье семейство. Шишкин результатом остался доволен и объявил Савицкому, что отправит работу на выставку за двумя подписями. Савицкий воспротивился, но Шишкин был непреклонен. И на той выставке, в галерее Третьякова, который приобрел «Утро в сосновом лесу», холст экспонировался как их совместный труд. Но спустя несколько лет Савицкий все-таки пришел к Третьякову с просьбой, чтобы его имя сняли и под полотном была единственная подпись – «Шишкин», поскольку автор пейзажа – он.
– А медведи? – возразил Третьяков. Но Савицкий убедил его, что и без медведей «Утро» было бы не хуже. Так завершилось соревнование в благородстве двух художников. И под «Утром в сосновом лесу» всюду теперь только: «Шишкин»
В одном из писем художнику В.В. Верещагину П.М. Третьяков написал: «Ваше негодование против Москвы понятно, я и сам бы негодовал и давно бы бросил свою цель собирания художественных произведений, если бы имел в виду только наше поколение, но поверьте, что Москва не хуже Петербурга: Москва только проще и как будто невежественнее. Чем же Петербург лучше Москвы? В будущем Москва будет иметь большое, громадное значение (разумеется, мы не доживем до этого)»