автордың кітабын онлайн тегін оқу  Он не тот, кем кажется: Почему женщины влюбляются в серийных убийц

Валери Бенаим

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

В книге упоминается WhatsApp — продукт компании Meta Platforms Inc., деятельность которой по реализации соответствующих продуктов на территории Российской Федерации запрещена как экстремистская.

Ведь все препятствия в теченье страсти
Ее лишь разжигают!

УИЛЬЯМ ШЕКСПИР. Все хорошо, что хорошо кончается [1]

Только страсти дано сорвать покров с женской души, только через любовь и страдание вырастает женщина в полный свой рост.

СТЕФАН ЦВЕЙГ. Мария Стюарт [2]

Этот ритуал неизменен. Как и в любой другой день, я сижу на своем рабочем месте, которым мне служит обеденный стол, и изучаю новости, читаю прессу, ищу данные, сопоставляю информацию, нахожу подтверждение своим выводам. Одним словом — готовлюсь к ежедневной передаче «Не трожь мой телик» (Touche pas à mon poste, TPMP).

Телевизор включен на каком-нибудь новостном канале — BFM, CNews, LCI или France Info. Я переключаю их по настроению или если попадается интересный сюжет. Мой слух всегда где-то блуждает, пока взгляд скользит по статье. Я не умею работать без звукового сопровождения — из-за многих лет, проведенных в редакциях, где тишины не существует.

Репортажи сменяют друг друга в рваном, почти завораживающем круговороте, но внезапно лицо ведущего BFM искажает смесь жадного интереса и ужаса. «А теперь перейдем к делу Нордаля Лёланде», — объявляет он, не сводя взгляда с камеры. Что заставило его сменить интонацию? Что завладело его вниманием — это имя? Или то немного постыдное влечение к «жареным фактам», которое присуще почти всем нам? Не знаю. А пока я смотрю на экран и слушаю отчет о заседании суда присяжных по делу Нордаля Лёланде, обвиняемого в похищении и убийстве маленькой Маэлис 27 августа 2017 года. Маэлис было всего восемь лет. В мае 2021-го этот бывший кинолог уже был осужден на 20 лет лишения свободы с обязательным трудом [3] за убийство молодого человека — капрала Нуайе. И вот я узнаю, цепенея, что он завел себе страницу в соцсетях, а главное — что он состоял в переписке с 17-летней лицеисткой. Первый шаг сделала она…

И это не все. Лёланде признал, что, находясь в заключении, дважды вступал в сексуальные отношения с посетительницей, некой «госпожой Г.», женщиной лет пятидесяти. Сейчас она об этом сожалеет. Говорит, что злится на себя за то, что «доставляла ему радость и удовольствие — материальное, эмоциональное и сексуальное» [1]. Она порвала с ним несколько месяцев назад… «Она порвала с ним». Эта фраза банальна до неприличия.

Об этой женщине мы говорили в выпуске TPMP несколько дней назад. Должна признаться, на тот момент я не слишком вникала в ситуацию. Сейчас же всеобщий интерес вызвал эксклюзив журналиста Оли Порри Санторо́ (мы познакомились с ним, когда я брала у него интервью по случаю выхода его книги): ему удалось добыть аудиозапись признаний госпожи Г., где та сообщала, что Нордаль Лёланде планировал бежать и скрыться в Магрибе, сделав пластическую операцию. Это показалось мне настолько фантастическим, что я задалась вопросом, реальна ли вообще подобная связь между убийцей и его посетительницей. Она сама-то в здравом уме? Или это мифоманка [4] с проблемами в осознании действительности?

После передачи мы с моей коллегой и подругой на все времена Жеральдин Майе еще долго пребывали в сомнениях.

— Странная история. Ты веришь тому, что она говорит?

— Не знаю. Но то, что я слышу на записи, не дает мне покоя.

После того разговора произошло столько всего, что об этой истории я забыла. И вот существование и рассказ этой женщины подтверждает суд присяжных! Я выключаю телевизор. Воцаряется непривычная тишина. Я сижу в раздумьях. В голове теснятся вопросы. Во мне борются возмущение и непонимание. Я уже разговариваю сама с собой. Кто эта госпожа Г.? Возможно, она знала Нордаля Лёланде еще до того, как он попал за решетку. Это объясняло бы, почему она продолжала ему писать, несмотря ни на что. Возможно, она пыталась понять, как он мог совершить такое. А как бы я поступила на ее месте? Писала бы я другу, который стал убийцей? Нет, не думаю. Впрочем, не знаю. Но она-то ему не только писала… А если она его не знала, зачем начинать такие отношения? А потом еще и спать с ним? Почему именно с этим мужчиной, который дважды совершил убийство, у которого руки в крови маленькой девочки? Чего она могла ожидать в ответ? Какие слабости за этим скрываются? Должен же быть какой-то мотив! Кто она — извращенка, сумасшедшая, больная? Это слишком просто. Все это только слова. Они не объясняют ничего или почти ничего. Да, слишком просто от всего этого отмахнуться. Есть что-то еще. Много чего еще.

Я пытаюсь отогнать эти вопросы. Но вернуться к работе трудно. Часть моего сознания застряла в этой истории. Возникает мысль пойти дальше, необходимость понять. В тот же вечер я закапываюсь в интернет. Я хочу убедиться. Каков масштаб этого явления, помимо случая этой госпожи Г.? Отличает ли этих женщин что-то особенное? А может быть, и вы, и я, и ваша мать, и ваша сестра, каждая из нас — мы все можем влюбиться в самых страшных преступников? Кто эти женщины, которые испытывают интерес, сочувствие, влечение и даже любовь к мужчинам, осужденным за убийство, изнасилование, детскую порнографию? Кто эти идолопоклонницы, служащие своеобразному культу кровожадных молохов? Ощущают ли они, что им поручена какая-то миссия? Или это проявление патологии?

С каждым вопросом я чувствую, что погружаюсь в мрачные глубины параллельного мира. Уже осознаю, что выберусь из них не скоро — меня манит непостижимая тайна, нечто, чего я не понимаю, во что отказываюсь верить, что пока ускользает от меня. Передо мной разверзается бездна.

Я поглощаю все новые страницы научной литературы и статей в прессе об этом явлении, которое, похоже, в основном имеет отношение к женщинам. Такое ощущение, что женщины не боятся убийц; миф о сексуальном «плохом парне» и женщине-искупительнице все еще актуален. А вот мужчины редко вступают на этот путь. Женщины-убийцы их не привлекают. Они деспотичны и пугают их комплексом кастрации. В то время как женщины могут довольствоваться отношениями по переписке, мало кому из мужчин этого достаточно.

Гуманитарные науки неоднократно обращали внимание на этих «влюбленных». У этой безумной страсти есть имя: гибристофилия, она же синдром Бонни и Клайда. Это парафилия [2], при которой человек испытывает сексуальное и эротическое влечение к кому-то, совершившему отвратительное кощунство или преступление. Означает ли это, что такие женщины страдают патологией? Нет, отвечают медики. Они совершенно необязательно «ненормальные» или «больные», как поторопились бы сказать некоторые. Зачастую они прекрасно интегрированы в общество, образованны, у них есть работа, муж, дети, нет никаких «травм» — и все же они рушат свою жизнь ради отношений, не вписывающихся ни в какие нормы. У других эта схема сложнее, она состоит из опыта насилия, неустроенного детства в оковах депрессии и одиночества. Так что тема сложнее, чем кажется на первый взгляд. Меня не устраивает манихейский ответ — либо белое, либо черное; это невозможно. Мы находимся в серой зоне.

Спустя несколько дней, погрузившись в протоколы процессов и статьи, обнаруживаю, что это явление, которое я считала преимущественно американским, существует повсюду в мире, в частности в Европе. Некоторые женщины довольствуются письмами, другим необходимо идти дальше. Так я создаю своего рода кунсткамеру ужасов. Мое смятение растет с каждым новым открытием…

Андерс Брейвик, норвежский массовый убийца крайне правых взглядов, который 22 июля 2011 года убил более 77 молодых людей и ранил еще 150, получает около 800 писем в месяц! В Бельгии Марк Дютру, приговоренный к пожизненному заключению в 2004 году за убийства и изнасилования несовершеннолетних, похищение людей, преступный сговор и распространение наркотиков — ни более ни менее! — также получает огромное количество почты, где попадаются письма девочек-подростков, нередко ровесниц его жертв. Плюс предложения руки и сердца, которые приходят к «убийце в восточном Париже» Ги Жоржу [3] и убийце и насильнику Патрису Алегру [4].

Пожалуй, один из самых показательных случаев — Лука Маньотта, «монреальский расчленитель». Притом что он открытый гомосексуал, его «фан-клуб» в основном состоит из молодых женщин. В их блогах с названиями «Лукаманьоттамоямечта» или, скажем, «Поддержим Маньотту» попадаются просто сумасшедшие фото и заявления: «Люблю тебя, Лука», «Слишком прекрасен», «Он слишком красив, чтобы быть преступником», «Я влюбилась, как школьница», «Люблю тебя, мой малыш» (sic) и т.д. В 2014 году Лука Маньотта даже зарегистрировался на сайте знакомств! В анкете он заявляет, что ищет «своего принца, холостого мужчину 28–38 лет, белого, в хорошей спортивной форме. Хочу, чтобы он был верным, желательно образованным, финансово и эмоционально стабильным, для долгосрочных отношений» [5]. У меня буквально все переворачивается внутри.

Другие женщины идут намного дальше, предпочитая реальность отношениям по переписке — в конце концов, они слишком платонические. Так было с той молодой американкой 30 лет, помолвленной со зловещим Чарльзом Мэнсоном [6], старше ее на 50 лет, или с женщиной-анестезиологом из Франции, Беатрис Пуассан, матерью двух подростков, которая бросила все ради Дани Лёпренса, осужденного за убийство четырех членов семьи. Впоследствии она вышла за него замуж. Сейчас они разведены, но она убеждена в его невиновности [7].

Я также обнаружила, что в США, в отличие от Франции, романтическую жизнь сидящим в тюрьме облегчают совершенно легальные сайты знакомств, соединяющие женщин и заключенных — в том числе тех, кто гниет в камере смертников. Существуют даже приложения, которые можно установить на телефон! Во Франции ничего подобного нет. Если вы хотите написать заключенному, у вас два варианта: либо по его делу ведется следствие, и тогда судьбу вашего письма решает судья, либо он уже осужден, тогда руководство исправительного учреждения читает всё и определяет, передавать ли ему ваше послание.

Психологи не преминули обратить внимание на этих «странных дамочек», пытаясь понять их с помощью поведенческого анализа. По их мнению, предположительно, существует три типа женщин, влюбляющихся в преступников.

Первый психотип — женщина, верящая в прощение и искупление. Это то, что обычно называется эффектом Флоренс Найтингейл. Она альтруистична и хочет исцелить душевные раны. Она видит себя той, кто, благодаря своему терпению и преданности, поможет мужчине измениться, вернуться на путь истинный. Одним словом, это такая встреча добра и зла, битва ангела и демона.

Второй тип — женщина, страдающая от эмоционального одиночества, пережившая травмы, физическое, а то и сексуальное насилие. Такой роман может избавить ее от статуса жертвы — она меняет роль. Становится той, кто сам может контролировать другого. Такие отношения успокаивают ее, потому что преступник находится за решеткой. Таким образом она может переживать любовное волнение в полной безопасности. Она полагает, что защищена.

Наконец, третий тип — женщина, страдающая патологическим расстройством. Она ищет преступника из числа серийных убийц, насильников и т.д., чтобы привлечь внимание к себе. Хочет оказаться в свете прожекторов, даже пропущенном через призму антигероя. По сути, отношения для нее лишь предлог для удовлетворения потребности «быть хоть кем-то».

Три психотипа — и это всё? Да неужели? Слишком просто было бы этим ограничиться! Надо заметить, что человек — это такое тесто, из которого можно слепить что угодно. В этом его сила и его бесконечная сложность.

А значит, к этим трем категориям нужно добавить подкатегории, также три. Начнем с женщины, верящей в невиновность убийцы: первая пребывает в отрицании. Далее та, кто признает преступление, но выступает за смягчающие обстоятельства: это не его вина, он был пьян, одурманен, находился под чужим влиянием, у него было трудное детство и т.д. Наконец, та, кто принимает мужчину и его преступления: с этим надо просто смириться.

Меня завораживает то, что я узнаю́. Теперь я все вечера напролет раскапываю сайты знакомств для американских заключенных, изучаю публикации криминологов и психиатров, читаю рассказы — всегда анонимные и часто отрывочные — тех, кто уступил «ангелу тьмы»…

Я знаю, что на этом не остановлюсь. Мне нужно идти дальше. Провести исследование, написать книгу. Я обсуждаю это с моим партнером, он обеспокоен: «Ты уверена, что хочешь в это влезать?» Он знает, что такие исследования небезобидны, что я впитываю информацию как губка, что история этих женщин перетрясет мне сознание, а возможно, и душу. Я все это осознаю́. Но желание разобраться сильнее.

Надо обсудить это с издательницей, чей острый глаз и талант хорошо мне знакомы. Она-то мне и скажет, права ли я, что пускаюсь в подобную авантюру. Договариваюсь с Изабель Сапорта, генеральным директором издательства Fayard. Мы встречаемся в баре на улице Монпарнас.

— Да, дорогая, что ты мне хотела рассказать? У тебя появилась идея для книги? Слушаю тебя.

Я рассказываю ей обо всем: зародившаяся перед экраном телевизора идея, мои исследования, французы, американцы, письма, комнаты для свиданий, сайты знакомств, категории женщин, определенные психологами… Говорю быстро, вываливаю все кучей, вперемешку. Изабель внимательно слушает. Выдерживает крошечную паузу и восклицает:

— Отлично! У тебя есть тема и будет исследование! Но учти, здесь придется пахать…

Я натурально приплясываю на тротуаре, уходя от нее, но через несколько метров меня охватывает тревога. Что я наделала? По ее словам, тут непаханое поле работы. Я прикидываю масштаб задачи: куда идти, с кем встречаться. А со мной вообще согласятся говорить? Все до единой истории, которые я до сих пор читала, были анонимными и крайне отрывочными. Но если у меня получится — вот это будет подвиг! Меня охватывает паника. И это только начало. Я стою перед Эверестом, которого до сих пор не замечала. Мне понадобится изрядное мужество, выносливость и упорство, чтобы взойти на вершину, обойдя стороной пропасти и отвесные склоны.

— Так, значит, вас интересуют эти истории… Но зачем вам интервью, что вы с ним будете делать?

— Я уже объясняла — оно для моей книги.

— Ага, понятно…

Обходительный криминолог Ален Бауэр, загадочно ухмыляясь, сканирует меня взглядом, словно всем своим видом говоря: «В странные дела вы лезете, дамочка… Может и силенок не хватить…» Я могла бы ответить ему, что это не что иное, как законное любопытство журналиста, который вправе задавать вопросы и стараться понять, да и просто информировать. Но сейчас речь не об этом. Сейчас мне нужны конкретика, цифры, исследования. Хочу разумного объяснения, если в этой области оно вообще возможно. Одним словом — фактов, и ничего, кроме фактов.

Итак, я решила не искать вслепую и обратилась к этому известному преподавателю криминологии [8], автору около 40 работ — от «Криминологии для чайников» и «Самых тупых преступников в истории» до «Общего введения в криминологию». Вот кто сможет дать мне надежный фундамент для исследования и подробно рассказать об этих ненормальных отношениях, этом синдроме Бонни и Клайда.

Я не ошиблась. Он начал со… статистики. Да-да, статистики. А я ее так и не нашла, хотя вот уже несколько недель изучала десятки статей и исследований. Он единственный человек, который может мне об этом рассказать.

Что касается статистики, которую он сам назвал несколько специфической, то она относилась к почте, поступающей в тюрьмы. Было установлено, что три четверти писем подписано женщинами, влюбившимися в заключенных. И только четверть написана мужчинами, неравнодушными к правонарушительницам. «Эта статистика, — уточняет Ален Бауэр, — не учитывает гомосексуальные отношения — геев и лесбиянок, потому что в то время их не принимали во внимание. И все же можно сказать, что эти письма в тюрьмы — действительно показатель, заслуживающий внимания».

Значит, я была права. На самом деле это явление затрагивает в основном женщин. Пусть так. Но что такого особенного есть у женщин, чего нет у мужчин? Разве женское желание отличается от мужского? Это же устаревший штамп, разве не так? Но факты налицо. Женщины пишут преступникам в десять раз чаще, чем мужчины.

Ален Бауэр затрагивает и еще одну тему — связь заключенных с персоналом тюрем, а также со всеми женщинами, которые контактируют с ними по роду деятельности: тюремными медсестрами, преподавательницами, адвокатами… Он прав. Мне нужно будет изучить и это направление. Воистину, чем дальше я продвигаюсь, тем больше возникает вопросов. Но разве не в любом расследовании открываются новые двери, даже если часть из них никуда не ведет и их приходится в итоге закрывать?

А что он думает насчет трех типичных профилей? И снова криминолог соглашается и развивает тему: «Да, существует три синдрома, психологи их изучили. Первый — синдром Бонни и Клайда: "Хочу быть плохой девчонкой!" Это синдром отличницы, пустившейся во все тяжкие на пьяной вечеринке. Второй — так называемый эффект Флоренс Найтингейл [9]: "Я спасу его. Благодаря мне для него возможно искупление". Разумеется, в итоге все получается иначе, так как спасение также ведет к побегу, отправке посылок, передаче документов, которые позволяют продолжать преступную деятельность».

Что до третьей категории, Ален Бауэр предпочитает говорить о ряде мини-синдромов, не вполне четко определенных, таких как своеобразный реванш над самой собой, к которому могут стремиться некоторые женщины, подвергавшиеся агрессии, в том числе сексуальной. Вступая в связь с преступником, который «выше» их агрессора, они чувствуют, что оживают сами. «Этот синдром еще не до конца определен. О нем пишет американский автор Шейла Айзенберг» [10], — объясняет Ален Бауэр. По ее мнению, это желание избавиться от статуса жертвы, чтобы в некотором роде обрести статус сообщницы и больше не быть униженной сексуальной или иной агрессией. Конечно, это не объясняет все подобные поступки, но позволяет лучше понять явление.

С самого начала беседы меня мучит вопрос: неужели все женщины способны влюбиться в преступника? Вот, например, я… Не успеваю я закончить фразу, а Ален Бауэр уже улыбается: «Конечно. Возьмем, к примеру, вашу передачу: когда ваши коллеги голосуют, все понятно: вот у вас экраны, вы видите разброс голосов и варианты объяснений. Если бы вы задали такой вопрос о разных типах заключенных — знаете, вам понадобилось бы гораздо больше вариантов ответов. И вы, что вполне естественно, получили бы очень неожиданные результаты, особенно среди знакомых. Например, вопрос не в том, "влюбилась бы ты в Нордаля Лёланде"; вы спрашиваете: "Ты бы посетила тюрьму?" или "Можно ли их спасти?" — и опять-таки получаете очень неожиданные ответы».

Возможно. Я знаю, что способна к сопереживанию, восприимчива к чужим эмоциям. Мне понятен этот дискурс. Я знаю, что теоретически могу растаять при виде руки, протянутой за помощью. Но сама по себе я не брошусь ни с того ни с сего хватать ручку, писать страстное письмо и посылать его серийному убийце! Ален Бауэр отвечает мягко, словно не хочет напугать больного ребенка: «Вы сами не знаете… Несколько недель назад вы делали передачу об актере, которого обвиняют в изнасиловании, — видели реакцию на вашей же платформе? "Он такой симпатяга… Мы его знаем… Милый… Забавный… Сексуальное насилие? Нет, не могу поверить". А на самом деле это, возможно, опаснейший сексуальный хищник за последние 20 лет… Или же он вовсе не виновен! Лично я из принципа ни о чем не составляю мнения заранее, мой девиз — "Ничего не принимай как данность, ничему не верь, все проверяй" [11]. И только потом можно прийти к какому-то выводу. Даже с худшим из убийц никогда нельзя быть уверенным. Всегда нужно изучать, исследовать. В нашем случае может быть то же самое: кто-то сомневается, кто-то все отрицает… Возьмем Николя Юло [5] — большинство представителей государственной власти, включая госпожу министра по делам женщин, принялись отчаянно защищать "бедного Николя Юло, он ведь стал безусловной жертвой". Так что мы ничего не знаем и знать не можем».

По мнению криминолога, проблема здесь в попадании на крючок. «Посмотрите, как возникает схема Понци [12], — объясняет он. — Например, хотя нам приходит куча ежедневного спама, тысячи людей отвечают вот этому полуголому парню, который застрял в какой-то там дыре, зато очень красив и хорошо сложен, и ему нужно 50 евро на возвращение домой, а потом 500, а потом 5000, и, конечно, он все отдаст наличными, как только вернется, — а на самом деле все это происходит в интернет-кафе в Киншасе! Что касается жертв — тут не только глупые и наивные люди. В схеме Понци встречаются и крайне умные и богатые индивидуумы, которые попадаются на удочку более ловких манипуляторов, чем они сами. Понятно, что важен первый шаг. Его можете сделать только вы, при этом вы не знаете автора лично. По всем этим причинам жест сострадания может привести к манипуляции и зависимости».

Незамысловатый образ чокнутой, влюбленной в преступника, разлетелся вдребезги. Значит, разгадка в попадании на крючок. Поддаться может любой. Более того — и хуже того — здесь присутствует своего рода манипуляция. Но кто кем манипулирует? Кто делает первый шаг? Преступник или влюбленная женщина?

— Одно другому не мешает, — отвечает Ален Бауэр. — Я всегда привожу в пример людей, которых обманул Бернард Мейдофф [13], потому что здесь мы не затрагиваем сексуальную сторону вопроса и остаемся в области денег и желания наживы. Большинство жертв хотели заработать денег, невероятно много денег; Мейдофф ими манипулировал. Они в той же степени сообщники, что и жертвы. Манипуляция и зависимость тесно переплетаются друг с другом. Как в случае наркоторговца и потребителя, преступника и жертвы. Я за запрет наркотиков, но считаю, что нельзя ставить знак равенства между зависимыми и распространителями. Надо одновременно и лечить больных, и бороться с преступниками. Это две разные темы. Первая — из медицинской и социальной области, вторая — уголовная. Так вот, здесь у нас та же история: женщина влюбляется, позволяет собой манипулировать, обворовывать себя, да, она влюблена, но от этого она не в меньшей степени жертва. А женщины, которые становятся жертвами воровства, вымогательства, обмана и т.д., — это вообще стародавняя история! Вся греческая трагедия строится на этом.

Все, разговор окончен? Смотреть не на что, едем дальше? Определенно нет. Как насчет табу на смерть, которое нарушают эти влюбленные женщины? Ведь они любят мужчину, который убивал, разве не так? Как может женщина смириться с тем, что мужчина, которого она любит, неоднократно насиловал, пытал, убивал — особенно если речь идет о детях? Почему эти блоки слетают? Как у этих женщин получается, словно ластиком, стереть образы, наполненные кровью, страхом, криками? Как им удается не бояться звериной сущности мужчины, перед которым они испытывают какое-то болезненное преклонение?

— Очарование зла, — без тени сомнения отвечает криминолог. — Вот это неодолимое очарование ужаса, которое можно назвать эффектом Воландеморта, говоря языком поклонников «Гарри Поттера». Иными словами — почему люди переходят на темную сторону Силы? Это обаяние, момент колебания между добром и злом, как и момент, когда человек отворачивается от зла, потому что добро должно победить, — в этом вся мифология, вся история человечества. Противостояние света и тьмы — неотъемлемая часть человеческой души. Похоже на то, как мы объясняем детям, что не надо совать пальцы в розетку, а они все равно суют, чтобы посмотреть, что будет. Так же и с этими людьми: они делают совершенно невозможные вещи, вы объясняете им, что так делать нельзя, а они все равно делают. Так это работает. Проблема начинается, когда они снова берутся за свое. Вопреки распространенному мнению, большинство преступников не повторяют содеянного. Если точнее, таких 66%, то есть две трети, а треть пойдет на преступление еще хотя бы раз. Вся суть в том, чтобы остаться в зоне первых двух третей.

Если я правильно поняла: большинство женщин, влюбленных в преступника, надеются, что им попался кто-то не из числа рецидивистов, ими движет чувство сострадания, искупления, справедливости и/или страсти. Для кого-то это связано с травмами. А социальный уровень в расчет не берется.

С самого начала беседы мы говорили о синдромах, эффекте сиделки, о тяге к опасности, запретах, искуплении, манипуляции, зависимости… А где во всем этом любовь? Даже само слово пока не прозвучало. Мужчины, отбывающие срок за убийства, испытывают любовь к этим женщинам?

— Случаются и настоящие романы, — объясняет Ален Бауэр. — В конце концов могут действительно возникнуть пары. Но у убийства много категорий, обычно это единичные преступления — было установлено, что процент повторных убийств очень низок, пожалуй, из всех преступлений он ниже всего. Примерно 60–70% преступлений совершаются на почве ревности. Человек убил любимого мужчину или женщину и понес за это наказание. С серийными убийцами другая история. Будем ли мы им мстить? Будем ли наказывать их? Будем ли возвращать в общество? Вот главная дилемма нашей судебной системы. Это три совершенно разных вопроса, а мы пытаемся одновременно решать их все. Очень мало преступников совершает побег при разрешенной отлучке, количество несоблюдений правил невелико. Франция — старая католическая страна. У нас очень сложные отношения с наказанием, в отличие, например, от протестантов. И все это нужно учитывать, чтобы раскрыть столь непростую тему. Но в тюрьме или за ее пределами люди находят друг друга, и их отношения такие же прочные, как в обычной жизни.

Я в изумлении. Я представляла — возможно, слишком наивно, — что мужчины-преступники воспринимают этих женщин как «отдушину», окно во внешний недоступный мир, как передышку, и не влюбляются, а вот женщины искренне увлечены. Мое видение было двойственным: с одной стороны — мужчина с конкретными целями, с другой — женщина-жертва. Но приходится поверить, что иногда из этих встреч могут вырасти настоящие истории любви.

И все же мой рациональный ум отказывается сдаваться. Интересующая меня тема, ради которой я и взялась за эту книгу, — это не «классические» преступники, если можно так выразиться, а как раз серийные убийцы. Речь идет о далеко не разовом преступлении. Эти женщины в полной мере осознают, с кем имеют дело? Они точно понимают, что эти мужчины, превратившиеся в палачей, делали со своими жертвами, со своей «добычей»? Знаю, я повторяюсь, — вероятно, потому, что не могу получить удовлетворяющего меня ответа на этот вопрос. Вопрос, который я еще не раз задам своим собеседникам, какова бы ни была их специальность, потому что он не просто интригует — он тревожит меня, как и должен тревожить, беспокоить, возмущать, ужасать любого нормального человека. Как эти женщины позволяют себе отдаться любви, как они осмеливаются?

— Думаю, у вас есть подруги, которые были уверены, что встретили любовь всей жизни, при этом вы знали, что он подлец, мерзавец, подонок и все такое, — парирует Ален Бауэр. — И вы, конечно, пытались донести до них свои мысли, но, как правило, это не срабатывало. Так почему в этом случае должно быть иначе?

Я улыбаюсь. Он опять попал в цель. Но я не могу признать поражение.

— Однако речь идет о невероятно жестоких убийствах!

— Кто не хочет видеть, не видит, — с грустью отвечает он. — Знаете, есть такая техника в боевых искусствах: если вы хотите использовать силу противника, надо поколебать его уверенность в самом себе и ждать, пока сомнение одолеет его. Этот способ медленнее, дольше, но позволяет выигрывать.

— То есть всегда есть что-то вроде зависимости?

— Это основная составляющая. Но зависимостью не просто страдают, она формируется. Есть фактор «доброй воли». Надо самой побывать в таком положении. Так бывает с женщинами, которых я отнес к третьей категории, пережившими, в частности, сексуальное насилие, — в некотором роде они берут реванш, вступая в связь с преступником, который «выше» агрессора, и внезапно чувствуют, что и сами оживают. У уязвимости к психопатии есть много причин.

— Но есть ведь женщины без травм, такие же, как я, с семьей, детьми. Ну вот, например, та женщина-анестезиолог, которая уверена, что Дани Лёпренс невиновен: она стала с ним переписываться, влюбилась, даже вышла замуж…

— В данном случае мы имеем дело с синдромом Флоренс Найтингейл. — Ален Бауэр по-прежнему невозмутим. — Это не просто спасительница души — она убеждена в судебной ошибке. И здесь мы встречаемся с существенной категорией. К ней также относятся те женщины, которые хотят спасти приговоренных к смерти в США, потому что в глубине души они «знают», что те невиновны, ведь иногда это действительно так — известны случаи, когда некоторые были приговорены к смерти по сфабрикованным доказательствам или вообще без них! Скорее это даже синдром адвоката…

— …которая убеждает себя в их невиновности, а так это или нет — неважно?

— Да. Плюс большой талант к самообману.

— Мы удаляемся от истории любви и переходим скорее к судебному противостоянию, где любовь всего лишь один из элементов. И у меня такое впечатление, что речь в большей степени идет о потребности что-то исправить…

— Именно так. Исправить судебную ошибку, вытащить из тюрьмы невиновного. Конечно, лучше бы этот невиновный ни в чем не признавался…

И вот по ходу нашей беседы я начинаю постигать целый мир, одновременно очень далекий от меня и очень знакомый. То, о чем мне говорит Ален Бауэр, имеет отношение к банальным до трагичности человеческим побуждениям. Этакая современная греческая трагедия.

Прежде чем снова оставить криминолога наедине с его папками, я решила поделиться с ним одним открытием, поразившим меня при чтении статей.

— Во всех свидетельствах, которые я читала — вне зависимости от типа женщин, — повторяется одна и та же фраза, тянется своего рода красная нить, общая для всех, когда они говорят о мужчине, в которого влюблены: «Он не тот, кем кажется, вы не знаете его так хорошо, как я, он не такой, каким его описывают, мне говорили, что он чудовище, а он такой милый, внимательный… и т.д.».

— Да. А Адольф Гитлер был добряком! — с торжествующей улыбкой отвечает Ален Бауэр, наслаждаясь произведенным эффектом. И продолжает: — Вот они, чудеса человеческого разума, — сделать можно все, оправдать можно все, не ложью, так убеждением. Прекрасная штука любовь, — заключает он, глядя на меня, остолбеневшую.

Я улыбаюсь. Он беззлобно посмеивается надо мной и над моими выпученными глазами. И он прав. Мне внезапно кажется, что я в полной мере поняла смысл выражения «У любви есть свои причины, которые разум игнорирует».

Я ухожу, продолжая думать об образе из греческой трагедии. Ведь действительно, есть что-то в высшей степени трагическое во всех этих историях, у которых не может быть счастливого конца, — во всяком случае, на мой взгляд. В историях, где бурлят страсти, где смешаны кровь, слезы и самые крайние проявления чувств, от самых благородных до самых гнусных. Я уже предчувствую, что приближаюсь к главным действующим лицам трагедий, которые разыгрываются за высокими стенами, увитыми колючей проволокой.

Мне придется броситься в омут с головой, отправиться туда, где все происходит, — в глубины человеческой души. Пришло время заглянуть к психиатрам: логичное продолжение моего расследования.

Сегодня понедельник. Солнце сияет вовсю, хотя еще только начало апреля. Я стою у небольшого здания в XII округе Парижа. Мне не терпится познакомиться с Большим Зет. Я звоню в дверь и прохожу в крошечную, немного выцветшую приемную. Я здесь одна. Время идет. Неважно. Как раз успею проглядеть вопросы…

Если и обращаться к психиатру, то к нему. Даниэль Загури — один из самых известных судебных экспертов. Он автор двух книг, которые привлекли мое внимание: «Мозг серийного убийцы» [14] и «Обыкновенные монстры: Преступления обычных людей» [15]. Вот уже 30 лет он выносит заключения по делам, попадающим на первые страницы судебной хроники. На протяжении 30 лет ему доверяют экспертизу преступников, совершивших самые громкие преступления. 5000 дел — это вам не какой-то рядовой психиатр! Дети-матереубийцы, матери-детоубийцы, убийцы-извращенцы, насильники, убивающие своих жертв, серийные убийцы и террористы не способны скрыть от него что-либо, а СМИ прозвали его «психиатром ужаса». В числе прочего, он выступал свидетелем в судах над Ги Жоржем, Патрисом Алегром, а также Мишелем Фурнире — отборными кровожадными психопатами.

Этот человек невероятно востребован. Я зубами выгрызала эту встречу. Пришлось задействовать подругу, которая с ним, чтобы донести сюжет моей книги и просьбу о беседе. Он не возражал против нашей встречи. Я послала ему сообщение длиной в целую главу, где объяснила свою задачу. Прошел день, два, три… ответа нет. На десятый день я не выдержала и отправила письмо еще раз. Еще через двое суток пришел лаконичный ответ: «Добрый день. Предлагаю встретиться в понедельник, в 9:30, в моем кабинете. Метро Пикпюс. С наилучшими пожеланиями». Я на седьмом небе от счастья. У меня было две недели, чтобы подготовить вопросы.

Наконец появляется Даниэль Загури, улыбается и решительно протягивает мне руку. Комната, где он принимает меня, небольшая. Письменный стол да два кресла друг против друга.

Он меня не разочаровал. Он такой, каким я его себе представляла, или, точнее — неважно, насколько обоснованно, — каким я представляла себе психиатра. Кругленький, растрепанный, с насмешливым и снисходительным взглядом — и в то же время в нем есть что-то успокаивающее, вероятно из-за густых седых усов, скрывающих губы. На нем, конечно же, вельветовые брюки, шерстяной свитер крупной вязки, наверняка очень уютный. А вот что несомненно: этот человек сразу же внушает доверие.

Он начинает с провокации, с широкой улыбкой предупреждая меня своим мягким голосом: «Эта тема пробуждает во мне женоненавистника». Теперь улыбаюсь уже я. Судя по всему, он не против поиграть в мою игру. Эта тема его увлекает. Он не деликатничает. Тем лучше. Психиатров всегда представляют сдержанными, тщательно выбирающими выражения, чтобы высказать нелицеприятную правду. Но это не его случай. Он не боится вас задеть. Он ироничен, но ни капли не зол, чувством юмора владеет в совершенстве. Нужно остерегаться людей без чувства юмора. А у него с этим все в порядке, и это обнадеживает.

— Да-да, — продолжает он, — хорошим милым парням, вроде меня, приходится из кожи вон лезть, чтобы заинтересовать хотя бы одну женщину, но, если ты убиваешь, расстреливаешь, режешь на куски — у тебя очередь за дверью!

Пауза. Я не ожидала такого. А он продолжает, и первый вопрос — тоже от него:

— Вот вы в кого были влюблены в третьем классе [6]?

— В плохиша, — смеюсь я в ответ. — В двоечника с задней парты, который всех веселил…

— Вот! — торжествует Даниэль Загури. — А не в того прыщавого ботаника с высшим баллом по латыни. Надо уточнить, что влечение к плохим парням у некоторых женщин бывает сильнее и случается чаще. Но тут есть кое-что гораздо глубже: это природа женского желания. Вообще, говорить о «женском» — это глупость. Лучше сказать, что это желание некоторого количества женщин, и сила этого желания должна преобразить мужчину, которого они любят. Например, женщины, которые влюбляются в гомосексуалов, хотя знают, что у них нет никаких шансов. Но они не отступают — их влечет сила желания. Стать первой женщиной, которую он захочет, превратить мерзавца в ангела…

О-о, та самая тема, которая может вызвать много споров: желание женщины. Выходит, все идет отсюда. От первородного греха. Но это же просто сексистский предрассудок? Я уже слышу голоса феминисток: «Что? Все дело в желании женщины? Получается, опять, как всегда, во всем виноваты женщины? И что, это желание чем-то отличается от мужского?»

Как прилежная ученица, я упоминаю эффект Флоренс Найтингейл, о котором говорил Ален Бауэр. И промахиваюсь.

— Нет, — объясняет он. — Это другое. Флоренс Найтингейл — это про исправление другого, а на самом деле — исправление себя. Синдром спасателя: «Я починю сломанного человека. И тем самым починю себя». А я вам говорю о желании такой силы, что оно преобразит другого, возвысит, сделает тем, чем он не является. «Передо мной стоит дьявол, но я сделаю его ангелом. Мое желание сильнее всего, оно все преодолеет и все преобразит». Это магическое желание, которое возвышает, желание творческое, которое преображает. «Вначале у меня был мерзавец, а в итоге получился потрясный парень».

— То есть некоторые женщины чувствуют потребность подлететь к этому огню слишком близко, даже если рискуют обжечь крылья?

— Именно так. Причем они уверены, что просто не могут обжечь крылья. Задаются ли они вообще этим вопросом? При всем при том женщин, которых привлекает зло ради зла, очень мало.

Я снова возвращаюсь к вопросу, который не дает мне покоя с начала расследования: а мы — моя лучшая подруга, вы, мои читательницы, моя мать или я сама — тоже можем поддаться искушению, раз уж речь у нас зашла о «желании женщины»? Даниэль Загури отвечает уклончиво:

— Я вам сейчас расскажу совершенно невероятную историю заключенного, чью экспертизу я проводил, — он убил двух своих жен. Пока он сидел в тюрьме, в него влюбилась посетительница и даже вышла за него замуж. И через две недели после освобождения он убил ее тоже!

— Но почему она с ним связалась? Это же безумие!

— Безумие — но и вызов! «У меня так не будет, потому что я буду любить его иначе, у нас будут другие отношения, я изменю его». Если только у этой женщины не было неосознанного стремления к самоубийству — а я думаю, что не было, — вероятно, она чувствовала именно это: «Со мной будет по-другому». Тут еще может примешиваться религиозный оттенок… Каждый случай особенный, у каждой из этих женщин своя история. Это важный момент, о котором не стоит забывать.

Итак, все-таки существует нечто общее — желание женщины, — но не существует типичного портрета женщины, способной влюбиться в преступника. «Нет никакого типичного портрета, — подтверждает психиатр, — только комбинаторика и специфика: вот эта женщина вот с этим мужчиной вот в этих обстоятельствах. Но определенно есть и что-то вроде влечения к плохому парню, тяги к переходу границ, потребности в восстановлении, преобразования желанием. А дальше надо каждый случай рассматривать отдельно. И избегать обобщений».

Я предлагаю Даниэлю Загури изучить свидетельства, которые смогла собрать в ходе исследования, начиная с дела Нордаля Лёланде. Напоминаю ему о женщине, появившейся во время первого процесса, — некой госпоже Г., которая рассказывает, что смотрела по телевизору первый следственный эксперимент по восстановлению обстоятельств убийства капрала Нуайе и слышала, как разъяренная толпа скандировала «Повесить его!». По ее словам, она была потрясена, что к человеку могут так относиться. Ей, предположительно, около 50 лет, работает она в социальной сфере. В итоге она не просто написала Лёланде — она встретилась с ним и влюбилась в него. Она даже занялась с ним сексом в комнате для свиданий. И еще одну черту она перешла, передавая ему телефоны, наркотики и деньги. Насколько мне известно, их роман продлился два с половиной года. Но к этому я еще вернусь.

Даниэль Загури слушает меня, прикрыв глаза. Он рассуждает вслух: «С ней я экспертизу не проводил, но, предположим, внезапно нечто придало ее жизни смысл, столкнулось с каким-то другим очень сильным личным чувством — о нем я ничего не знаю. И когда она слышит "Смерть ему! Смерть! Смерть!" — она ощущает, что для нее и для ее судьбы жизненно важно принять на себя роль той, кто докажет, что этот человек достоин человеческого отношения. Как она до этого дошла? Не представляю. Тут нужно знать ее лично».

Мне хочется встретиться с этой женщиной. Я хочу узнать, в какой момент ее жизнь покатилась под откос. Я пойду на все, чтобы найти ее и поговорить с ней.

Я перехожу к другой истории из прессы: истории некой Лоранс, первой «возлюбленной» Патриса Алегра в тюрьме в 2009 году. Тогда ей было 38 лет. «Я знаю, кто он такой, но Патрис Алегр — серийный убийца — это его другая жизнь, а я знаю Патриса-человека» [16]. Я спрашиваю Даниэля Загури, как ей удается проводить эту грань.

— Патрис Алегр… я проводил его экспертизу, — со вздохом отвечает он. — Конечно, он «не только это» [серийный убийца], но именно «это» стало причиной, по которой она пошла к нему. Она пошла, потому что в нем есть «это», но чтобы доказать, что в нем есть «не только это». Короче, как бы сказать… Нельзя завести роман исключительно с доктором Джекилом, забыв, что позади него стоит мистер Хайд. Это невозможно — ведь привлек ее мистер Хайд.

— Удивительно то, что она не одна такая. Патрис Алегр в заключении пользуется успехом. После этой истории у него были и другие — а ведь он сидит в тюрьме и осужден за пять убийств и шесть изнасилований!

Первой «возлюбленной», чьи следы я нашла в прессе, было тогда 38 лет. Уже не девочка. Что не мешает ей заявлять: «Я влюбилась, как 15-летняя девчонка, до смерти. Я хочу, чтобы мы жили, и жили вдвоем. Он оступился в начале жизни, но это человек, у него есть право на второй шанс» [17]. Я в сильнейшем замешательстве, в чем и признаюсь.

— Подождите-ка! — отвечает Даниэль Загури, выпрямляясь в кресле. — Это надо понимать буквально. Она говорит, что до смерти влюблена. Пусть так. Но она до смерти влюблена в человека, убившего нескольких женщин! И этим сказано если не все, то довольно многое.

Он прав. Порой необязательно иметь медицинское образование, чтобы понять то, что и так бросается в глаза…

Я продолжаю. Когда администрация тюрьмы отказала этой женщине в посещениях, она заявила в прессе, что будет драться «за это разрешение». «Никто, — добавила она, — не помешает нам пожениться» [18]. Даниэль Загури снова прерывает меня:

— Это напоминает мне песню «Не плачь, Жанетт» [19]. Не знаю, помните ли вы строки: «Я выйду лишь за Пьера, / Что в башне заключен. / Не выйдешь ты за Пьера, / И будет он казнен. / Коль вы казните Пьера — / Не мил мне белый свет! / И вот казнили Пьера, / И с ним его Жанетт» [7]. Жанетт ради этого плохого парня готова на все. Это вызов запретной любви: все ей препятствует, включая реальную жизнь, и все же она любит его, желает его больше всего на свете, потому что не может его получить. Это синдром канадского жениха, его описывал Израэль: у женщин с истерическим расстройством личности часто есть жених в Канаде, потому что быть с ним у нее нет возможности. И чем более это невозможно, тем более он желанен. Желание разгорается именно потому, что ему мешает все. Думаю, ваша книга получится интересной, если вы не погрязнете в стереотипных психологических понятиях, а наглядно покажете, что некоторые аспекты желания женщины в таких ситуациях приобретают крайнюю форму, но они не всегда одинаковы.

И снова желание женщины. Раз за разом. В этот момент я говорю себе, что будет сложно найти женщин, которые согласятся свидетельствовать. Словно читая мои мысли, Даниэль Загури объясняет, что они не обязательно стремятся к анонимности: «Они хотят свидетельствовать, рассказать, что они не сумасшедшие, что в их поступках есть смысл, и т.п.».

Надеюсь, что все же смогу встретиться с этими необычайными женщинами. Пока что свидетельства редки и анонимны.

Прежде чем закончить встречу, я хочу еще упомянуть тех женщин — пусть их и меньше, — которые не могут устоять перед злом после того, как не устояли перед убийцей. Даниэль Загури уже не улыбается.

— Женская извращенность — это еще одна проблема, — объясняет он. — Есть такая вещь — «извращение по доверенности». Это делаю не я, а мой любимый человек. Когда я проводил экспертизу Моник Оливье [20], эта бедная овечка заявила плаксивым голосом: «Он меня заставил». Ага, 17 лет Фурнире ее заставлял! Да, 17 лет она участвовала в этом гнусном извращении! 17 лет помогала ему завлекать маленьких девочек… В кои-то веки — поскольку она действовала через своего спутника — уже не она была жертвой, не ее бросили, не над ней издевался отец, брат, муж и т.д. А над кем-то другим. И она дарила это ему. Она не могла подарить ему свою девственность, а потому дарила ее через этих девчонок. Она была кем угодно, но только не выпавшим из гнезда птенчиком и не пассивной жертвой [21]. О нет, она активно играла свою извращенную роль, наслаждалась положением, в котором в кои-то веки находилась не сама. Женское извращение пользуется не тем же оружием, что мужское. Когда я говорю с вами в таких немного «плюшевых» выражениях — она хочет превратить черное в белое, нечистое в чистое, все в таком роде, — за этим прячется все то же извращение. Все-таки любить подонка — не самая банальная вещь на свете! Это позволяет действовать с надежным алиби, будто бы ты это делаешь чужими руками.

Я потеряла дар речи. Слова Большого Зет идут вразрез со всем, что я читала до этого, со всеми книгами, статьями, исследованиями и прочими работами, которые, наоборот, утверждают, что большинство этих женщин — «сиделки» или искупительницы, те, кто лечат себя таким образом, и лишь немногих влечет тьма, лишь немногие чувствуют тягу к крови, не решаясь признаться себе в этом, и стремятся хотя бы приблизиться к этой замогильной вселенной, прячась за ширмой: «Это не я, это он». И наконец, единицы переходят к делу, как Моник Оливье…

Психиатр убежденно продолжает:

— Женская извращенность — величайшее табу. Одно из последних. Считается, что женщины не могут быть извращенками, потому что это разрушает привычный образ матери. А кем были матери этих серийных убийц? Обычно я говорю, что большинство этих преступников были лишены поцелуев, объятий, сказок на ночь…

— Если я правильно поняла, даже у женщин, которые склоняются к типу «сиделки», искупительницы, есть эта темная сторона?

— Не знаю. Как я уже говорил, надо рассматривать каждый случай отдельно. Но и «сиделка», и католичка, все, кто мыслит категориями спасения и очищения, тоже чувствуют это влечение к запретному. На самом деле тема книги не должна сводиться к «сиделкам» или искупительницам — говорить нужно в целом об отношении женщины к извращению…

Загури приводит в пример Моник Оливье. Я спрашиваю, почему, с его точки зрения, ее история потрясла общественное мнение едва ли не сильнее, чем преступления самого Фурнире.

— Потому что нас уже не удивляет, что мужчины могут вести себя подобным образом — как полные сволочи! Это не новость. Но чтобы так поступали женщины? Нет. Невозможно. Все в ужасе. При этом Моник Оливье использовала их сына Селима — тогда он был еще младенцем — как приманку, чтобы втереться в доверие к юным жертвам и похитить их! Это ужасно. Это вершина человеческой безнравственности! В первую очередь Моник Оливье фантазировала совсем не о встрече с убийцей. Нет, ей был нужен этакий Лино Вентура [8], защитник, крепкий парень, который набьет морду всем, кто ее обижал. Она нуждалась в человеке, который отомстит за нее. Да, именно так: она хотела стать женой (он произносит с итальянским акцентом) патроне…

То, что не все женщины в душе сестры милосердия, жертвы и невинные влюбленные, не то чтобы сенсация!

— Мужчины или женщины — мы все находимся во власти добра и зла, — поясняет психиатр. — Эти женщины точно такие же, но мы недостаточно говорим об этом. Они могут — и тут все окончательно запутывается — и опосредованно наслаждаться злом, которое совершили мужчины, в которых они влюблены, и стремиться изменить их. Здесь нет только белого или только черного. Я бы так сказал: мы входим в зону, где все не как обычно и привлекает не добрый парень, который приходит вечером с работы и приносит букет цветов. С такими мужчинами скучно!

Не то чтобы он неправ. Кто из нас не слышал от подруги, что с претендентом на ее сердце скучно, потому что он слишком мил, покладист и предсказуем…

— Но, что удивительно, — говорю я, продолжая размышлять вслух, — всех этих убийц сложно назвать красавчиками…

— «Он мне дорог такой, / Нехорош он собой, / Ну и что-о-о?» [22] — знаете же эту песню Фреэль? — парирует Даниэль Загури и продолжает напевать: «Он и худ, и убог, / Кривоног, как бульдог, / Ну и что-о-о?» [23]… Так что не один Брэд Питт пользуется успехом у женщин. Знаете, сколько любовниц было у Ландрю? Знаете, сколько женщин он соблазнил? Больше двухсот! Он был обаятелен и, по всей видимости, был очень хорошим любовником, отличался, так сказать, обходительностью и умением.

— И за четыре года в тюрьме получил восемьсот предложений руки и сердца среди четырех тысяч страстных любовных посланий! В голове не укладывается! И, вашими же словами, это все-таки не были четыре тысячи «чокнутых»?

— Нет, это четыре тысячи маленьких вызовов, четыре тысячи: «А вот я его изменю, а вот я сражусь со злом, сделаю из него добро, но буду им втайне наслаждаться». Но, конечно, это гораздо сложнее. Тут все вперемешку: святая, спасательница, «сиделка», сумасшедшая. Все это в них есть. В конце концов, с чего бы этим женщинам чем-то отличаться? Зачем разделять их на категории, если нас всех одолевают тысячи метаний, тысячи желаний, тысячи страстей?

— А любовь? Они все говорят о любви. Она там есть? Она вообще существует?

— Это необязательно эротическая любовь, сексуальная привлекательность или импульсивная влюбленность, — отвечает психиатр после некоторого раздумья. — Вот, например, женщины, которые влюблены в смертника в США: они понимают, что в физическом плане здесь ничего не будет. И тут мы оказываемся в области мистической экзальтации…

Есть еще случай, о котором до этого мы не говорили. Я упоминаю дело Дани Лёпренса, обвиняемого в убийстве четырех членов своей семьи. Вот уж явно не плейбой. И все же он соблазнил женщину-анестезиолога, которая растит двух детей и ведет самую обычную жизнь, какую только можно представить. Женщину, убежденную в его невиновности, которая очертя голову ринулась в бой, землю рыла в попытках добиться пересмотра дела и в итоге вышла за него замуж в тюрьме.

— Эту главу вы могли бы назвать «К чертовой матери материнство». — Даниэль Загури неизменно внезапен… — Подобные отношения привносят в жизнь приключения, что-то необычное. Жизнь меняет вектор, всецело отдаешься чему-то новому… Наваждение превращается в мечту. В этом есть что-то сродни алхимии, когда металл превращается в золото!

— Но ведь есть и риск ошибиться?

— Чтобы вот так выбросить свою жизнь на помойку и ринуться в бой, нужна страстная убежденность, а страстная убежденность не допускает сомнений. Вы не оставите мужа, детей, профессию, если у вас нет абсолютной, страстной убежденности в своей правоте. Это просто невозможно. Такая вовлеченность не терпит возражений. И подобное состояние присуще всем женщинам.

— Получается, любая женщина, живущая «обычную» жизнь, может вот так сорваться?

— Да. И в подобные моменты преступник, серийный убийца — просто предлог, и предлог смехотворный. И вместо этого могло быть что-то другое, она могла бы увлечься борьбой за что-то еще. В каком-то смысле эти женщины больше влюблены в дело, за которое сражаются, чем в самого мужчину.

— Значит, такая любовь не выживет вне стен тюрьмы?

— Да, она не выдерживает повседневной, банальной жизни. Ей нужен эмоциональный накал предельной, невозможной ситуации! Вам стоило бы взглянуть на это с точки зрения рыцарской любви, потому что такая любовь обречена оставаться невозможной и может расцвести только в таких условиях, очень своеобразных — в условиях экзальтации. Это восторг обреченной любви. Очень интересная тема, потому что она связана с восторгом желания и с испытанием повседневностью. Такие истории любви завязываются именно для того, чтобы никогда не сбыться.

Рыцарская любовь! Да, надо было о ней вспомнить. Когда я начала исследования, речь шла о Бонни и Клайде. И вот я оказалась во временах Тристана и Изольды! Определенно, это расследование еще не раз меня удивит.

Еще только начиная работу над книгой, я использовала слово «фанатка», не задумываясь, что оно может быть связано с интересующей нас темой. А ведь и правда, некоторые из этих женщин могли бы быть разочаровавшимися фанатками недосягаемой знаменитости, готовыми кинуться на «того самого» ставшего известным заключенного, на человека, приблизиться к которому вполне им по силам — достаточно письма, просьбы о встрече… — и таким образом приобрести некоторую популярность. Это уже полнейший мрак. Даниэль Загури подтверждает:

— Так и есть. «Я наслаждаюсь всем, что он сделал, потому что, хотя я и женщина, я тоже не лишена некоторой доли извращенности». В любом случае это привносит что-то необычное в посредственные жизни. Внезапно у этих женщин оказывается необыкновенная судьба! Кстати, по ходу разговора с вами я заметил, что мы отошли от слишком четких категорий, и это хорошо.

Существует еще один «тип» женщин, который я пока не упоминала. Я имею в виду надзирательниц, медсестер, социальных работниц, членов комиссий по установлению испытательного срока и т.д. [24] Я знаю, что они могут всю жизнь проработать в одном учреждении и на протяжении тридцати лет находиться бок о бок с одними и теми же заключенными, видеть, как они со временем меняются. И некоторые из их подопечных, хотя сначала и отмечены тенью своих деяний и кровью, которой обагрены их руки, с годами утрачивают этот образ. Они словно «шлифуются» и становятся более привлекательными, а то и соблазнительными. Да, что-то подобное в конце концов могут почувствовать эти женщины. Чудовищный поступок никуда не делся, но он притушен. Постепенно может установиться диалог, и убийца станет более симпатичным — а может, даже трогательным? Возможно, перед нами еще одна категория женщин?

— Это вообще основа, — кивает Даниэль Загури. — Именно это я объясняю в своей книге про серийных убийц. Очень наивно считать, что, когда имеешь дело с заключенным, который совершил ужасные вещи, непременно имеешь дело с чем-то ужасным. Могу сказать, что Ги Жорж был очень обаятелен и прекрасно воспитан. Он обладал прекрасной интуицией. К тому же во время экспертизы можно обсуждать разные вещи. Так вот, мы говорили о футболе. Прежде чем взять имя Ги Жорж примерно в пять или шесть лет, он звался Рампийон. Я вспомнил, что Рампийон был игроком футбольного клуба «Нант». «Ого, доктор, вы любите футбол?» И вот мы начали говорить о футболе, как будто сидели в кафе торгового центра. Нас было три эксперта. И каждому он подал любимое блюдо. Мне — футбол, двум другим — женщин и охоту…

— Манипуляция?

— Терпеть не могу это слово. Интуитивное понимание.

— Обольщение?

— Да, скорее что-то такое. Это напоминает мне одного заключенного, который мне очень понравился. Старая история, мне было 30 лет. Я был молод и несколько наивен. У меня с ним установился отличный контакт. Его звали Чезаре, он был итальянцем. Он объяснял, что убил свою жену в момент эмоционального выяснения отношений. Но это не помешало суду присяжных в Версале упечь его в тюрьму на 25 лет! Тогда я стал наводить справки. И когда узнал, что он сделал, был в ужасе! Но в нашем общении он ничего подобного не проявлял. Парень был патологически ревнив и неслыханно жесток, но в то же время был симпатичным, дружелюбным — не только со мной, но и с сокамерниками и надзирателями. Люди состоят не «только» из того, что они сделали.

— То есть, насколько я понимаю, вы видите отличия между женщинами, которые контактируют с заключенными по работе, и женщинами, которые пишут им извне, не зная их?

— Мы все время возвращаемся к одному и тому же оправданию: «Он не тот, кем кажется. Это для вас он мерзавец, порубивший жертву на куски, но я-то знаю, что он славный парень». И то и другое — правда. Злодей необязательно только злодей… Хотя, конечно, есть стопроцентные злодеи. Как говорил Фурнире: «Со мной лучше не связываться».

Мне кажется, говорить о человеке, что он не монолитен, — это нечто само собой разумеющееся. Существует ли вообще воплощенное чистое зло? Как ни трудно себе представить, но Рябой [9] был исключительно нежен со своими детьми и женой.

Большой Зет в своем мешковатом свитере оживляется:

— Ги Жорж занимался общественно полезными работами, чтобы избежать тюрьмы. Он был мусорщиком в Париже. И таким душкой, что коллеги устроили отвальную, когда он уходил! Жил он тогда в сквоте. Психиатр, который работал с обитавшими там маргиналами, был с ним знаком. И когда он узнал, что это и был «убийца в восточном Париже», то написал книгу, где постоянно повторял: «У меня челюсть отпала, я где стоял, там и сел!» Тут больше и сказать-то нечего…

Раз уж речь зашла о Ги Жорже, я напоминаю психиатру о 23-летней студентке юридического факультета, которая сначала писала ему, затем перешла к разрешенным телефонным разговорам, а после стала навещать его в тюрьме. В конце концов она в него влюбилась. Рассказывая об их первой встрече, она говорила: «Мы крепко обнялись, и я поняла, что без ума от него» [25]. Когда у нее поинтересовались, не беспокоит ли ее его прошлое убийцы, она ответила: «Конечно, я думаю об этом, когда возвращаюсь домой. Но я теперь больше не читаю никаких статей об этом».

— Она просто не хочет знать, — отвечает Даниэль Загури. — И не хочет даже вспоминать об этом! Она встретила человека, с которым испытала настоящие чувства, настоящий эмоциональный обмен. И в то же время нельзя сказать, что это была невинная встреча…

— Но, в конце концов, Ги Жорж — это все равно семь изнасилований и убийств молодых женщин при жутких обстоятельствах! Не могу поверить, что можно так простодушно взять и написать человеку вроде него!

— Это означает, что в первую очередь она хочет исправить его и в то же время очарована им. Когда ты очарован, ты то приближаешься, то отдаляешься, флиртуешь с объектом своих чувств.

— Вы правы, — спокойно соглашаюсь я, словно сама стала экспертом. — Так и есть, она то приближается, то отдаляется. Она говорит: «Мы крепко обнялись, но теперь я больше не читаю никаких статей».

Повисла тишина.

Вот это беседа! Прошло полтора часа. Полтора часа обсуждения темы гораздо более сложной, чем я предполагала. Даниэль Загури очаровал меня, завел в бесконечные отступления — но все они были осмысленными. Этот обворожительный болтун развенчал мою уверенность, но не выносил суждений, а дал мне поводы для размышления. Он разнес вдребезги образ женщины-жертвы, «чокнутой», мужчины-манипулятора, воплощения абсолютного зла…

Я лучше понимаю, в чем эти женщины не похожи на меня и на всех нас — на нас, у которых никогда не возникла бы мысль завязать общение с серийным убийцей, написать ему, навестить его, влюбиться в него. Не похожи и в то же время порой так близки — в нашем желании побыть женщиной босса, женщиной самого сильного, крутого парня с нежным сердцем…

Я не смогу обойтись без встречи с этими женщинами, такими особенными, порой загадочными, таинственными, такими далекими и в то же время близкими, каждая из которых — как не раз подчеркнул Даниэль Загури — представляет собой особый случай. Мне нужно прикоснуться к их правде. Я не психиатр и не криминолог. Я просто журналистка, которая пытается понять.

Очевидно, что точки зрения одного психиатра, пусть и авторитета в этой области, недостаточно. Мне придется решиться еще на один сеанс еще в одном кабинете…

От психиатра к психиатру

Возможно, его имя не так известно широкой публике, но он тоже часто появляется на крупных судебных делах. Не знаю, входит ли он в число адептов вельветовых брюк и мешковатых свитеров, но его резюме говорит само за себя. Пьер Ламот, вот уже более 30 лет возглавляющий «Центр психического здоровья заключенных и судебной медицины» Лиона, — судмедэксперт, почетный эксперт при Кассационном суде, прославившийся во многих процессах, в частности в деле Клауса Барби в 1983 году.

Мне не терпится встретиться с ним. А точнее, мне не терпится услышать экспертное заключение еще одного психиатра о личности этих женщин, которых я начинаю лучше понимать. Когда я встречусь с ними, то буду знать, с кем имею дело, как мне с ними общаться, чтобы не создать у них впечатление, что я осуждаю их или провожу расследование. Не в этом моя цель. Я все время возвращаюсь к одному и тому же посылу, к одному и тому же глаголу: понять. Это будет очень непросто сделать. И потому, надеюсь, мой новый собеседник покажет мне новые дороги и прольет свет на те, по которым я уже ступала.

В этот раз, увы, не будет ни встречи в кабинете, ни обмена взглядами, ни беседы за чашкой кофе. Интервью будет проходить по телефону. Даже не по скайпу! Вести беседу в условиях, когда не видишь физических реакций собеседника, его взглядов, жестов, всегда непросто. К тому же первый разговор продлится всего-то минут десять. Жестокое разочарование! Ждать еще сутки, когда готовишься вот-вот проникнуть в самую суть темы…

Так что портрета Пьера Ламота здесь не будет — я не собираюсь спрашивать, носит ли он вельветовые брюки и шерстяные свитеры. Зато я могу рассказать о его голосе, который мгновенно внушает доверие, потому что в нем слышится что-то смутно знакомое.

После положенных представлений и выражения благодарности я объясняю свою задачу. Незаметно для меня самой завязывается разговор об образе «серийного убийцы». А точнее, о неполном представлении, которое сформировалось во Франции об этом особом виде преступников. Я предоставляю Пьеру Ламоту возможность погрузиться в эту тему глубже.

— Серийный убийца американского образца, — объясняет он, — во Франции встречается очень редко. Ну вот, например, Тьерри Полен [26]. Если посмотреть на количество жертв, то его можно назвать серийным убийцей, но у него отсутствуют черты, которые таким преступникам приписывает коллективное воображение: серийный убийца действует по сложному повторяющемуся сценарию. У Тьерри Полена ничего такого нет. Он понял, что на свете достаточно пожилых дам, о которых некому заботиться, чтобы можно было убить их в изрядном количестве, прежде чем за него возьмется полиция. Типичный серийный убийца с интеллектом выше среднего, который втихомолку посмеивается, играя в прятки с полицией, — на мой взгляд, это скорее выдумка. Реальных примеров у нас нет. Повторюсь: образ серийного убийцы в большей степени порожден коллективным воображением. И об этом нельзя забывать.

— Видимо, как раз этот «ложный» образ, талантливо созданный писателями и сценаристами, и завораживает некоторых женщин?

— Когда тебя ласкает рука, которая убивает, — в этом определенно есть что-то завораживающее. Да простят меня феминистки, но я думаю, что существуют определенные гормональные явления, из-за которых женщина может быть ослеплена силой преступника. При этом противоположный вариант — когда мужчина заворожен женщиной-убийцей — также существует, но встречается крайне редко. Это к вопросу влияния окситоцина и тестостерона на организм. Где-то там скрывается влечение к всемогуществу, к отсутствию ограничений — тех самых, что мы без конца себе ставим, но от которых свободен серийный убийца.

— Вы хотите сказать, что в этих женщинах есть что-то одновременно от сексуального и материнского влечения? Как-то это «неполиткорректно»…

— Но для женщин в этом нет ничего обесценивающего! Я феминист версии 3.0. Я верю в двойственность психики: чтобы быть нормальным мужчиной или нормальной женщиной, нужно принять свою женскую сторону, если ты мужчина, и мужскую, если ты женщина. У нас всех есть и окситоцин, и тестостерон.

Я задаю тот же вопрос, который не дает мне покоя, — как и Даниэлю Загури и всем собеседникам и собеседницам, которых мне еще доведется встретить: что чувствуют эти женщины, когда падают в объятия убийц, принесших смерть? Своего рода трепет запретного? Они отказываются признавать очевидное? Это такое отрицание реальности? Они ищут какой-то абсолют, безрассудную страсть?

— Всего понемногу, — замечает Пьер Ламот. — Кроме того, думаю, они стремятся раствориться в доведенном до предела образе самих себя…

— Вы имеете в виду — они стремятся быть уникальными, не такими, как все, отличаться от остальных?

— Да, если угодно, но я не назвал бы это вопросом идентичности. Достигнув зрелости, мы живем с некой структурой личности, законодательным аппаратом внутри психики, всем известной как «Сверх-Я» [27]. Почти всегда люди видят в «Сверх-Я» идею этакого цензора-садиста. А ведь на самом деле все наоборот: «Сверх-Я» — это и тот, кто хвалит вас. Конечно, он говорит: «Не делай так, это запрещено», но он же говорит: «Ладно, делай что хочешь!» «Сверх-Я» — это не преграда, а запрет! А запрет — наследие слова отца, он не может происходить от формального препятствия, поставленного на пути импульсивного желания.

— В чем разница между этими женщинами и мной? Почему, например, я себе запрещаю подобное? Меня может мельком посетить мысль навестить заключенного, но я не додумаюсь до переписки с серийным убийцей. Почему некоторые переходят эту грань и даже встречаются с преступником в тюрьме?

— Я на лекциях привожу метафору с автомобилем. Вот у машины есть двигатель, тормоза, руль и колеса. Всё вместе это машина, способная двигаться, она может ехать прямо, а может поворачивать. Вот тут то же самое. Каждый раз перед переходом к действию есть развилки, куда мы поворачиваем или нет. Или представьте палочку, которая плывет по горной реке с каменистым руслом. И она может обогнуть камни слева или справа. Иногда встречаются даже водовороты, и тогда ваша палочка будет крутиться на месте, а может пойти на дно, ну и т.д. Точно так же мы даем выход нашему либидо. А если вы хотите знать, почему мы не переходим к действию, послушайте нашего дорогого Брассенса (все наши психиатры — поголовно меломаны!): «И все же скажи, Пенелопа… [10] / Ужели изменить рутину из рутин, / Ко звездам воспарить каким-нибудь другим / И в мыслях твоих не бывало?» [28] Прекрасная песня!

— А этот пресловутый синдром спасателя — верный признак таких женщин?

— Да, несомненно. Но часто это снадобье для собственных ран: «Меня не слушали, теперь я все переиграю, исправлю тот факт, что замечали не меня, а другого. И я уверена, что могу привнести что-то туда, куда никто ничего не привносит. Я уверена, что взгляну на него иначе, а все остальные видят его одинаково».

— Иначе говоря, в силу моего опыта я смогу лучше понять его. У нас есть что-то общее, что-то, что связывает меня с этим человеком…

— Я думаю, что такие женщины, когда переходят от слов к действию, то есть отдаются убийце или берут над ним шефство, определенно транслируют то, что более-менее знакомо им самим. У них огромное желание признания или его нехватка вкупе с нарциссическим расстройством личности. На самом деле у них отсутствует самоуважение. Возможно, они его обретут, бросая подобный вызов самим себе. Обычно чувство собственного достоинства вырастает из нарциссизма, разделенного на двоих: я признаю тебя, ты признаешь меня. Оба в выигрыше. Когда у тебя есть самоуважение, ты можешь совершать ошибки. Ты не станешь ничтожеством, потому что допустил промах. Ошибившись, ты начинаешь сначала или принимаешь последствия…

— В чем разница между женщинами, которые работают в тюрьмах (надзирательницы, психологи, приходящие медсестры и т.д.) и могут влюбиться в серийного убийцу, и женщинами, которые с ним незнакомы и пишут ему?

— Думаю, что у тех, кто пишет, еще есть небольшой стопор. Они могут позволить быть открытыми, потому что письмо ни к чему их не обяжет. Письмо, возможно, служит для них некой защитой. А вот у первых завеса внезапно разрывается… Не знаю, часто ли встречается идея искупления, но определенно у таких женщин есть это стремление, несмотря ни на что, видеть в человеке хорошую сторону, наряду с соблазном экстремального. В любом случае это чрезмерность, а чрезмерность завораживает. Но все-таки не следует подходить слишком близко к краю обрыва — зов пустоты не дремлет.

По ту сторону ужаса

Мне определенно не нравятся такие дистанционные интервью, особенно когда нужно прерываться и договариваться о новом созвоне на завтра, или через два дня, или на следующей неделе. Ведь каждый раз нужно заново налаживать связи, восстанавливать доверительную атмосферу — и не быть уверенной, что это действительно удалось. Я боюсь, что наше общение будет хаотичным… Итак, я надеюсь, что в следующий раз мы сможем обсудить конкретные случаи. Начнем с Ги Жоржа. Даже если Пьер Ламот и не проводил его экспертизу, он точно с ним встречался.

«Убийца в восточном Париже» оставлял после себя особенно зверские сцены преступления. Можно назвать это абсолютным ужасом, как подтвердила мне Мартин Монтей. В 1998 году она вместе с судьей Тилем занималась его поисками и арестом: в то время она возглавляла службу уголовного розыска Главного управления полиции Парижа.

При следующем нашем созвоне я сразу же пересказываю Пьеру Ламоту некоторые слова Мартин Монтей, у которой явно отпечатались в памяти эти сцены.

«Когда вы годами преследовали такого человека, — рассказывала она, — и знаете, на какие ужасы он способен, а теперь видите, что находятся девушки, которые пишут ему в тюрьму, это повергает в шок! Я задаюсь вопросом, понимают ли они вообще, с кем связались. Если бы увидели снимки с мест преступлений — осмелюсь предположить, что это заставило бы передумать. Я сейчас скажу страшную вещь, но я хотела показать несколько таких снимков в вечерних новостях, чтобы привести людей в чувство, потому что мне кажется, что они не до конца понимают, с кем имеют дело».

Я спрашиваю у Пьера Ламота, как этим «влюбленным» удается стирать из сознания ту реальность, которая нам кажется совершенно невыносимой.

— Я не настолько хорошо знаю Ги Жоржа, как Даниэль Загури, но думаю, что его сила — в мгновенном очаровании. Не думаю, чтобы он смог сохранять такое впечатление о себе долго. А это значит, что он запросто может несколько минут поддерживать видимость неимоверной искренности, и в этот момент собеседница может забыть обо всем, забыть о его поступках. А он за это время приспособится, выстроит дальнейшее общение. Все-таки не стоит забывать, что и он был способен соблазнять!

— Я нашла студентку юридического факультета — в 2004-м ей было 23 года, — так вот сначала она писала ему, потом перешла к телефонным разговорам и несколько раз навещала его в тюрьме. Она рассказывала в прессе: «Когда я впервые увидела его, мы крепко обнялись. […] Конечно, я думаю о том, что он сделал, когда возвращаюсь домой, но теперь я больше не читаю никаких статей. Я хочу за него замуж» [29].

— Несколько необычная степень экзальтированности. Но это мало что добавляет к уже сказанному. То есть по факту здесь происходит раздвоение: одновременно есть и трепет от приближения к опасности, от того, что идешь почти до конца. Пусть судьба решит, до какой степени я владею собой. Я настолько владею собой, что даже не чувствую потребности бороться с судьбой. Я могу предоставить судьбе решать.

— А когда она говорит: «Я больше не читаю никаких статей», — это ведь такой способ стыдливо завуалировать весь ужас?

— Конечно. Это способ сказать: «Я нашла свой самородок, свой способ жить, и меньше всего на свете хочу ставить его под сомнение».

— Но у меня такое ощущение, что реальность ее все же нагнала, потому что она запрашивала разрешение на брак, а несколько месяцев спустя призналась журналисту, что вопрос об этом больше не стоит…

— Это напоминает мне жен алкоголиков, которые одновременно лечат их и топят еще глубже, делают все, чтобы у них случился рецидив. «Он делает меня несчастной, но я никогда его не оставлю». Но и они делают несчастным того бедолагу, которого подталкивают к выпивке и настолько обесценивают, что у него нет других источников ресурса, кроме как пить дальше. А почему? Потому что его поведение его определило. Думаю, у этих женщин тоже есть такой эффект: они представляют, что на самом деле полностью присвоили себе другого через созданный ими образ. Они даже не оставляют ему возможности быть действительно другим. То же и с Ги Жоржем. Там, где остальные видят только ужас, только убийцу, эта женщина решила видеть нечто совсем другое, как если бы кто-то сказал: «Я видел левым глазом», а другой — «Я видел правым». Она впадает в такие же крайности.

Перейдем к делу Нордаля Лёланде [30]. Одна из его бывших подруг, та самая госпожа Г., о которой мы уже говорили с Даниэлем Загури, познакомилась с ним после его ареста. Она рассказывает, что впервые увидела его по телевизору, в выпуске новостей, во время следственного эксперимента. Я цитирую ее слова: «С ним так плохо обращаются, и я подумала: "Вот бедняга"». Она думает не о его жертвах, а только об этом «бедняге»! Она рассказывает, как отправила ему первое письмо, как затем завязалась переписка, и о последующей встрече с ним в тюрьме. Она уверена, что в этом не было ничего нездорового. Она хотела просто протянуть руку помощи, а в итоге он соблазнил ее. Все было настолько хорошо, что эти отношения, пусть сейчас и оставшиеся в прошлом, продлились почти три года. Похоже, она попала в зависимость от него. Судя по всему, встреча в комнате длительных свиданий (КДС) [31] прошла ужасно. Впрочем, я даже не знала, что Лёланде могли разрешить длительные свидания… Пьер Ламот также находит это поразительным и полагает, что он этого не достоин, потому что КДС существуют не для этого. Он отмечает, что «нормальным» людям получить такие свидания очень трудно.

При этом у них все эти годы были сексуальные отношения на традиционных свиданиях, еще до этой КДС, когда он, по ее словам, приказывал ей передавать наркотики, алкоголь, мобильные телефоны… Конечно, она это делала. К слову, она получила полгода условно за то, что удовлетворяла его эти просьбы. Сегодня она признается, что до сих пор боится Лёланде — но все же любила этого человека. Вот как далеко все зашло! Я уточняю, что работает она в социальной сфере…

Интересно было бы узнать, — замечает психиатр, — что у нее были за слабые места, чтобы до такой степени слетели все защитные барьеры, все запреты, которые обычно стоят между социальным работником и заключенным… Хорошо еще, что Лёланде достаточно груб и у нее резко открылись глаза. Обычно, когда дело оборачивается плохо, такие женщины полностью забывают о своем первоначальном согласии, о своей очарованности. Они рассказывают историю, в которой никогда ни на что не соглашались, а были исключительно жертвами.

Преграды падали одна за другой. Это завораживает. Сначала она пишет ему почти что из христианского милосердия, затем навещает его в тюрьме на дружеских началах, потом соглашается заняться сексом между двумя дверями комнаты для свиданий, потом дает ему деньги, передает телефоны, наркотики. И чем больше запретов она нарушает, тем больше забывает о деяниях этого человека, о причинах, по которым он оказался в тюрьме. Пьер Ламот кивает. Во всяком случае, именно так я объясняю себе его молчание в трубке…

Я продолжаю. Перехожу к делу Патриса Алегра. Я объясняю, что проследила историю одной из его возлюбленных. Невероятная история, можно сказать, на грани абсурда. Я пересказываю ее в двух словах. Это была канадка, вроде бы студентка психологического факультета или уже психолог. Мать семейства, двое детей. Только развелась и завязала отношения по переписке с Патрисом Алегром. Он у нее такой не первый, раньше она писала и другим серийным убийцам. Так получилось, что Алегр ответил. И она влюбилась в него… не видев его ни разу в жизни. По моим предварительным сведениям, это не помешало ей оставить детей в Канаде и переехать во Францию!

— Поразительная история, — признает Пьер Ламот. — Очевидно, тут все зависит не от него. А от нее. Это не он перетащил ее во Францию…

— Когда она рассказывает о нем, то признается, что была «удивлена, обнаружив совсем другого человека, а не кровожадного убийцу, описанного в СМИ. Она говорила с человеком, который изменился и смог посмотреть на свои действия со стороны».

— Ну и дела! — с хохотом отвечает мне психиатр. — Насколько я могу, с натяжкой, понять, если меня будут уверять, что Ги Жорж небезнадежен, настолько же я уверен, что Алегр нисколько, ни на йоту не принадлежит к этой категории. Если угодно, Алегр скорее из того же лагеря, что и Тьерри Полен: он из тех, кто не способен думать. Тьерри Полен — это ноль, ничто. В голове три нейрона. Алегр постоянно существует в своеобразном наслаждении моментом, никогда не думая о других. В целом, мне кажется, он мог бы соблазнить только ту, кто его не знает.

Я напоминаю Пьеру Ламоту, что несколько месяцев назад Патрис Алегр потребовал повторной психиатрической экспертизы. Результат был совершенно катастрофическим. Похоже, именно она, вот эта женщина из ниоткуда, связалась с адвокатом Алегра, мэтром Пьером Альфором, чтобы попросить направить запрос о повторной экспертизе. Получив результат, она обрушилась на него с обвинениями в нежелании выполнять свою работу, обзывая всех психиатров идиотами, а Даниэля Загури болваном и объясняя, что никто, кроме нее, ничего не понимает в характере Патриса Алегра.

— Грандиозно, грандиозно! — отвечает Пьер Ламот. — Видите, она защищает сама себя, спасает своего персонажа. Она не согласна признать, что поступила глупо, не согласна поставить свои слова под сомнение. Ваши две истории очень интересны. Здесь две разные реакции: пока одна женщина настаивает на своем и твердит: «Это его вина, во всем его вина, и только его», вторая говорит: «Я всегда была права, а они все по-прежнему заблуждаются». Обе увязли по уши.

— И в обоих случаях, когда одна говорит: «Я невинная голубка, которая попала в зависимость от полного подонка», а другая: «Вы ничего не поняли, он не такой, как вы думаете, а вы просто идиоты», — они обе врут себе, не желая подвергать себя опасности, и остаются в привычной схеме?

— Думаю, «невинная голубка» врет себе немного меньше, потому что она все-таки способна сказать: «Это частично и моя вина». Что меня беспокоит — она продолжает бояться Лёланде. А ведь физически он уже ничего не может ей сделать, она знает, кто он такой, и могла бы освободиться от его власти.

Как и в разговоре с Даниэлем Загури, я упоминаю особый случай, резко отличающийся от двух других дел: Моник Оливье, которая совсем покатилась по наклонной, хотя ее история также началась с письма, отправленного в адрес Фурнире.

— Извращенка, — начинает Пьер Ламот. — Она обвела вокруг пальца свое окружение, убедив всех, что она ни при чем, — а ведь она заманивала жертв и наслаждалась ситуацией. Фурнире насиловал девочку, а Оливье получала от этого удовольствие!

— Да, тут определенно другая ситуация…

— Именно, извращение.

В конце разговора я упоминаю Марка Дютру [32]. Я недавно узнала, что, помимо предложений руки и сердца, он получал множество писем от девочек-подростков, часто ровесниц его жертв. Уму непостижимо… Среди всех этих писем я отметила одно: «Здравствуйте, мне 15 лет, живу в Ла-Рош-ан-Арден. Вы всегда привлекали меня. Вы очень известная личность. Когда я вижу ваши красивые фото, то каждый раз убеждаюсь, что вы честный человек». У меня просто руки опустились. Что можно сказать о такой ослепленности?

— У меня самого руки опускаются, — отвечает Пьер Ламот, — я не возьмусь спонтанно анализировать такой короткий текст.

— Возможно, эти девушки ищут подобных отношений, потому что знают, что те невозможны вне тюрьмы?

— В психоанализе это называется «грандиозное "Я"» — детское всемогущество, которое проявляется у детей, не прошедших фрустрацию гармонично и не сумевших гармонично научиться зависимости. Они остаются на стадиях фиксации до девятого месяца. Обычно, когда мы проводим подробный анализ, выясняется, что именно на этом этапе произошло резкое отдаление матери от ребенка, фокус с него смещается на что-то другое: отец потерял работу или ожидается появление еще одного ребенка… Короче, что-то происходит, и человек не смог преодолеть возникшую неудовлетворенность, которую каждый ребенок должен пережить на девятом месяце, когда он обнаруживает, что это не он всемогущ над матерью, а, наоборот, как раз мать что-то может или не может и обладает над ним правом жизни или смерти. Можно остаться в извращенной позиции отрицания и продолжать твердить себе: «Этого не существует, на самом деле я здесь главный и им останусь», — а можно стать психопатом со своего рода садомазохистской яростью, потому что единственный способ быть уверенным, что тебя не проигнорируют, — быть жестоким; если ты добр, нет никакой уверенности, что на твою доброту будет ответ.

Я не собираюсь встречаться еще с каким-нибудь психиатром. Это не поможет в моем исследовании. Теперь я ясно вижу его тему. Туман рассеялся. Я начинаю осознавать, кто эти женщины, каковы их мотивы, откуда берутся порывы, которые бросают некоторых из них в объятия чудовища. Даже если каждый случай особенный — теперь это очевидно, — у них у всех есть нечто общее: желание превратить зло в добро и прячущаяся где-то в самой глубине их существа трещина, которая подталкивает их к столкновению с абсолютным злом, чтобы лучше держаться на плаву. Выходит, убийца — это лишь средство, а не самоцель. Но они не осознают этого. Они спят. Увы, поцелуя принца недостаточно, чтобы их разбудить…

Да, это сложная тема, из которой проистекают основные мотивы, явно объединяющие желание и женщин. Пусть так! Но пришло время встретиться лицом к лицу с реальностью.

С чего начать? Как найти этих женщин и сблизиться с ними? А что, если вернуться к началу? Это исследование выросло из моего шока от истории Лёланде. Ну так с него и начнем. В конце концов, его адвокат точно знает женщину, которая была с ним в отношениях более двух лет. Значит, надо с ним связаться. Как же его зовут? Ах да, точно! Мэтр Якубович. Ален Якубович.

Я не очень близко знакома с судебным миром. У меня нет знакомых адвокатов, судей или прокуроров. Что мне нужно знать о мэтре Алене Якубовиче, прежде чем начать общение с ним? Спасибо интернету, сообщившему мне, что он — «одна из величайших фигур коллегии адвокатов», который известен, в частности, тем, что представлял гражданских истцов в делах Клауса Барби в 1987 году, Поля Тувье в 1994-м и Мориса Папона в 1997-м — все они были признаны виновными в преступлениях против человечности или в коллаборационизме во время Второй мировой войны. Его имя встречается в деле о пожаре в Монбланском тоннеле в 2003 году, а также в деле о катастрофе в Атлантике рейса Рио-де-Жанейро–Париж (1 июня 2009 года). Но, очевидно, меня он интересует в первую очередь потому, что он адвокат Нордаля Лёланде.

И Ален Бауэр, и Даниэль Загури уважительно высказались о мэтре Якубовиче, вместе с тем удивляясь, как он мог защищать Нордаля Лёланде. Оба пришли к единодушному мнению: он искренне считал, что клиент невиновен. Их предположение подтвердил сам Ален Якубович в интервью еженедельному журналу Marianne: «Конечно, я считал, что он невиновен. Точнее, я хотел так считать. Я хотел считать, что он невиновен. Все свидетельствовало против него, а он говорил, что невиновен. Мечта любого адвоката. С моей стороны, не буду скрывать, это был грех гордыни. Сейчас я это признаю» [33].

В таких условиях, как мне кажется, связываться с ним напрямую — значит рисковать получить «отказ в рассмотрении иска». Нужно найти посредника, способного выступить в мою защиту, объяснить ему точно характер темы, которую я хочу с ним обсудить. У меня есть подруга, которая в силах мне помочь. Она знает адвоката, который может попытаться найти к нему подход. И тот вскоре мне перезванивает.

— Привет, Валери, Д. говорила, что ты хотела, чтобы я помог тебе связаться с мэтром Якубовичем?

— Да, да. — Я дрожу, как в лихорадке.

— Я его знаю. Очень его ценю. Мы не то чтобы дружим в буквальном смысле слова, но мы уважаем друг друга.

Я рассказываю ему о теме моей книги, о первых открытиях, первых интервью, объясняю свой подход. Мы висим на телефоне более получаса. Он находит тему крайне увлекательной и пишет своему коллеге. Ура! Но тут же он охлаждает мой пыл:

— Погоди, я ему напишу, но это не значит, что он согласится. Я объясню ему твой замысел и заверю, что ты человек серьезный.

Я благодарю его за бесценную помощь.

Начинается период ожидания. Я пытаюсь успокоиться. Мне снова нужно проявить терпение — неизбежную добродетель, которой должен обладать любой исследователь. Не зря же говорят, что один миг терпения — уже победа.

На следующий день я получаю СМС с подтверждением. Мой собеседник сообщает, что написал мэтру Якубовичу. Точка невозврата пройдена. Я скрещиваю пальцы… Ответ приходит через три дня. Через три дня, в течение которых я не поддалась искушению сделать ни одного звонка. Сообщение приносит облегчение: «Якубович OK. Сказал ему твое имя, можешь ссылаться на меня».

Теперь мне нужно написать адвокату. Я не жду ни секунды. Он отвечает немедленно и назначает мне встречу через 10 дней, в 11:00, в его кабинете на проспекте Клебер. Он любезно продублировал СМС телефонным звонком через несколько часов — я как раз сидела в телестудии… Я несусь в туалет, чтобы ответить ему. Те, мимо кого я пронеслась в коридоре, наверное, решили, что я не в себе. Я снова, уже устно, объясняю ему цель своей книги, мое желание лучше понять эти романы, особенно историю той, кого знал его клиент, но он перебивает меня:

— Не думаю, что это можно назвать романами…

— Вот как?

— Нет, не думаю, но мы поговорим об этом, когда увидимся. Похоже, вы любите поболтать, я тоже. Сколько времени вам нужно?

— Примерно часик? — Я скрещиваю пальцы.

— Думаю, нам двоим понадобится как минимум час, а то и полтора, — со смехом отвечает он.

— Отлично! Еще раз спасибо, мэтр.

Десять дней. Я пользуюсь этим временем, чтобы досконально изучить дело Лёланде. Я читаю все, что могу найти по теме: от первых результатов расследования до первого процесса в связи с убийством капрала Нуайе, затем о двух следующих, по делу об убийстве маленькой Маэлис. Ищу везде. От меня не ускользает ни одна статья. Я вычленяю малейшие сведения о «влюбленной», об этой загадочной женщине, которая, выходит, два с половиной года поддерживала отношения с Нордалем Лёланде. Теперь я более чем в полной готовности к встрече с адвокатом Якубовичем… Не учла я только коронавирус: накануне нашей встречи у меня положительный тест! Я пишу адвокату. Он предлагает новое время встречи… через две недели. Я, конечно, соглашаюсь.

Здание османской архитектуры, каких много в Париже, с двумя тяжелыми створками ворот из массива дуба, увенчанными овальным окном верхнего света на высоте более трех метров. Здесь и находится кабинет мэтра Якубовича.

Он сам открывает мне дверь. Высокий, худощавый, улыбчивый, в элегантной белой рубашке с закатанными по локоть рукавами, он пожимает мне руку и приглашает проследовать в кабинет. Мы обмениваемся парой слов о жаре, замучившей столицу, и переходим к сути.

Великий адвокат не дожидается, пока я произнесу имя его клиента. Я узнаю, что Нордаль Лёланде получает в тюрьме много писем, но больше не отвечает на них. Я спрашиваю почему. Адвокат уходит от ответа: «По причинам, о которых мне не хотелось бы говорить». Впоследствии я понимаю, что Лёланде встретил женщину, ради которой, похоже, и прекратил всю остальную переписку. Ее застали врасплох на первом свидании через несколько недель после этого разговора — в разгар интимных отношений с Лёланде… А пока мы сосредоточимся на его единственном известном мне романе.

При содействии мэтра Якубовича я хочу попытаться определить личность загадочной Элизабет — или «госпожи Г.», как ее прозвала пресса. Я напоминаю ему, что в начале отношений с Нордалем Лёланде в единственном интервью, которое она дала [34], женщина изобразила довольно идиллический портрет заключенного. С ее слов, мужчина, которого она встретила, «был не таким, как говорили, [он] был невероятно покровительственным, галантным и пугающе умным…».

— Он, конечно, не дурак и не тупица, но ничего пугающе умного в нем точно нет! — немедленно отзывается адвокат с улыбкой. — Галантным его тоже не назвать. Скажем так, воспитанный мальчик, который соблюдает правила приличия и проявляет максимум уважения. Не будем забывать, что он солдат, а значит, привык полностью подчиняться властям. Даже в тюрьме охранник — это охранник, с иерархической точки зрения он стоит выше. Это так и не подлежит обсуждению.

Тогда я предлагаю начать с самого начала: с письма, полученного заключенным.

— Это первый рубеж, — объясняет адвокат. — Еще до вручения письма, когда речь идет о заключенном вроде Нордаля Лёланде, почта перед передачей ему просматривается. Полученное письмо необязательно требует ответа. К слову, есть женщины, которые пишут без обратного адреса, они могут указать свою фамилию, ник или имя, а адрес не указывать. А есть те, кто указывает имя и адрес. И тогда заключенный может захотеть ответить, не всегда у него есть какая-то цель. Ведь ему протягивают руку…

— Когда он отвечает — в этом уже есть какая-то манипуляция?

— Честно — нет, во всяком случае, в той схеме, которая нас интересует. Потому что на этом этапе он не знает, с кем имеет дело. Ничего не знает. Он знает только, что он один и ему скучно. И вот это письмо, новый контакт, который возникает в черноте его жизни в четырех стенах — одиночной камере чуть больше семи квадратных метров, — это настоящий луч света…

— Потому что кто-то вдруг говорит: «Я не считаю тебя чудовищем, я считаю тебя человеком…» Так?

— Именно! И начинается переписка. Они рассказывают друг другу о своей жизни, женщина пишет, кто она такая, неважно, правда это или нет, как у нее прошел день… Это возвращает заключенного в реальный мир, в повседневность.

Да, все очевидно. Мэтр Якубович прав, каждое письмо как открытая дверь. Как бы то ни было, я не могу перестать думать, что у некоторых заключенных — в частности, у его клиента — вполне может возникнуть желание манипулировать. Не стоит забывать, что Лёланде все-таки просил Элизабет передавать ему телефоны и наркотики! Но эти мысли я оставляю при себе. Сейчас не тот момент. Мы едва начали разговор, не хочу отклоняться.

Я продолжаю: спрашиваю, поощряет ли он такое общение лично, как адвокат. Он отвечает отрицательно, поскольку, по его мнению, это относится к частной жизни. Я настаиваю:

— Но ведь такие романы могут влиять на ход дела, разве не так?

— В любом случае, когда это произошло, Нордаль мне ничего не сообщил, — отвечает адвокат с серьезным и суровым видом.

— В смысле? Вы не знали?

— Конечно нет! — восклицает мэтр Якубович.

— Но почему? Он думал, что вы не одобрите?

— Нет, но я не его наперсник. Я сразу обозначил дистанцию. Я всегда веду себя так, я не из тех адвокатов, которые набиваются в закадычные друзья… У каждого свое место.

— Но как так! Роман все-таки продлился два с половиной года — и он с вами это не обсуждал?

— Я вообще ни о чем не знал. Мне сообщили уже постфактум. Если честно, я был рад за него, разве что не хотел, чтобы эта женщина вмешивалась в ход дела. Это было на слушании в Шамбери [первое заседание суда в связи с убийством капрала Нуайе], она хотела прийти и дать показания. Я сказал «нет». Я не хотел даже видеть ее в зале суда. Не хотел никакого вмешательства. Тем более в отношении родственников жертв…

— Да, действительно. Сложно выслушивать, как убийца вашего сына или дочери заводит роман за решеткой!

— Да, это неуместно. В любом случае ее показания мало что значили бы в прениях…

— Мне бы хотелось вернуться к началу этой истории. Расскажите, что вы знаете об этой женщине лет пятидесяти, которую пресса называла Элизабет. Не знаю, вымышленное ли это имя. Говорят, она работает в социальной сфере. В том пресловутом интервью изданию Dauphiné libéré она объясняет, что впервые обратила внимание на Нордаля Лёланде, когда увидела следственный эксперимент с воссозданием сцены убийства капрала Нуайе, услышала, как толпа вопит «Повесить его!» — и сочла это чудовищным…

— Повторяю, я в их тайну не посвящен. Но в любом случае с этого момента началась переписка, которая постепенно привела к просьбе о свидании. Поскольку посещения ему были разрешены, не было причин отказывать этой женщине — но справки, конечно, мы о ней навели. С этого момента события развивались стремительно. Она передала ему кучу подарков — на день рождения, на праздники — то, что разрешено тюремной администрацией, потому что пропускают, конечно, не всё, например, мобильные телефоны нельзя, но впоследствии она их проносила…

— Она упоминает даже наркотики…

— Да. И кто за это в ответе? У них очевидная разница в возрасте и в культуре. Он как раз очень пассивен. Она говорит, что ею манипулировали, но как он может манипулировать, если полностью зависим?!

Кто сейчас говорит? Адвокат или человек? Он действительно верит, что его клиент пассивен? С его слов, Элизабет — «проактивная» женщина. Так на самом деле она все затеяла? Это кажется мне удивительным: для отношений нужны двое, а Лёланде не совсем обычный мужчина, мягко говоря. Это убийца, который был «манипулятором» в достаточной степени, чтобы заманить жертв в ловушку. Я пытаюсь пояснить:

— Она говорит, что он имел над ней власть. Он много о чем просил ее, а она была безумно влюблена и согласилась передавать телефоны и наркотики.

— Это она-то безумно влюблена? — возражает Якубович. — Ну, я имею в виду, что он не станет… То есть, откровенно говоря, он скорее молчун…

— Это человек, которого вы видите… Возможно, с ней он не такой…

— Возможно, — соглашается адвокат. — В любом случае она видит его в этом окружении, которое лично мне хорошо знакомо, его строго ограничивают и постоянно контролируют…

— Несомненно, но при всем при этом удалось же им заняться любовью на свидании!

— Да, только уже ближе к концу у них было то, что обычно называют «семейным свиданием», оно действительно позволяет близость, личное пространство. И я вам больше скажу: когда я про это узнал, то не поверил! Я не знал, что у него есть такое разрешение. Моего мнения не спрашивали, да, впрочем, и не должны были. Сам он мог бы мне рассказать, но не стал…

Адвокат Якубович ненадолго замолкает. Я чувствую, что он хочет продолжить. Не стоит его торопить. Он колеблется. И наконец заявляет:

— Откровенно говоря, возникает вопрос, не она ли им пользовалась…

Я в замешательстве. С его слов, его клиент, несомненно, извлек из подвернувшегося случая свою выгоду, но в остальном за все ответственна именно она, возможно, она даже воспользовалась им! Но как? Как можно воспользоваться заключенным?

Я подытоживаю:

— Мэтр, если я правильно понимаю ваши слова, здесь есть некий дисбаланс. Выходит, он брал то, что предлагают, но в принципе это была именно ее потребность? То есть в отношениях с этой женщиной Лёланде проявлял своего рода прагматизм. Он знал, что не выйдет из тюрьмы, а эта женщина для него — окно наружу. Но если бы на ее месте была другая, все было бы так же?

— Абсолютно, — спокойно подтверждает адвокат. — Я знаю это из литературы, не из его признаний мне. Но да: она ему пишет, она его луч света, она звонит ему, потому что у них есть разрешение на разговоры, у них завязывается общение…

— Не знала, что в тюрьме разрешено звонить…

— Есть имена людей, которым можно звонить, определенный список. Например, если я ему звоню, то попадаю на коммутатор. Набираю номер, и автоответчик просит меня ввести код, у меня такой есть, и я оставляю ему сообщение. У него в камере есть телефон, на который могут звонить только трое: его мать, его сестра и эта женщина, которая носит ему подарки, дает возможность пользоваться тюремным ларьком [35], улучшать свою жизнь, а в один прекрасный день, так сказать, еще и дарит ему свое тело… Как он отреагирует? Скажет «Нет, я не заслуживаю»?

— То есть, по вашему мнению, именно она чрезмерно вложилась в эту историю, пусть даже он не говорил ей напрямую: «Ты или другая — все равно», а просто вел себя галантно?

— Ну, это все-таки «профсоюзный минимум».

Определенно, эти интервью обескураживают. Я пришла с готовым представлением, выстроенным на основе прочитанного, сочинила себе историю о женщине, движимой состраданием, которая протягивает руку, подвергается манипуляциям и насилию, и вот адвокат того самого мужчины ставит все под сомнение. Он выглядит таким уверенным в себе. И все же мне кажется, что описанный в прессе роман был более близким и равноправным, чем он утверждает. Я напоминаю себе, что мэтр Якубович, каким бы искренним он ни выглядел, остается адвокатом. Адвокатом, защищающим своего клиента. И вдруг я вспоминаю один аргумент, который могу выдвинуть против него:

— А похороны? Она ведь отправилась на похороны отца Нордаля Лёланде. Это не такая уж мелочь!

— Тут она повела себя откровенно неприлично. — Он мрачнеет. — Позировала, делала фото, которые потом отдала Paris Match. Потому что то фото, где он заснят в детстве с братом и сестрой, передала она. Это украденное фото, оно стояло в доме его матери. Входишь и сразу же натыкаешься на нее, в прихожей. А она пересняла это фото и слила журналистам! И не только это…

— Но ведь он сам попросил ее туда пойти — или нет?

— Конечно нет! По моей просьбе — я думал, ее отклонят — суд согласился, чтобы он пошел на похороны отца. И она там была, но ее никто не звал. И в такой момент она делает с ним селфи, а потом передает их в Paris Match! Те еще манеры, прямо скажем!

Он выдерживает небольшую паузу и выносит вердикт Элизабет:

— Она даже говорила, что они женаты. Об этой женщине есть целый сюжет…

«О ней и обо всех остальных!» — хочу ответить я. Не в этом ли смысл моего присутствия в его кабинете, смысл моего исследования? Не это ли источник моего желания написать об этом книгу, раскрыть тайну Элизабет и ей подобных, чье сердце и разум однажды пали ниц перед убийцей?

Мэтр Якубович переходит к единственному интервью «госпожи Г.» прессе. Тому, где она рассказывает об истории любви, закончившейся плохо из-за манипулятора Нордаля Лёланде, с которым она якобы была в зависимых отношениях [36]. Она описывает мужчину макиавеллиевского типа, коварного, жестокого, с «пугающей» сексуальностью.

— Не хочу возлагать на нее всю вину, — объясняет адвокат, — но мне показалось совершенно некорректным и просто отвратительным, что она дала это интервью до начала процесса. Это никому ничего хорошего не принесло. Кстати, ее вызывали на заседание суда, но туда она даже не явилась…

— Месть отвергнутой женщины?

Адвокат выглядит искренне удрученным:

— Думаю, она действительно сочинила себе историю. Чистосердечно или нет, я, конечно, не знаю, но она ее сочинила. А он — ну что ж, у него тоже своя специфика… — Это самое мягкое, что можно сказать о его клиенте!

Но я чувствую, что он полностью откровенен. И у меня возникает такая мысль: если Нордаль Лёланде —хищник, которым его все представляют, значит, эта искренняя женщина, пришедшая к нему, потому что он был одинок, и влюбившаяся в него, стала жертвой манипуляции… Адвокат резко выпрямляется и жестикулирует своими длинными руками, словно в эффектной речи в зале суда:

— Нордаль Лёланде не хищник! Ничто в его деле не позволяет так считать! Он совершил чудовищное деяние, признал его и был за это осужден на самое суровое наказание, какое только есть, кроме преступлений против государственной безопасности, но все это было юридически обосновано. Я очень зол на журналистов за то, как они представили отношения Нордаля с женщинами. Объективно ложная картина! Ни одна из женщин, с которыми у него были отношения, ни одна, за единственным исключением, НИ — ОД — НА [он повышает голос и чеканит слоги] не упрекает его ни в чем, разве что в ветрености и лжи! Да если мы будем сажать всех ветреных или лживых мужчин, нам тюрем не хватит! Повторяю, ни одна не говорит о насилии, ни одна!

— А как насчет власти, той самой моральной власти, о которой говорит Элизабет?

— Ну что вы от него хотите? Он безработный, сидит на кокаине [37], без гроша в кармане… Когда знакомился с девушками в соцсетях, он просил их оплатить бензин, потому что не мог себе этого позволить. Так что не знаю, какое у него там могло быть влияние. Разве что, пожалуй, симпатичная мордашка и накачанное тело… Повторяю, ни у одной из них не возникало чувства, что они в опасности. Они почувствовали себя в опасности позже, когда стали слышать по телевизору про «хищника», про «серийного убийцу»… Однако, я признаю, что он не очень по-джентльменски повел себя с некоторыми из них, когда снимал их и выкладывал фото на разные сайты, тут на него определенно есть за что злиться, но не более того. Так что насчет власти над этой женщиной — нет. Ну и потом, если на свободе он еще мог оказывать какое-то там влияние, то здесь я не очень понимаю, какое у него влияние за решеткой.

Мэтр Якубович весьма категоричен. Он искренне улыбается, и это склоняет меня на его сторону, но в то же время я не могу не думать о том, что его клиента обвиняли и в сексуальном насилии — в домогательствах к двум малолетним двоюродным сестрам — им было тогда четыре года и шесть лет, он трогал их, когда они спали. Так что адвокат на данный момент всячески заинтересован в том, чтобы как можно меньше важности придать словам госпожи Г. Я в замешательстве, все-таки он чертовски убедителен… Я спрашиваю, говорил ли он с этой женщиной, и если да, то когда.

— Да, перед первым процессом, по делу об убийстве капрала Нуайе. Я хотел убедить ее не приходить.

— В качестве кого она фигурирует в материалах дела?

— Точно уже не помню, но там были какие-то письма. Я понимал, что тут что-то не чисто. Но он их много получал…

— Много — это сколько?

— Очень много. Не только от нее. Она, кстати, по этому поводу ревнует. Хотя, если и есть женщины, которым незачем ревновать, это как раз те, чей возлюбленный или любовник сидит в тюрьме…

— Что она рассказывала вам об их отношениях, когда вы встречались здесь?

— Для нее это было чем-то серьезным. Она совершенно точно считает себя находящейся в романтических отношениях. Я прекрасно знаю, что это не так, но не мне ей об этом говорить. Я не хочу показаться сексистом, мачо или грубияном, но, на мой взгляд, она даже не в его вкусе. И, если позволить себе еще одно не очень корректное высказывание, я бы сказал, что у него не было особого выбора. Брал что дают.

— И возможно, именно это объясняет ее чувства, когда она говорит, что он ее использовал?

— Я думаю, что эта женщина не нечестна, а несчастна. Не знаю, насколько можно доверять этой информации, но вроде бы она и с мужем познакомилась при подобных обстоятельствах… Тот мужчина отбыл срок, и она вышла за него, а потом развелась. Значит ли это, что ее интересуют только мужчины, находящиеся за решеткой? Не знаю. Даже не хочу проверить.

Адвокат, сам того не подозревая, только что сообщил мне новые вводные: выходит, у этой женщины уже были отношения с заключенным. Он то ругает ее, то одобряет. Влюбленная женщина, не то чтобы неискренняя, но с досадной склонностью увлекаться преступниками, которая затем, будучи отвергнутой, жалуется на манипуляцию. Так где истина?

Я продолжаю:

— С ваших слов получается, что ей просто хотелось оказаться в свете софитов, став «женой такого-то». Когда вы отказали ей в таком внимании, запретив приходить на первый процесс, как она отреагировала?

— Она это приняла. А что ей оставалось. Да это и неважно, ведь у нас нет близких отношений, и я их не хочу. Я не хочу иметь никаких связей с этой женщиной, потому что знаю, что на самом деле для Нордаля это было несерьезно. В любом случае на этой стадии не бывает ничего серьезного. Он не знал, что его ждет.

— И все же она передавала ему телефоны…

— Это действительно было уже в конце…

— Да. И тут стало известно, что он также поддерживает связь с другими молодыми женщинами, в том числе через соцсети — одна из них Камилла, совсем юная девушка, и это тоже вызывает у меня вопросы. Когда тебе 17, 18 или 20 лет, с чего ты станешь писать мужчинам, подобным Нордалю Лёланде?

— Это обсуждали во время прений сторон, говорили, что это доказательство того, что он педофил! Вовсе нет: она совершеннолетняя. Да, с ней ведется переписка, ничего более. Но это правда, есть молодые женщины, которые ему пишут.

Я спрашиваю, видит ли он что-то общее во всех этих женщинах. Он отвечает молниеносно и безапелляционно:

— Альтруизм. Младшая из них была очень благополучной девочкой, никаких отклонений.

Я гну свою линию:

— А есть ли в этом, рискну сказать, религиозная составляющая, что-то вроде искупления: «Я верну его на путь истинный»?

— Бывает у некоторых, этакие благотворительницы, что бесит большинство заключенных: они-то хотят совершенно другого. Я видел у Нордаля рубашку Lacoste, брендовые вещи… Он говорил, что их подарила ему Элизабет. В какой-то момент он захотел ознакомиться с материалами дела, а это было очень сложно устроить, потому что он находился в одиночном заключении, значит, ему нужен был компьютер, который отслеживала бы администрация. А оплатить все это должна была она, и она это сделала…

— Прессе она говорила, что суммарно отдала ему 10 000 евро.

— Да, действительно, она очень ему помогала. Был бы я злоязыким, сказал бы, что она пыталась его купить. Я искренне верю в щедрость, в христианское милосердие, но, честно, учитывая все, что произошло впоследствии, думаю, здесь дело было не только в этом. Он был полностью зависим, не мог закупаться в ларьке, мать присылала ему сущие гроши, и то если могла. Так что Элизабет определенно стала для него манной небесной. Что касается телефона — я вообще не верю, что он его просил, он же знал, что за ним следят…

Не начинает ли мэтр Якубович перегибать? Я спрашиваю, думает ли он, что она совершила все это по собственному желанию.

— Да. Для нее это был способ сохранять близость с ним, привязать его к себе. Думаю, что они, вероятно, обменивались фотографиями, всякими личными и интимными моментами, а иначе было никак нельзя. Так вот, возвращаясь к истории с телефоном, не могу представить, чтобы он его у нее попросил…

— А почему, по вашему мнению, она вдруг заговорила через два с половиной года, ведь об их отношениях широкая публика не знала? Она понимала, что на нее будут показывать пальцем…

— Думаю, в этом плане ее раздирали противоречия. Именно он порвал с ней, а не она с ним, у нас есть письма, я их предоставил…

— А почему он с ней порвал?

— Потому что больше так не мог. Потому что она имела над ним власть…

— Даже так? — Я удивленно приподнимаю бровь. — То есть все вообще не так, как все думают? Это она держала его в своей власти, под каблуком, не он ее?

— Она крайне ревнива и в конце концов принялась отравлять ему жизнь, луч света превратился в бурю, которая была совершенно не нужна ему, тем более как раз начался процесс по делу Маэлис. Вероятно, он не хотел новых проблем или опасался, что она может навредить ему. Не знаю, я с ним это не обсуждал…

Я возвращаюсь к вопросу о постоянном присутствии Элизабет в семье Лёланде. Если верить адвокату, она была в отношениях с Нордалем и успела глубоко пустить корни в его семье. Как это объяснить?

— У этой женщины никого нет, — объясняет адвокат. — Она одна-одинешенька, во всяком случае, у меня такое чувство. Она вошла в эту семью с парадного входа, заменила им сына — да, такая вот замена. Она купила себе место. Я знаю, что с сестрой Нордаля Александрой они практически подружки.

— А потом она исчезла, так же быстро, как и появилась, после всего «ущерба», нанесенного ее откровениями?

— Это не было запланировано. Это сопутствующий ущерб. Если она планировала навредить ему, то у нее не вышло, потому что в итоге на суд она даже не пришла. А уж на чтение протоколов ее допросов в конце процесса всем было плевать…

Я и сама подозреваю, что роман Нордаля Лёланде и Элизабет не был предметом обсуждения в ходе прения сторон по делу об убийстве маленькой Маэлис.

Вот уже более полутора часов я заваливаю мэтра Якубовича вопросами. А его время бесценно. Я чувствую, что пора закругляться. Он провожает меня до двери и все так же радушно просит не стесняться связываться с ним, если у меня возникнут новые вопросы. Я прощаюсь с ним улыбаясь. А про себя думаю, что, если однажды, не дай Бог, мне понадобится адвокат, я обращусь именно к нему.

Едва выйдя на улицу, я уже знаю, куда расследование меня поведет дальше. Сомнений нет. Мне нужно поговорить с Элизабет, с этой загадочной «госпожой Г.». Благодаря адвокату Якубовичу я узнала о ней немного больше. Правда, это не слишком объективная версия защитника Нордаля Лёланде. Я должна встретиться с ней, чтобы выслушать ее правду.

Она явно потеряла в этой истории немало. Возможно, работу, часть друзей, родственников и даже юридическую невиновность, потому что 9 марта 2022 года ее судили и приговорили к шести месяцам тюремного заключения условно за историю с телефонами и SIM-картами. Не считая 10 000 евро, которые она на него потратила, — а ведь нельзя сказать, что она богата. В социальной сфере деньги лопатой не гребут.

Я задействовала свои социальные сети на протяжении трех недель. Я уже недалеко. Я приближаюсь… И наконец получаю ее номер телефона.

«Меня зовут Элизабет. Мне 50 лет, я работаю в социальной сфере и, без всякого моего желания, оказалась на первых страницах судебной хроники, навлекла на себя осуждение незнакомцев, которые клеймили меня, не зная обо мне ничего. Я заплатила огромную цену за то, что влюбилась в самого ненавидимого человека Франции, что сделало меня женой чудовища, преступницей в глазах общественности. Мое преступление в том, что я была подругой Нордаля Лёланде».

Эти несколько слов адресованы мне. Я получила их не сразу. С первых наших контактов мои отношения с Элизабет, таинственной «госпожой Г.», были сумбурными, сложными, но в то же время увлекательными — и вот наконец я сумела узнать ее историю.

•••

Четверг, 21 апреля. Полдень. Несколько дней назад я раздобыла номер Элизабет. Я решаюсь отправить ей СМС. Я не хочу ее напугать. Лишь хочу объяснить свой замысел, убедить, что я не гонюсь за сенсациями и не подглядываю в замочную скважину; я хочу понять истории, не вписывающиеся в нормы, в частности ее историю. Говорю о своем желании не рисовать карикатуру, а приблизиться к истине. Перечитываю то, что написала: не слишком ли напыщенно? Ясен ли мой замысел? Будет ли она мне доверять? Ставлю подпись. Набираю полную грудь воздуха и нажимаю «Отправить».

Задолго до этого я задалась вопросом: как лучше всего можно представить себя на месте женщины, у которой роман с убийцей, ненавидимым всей Францией, и которая однажды утром решает выйти из тени и сказать: «Человек, которого я любила, лгал мне, манипулировал мной, смешал меня с грязью и предал», зная, что на нее саму будут показывать пальцем.

У меня в голове по-прежнему звучат слова Даниэля Загури: «Эти женщины, какими бы ни были особенными, перешедшими черту, неизбежно говорят обо всех нас. Так что в них есть что-то и от меня, и от вас». Это очевидно для психиатра, но совершенно неоднозначно для общественного мнения.

Прежде чем отправить первое сообщение, я включила компьютер и стала искать комментарии читателей под статьями, рассказывающими об Элизабет. Для очистки совести я также заглянула в твиттер и вбила хештег #подругалёланде. Просто побоище! Если бы казнь на костре еще существовала, эту женщину сожгли бы живьем на Гревской площади без суда и следствия, наплевав на презумпцию невиновности. Просто паноптикум, скажу я вам: орущая, ненавидящая толпа, где среди желающих ей «сгореть в аду» встречаются и те, кто хочет, «чтобы она до конца жизни сидела в тюрьме», и те, кто в великом благодушии желают «запереть ее в психушке». Я также замечаю набор клише о женщинах и немалую долю сексизма; конечно, она «шлюха», «потаскуха», а чтобы она поняла, как гнусен ее поступок, нужно, «чтобы ее саму изнасиловали». Кто-то восклицает: «Как такое возможно? Иные бабы хуже мужиков!» То есть она «хуже» Нордаля Лёланде, совершившего два убийства? Интересно. Я снова вспоминаю Даниэля Загури и его ухмылку, когда он упомянул миф о том, что женщина обязана быть добродетельнее мужчины, иначе пусть пеняет на себя. Мужчина-преступник никого не удивляет, но если «отступившей от нормы» назвали женщину, — ату ее!

Дни идут один за другим: 22, 23, 24 апреля. Я жду. Мое послание так и остается без ответа…

25 апреля я не выдерживаю и пишу снова. Объясняю, что готова ответить на все ее вопросы о моей затее в любое время дня и ночи. Если нужно, я могу приехать как угодно далеко. Я выкладываю все карты на стол. Через два часа я получаю СМС — лаконичное, но, хочется верить, несущее надежду: «Добрый день, госпожа Бенаим, не могли бы вы сообщить мне адрес вашей почты?» Я немедленно отвечаю с воодушевлением, которое, как оказалось позже, было излишним — да, завожусь я довольно быстро. Ближе к вечеру я наконец получаю ответ по почте. Меня словно окатили холодной водой. Да, она получила мои СМС — кстати, ей интересно, откуда у меня ее контактные данные, — но ей не понравились дебаты о ней в эфире TPMP с журналистом Оли Порри Санторо. Ей не хотелось бы, чтобы ее жизнь пристально рассматривали. Все, что до сих пор о ней рассказывали, никак не отражает те три года с Нордалем Лёланде, говорит она. Кроме того, она не хочет быть единственной героиней книги, и ей нужно убедиться, что там будут и другие истории. Наконец — и это главное, — я чувствую в ее словах страх: страх, что ее будут осуждать и что это настроит против нее Нордаля Лёланде и его адвоката. Она опасается, что ее откровения приведут к преследованию с их стороны. Ее нужно успокоить. Я с ходу пишу ответ. Я понимаю ее осторожность, излагаю ей свои размышления и суть прочитанных статей, свой замысел, лишенный осуждения. Я также объясняю, что она будет не единственной свидетельницей в моей книге. Наконец, я напоминаю, что Fayard — серьезное издательство, которое никогда не возьмется публиковать «желтуху». Одним словом, я искренна и откровенна. Мы обмениваемся несколькими письмами. Она просит время на размышление. Я ее прекрасно понимаю: открыться собеседнику, обсуждая такое, — дело серьезное. Главное — не выкручивать ей руки. Нужно дать ей время.

На следующий день Элизабет снова пишет мне: она думает над моим предложением, но хотела бы знать, проявил ли мэтр Якубович озлобленность в ее адрес. У меня возникает четкое ощущение, что адвокат особенно ее беспокоит. Я разряжаю обстановку: нет, он не сомневается в ее романтических чувствах. Он придерживался фактов и не проявлял недоброжелательности к ней. Я умалчиваю о некоторых едких замечаниях адвоката об этих отношениях и о том, что он не верит во власть Лёланде над ней. Не нужно уводить ее в сторону. Если она согласится со мной поговорить, версию адвоката мы обсудим позже. Ответ приходит мгновенно: она напишет мне позже. Все еще с недоверием она добавляет: «Вы звонили Якубовичу, только чтобы поговорить обо мне, или хотели убедиться, что не будет судебного расследования, или проверить, что мои отношения с Нордалем действительно имели место?» Определенно, общение ее с адвокатом было непростым! Я отвечаю, что мэтр Якубович ни разу не угрожал мне какими бы то ни было судебными разбирательствами. И заверяю, что в моей книге центральное место будет занимать слово женщин, а не слово адвокатов. Я хочу, чтобы женщин наконец услышали.

Сможет ли это последнее письмо успокоить ее, чтобы она согласилась со мной все обсудить? Пока что я не имею об этом ни малейшего представления. 27 апреля я снова получаю письмо. Элизабет согласна связаться со мной по телефону, чтобы я еще раз рассказала ей о моем проекте, но уже напрямую. Это еще не согласие, но прогресс. Она позвонит мне на следующей неделе.

Между нами уже протянулась нить. Она кажется мне интересной, возможно, даже интереснее, чем я себе ее представляла. А еще она хорошо воспитана и явно травмирована — но готова довериться. После трех дней переписки новостей больше нет. Я не беспокоюсь. Слово за ней.

Пятница, 29 апреля, 19:35 — новое СМС от Элизабет: «Я согласна говорить. Причины объяснила в письме». Что произошло? Почему она вдруг решилась? Я поспешно открываю почту:

«Добрый вечер, Валери, с учетом новостей о НЛ я согласна выступить свидетелем для вашей книги. Он опять солгал женщине и манипулировал ею, я не хочу, чтобы это повторялось. Я хочу рассказать о нем без вражды, без мстительности — рассказать обо всех сторонах его личности. Как договаривались, я позвоню вам в начале следующей недели. Он действительно обращается с женщинами как с вещами, я достаточно пострадала от отношений с ним и хочу, чтобы женщины знали, что он собой по-настоящему представляет. Надеюсь, вы позволите мне затронуть эти темы. Я переживаю за ту женщину, которой грозит тюрьма. Он никогда не изменится. Очень хочу, чтобы вы поняли: мной руководит не месть — прошло уже почти пять месяцев, моя жизнь продолжается, я чувствую только жалость к нему. Мы все обсудим по телефону, думаю, во вторник, примерно в 21:30. Хороших выходных. Элизабет».

Я немедленно отвечаю. Благодарю ее за доверие. Я понимаю ее мотивацию. Я верю ей, когда она говорит, что у нее нет никаких недоброжелательных намерений. Итак, мы договорились созвониться в ближайший вторник, в 21:30.

Какие же «новости» потрясли ее настолько, что она согласилась свидетельствовать? Снова история с женщиной…

Речь идет о новой подруге Нордаля Лёланде. Накануне их застали в разгар секса на свидании [38]. Объятия были немедленно прерваны персоналом тюрьмы Сен-Кантен-Фаллавье. Пресса рассказала, что эта женщина впервые воспользовалась правом свидания после активной переписки с заключенным. Ее просьбу о посещении утвердили после проверки в префектуре. Вернувшись в свою одиночную камеру, Лёланде стал проявлять агрессию к надзирателям. Теперь ему грозит две недели карцера за «эксгибиционизм» — обычная зона свиданий считается общественным местом, в отличие от комнаты длительных свиданий.

Личность этой женщины не раскрывается, по ее делу будет проходить состязательный процесс. Вот почему Элизабет уязвлена, вот что склонило чашу весов в мою сторону. Другая женщина, еще одна потенциальная «жертва»? Ревность, как сказал бы мэтр Якубович, или реальное желание Элизабет предостеречь тех женщин, чья жизнь может покатиться под откос, как случилось с ней? Мне не терпится созвониться с ней.

Вторник, 3 мая, 9:50 утра — опять письмо от Элизабет: «Можно перенести на завтра? У меня неотложные обстоятельства». Мне вдруг становится страшно, что она отступит. Я не подаю виду: «Без проблем, до завтра!»

В среду, 4 мая, сразу же после окончания передачи я ловлю такси. Только бы не оказаться в пути, когда она позвонит, мне нужно быть в спокойной обстановке! Я взлетаю по лестнице через четыре ступеньки — настоящий подвиг для тех, кто меня знает, что лишний раз доказывает мое нетерпение. Телефон звонит, когда я вставляю ключ в замок. Она! Я швыряю пальто и сумку на пол, кидаюсь к магнитофону и включаю его.

— Алло? Добрый вечер, это я, Элизабет…

На часах 21:40.

Четыре часа признаний

«Малышка Элизабет (sic) родилась в 1971 году в Дижоне. Я младшая из пяти детей, нас три брата и две сестры. Я прожила в Дижоне практически всю жизнь, только на два года уезжала в Бур-ан-Брес с моим тогдашним партнером, вот так…»

Детство? Счастливое и обеспеченное. Папа строгий, а мама наоборот. Подростковый период? Нормальный. Начало жизни Элизабет Г. похоже на длинную спокойную реку. Ни катастроф, ни драм, ни травм…

До экзамена на аттестат зрелости она не доучилась. Пошла работать кассиршей, сменила ряд мелких подработок, затем ушла в социальную сферу, где стала заниматься инвалидами. «Потому что я всегда чувствовала сострадание, — говорит она. — Я всегда интересовалась другими людьми. Я воспитана так, чтобы всегда помогать ближнему. Моя семья — воцерковленные католики. Я чуть менее религиозна».

Эта работа стала для Элизабет откровением: «Я была создана для этого». Затем она, пройдя обучение, становится медицинско-психологическим ассистентом, после чего два года учится на курсах воспитателей в Дижоне. На сегодняшний день она работает в социальной сфере уже более 20 лет. Она начала интересоваться вопросами содержания в тюрьмах во время обучения в региональном институте социальной работы.

— Однажды вечером у нас проходила дискуссия по этому вопросу. Мне действительно было интересно открыть для себя этот малоизвестный мир. Потом я стала читать книги на эту тему.

Она вспоминает, что лектор принес реалистичный макет камеры площадью девять квадратных метров, которую воссоздал в мельчайших деталях:

— Там было две двухъярусных койки, туалет прямо там, посередине, и он сказал: «Вот! Вот как выглядит камера!» Я подумала: «Ого, и их там четверо!» Лектор нам еще объяснил, что часто матрасы лежат просто на полу. А я увидела этот туалет посередине и подумала: «Ну правда, делать свои дела вот так перед остальными!» Это же попирание элементарнейших прав!

— В этом есть нечто унизительное, так?

— Так и есть! Попраны все права заключенных — а их, откровенно говоря, и так очень мало. Есть тюремное насилие, насилие между заключенными, между тюремщиками и заключенными, ужасные вещи. Еще лектор нам объяснил, что надзиратели могут лишить заключенного переписки, если он у них под наблюдением. Они доводят заключенных до предела…

— Вас возмутила несправедливость?

— Именно! Несправедливость. Я говорила себе, что это прежде всего люди. Они преступили закон, но они не перестали быть людьми!

— И тогда вы предприняли первые шаги, чтобы начать посещать тюрьмы?

— Нет, вовсе нет. Я думала об этом, но меня беспокоила мысль, что придется общаться с заключенными. Одним словом, думаю, я была не готова, еще не дозрела… А потом я работала с огромным количеством разных людей. С аутистами, пожилыми, детьми, наркоманами, тяжелыми инвалидами… У меня была довольно насыщенная профессиональная жизнь.

— Вы не разделяете себя и профессию?

— Именно так. Я и есть моя профессия. Это многое объясняет в моем пути, который привел к Нордалю Лёланде.

В свое время Элизабет после нескольких свиданий вышла замуж за охранника. Брак продлился 13 лет. В этот период ей случалось сопровождать подругу, чей брат сидел в тюрьме. На мой вопрос, был ли он для нее просто приятелем, она реагирует очень бурно, обвиняя Нордаля Лёланде и мэтра Якубовича в том, что они рассказывали в прессе и на суде, будто бы она вышла замуж за заключенного, имея в виду его. «Но это не так, совершенно не так!» — настаивает она на повышенных тонах. Выходит, информация от адвоката — один из тех фейков, которыми кишат СМИ и которые никто не проверяет. Я продолжаю расспрашивать. Она снова возмущается и все отрицает. Она полагает, что это была очередная выдумка, чтобы дискредитировать ее. Я прошу объяснить мне, как все было на самом деле.

— Я встретила подругу, с которой мы какое-то время не общались. Когда я спросила, как дела у ее родных, у родителей и брата — а я была с ним знакома, — она рассказала, что он в тюрьме, и предложила пойти с ней его навестить, запросив разрешение на посещение. Что я, собственно, и сделала. Потом я писала ему и навещала его раз или два в год. Только и всего! А потом Нордаль и Якубович раздули из этого такое… Но он никогда не был моим мужем, нет!

И все же эта история кажется мне удивительной. Я пытаюсь выяснить больше:

— Значит, вы не влюбились в этого заключенного, когда встретились с ним?

— Нет, нет и нет! Это была именно что дружба или, скорее, поддержка. И потом, мы не так уж много переписывались, только на Рождество и на дни рождения. У нас никогда не было романтических отношений, как об этом говорили Якубович и Нордаль…

Рискуя взбесить ее, я снова настаиваю:

— Да, понятно, но потом вы снова встретились с ним после освобождения и влюбились уже тогда, так?

— Нет! Это друг, да просто парень, никакой влюбленности к нему я не испытывала ни до, ни после. Нордаль знал об этом. А на суде он как раз попытался меня дискредитировать, использовав эту историю. Да еще Якубович сверху добавил…

— А почему, как вы думаете?

— Чтобы выставить меня неуравновешенным, не вполне адекватным человеком…

— Женщиной, которая испытывает слабость к мужчинам, сидящим в тюрьме, — чтобы создать впечатление, что именно вы манипулировали Нордалем?

— Именно. Чтобы показать, что не нужно верить ничему, что я могу сказать о Нордале.

Проследим за жизнью Элизабет дальше. То, что она рассказывает, очень далеко от моего представления о ней — одинокая, замкнутая молодая женщина, у которой мало друзей. Все как раз наоборот. По ее словам, после развода она много где бывает, даже называет себя «тусовщицей», любит веселиться ночи напролет, иногда идет на работу прямо с вечеринки. Она обожает быть в центре внимания, наслаждается жизнью, называет себя эпикурейцем. Она любит все удовольствия жизни, у нее есть компания друзей. Долгое время одна и та же?

— Это долгое время была одна и та же компания, но после скандала с Нордалем друзей стало намного меньше…

— У тех, кто ушел, возникли к вам претензии?

— Ушли почти все. Остался один, самый преданный. Все остальные ушли…

Я чувствую, что эта тема до сих пор для нее болезненна, даю ей время собраться с силами.

— А с семьей у вас по-прежнему хорошие отношения?

— Да. Мы очень дружны. У нас большая семья…

— Вы регулярно видитесь? Ходите друг к другу в гости?

— Да, мы видимся регулярно. Правда, нас разбросало по Франции, но мы встречаемся при любой возможности. Я постоянно на связи со старшим братом, мы созваниваемся почти каждый день. Он стал главой нашей семьи после смерти папы…

Сплоченная семья, друзья, вечеринки, профессия, которая подходит на все сто, — портрет Элизабет в ее собственном исполнении изображает женщину, полностью удовлетворенную своей жизнью. Ничего общего с предположениями мэтра Якубовича! Элизабет — не травмированная женщина с отчаянной жаждой привязанности и признания. И все же не за горами тот эпизод, что перевернет всю ее жизнь. Переломный момент, от которого она, похоже, до сих пор не оправилась, тем более что в то же самое время умер ее отец.

Один мужчина ушел из ее жизни — появился другой. Действительно ли это просто совпадение?

Надлом

— На самом деле я слышала не так много о деле Нордаля Лёланде. В то время на слуху было дело Джонатана Даваля. Поскольку все происходило в нашем регионе, это обсуждали каждый день. О Нордале заговорили много позже! Как сейчас помню: было 14 февраля 2018 года, в тот день я узнала, что мой отец при смерти. И в этот же день Нордаль признался в убийстве малышки Маэлис.

Как такое возможно? Дело Лёланде взорвало судебную хронику, не сходило с первых полос ежедневных изданий, его постоянно обсуждали в радио- и телеэфире. Я прошу ее вспомнить поточнее.

— Я не любитель криминальной хроники, — признает она. — Не смотрю передач вроде «Введите обвиняемого». Не моя тема. И писать я ему начала только через год. Нет, влюбилась я не тогда, когда увидела его по телевизору…

— А почему вы написали ему только через год?

— Потому что меня глубоко потряс следственный эксперимент по делу об убийстве Артюра.

— Капрала Артюра Нуайе. Вы о нем?

— Да, я называю их Артюром и Маэлис. Мне нужно, чтобы они жили, я чувствую себя виноватой перед ними, хотя я вообще ни при чем. Но вот какое дело — мне нужно, чтобы они были живы, и я называю их по имени, когда говорю о них…

— Почему вы говорите, что чувствуете себя виноватой? Потому что полюбили человека, который их убил?

Внезапно она приходит в сильное волнение. Потом ей удается совладать с собой.

— Да, именно так… Я касалась его, держала за руки, которые убивали… Это невыносимо. Я постоянно говорю об этом. С начала года я посещаю психолога, потому что мне трудно смириться с мыслью, что у меня были отношения с Нордалем Лёланде.

— Объясните мне: что же произошло между 14 февраля 2018 года и следственным экспериментом по делу об убийстве капрала Нуайе? Когда вы только начали с ним отношения, у вас не возникала такая мысль, вы не думали: «Вот эти руки — те руки, которые убивали»?

— Нет. Когда я впервые написала ему в 2019 году, то получила ответ только через месяц. Я вообще забыла, что писала ему…

Мне не верится. Она пишет убийце и говорит, что не помнит об этом! Как такое возможно? Я не могу не воскликнуть:

— Не может быть! Вам никто не поверит! Как можно забыть, что пишешь Лёланде? Вы пишете самому ненавистному человеку во Франции, чье имя звучит во всех хрониках, а потом говорите себе «Я забыла…»?

Элизабет не отказывается от своих слов. Наивным детским голоском она настаивает:

— Я вела очень бурную жизнь. Когда я впервые написала Нордалю, дело было поздно вечером, наверное около полуночи. Потом я вообще забыла, что писала ему. Я это говорю совершенно искренне.

Я не знаю, что ответить. Ее не смущает мое недоверие, и она продолжает:

— К тому же я не знала, как все происходит. Когда я связывалась с братом подруги, он уже был осужден, и его ответ я получила через два дня. С Нордалем было не так, потому что его еще не судили. В таких случаях почта идет через судей. Мое письмо поступило к судьям в Гренобле и Шамбери. Так что его ответ я получила только через месяц. Вот почему я уже и думать забыла об этом.

Я не настаиваю, а предпочитаю вернуться к следственному эксперименту по делу об убийстве капрала Нуайе.

— Я смотрела вечерние новости, — вспоминает Элизабет. — Журналисты говорили, что жители соседних улиц кричали: «Смерть ему! Повесить!» Это шокировало меня. Я подумала: «Даже если он признался, есть же презумпция невиновности». Я была потрясена. И еще подумала: «Так, вот этот парень — враг народа номер один, ему, наверное, очень одиноко в камере, а вся Франция тем временем настроена против него. Откровенно говоря, несмотря на то, что он сделал, это ужасно». Я действительно именно так себе это представляла…

Она снова сбивает меня с толку, иначе не скажешь. Будь на ее месте, я бы точно думала не о Нордале Лёланде, а об Артюре Нуайе или о Маэлис и ее родителях. Откровенно говоря, одиночество или благополучие Лёланде заботили бы меня меньше всего на свете! Я интересуюсь, тогда ли она начала отслеживать все, что связано с этим делом.

— В тот момент мое решение написать ему было действительно чистой поддержкой! Я не руководствовалась какими-либо скрытыми мотивами и даже не могла представить себе, что однажды решу навестить его в тюрьме. Я не ставила себе подобных целей. Это был просто альтруизм.

Я могу судить о ее искренности только по голосу, мне не хватает ее взгляда и жестов. Голос говорит о многом, если уметь прислушиваться. Это такая тихая музыка только для одного. Наше воображение рисует личность на основе ритма слов, интонаций, пауз. Она кажется мне искренней.

В этот момент я снова вспоминаю, что́ говорили эксперты. В своих высказываниях они были категоричны: да, существуют женщины, которые пишут письма заключенным, не ожидая ответа, из чистого сострадания, которые протягивают руку, просто чтобы сказать: «Вы не одиноки».

Первое ее письмо было очень коротким, половина листа формата A4. Она написала, что ее зовут Элизабет, что живет она в Дижоне, и, указав свой возраст, предложила ему поддержку: она на связи, если он хочет переписываться, но, если нет, она уважает его выбор и не будет настаивать. Она также говорит, что за этим не было ни религиозных, ни вуайеристских намерений, просто желание поддержать.

Потом она забыла об этом письме, пока спустя месяц не получила ответ. Он писал, обращаясь к ней по имени и на «ты», — тогда как она писала ему на «вы». Он жаловался, что дни в одиночном заключении тянутся долго, что ему тяжело и он не против переписываться. Вот и все. Письмо было подписано «Нордаль». Элизабет поясняет:

— И тут я вспомнила: «Ну да, это же тот самый Нордаль, я ему писала…»

И снова разражается хохотом! Я решаю не говорить ей, каким зловещим абсурдом мне все это кажется.

Она рассказала другим о той переписке только через год, когда у нее начали зарождаться чувства, — тогда она сообщила матери и лучшему другу. Значит ли это, что она влюбилась через год?

— Да, прошло немало времени, потому что даже внешне Нордаль совсем не в моем вкусе. Я вообще не считаю его красивым. Ой, ну я и свинья, что говорю такое! — Она снова хихикает, как провинившаяся девчонка, которую поймали за руку, потом успокаивается: — Впрочем, я от него никогда не скрывала, что, если бы я встретила его на свободе, на какой-нибудь вечеринке, я бы точно к нему не подошла.

— Он не был вам даже симпатичен…

— Его нельзя назвать привлекательным. У него вечно хмурое выражение лица, он обидчив и неприветлив. Но я познакомилась с ним, только когда он уже был в тюрьме.

— И, парадоксальным образом, вас могла привлечь в нем как раз эта очень грубая, мужественная сущность?

— Нет, меня зацепило его чувство юмора — черта, которая меня больше всего привлекает в мужчинах.

У меня руки опускаются. Да, опять. Мне так скоро кинезиотерапевт понадобится! Это Лёланде-то забавный? Это неслыханно. Мы говорим об убийце. Я кое-как произношу:

— Его чувство юмора?

— Он классно пародирует других людей…

Час от часу не легче!

— Пародирует других? — восклицаю я.

— Откровенно говоря, в нем реально пропал талант. Ему многие об этом говорили. Он мог бы быть пародистом!

— Правда? А кого он изображает? Какую-нибудь знаменитость?

Она снова хихикает, ей явно неловко об этом вспоминать. Но я не понимаю, что может ее смущать, а потому настаиваю.

— Ну, людей, которые… Нет, не могу сказать, вообще, это свинство… Нет, не хочу в это углубляться…

Я сдаюсь, пребывая практически в полном ступоре, но и в твердой решимости восстановить порядок вещей. Я возвращаюсь к первому письму и первому ответу…

— На дворе был 2019 год. Я написала в марте, а в сентябре переписка стала приобретать все более чувственный характер, — рассказывает Элизабет. — Сначала переписка была сугубо дружеской. Я посылала ему фотографии. В смысле фотографии вещей, которые ему нравятся. Он очень увлечен буддизмом и всем таким, так что я посылала ему открытки с изображением Будды, открытки, ну и всякие штуки, лотосы, инь-яны — в общем, все, что ему нравилось. Я старалась посылать ему то, что могло его порадовать.

Я перевариваю информацию. Только что я узнала, что Нордаль Лёланде — прирожденный комик, а теперь узнаю, что он «увлечен» буддизмом! Я теряю дар речи! Вспоминаются слова Даниэля Загури: «Преступник — это не только преступник. Он не просто злодей на все сто процентов, он также может оказаться очаровательным в других отношениях». Все равно у меня ощущение, что я плыву внутри огромной туманности, знаете, такие облака газа и межзвездной пыли где-то далеко в космосе…

— А о чем вы друг другу рассказывали? Он — как прошел день в тюрьме, а вы — как прошел день на работе?

— Да, все так. К тому же я люблю путешествовать и рассказывала ему об этом. Я посылала ему открытки из поездок, это отчасти и ему позволяло путешествовать, даже из коротких поездок — на выходные где-то во Франции.

— А он вам что рассказывал?

— Вообще он очень много говорил о себе, о своей повседневной жизни и очень мало об Артюре и Маэлис.

— Он никогда не говорил о своих судебных делах?

— Раз или два.

— А вы пытались выяснить больше?

— Не в переписке. У меня от него, в общем и целом, тридцать три письма, и это за три года. Не слишком много. Он от меня получил немного больше. Кстати, Якубович позволил себе зачитать их на суде по делу об убийстве Маэлис, и я чувствовала себя… [Она ненадолго замолкает, снова не в силах совладать с волнением.] Это было жестоко, как ментальное изнасилование. Для меня это было отвратительно, больше чем предательство… Я была просто уничтожена… Они наговорили про меня столько гадостей, но читать мои письма было хуже всего!

Самый первый раз

Наш разговор продолжается. Я чувствую, что у нее тяжело на душе, что ей нужно выговориться. И предоставляю ей такую возможность. Попутно я узнаю, что Лёланде, будучи склонен к нарциссизму, очень жалеет себя, «плачется, как школьница» и готов на все, чтобы сохранить послабления, которые есть у него в тюрьме. Но мы ходим по кругу. Мы больше не движемся вперед. А мне нужно вернуться к хронологии этой истории.

— Итак, ваша переписка становится чуть более личной в конце августа 2019 года. Кто был инициатором? Он или вы?

— Он. В какой-то момент он написал, что чувствует, что у нас много общего, и предложил попросить разрешение на свидание.

— До того момента вы не чувствовали в этом потребности?

— У меня не было цели навестить его. Это он меня просил об этом, у меня есть письма, где он пишет: «Мы ведь оба с тобой любим ласки, мы сможем ласкаться и целоваться». Это было в конце августа — начале сентября 2019 года. И я подала первый запрос.

— Тогда вы думали: «В конце концов, мы же хорошо ладим, сделаю ему приятное и навещу его в тюрьме», так?

— Именно. В общем, я подала заявку в начале сентября 2019 года. В декабре 2019-го мне отказали на основании того, что мы не родственники. У меня было право обжаловать решение, что я и сделала. Мне снова отказали в начале января 2020 года. Я оставила сообщение мэтру Якубовичу, я плакала, когда рассказывала ему, что мне отказали в посещении. Он сказал: «Пришлите мне по почте все документы, и я направлю запрос на ваше посещение напрямую судье. Я передам ему все документы». Это было в январе 2020 года. И наконец я получила разрешение на свидание 7 марта 2020 года. Если бы не мэтр Якубович, я бы его ни за что не получила.

— Итак, между августом 2019-го и мартом 2020 года, когда вы получили разрешение на посещение, вы продолжали переписываться. В тот период тон ваших писем изменился?

— Да. Он писал мне все более нежные письма, и мне действительно захотелось с ним увидеться. Вообще, если бы я не получила разрешение на посещение, не было бы ничего страшного. Но когда я его получила, мне захотелось увидеть его.

— Итак, на дворе март 2020 года. В каком вы душевном состоянии? Это уже романтические отношения или еще нет?

— Для меня это было нечто промежуточное. Не любовь, потому что нельзя влюбиться в человека, которого не знаешь, но в этих отношениях было много нежности. Во всяком случае, у меня к нему.

— А за этот год вас не посещали сомнения, вопросы наподобие: «Так, я же пишу человеку, который убил молодого парня и маленькую девочку, что я творю?»

— Я задумывалась об этом, но только когда прошла всю процедуру, чтобы встретиться с ним, я задалась вопросом, куда меня несет и что такое творю.

Этим вопросом я задаюсь с самого начала своего расследования. Как такие женщины, как Элизабет, решаются начать и поддерживать подобные отношения с мужчиной, у которого руки в крови? Как об этом можно забыть? Я пытаюсь понять.

— Такое ощущение, что до того первого посещения вы еще не вполне осознавали масштаб отношений и того, чем они могут обернуться для вас и ваших близких. Вы должны были понять, до какой степени этот заключенный отличается от других, потому что вы проходили строгую процедуру, чтобы встретиться с ним. Как все происходило? Расскажите о первом посещении.

— Это было 13 марта 2020 года, в 8:00. Вообще, обычно ты получаешь разрешение на выдачу пропуска для посещения, а потом надо позвонить в службу свиданий, чтобы записаться. Ближайший день, чтобы его увидеть, был в ту пятницу. Это фиксированный интервал. Всегда нужно быть на месте за полчаса. Я не собиралась выезжать из дома в 5:00, так что сняла номер в гостинице в Сен-Кантен-Фаллавье. Но ночью уснуть я не могла.

— Почему? Из-за тревоги, нетерпения, радости?

— Из-за всего понемногу. В какой-то момент я даже думала вернуться… Он знал, что у него будет свидание, но не знал с кем.

— А вы не сообщили ему в письме?

— Нет, не успела. А созваниваться тогда нам еще не разрешали. Что касается письма, оно не успело бы дойти. Я увиделась с ним через неделю после того, как получила разрешение.

Элизабет продолжает, сообщая мне, что не готовилась как-то по-особенному. Просто накрасилась, как обычно. Она уточняет, что для нее это не было романтическим свиданием, и рассказывает дальше:

— В общем, наступает «день истины». Я сажусь в бокс, там переговорное устройство и плексигласовая перегородка. Я слышу, как открывается дверь. Когда он входит, говорю: «Простите, вы, кажется, не тот заключенный, кого я жду…» А он отвечает: «Нет, это я, Нордаль!» Он тогда был очень толстым, отпустил бороду, его вообще многие не узнавали. Его правда невозможно было узнать. [Она смеется.] Я думала, что мы будем сидеть каждый по свою сторону стекла весь час, но минут через пятнадцать надзиратели привели его ко мне.

Я прошу объяснить, потому что ничего не знаю об этой системе.

— Там есть так называемые передвижения. Кто-то из заключенных идет на прогулку, кто-то в комнату для свиданий или в мастерскую. А что касается Нордаля, учитывая, что он должен был всегда находиться в сопровождении и никак не контактировать с другими заключенными, то должен был дождаться передвижения, чтобы пройти через все комнаты для свиданий и зайти в мой бокс, не встречаясь с другими посетителями.

— Значит, через четверть часа он приходит к вам в бокс…

— Да, и там берет меня за руку, просит присесть и пододвигает мне стул. А я стою и смотрю на него. Я была будто загипнотизирована, но это потому, что его не узнавала! Сначала он вел себя немного робко. Говорил мало и не отпускал мою руку. Избегал смотреть в глаза. Но в какой-то момент он посмотрел на меня, широко улыбнулся и сказал: «Ох и долго же я тебя ждал. Ты рада меня видеть?» Я говорю: «Да, а ты?» — «Я не мог об этом написать, потому что нас читают, и потом, боялся, что это раструбят в прессе, — сказал он, — но я в тебя влюблен. Хочу, чтобы мы были вместе, чтобы мы поженились».

Побиты все рекорды: первое свидание — первое предложение. А этот Нордаль не промах! Я спрашиваю у Элизабет, не подводит ли ее память. Нет, она непоколебима:

— Но это правда, да, вот так в лоб услышать такое от человека, которого я не знала, хотя и писала ему целый год!.. Конечно, меня это потрясло. Такое вот признание в любви через четверть часа ошарашивает!

— Вы сказали, что с августа начали писать друг другу нежности в письмах. Выказанные им чувства все-таки не должны были стать сюрпризом, разве не так?

— Да, но от этого и до заявления человеку, которого встретил впервые: «Я тебя люблю, мы поженимся»… И, кроме того, он поцеловал и обнял меня.

— И что вы почувствовали в тот момент?

— У меня в голове все перемешалось, и радость, что я вижу его, и то, что все это очень поспешно…

Я и сама понимаю, что в голове у Элизабет все пошло кувырком, словно она не вполне осознавала, что делает тут, с мужчиной, которого сначала даже не узнала. Я пытаюсь разложить по полочкам то, что она рассказывает мне, немного навести во всем этом порядок. Нам это определенно необходимо!

— Итак, вот уже год вы переписываетесь, откровенничаете друг с другом, но в то же время это не кажется чем-то реальным. Но становится таковым, когда вы внезапно оказываетесь с ним лицом к лицу. И что вы чувствуете, когда он говорит с вами как с давней любовью, заявляя «Я люблю тебя»?

— Когда что-то смущает меня, заставляет чувствовать себя неловко, я смеюсь, и тогда тоже смеялась, прямо до слез! Он сказал: «Да ты надо мной издеваешься!» А я ответила: «Нет-нет-нет, я просто не знаю, что сказать».

— Его реакция вас не напугала?

— Еще как, и я подумала: «Это все-таки он». Потом у меня в голове все очень быстро прокрутилось, и я подумала: «А если я откажу, как он на это отреагирует?»

Опять эта загадочная фраза. «Это все-таки он». Что это значит? Он — убийца, он — звезда или он — мужчина, к которому я начинаю испытывать чувства и с которым переписываюсь уже год? Когда я спрашиваю ее об этом, в ответ она говорит что-то невразумительное и недоговаривает. Большего я так и не узна́ю. Затем интересуюсь: обсуждали ли они еще что-то во время этой встречи.

— В основном это, — отвечает Элизабет. — Практически только это. У меня не сохранилось больше никаких воспоминаний, только то, что я засмеялась, когда увидела его, потому что не узнала.

Я пытаюсь подобрать слово: неожиданно? Непостижимо? Абсурдно? Эта женщина — сплошная загадка. Вот она проводит час с заключенным, которого знает лишь по переписке, состоящей из дюжины писем в год, час с тем самым мужчиной, которого она не узнаёт, час, в течение которого этот почти что незнакомец целует ее, ласкает, говорит «Я люблю тебя» и предлагает выйти за него замуж, час с мужчиной, у которого руки в крови, — и вот ее беспощадный и окончательный вердикт: «У меня не сохранилось каких-либо воспоминаний»!

Я пытаюсь расспросить ее про этот эпизод, побудить ее выразиться точнее, но раз за разом повторяются те же самые слова, словно других у нее просто-напросто нет в запасе, потому что она полностью растворилась в своих чувствах: неловко, неожиданно, слишком быстро…

Я делюсь с ней своим удивлением от подобных откровений:

— Когда я вас слушаю, у меня складывается впечатление, что тогда вы не осознавали, что делаете, — реальность ситуации, несмотря на год переписки и откровений, поразила вас, только когда вы приехали в тюрьму…

— Да, именно так. Потому что все материализовалось. Очертилось что-то конкретное. И тут я сказала себе: «Ну вот, по факту ты уже в игре». Кроме того, это был не фантом, он был частью моей жизни, хотя отсутствовал в ней фактически. До того как я его увидела, он был в моей жизни, но не входил в нее. А с этой встречи он действительно вошел в мою жизнь.

— А когда вышли из комнаты для свиданий около 9:00, как вы себя чувствовали? Вы были ошарашены? Счастливы? Вот прошел час, вы уже не с ним наедине, вы можете пойти выпить кофе, собраться с мыслями и задаться вопросом, что же сейчас произошло. Что вы в тот момент говорили себе?

— Я была опустошена. Мне казалось, что я провела с ним больше часа. И еще меня мучило чувство вины, что я выхожу и оставляю его внутри.

— Вы чувствовали себя виноватой, что оставляете его?

— Да, у меня было такое ощущение, будто я бросаю его. Я ухожу, а он-то остается…

— То есть фактически вы больше думали о нем, чем о себе?

— Да, потому что за пять минут до конца свидания он сказал мне: «Давай, забери меня с собой, вытащи меня отсюда» — и сделал щенячьи глазки. Уже в письмах, когда я сообщала ему, что уезжаю в путешествие, он отвечал: «Заезжай за мной, упакуй меня в чемодан, возьми с собой в самолет»… Думаю, как раз тогда и началась своего рода манипуляция.

Новое кредо

— Второе свидание состоялось уже на следующий день. Ничего общего с тем, что было накануне. Он с ходу объявил мне, что на выходе, в конце свидания, меня ждет сюрприз. В этот раз он тоже был со мной нежен, целовал, ласкал и все такое. Потом сел напротив, посмотрел на меня и стал рассказывать всю историю с Артюром: потасовка, которая пошла не так, и что было потом — в общем, все-все…

— Насколько я понимаю, он пытался вам объяснить, что это была просто потасовка и что он не убийца, поскольку намерения убить у него не было?

— Да, именно так, что потасовка просто вышла из-под контроля, удары и раны были случайными, это получилось непредумышленно, ему просто не повезло. Он выставлял себя жертвой. У него всегда виноваты были другие.

— Он не упоминал вашу историю, ваши общие чувства…

— Нет, при этом я не задавала ни одного вопроса о его преступлениях. Я всегда говорила, что меня раньше не было с ним, что я его не знаю, не стремлюсь узнать об этом больше и, если он что-то хочет мне рассказать, пусть дождется, когда я об этом попрошу… Он все сделал с точностью до наоборот.

У меня снова возникает чувство, что Элизабет пыталась сбежать от реальности. По собственному признанию, она не хотела знать. Она хотела отделить своего возлюбленного от его прошлого, с которым ей было слишком сложно смириться. Слишком грубая и жестокая реальность, чтобы она могла ее принять. Тогда я спрашиваю, что он поведал ей о деле Артюра Нуайе, и понимаю: он сказал, будто бы из-за чрезмерной услужливости и любезности его погубило собственное добродушие! «Он объяснял мне, что хотел подвезти парня из сочувствия, тот был пьян и мог наткнуться на кого-то, кто причинил бы ему вред! Я только потом осознала, что он осмелился мне заявить!»

Я не в силах уложить в голове цинизм Нордаля Лёланде и эту скандальную, провокационную фразу. Я по-прежнему пытаюсь понять, почему Элизабет оставалась рядом с этим типом. Почему не бросила его? Почему постепенно влюблялась в него? Получается, что изложенная им версия оправдывала его в ее глазах? Он показал ей более человечное лицо, лицо обычного индивидуума, а не убийцы или хищника. Якобы все это было просто досадным происшествием… Она подтверждает мою гипотезу и после долгого молчания продолжает:

— Я всегда говорила ему, что он в этом один, что только он все знает, что это дело только его совести и его самого. А после этого чуть больше узнала о том, как это дело преподносят в СМИ. Так что у меня были обе версии. Где-то в уголке сознания я не забывала: это все-таки Нордаль Лёланде.

Итак, Элизабет полностью осознавала существование двух «версий» Нордаля Лёланде. И все же она продолжила видеться с ним, позволяя чувствам одержать верх над осторожностью.

— В конце концов, — признается она, — я знала о нем только то, что транслировали СМИ, а им не всегда стоит верить. Я также думала, что он вполне может измениться, провести работу над собой.

Вот оно! Превратить зло в добро, вечная битва между ангелом и демоном, право на искупление, второй шанс и т.п. Я снова вспоминаю слова моих экспертов. «Специфика и комбинаторика», как сказал бы Даниэль Загури. Специфика Элизабет, сплетенная с основными мотивами желания женщины.

Затем она рассказывает мне о финале второго свидания:

— Я была выжата как лимон. Перед самым уходом он сказал: «Там перед тюрьмой тебя ждет сюрприз». Я испугалась. Когда говорят «Тебя ждет сюрприз», всегда опасаешься худшего. На самом деле сюрпризом была его мать. Она ждала меня…

Версия Элизабет отличается от версии мэтра Якубовича. Выходит, это не она стремилась сблизиться с семьей Нордаля Лёланде.

— Это он вас познакомил со своей мамой?

— Скорее она захотела со мной познакомиться.

— Почему?

— Она видит своего сынулю этаким ангелочком с крылышками! По ее мнению, к погибели его подтолкнули женщины. Она хотела познакомиться со мной, чтобы убедиться, что я не журналистка и не полицейская ищейка. Я выдержала настоящий допрос. Она задала мне кучу вопросов. Мы провели вместе около трех часов. Она пыталась выяснить, что я думаю о делах против него.

— Да, кстати, по поводу этих убийств, вы сказали, что не хотите вдаваться в детали. Возможно, это такой способ защиты?

— Должна признать, я всегда хотела видеть только человека, это важнее фактов, важнее поступков. Я всегда оставляла за ним право на человечность, всегда верила на слово.

— Значит, есть тот Нордаль, который совершил убийства, — и он не тот, кого вы встретили. Человек, которого вы узнали, не был тем, кто совершил эти преступления?

— Именно так. Тот, кого описывали в газетах, был не тем, кого я знала, совсем не тем. К слову, когда о нем говорили по телевизору, показывали его фотографии, я не узнавала его, потому что он невероятно изменился. Я не могла сказать, что вот это он, вот это мой парень…

— Итак, вы встретились с его матерью. Как все прошло?

— Хорошо, даже замечательно. Она разрешила обращаться к ней на «ты». О делах мы говорили очень мало. Она прежде всего хотела узнать меня, понять, кто я такая.

— А что потом?

— Я должна была увидеться с Нордалем 17 марта, но случился ковид и первый карантин. Так что в следующий раз я увидела его только в июле.

— Вы продолжили переписываться?

— Да, но у нас было и разрешение на звонки. Был телефон в камере и телефон тюрьмы. Все разговоры всегда записывались. Я все еще писала ему, хотя уже не так регулярно, и рассказывала меньше, потому что не хотела, чтобы об этом стало известно прессе, чтобы мои письма копировали и распространяли. Мы оба решили, что писем должно стать меньше.

— Как раз тогда все и завертелось и вы стали влюбляться?

— Да, мне его не хватало. Он звонил мне через день, потому что звонки в тюрьме очень дорогие. Да, тогда действительно наша связь стала укрепляться. И он продолжил говорить мне всякие нежности, но уже по телефону.

— Вы тоже говорили ему нежные слова? У вас были прозвища?

— «Любовь моя», «малыш», — отвечает она, посмеиваясь с некоторым смущением. — Я еще называла его «чудик мой», но чаще всего Ноно. Он тоже называл меня «любовь моя» или «ягодка», а еще Ям-Ям. У меня есть от него рисунок, который он подписал: «Люблю тебя, моя Ям-Ям».

Конец секретам

— Кто из вашего окружения на тот момент был в курсе? Что сказала ваша мать, когда вы рассказали ей об этом после первых свиданий?

— Конечно, она была не в восторге. Она предостерегала меня, что я так всю жизнь и просижу в комнатах для свиданий, но судить она не вправе.

— Она не пыталась переубедить вас? Не говорила: «Как ты могла влюбиться в убийцу ребенка»? Она не говорила вам ничего подобного?

— Нет, она никого не судит. Как я уже говорила, мы воспитаны совершенно иначе. Она просто предостерегала меня. Но в то же время видела, что я счастлива…

Тут я подумала о собственной матери. Она бы принялась трясти меня, как грушу, говоря, что я утратила всякий здравый смысл, и умоляя прийти в себя.

В полном замешательстве я вновь обращаюсь к Элизабет:

— А вы не говорили себе: «А действительно, на что будет похожа моя жизнь? Жизнь в комнатах для свиданий, жизнь, где на меня станут показывать пальцем, лишь узнав о моем существовании». Вы думали об этом?

— Иногда я задавалась вопросом, надолго ли меня хватит. Я осознавала все это еще до того, как поговорила с мамой.

— А, не считая матери, ваши братья и сестры были в курсе?

— Только старший брат.

— Как он отреагировал?

— Он тоже не мог понять, зачем я в это ввязалась. Но и он мне сказал, что для него важнее всего, чтобы я была счастлива.

Настолько чуткая и эмпатичная семья, которая не стала излишне эмоционально реагировать на такое, мягко говоря, скандальное сообщение, — у меня просто слов нет. Возможно, Элизабет не все мне рассказывает.

А как насчет других членов семьи, друзей?

— Вплоть до декабря 2021 года, когда я дала интервью Dauphiné libéré, знали только мать и брат.

— Почему вы согласились говорить?

— Это было после суток в КДС с Нордалем. Я решила, что лучшая защита — нападение. Я защищала себя и, конечно, свою семью. Сейчас сожалею, что это сделала.

— И все же вы какое-то время хранили тайну… Почему вы ничего не сказали друзьям? Почему скрывали эти отношения от близких? Вы боялись осуждения?

— Да. Нордаль, конечно, не тянет ни на идеального зятя, ни на идеального друга. Я не хотела, чтобы меня осуждали. К тому же знала, что, если расскажу об этом, это может негативно сказаться на моей работе, семье, друзьях… что, собственно, и произошло в декабре 2021 года.

Боязнь осуждения. Это можно понять. Я же тоже, когда в прессе всплыла история Элизабет, колебалась между непониманием, страхом и потрясением. Кто эта чокнутая? Да, именно такой она и выглядела для всех: «сумасшедшая, определенно сумасшедшая». Даже самые верные друзья могли отвернуться. И она это знала. Она не хотела терять их, чтобы взамен, как мне представляется, жить в одиночестве, замкнувшись на своей тайной любви.

Вернемся на клетку «тюрьма». После карантина посещения возобновились. Элизабет вспоминает, что они снова встретились в июле и виделись до второго карантина в октябре, но всегда за плексигласовой перегородкой, из-за ковида и санитарных мер. Физического контакта не было. Но Лёланде все равно сохранял тон влюбленного? «Да. И, как в любой паре, мы говорили о повседневной жизни, строили планы на будущее, обсуждали работу…» — рассказывает Элизабет.

Планы на будущее? Какие вообще могут быть «планы на будущее» с мужчиной, обвиняемым в двух убийствах, когда его ждут два процесса и ему грозит не меньше 20 лет тюрьмы? Я спрашиваю ее об этом. Она отвечает, мол, он всегда думал, что за Артюра ему столько не дадут, и ни на секунду не допускал мысли, что за Маэлис его приговорят к пожизненному. Он был уверен, что однажды выйдет на свободу. Он говорил: «Когда меня выпустят, ты за мной приедешь, увезешь меня к морю, мы пойдем есть кебаб и пить пинаколаду». Кебаб, море, пляжи, пинаколада — он мечтал об этом.

Если верить Элизабет, Нордаль Лёланде был уверен, что «неудачная потасовка» с капралом Нуайе обойдется ему лишь в «небольшой срок» — 8–10 лет. Трудно представить больший отрыв от реальности! Что до Элизабет, хотя она и уверяет, что всегда держала в голове обе версии, тем не менее она разделяла с ним мечту о совместной жизни на воле. Может быть, тоже хотела в это верить? Несомненно, отчасти так. И кто бы осудил ее за это? Как не понять ее желание на тот момент поверить в версию того, кого она любит, в историю парня, которому не повезло и который ввязался в драку, обернувшуюся плохой развязкой… Хуже всякого слепого тот, кто не хочет видеть. Я убеждена, что Элизабет просто отказывалась смотреть правде в глаза.

За время процесса

Понедельник, 3 мая 2021 года. Спустя четыре года после убийства капрала Артюра Нуайе начинается процесс над Нордалем Лёланде перед судом присяжных в Шамбери. Я спрашиваю у Элизабет, в каком она была состоянии.

— Я должна была присутствовать на суде, даже взяла две недели отпуска, но мэтр Якубович попросил меня не приходить. По его мнению, это могло помешать прениям сторон. Я подчинилась его решению. Так что за процессом я следила в прессе. Постоянно слушала радио...

— И тогда вы услышали то, чего не знали, и это потрясло вас…

— Первое, что меня действительно удивило, — это его бисексуальность [39]. Он клялся мне, что это не так. Он говорил: «Ну правда, ты видела, сколько телок у меня было?» И тогда же я поняла, что он солгал мне в истории про «потасовку, которая пошла не так».

«Приемлемая» версия, за которую цеплялась Элизабет, рухнула. Внезапно перед лицом фактов стало невозможно продолжать все отрицать, пусть даже она хотела убедить себя, что мужчина, которого она любит, уже не тот, пусть даже она верила в искупление, в работу над собой, в то, что женщина меняет мужчину. Он не просто солгал — он солгал ей. Несмотря ни на что, она еще не готова признать, что сбилась с пути. Даже если в яблоке есть червоточинка, оно еще не испорчено.

— Ему дали 20 лет за убийство Артюра Нуайе. Когда снова встретились после приговора, вы это обсуждали? Что он вам сказал?

— Он был подавлен, просто убит. Он говорил: «Видишь, меня неправильно поняли, я не должен был столько получить». Но не выказал ни слова сострадания в адрес Артюра… И тогда я начала думать, что он вешает мне лапшу на уши, начала потихоньку спускаться с небес на землю…

— Фактически наложились два его образа: тот, который вы знаете, и тот, который описали на суде. Вы пытались разделить их, выяснить, когда он лжет, а когда говорит правду?

— Да. А потом, после приговора, он стал вести себя агрессивно. Его поведение изменилось. Например, по телефону, когда я не понимала, о чем он меня просит, он называл меня «идиоткой», «никчемной»…

Мне хочется встряхнуть ее и сказать: «Господи Боже, ну почему ты не порвала отношения с ним в этот момент? Почему было не сказать ему, кто он есть на самом деле, а не выслушивать его оскорбления?» Но я догадываюсь, какими могут быть зависимые отношения. Если бы все было так просто, женщины, которых избивают, уходили бы после первой пощечины!

Обаяшка и очаровашка превратился в мужчину, который очерняет и обесценивает ее.

— Его сила в том, — поясняет Элизабет, — что он очень хорошо чувствует слабости людей, умеет надавить на больное. И он этим пользуется… По телефону он меня никогда ни о чем не просил, а на свидании говорил, например, что ему нужны рубашки. Я объясняла, что со всеми моими тратами на него — бензин, платные дороги, переводы по 250 евро в месяц — могу ему подарить только рубашку от «Жюль» или «Селио». А он хотел брендовые! И если я не привозила ему то, что требовал, он говорил: «Не, ну по-любому ты меня не любишь, если бы любила, сделала бы…» И советовал меньше тратиться на покупку одежды или духов для себя. «Оно тебе не надо. И вообще, просто поменьше тусуйся и пореже ходи в рестораны, сэкономишь». Иногда я не отвечала на его звонки, потому что не хотела с ним разговаривать, мне нужно было передохнуть, потому что он просто энергетический вампир. Когда я не отвечала, он звонил мне в три часа ночи и спрашивал, сплю ли я. Я отвечала «Да», он говорил «И правильно!». И вешал трубку. А через час перезванивал.

— Вам не приходило в голову, что это заходит слишком далеко? Что пора прекратить все это?

— Приходило. В какой-то момент он почувствовал, что я отдаляюсь и что мне это начинает надоедать. Я говорила, что мне нужно время подумать. В такие моменты он снова включал очарование: «Но ты же знаешь, что я не могу без тебя». Он понимал, что теряет меня. Но в таком случае лишался он не только меня (это не было для него главным): он лишался денежных переводов, шмоток, игровых приставок — в общем, всего, что он у меня требовал.

— Это он начал просить у вас денег? Или вы ему предложили?

— Вообще все началось с телефона, на котором надо было пополнять счет, а мать переводила ему 100 или 150 евро в месяц, при этом администрация тюрьмы перечисляет половину суммы для родственников истца. Он говорил: «Если я не звоню, значит, мне не хватает денег, а то, что дает мать, — и без того большая для нее сумма…» На самом деле он всегда намекал, никогда не просил напрямую. Например: «Если бы у меня было больше денег, я мог бы говорить с тобой подольше». Или однажды он выдал: «Слушай, а ты не могла бы посмотреть в интернете — журнал Buschido про карате еще существует?» Узнав, что журнал еще выходит, он попросил принести ему номер. Я принесла. Потом он упомянул про спецвыпуски. Я объяснила, что у меня вряд ли найдется время отслеживать их все. Он ответил: «Тебе было бы проще, если бы у меня была подписка». Оп, вот и подписка! Был еще один журнал, о питании — про ЗОЖ и все такое. Оп — еще одна подписка! И это я молчу про книги по буддизму и учебники, потому что он хотел сдать экзамен на аттестат государственного образца. Потом ему понадобился компьютер для учебы, потом приставка, чтобы отвлечься. А когда он проходил игру, ему были нужны новые… Короче, в итоге я ограничила себя во всем. Перестала путешествовать, бросила все, что было для меня важно. Я даже стала тратить сбережения…

— Но почему? Вы были так страстно влюблены?

— Да. И опять же это чувство вины. Он в тюрьме, а я на свободе… Но после процесса по делу Артюра я начала отдаляться. А в августе мы крупно поссорились. Я снова увидела его только в сентябре, потому что в какой-то момент сказала ему: «Послушай, Нордаль, я не могу давать тебе все, что ты требуешь, это невозможно». А потом возникла еще одна причина для ссоры, тоже в августе. У нас было семейное свидание, мы провели вместе шесть часов, три утром и три после обеда. А после свидания я поехала к его матери, и там все прошло очень плохо. Дело в том, что, выходя со свидания, я уронила ключи, наклонилась за ними, неудачно повернулась и у меня заклинило спину. Когда я оказалась дома у его матери, она выдала: «Однако неплохо тебя мой Ноно заездил, раз у тебя так спина болит!» А я к тому времени уже воспринимала ее как свекровь. Я даже с родной матерью не говорю о своей сексуальной жизни, и это точно не было темой для разговора с матерью Нордаля! Вечером она говорила с сыном по телефону и повторила ему то же самое, хотя знала, что администрация тюрьмы прослушивает разговоры! Тогда я и перестала к ней ездить. Надо еще добавить, что она была очень въедливой.

Я читала достаточно книг о зависимых отношениях и о женщинах — жертвах насилия, чтобы уловить некую связь: пощечина — и тут же просьба о прощении, удар кулаком — и «обещаю, это не повторится» назавтра, удар по голове — и «не могу жить без тебя».

Элизабет мыслит совершенно ясно: по прошествии времени она четко видит устройство механизма, в который сунула руку. Она понимает, чем на самом деле была для этого мужчины.

Она по собственной воле пошла к волку в пасть. Это она отправила первое письмо, она согласилась на свидание, она инициировала отношения. Но нужно ли из-за этого отказывать ей в минимальном понимании? Она полагала, что этот мужчина может измениться, что он уже изменился. Так стоит ли пригвождать ее к позорному столбу?

Осознание

Итак, вернемся к тому пресловутому семейному свиданию в августе. Первому свиданию такого рода, еще до суток в КДС в декабре.

— Это вы запросили семейное свидание?

— Запрос должен быть совместным. Заключенный направляет запрос со своей стороны, потом администрация тюрьмы и соцработники звонят нам, чтобы узнать, согласны ли мы и не оказывает ли заключенный на нас давление. Потом мне нужно было подписать документы и переслать в тюрьму.

— Как прошло первое шестичасовое семейное свидание?

— Мы были как дома — ну, почти. В комнате есть телевизор, раковина, микроволновка, журнальный столик и диванчик.

— Итак, вы вдвоем, надзиратели иногда заглядывают, но они не находятся вместе с вами. Наверное, вы были счастливы? Вы видите его в других условиях, не таких жестких. Предполагаю, что вы занимались любовью?

— На самом деле впервые секс у меня с ним был на классическом свидании. Для меня это было… грязно, мутно, потому что мы это делали на столе… Скажем так, не буду вдаваться в детали, но нужно было все делать очень быстро, потому что надзиратели могли пройти в любой момент… Потом я сказала ему: «Для первого раза некрасиво вышло», — на столе, в комнате для переговоров, за 10 минут.

— Вышло некрасиво, но вы его любили…

— Да, именно так, и потому ты соглашаешься, объясняя себе, что выбора-то нет. Я ходила на свидания, когда позволяла работа, два-три раза в неделю, иногда только раз. И на каждом свидании мы занимались любовью. Потом, в августе, мы смогли провести вместе шесть часов в очень интимной обстановке. Это был новый этап в нашей совместной жизни.

— И потом произошла ссора из-за его матери. Несмотря ни на что, вы решили продолжать отношения. Почему?

— Потому что однажды он снова мне позвонил и сказал, что ему плохо. Он сказал, что скучает по мне, что любит меня и хочет, чтобы я пришла к нему на свидание и мы там объяснились. Но я решила, что это последняя ссора. И вот я иду на свидание, радуюсь, что снова его увижу, что бы там ни было. А он принимается на меня орать! «Ты мне зачем такие сцены закатываешь по телефону? — кричал он. — Ты же знаешь, что нас прослушивают! Это так не пройдет! Тебе повезло, что я за стеклом, а то сейчас бы так врезал!» Даже надзиратели забеспокоились. Я сказала им, что все хорошо и сама виновата, — чтобы у него не было проблем.

Когда я спрашиваю, по какой причине или причинам она продолжала оставаться с ним, ответ очевиден: уйти и бросить его непросто, она чувствует себя в опасности.

Реальная опасность или пустые запугивания? Существуют ли на самом деле его «друзья», готовые оказать ему некую «услугу», или это бредни мужчины, не привыкшего к сопротивлению? Как бы то ни было, Элизабет, похоже, до сих пор чувствует страх при упоминании этих угроз — которые, впрочем, адвокат Нордаля Лёланде оспаривает, как мы увидим дальше.

— После августовских событий, — продолжает она, — я сказала себе, что не собираюсь связывать с ним свою жизнь. Я уже начинала искать способ уйти от него, только чтобы все прошло не слишком ужасно. В какой-то момент я даже попросту отключила телефон. До меня было не дозвониться. Его мать, сестра и брат пытались со мной связаться, но я заблокировала и их номера тоже. А потом, выходит, в сентябре мы снова увиделись. И тогда он на меня наорал, потому что я якобы «смешала с дерьмом» его семью и невежливо общалась с его матерью. Когда говорили о его «недобром» взгляде и упоминали, что его в подобные моменты не узнать, это было оно самое. Тогда я и увидела этот взгляд. И подумала: «А вот это Нордаль Лёланде — настоящий». Все. Маска сорвана. И с сентября он начал говорить о мобильных телефонах. Я ответила, что не хочу лишиться разрешения на посещение, если попадусь. Тогда он мне объяснил, что у некоторых заключенных есть модели Melrose S9 [11], полностью пластиковые. «Смотри, что делать, — объяснял он, — покупаешь зарядку и телефон, засовываешь в презерватив, потом себе во влагалище, идешь в суд Дижона и проходишь через рамку. Если не зазвенит, значит, и здесь прокатит». Так я и сделала. Да, я это сделала…

— Он же и так мог вам звонить, зачем тогда этот телефон?

— С его слов, звонить так дешевле, к тому же так мы могли беседовать наедине, в любое время, и нас не смогли бы прослушивать. И я согласилась. И пронесла телефон… Я знала, что совершаю преступление. Что меня на это толкнуло? Чувство вины. Он внушал мне его постоянно, говоря: «Скоро суд, мне плохо, мне нужно с тобой поговорить, а так я смогу с тобой связаться в любое время» или «Если бы ты меня любила, ты бы это сделала». Да, всегда это была его коронная фраза: «Если бы ты меня любила, ты бы сделала».

— И все, что делает вас собой, все, что внушили вам родители, улетучивается?

— Да, все вдребезги, все мои ценности, все, все летит кувырком. И в итоге звонил он мне крайне редко…

Я вновь потрясена легкостью, с которой Элизабет переступила через свои принципы ради Нордаля Лёланде, превзошедшего самого себя в манипулировании, если верить ее рассказу. Она не оказывает никакого сопротивления, слепо повинуется ему. Токсичность этих отношений очевидна. Власть Нордаля Лёланде над ее жизнью кажется абсолютной. И все же два события убедят ее — наконец-то! — что ей нужно уйти от него. Осознание наступало медленно, но очень ценно, что оно произошло.

— В начале декабря 2021 года, — рассказывает Элизабет, — его застали днем с включенным мобильником, хотя для разговора со мной включать его нужно было только вечером. Телефон нашли в коробке из-под пирожных. Он не принял никаких мер предосторожности. И аналогично через неделю, со вторым телефоном, из-за анонимного письма. Конечно, администрация собиралась выяснять, как он их получил. Его это, похоже, не беспокоило. Его объяснения не выдерживали никакой критики. Он безостановочно врал. Когда я увиделась с ним на свидании, то сказала, что между нами все кончено, потому что я больше не могу выносить эту ситуацию. Тогда он обвинил меня, что именно я написала то анонимное письмо! Я попыталась донести до него, что если он пойдет ко дну, то и я с ним, что я могу потерять все, а ему терять нечего. А он сказал: «Не забывай, что ты и я — это на всю жизнь»…

— Что, на ваш взгляд, означает фраза «Ты и я — это на всю жизнь»?

— Сейчас я думаю, что он затягивал меня в свои сети. Он отлично знал, что я пойду ко дну с этими мобильниками. Я же в итоге получила полгода условно за ту историю! Когда я сказала, что ухожу от него, он еще и расплакался: «Не поступай так со мной, меня судят, тебе не понять!» Послушать его, так я худшая из женщин. И вот после этого эпизода и были те сутки вместе.

— Несмотря ни на что, ему удается каждый раз пробудить в вас своего рода любовь, возможно, сострадание, чувство вины…

— Я не осознавала степень его власти надо мной. Реально была его марионеткой. Он точно знал, куда давить… Он действительно утянул меня на дно. Психологически он меня уничтожил. Когда я призналась в этом моему психологу, который все знает о моих отношениях с Нордалем, он сказал, что я одна из его жертв. Для меня его жертвы — Артюр и Маэлис. Не я. Психолог мне объяснил: «Да, были Артюр и Маэлис, но вы тоже, потому что он убил вас психологически». Два следующих сеанса я не могла это принять. После всей проделанной работы я согласилась, что он разрушил меня, настолько низко я пала. Я осознала масштаб зависимости от него. А тогда не отдавала себе отчета в том, что делаю, например, что нарушаю закон.

Двадцать четыре часа из жизни Элизабет

И вот мы подходим к тем самым двадцати четырем часам, проведенным в комнате длительных свиданий с Лёланде. Эти двадцать четыре часа стали, по собственному признанию Элизабет, финальным триггером. Точкой разрыва, завершившей эти почти трехлетние отношения. Что же произошло настолько ужасного, чтобы она наконец открыла глаза — она, которая до тех пор отказывалась посмотреть в лицо реальности?

Это были двадцать четыре часа в начале декабря.

— Он начал об этом говорить с конца ноября: «А давай запросим КДС? Тебе на день рождения». Он у меня 27 декабря, но на эту дату не было места.

— Вы истолковали это как романтический жест? Вы были счастливы?

— Да. Он сказал: «Видишь, я не могу сделать тебе подарок, но мой подарок на твое 50-летие — свидание в КДС, ты всю жизнь будешь о нем вспоминать». Вот так он мне все преподносил, хотя отлично знал, что со мной сделает, что произойдет в эти двадцать четыре часа… Когда он говорил: «Ты всю жизнь будешь о нем вспоминать», то не имел в виду: «Ты будешь вспоминать об этом как о лучшем подарке», он имел в виду: «Это окажутся худшие двадцать четыре часа в твоей жизни». Как обычно, фраза была с двойным смыслом.

Когда прошу Элизабет рассказать об этом свидании в КДС, я слышу, как она набирает полную грудь воздуха, словно собирается нырнуть на глубину. Я чувствую, что она сейчас коснется предельно болезненных воспоминаний, что она собирается с духом, чтобы решиться это сделать…

— Когда я увиделась с ним на свидании, он сказал: «Все здорово, но там будет только кола». Я ответила, что это лучше, чем ничего. Он стал настаивать: «Но можно ведь устроить что повеселее. На воле я пил только ром Diplomatico, и вообще-то ты можешь его пронести». Я сказала, что это не положено. Но он не сдавался и объяснял, как действовать, чтобы не попасться: «Есть два варианта: идешь в "Декатлон" и покупаешь там "кэмелбэг", это такой спортивный рюкзак, куда можно заливать воду. Наполняешь его ромом и прячешь под просторной одеждой. Видно не будет. Или берешь мягкую пластиковую флягу, покупаешь фиксирующий пластырь и приматываешь ее на бедро». Так я и сделала… После рома он спросил, пробовала ли я кокаин. Я сказала «нет». Нордаль опять принялся настаивать. «Понимаешь, — объяснял он, — у меня же суд, и мне бы снять стресс… Найди мне кокаин». Но я понятия не имела как, не знала, у кого его можно купить! Он завел обычную песню: «Если бы ты хотела доставить мне удовольствие — ты бы нашла»… И в конце концов я его действительно достала! [40]

— Мобильники, алкоголь, кокаин [41]… Снова спрошу — вы не задумывались, что это уже чересчур?

— Задумывалась, но он знал, как внушить мне чувство вины, как наговорить всякого. Были и угрозы, психологическое насилие, болезненные слова. Я все это подробно проговорила с психологом. С тех пор я провела работу над собой. С каждой просьбой Нордаль проверял меня, хотел выяснить, как далеко я могу зайти. Приведу в пример конфеты (он их ел килограммами): так вот, ему удалось заставить меня купить пять кило за раз на Рождество, тогда как в тюрьме разрешено только пять килограммов в год! Он подчинил себе мой мозг… Это безумие, полное безумие! Я называю это ментальным изнасилованием. Он знал, о чем я думаю. Я уже говорила жандармам: это настоящий лидер секты!

«Ментальное изнасилование», «лидер секты» — вот и прозвучали эти слова. Каково же истинное лицо этого мужчины, чьи руки запятнаны кровью? Как она позволила так ловко поймать себя? Как могла соглашаться на все или почти на все? Милый и нежный Нордаль Лёланде был уже в прошлом. Я снова вспоминаю, что говорил Даниэль Загури о Ги Жорже, который мог быть вполне очаровательным, — он еще добавил, что убийцы — это не только их преступления, вот и Нордаль Лёланде беспокоился по поводу ужасных мигреней, которыми страдала Элизабет, даже записал название лекарства, упомянутого в передаче о здоровье. Но глубинная личность ее возлюбленного быстро всплыла снова, особенно на этом последнем свидании в КДС…

— После наркотиков и алкоголя, поскольку он по-прежнему хотел воспользоваться КДС, чтобы «повеселиться», он стал говорить о небольших секс-игрушках… Я купила одну и положила в бюстгальтер. Алкоголь, наркотики, секс-игрушка — я определенно была отлично экипирована. До сих пор задаюсь вопросом, как мне удалось пройти досмотры. Я ликовала при мысли, что он может мной гордиться… Итак, я пришла чуть позже двух часов дня. Территория КДС состоит из кухни, спальни и садика, выглядит довольно мило. Он сразу же взял флягу с ромом и положил в холодильник. Потом попросил у меня кокаин, попробовал, счел хорошим и отправил в шкаф. Где-то в три или четыре часа дня он захотел выпить аперитив. Я сочла, что для этого рановато. «Понимаешь, — ответил он, — я уже четыре года не пил спиртного, я очень хочу». Потом посмотрел на меня и сказал: «Так, я немного выпил и хочу нюхнуть, попробуешь?» И я согласилась…

— Вы впервые пробовали наркотики?

— Да. Он мне, собственно говоря, не оставил выбора. Но я ничего не почувствовала, во всяком случае ничего особенного. Он спросил, хочу ли я еще, я сказала, что на меня не подействовало и незачем пытаться снова. Он принял еще. И тут он изменился. Лицо стало очень грубым. Я испугалась. Ушла в спальню. Он метался как лев в клетке. Он все ходил кругами вокруг журнального столика и разговаривал сам с собой, и этот диалог невозможно было понять. Потом он приказал мне сесть на диван. Я послушалась. Он сел на стул напротив меня и стал угрожать: «Смотри, вот этот наркотик, все, что ты мне сюда принесла, — в твоих интересах никому об этом не говорить! Я предупреждаю! Мне терять нечего! На следующем свидании я тебя урою! Знаешь, у меня есть один приятель на воле, я зову его братом по оружию, потому что он сделает для меня что угодно, и я знаю, что я могу ему позвонить, и уж не волнуйся, он тобой тоже займется… А еще твоя мамаша — я знаю, где она живет, она болеет, с ней все будет быстро, в два счета!» Когда он закончил свои угрозы, то приказал мне вернуться в спальню. Он пошел за мной и грубо толкнул на кровать. Он бросился на меня, я не могла отбиваться, я была прижата к постели… Что он только со мной ни вытворял! Когда это прекратилось, я была в прострации. Я не знала, что делать. Снова оделась. Потом пошла к переговорному устройству, чтобы предупредить охрану. Когда он спросил, что я делаю, я ответила, что хочу уйти, что не желаю оставаться с ним. Он схватил меня за руку и сказал: «Так не пойдет, ты останешься со мной на двадцать четыре часа. Ты хотела быть со мной и ты будешь со мной до конца!» И он снова принял кокаина и алкоголя и стал еще более жестоким. Это был уже другой человек, он был в ярости. Удивительно, насколько он преобразился. У него было другое лицо, глаза налились кровью. Он стал чудовищем. Я уже не узнавала его черты, его голос, даже жесты изменились. Он опять принудил меня к сексу. Только всякие грязные и унизительные вещи. Я не хотела. Это было что-то нездоровое. Он говорил: «Ага, ты моя шлюшка, давай, скажи мне, что ты моя шлюшка». И это не прекращалось двадцать четыре часа, только насилие, одно насилие…

Элизабет замолкает, словно всплывая на поверхность, возвращаясь в настоящее. От ее откровений мороз по коже. Она не святая Бландина [12], но, если верить ее рассказу, она пережила настоящее мученичество, став игрушкой в руках чудовища, палача, которому, получается, отдала себя полностью, не в состоянии сопротивляться! Больше не осталось ни капли любви, ни грамма чувств, лишь провал бездны, где откликается эхо зла, необоснованного, непостижимого насилия…

Я спрашиваю, было ли осознание резким. Ее ответ однозначен:

— Не то слово… Я не ощутила ненависти, только презрение. Я зла на себя, возможно даже больше, чем на него. Я задаюсь вопросом, зачем это сделала. В конце концов, он был таким и раньше. А теперь мне приходится расхлебывать последствия! Я повторяла себе: «Тебя предупреждали, ты не послушала». Я ушла полностью выжатой, раздавленной. Я ощущала себя беспомощной марионеткой. В голове царил хаос.

Элизабет упомянула секс без согласия, у него есть название. Но она не произнесла его. Она пережила изнасилование.

Эта женщина просто поражает! Только что она пересказала мне двадцать четыре часа в аду, двадцать четыре часа, оставившие на ней след на веки вечные. Уязвленная, искалеченная, она все же подходит к этому травматичному событию с некой отстраненностью, намереваясь жить дальше.

Несмотря на ужас, пережитый в КДС, она снова приходит на свидание к Лёланде через неделю! Зачем возвращаться? Почему? Он хотел поговорить о мобильнике, признается она. И она согласилась, потому что, с ее слов, он угрожал ей. Она возвращается, потому что боится. Это можно понять. Но я хочу окончательной ясности. Вел ли ее только страх? Не осталось ли еще любви, теплых чувств — только страх?

— Когда я увидела его, он сообщил, что его допрашивали из-за этой истории с телефоном и что меня вызовут следователи. Он приказал мне отвечать им то же, что заявил он: «Вы тут следователи, вот и расследуйте». Но на этот раз я сказала, что больше ничего не буду говорить и делать, что между нами все кончено. Что я больше не могу… И тут он расплакался. Я больше ничего не сказала, я молчала до конца свидания. А он плакал все это время, держал меня за руку и говорил: «Но ты же меня не оставишь, ягодка моя, я люблю тебя» — и все в таком роде.

Всегда непросто порвать с тем, кого любила. Для Элизабет покинуть Лёланде — все равно что взойти на Эверест. Не могу не вспоминать поговорку: сама голову в петлю сунула…

Будет и второй, и третий визит в комнату для свиданий. В этот раз он не плачет, а угрожает ей.

— Я снова сказала ему, уже перед охраной, что между нами все кончено, что я попрошу отозвать мое разрешение на посещения и попрошу суд запретить ему со мной контактировать. Он посмотрел на меня и сделал такой жест, провел пальцем по шее, по горлу, будто хотел меня зарезать. Я ушла. Больше его никогда не видела и не слышала о нем.

У меня остались некоторые сомнения, я хочу внести ясность:

— Итак, в самый последний раз вы виделись с ним 23 декабря 2021 года?

— Да. Это действительно был окончательный разрыв. Я ушла от него, надзиратели меня слышали… Но он снова позвонил мне через несколько дней. 27 декабря, в мой день рождения, в день моего 50-летия. А еще у меня был назначен визит к врачу, который приводил меня в ужас. И он это знал. И вот он звонит, чтобы обозвать меня лгуньей и манипуляторшей из-за истории с мобильниками. Он выбрал именно этот день, чтобы наговорить мне гадостей. Кстати, когда меня допрашивал следственный отдел в Гренобле, жандармы сказали, что он не случайно выбрал этот день: «Это был день вашего 50-летия и визита к врачу. Он сделал все нарочно, это был его последний удар. Он больше не мог на вас влиять. Он предпринял последнюю попытку. Последний безнадежный бой»…

«Любить его было преступлением»

Теперь я понимаю, почему Элизабет дала первое и единственное интервью прессе как раз перед процессом по делу об убийстве маленькой Маэлис. Она не просто хотела сказать правду — она хотела обезопасить себя от возможного возмездия Нордаля Лёланде.

— Вас вызвали на второй суд, по делу об убийстве Маэлис.

— Да, но я предъявила медицинскую справку. Я была не в состоянии давать показания. В этот момент находиться рядом с Нордалем было для меня невозможно. Я была так психологически слаба, что мэтр Якубович просто уничтожил бы меня. Я бы не вынесла такого испытания. Я была слишком уязвима. К тому же столько узнала о Нордале во время процесса над ним — например, что он посещал порносайты с мобильников, которые я ему проносила, или болтал с какой-нибудь девчонкой. На самом деле он всегда оставался собой. А я была просто-напросто его бумажником и его секс-рабыней!

— У меня есть ощущение, что где-то в глубине души вы всегда знали, кто такой Нордаль Лёланде. Но в то же время вам хотелось верить в то, что он вам рассказывал…

— Когда на суде я узнала, что он мне солгал, что он переписывался с другой женщиной, что у него новая подруга, я разозлилась на себя за то, что позволила себя одурачить. Да, именно так… Я потеряла с ним три года жизни. Я очень зла на себя.

Одна из причин, почему Элизабет согласилась поговорить со мной: известие о существовании другой женщины, с которой он занимался сексом в комнате для свиданий. Хотела ли она ее предупредить — ее, а затем и всех остальных?

— Да, потому что я думаю, что для него мы все лишь расходный материал. Он пользуется нами, высасывает наши жизненные силы, энергию, а когда насытится и мы ему больше не нужны, переходит к следующей… Это про́клятая душа. Я даже не знаю, есть ли она у него вообще…

Сейчас она заверяет меня, что чувствует себя хорошо и смогла пережить эту историю.

— Я была с ним, и точка. Я пострадала, но, возможно, потеряла не все. А вот он действительно лишился всего. Возможно, без этой истории я не была бы такой счастливой и состоявшейся, как сейчас.

Я возвращаюсь к чувству вины. Исчезло ли оно?

— Я чувствую себя виноватой, и это отвратительно. Каждый раз, когда мне говорят о нем, мне снятся кошмары, я всегда потом иду в душ, потому что он испачкал меня и мне хочется отмыться дочиста. Это как линька у рептилий. Каждый раз я снимаю с себя слой кожи. И чем больше слоев сходит, тем больше стираются его следы. И еще я думаю, что то, что расскажу в вашей книге, поможет мне перевернуть страницу, это возможность высказать все, восстановить свое честное имя. Я знаю, что в какой-то момент он узнает об этой книге, и хочу, чтобы он осознал, какое зло может причинить людям…

— Я чувствую здесь еще одну, более сильную потребность. Дать понять близким жертв, что вы чувствуете себя виноватой, отделить себя от его преступлений…

— Я зла на себя, что доставляла ему удовольствие, радость, сексуально и материально удовлетворяла, а в это время родные оплакивали своего ребенка. Эта мысль мне невыносима. Я глубоко уважаю семьи жертв и очень часто думаю об Артюре и Маэлис. Он-то мог видеть своих родных, мог наслаждаться нежностью, получать любовь. У него было все, а у них остались только воспоминания и единственный способ проявить любовь к своим детям — принести им цветы на могилу. Это ужасно. Это ранит меня даже сильнее, чем то зло, которое он смог мне причинить. Мне кажется, что я ранила эти семьи, шокировала их, в какой-то степени предала. Я хотела связаться с ними, но подумала, что с моей стороны это было бы неприлично…

Я напоминаю, что ее свидетельство позволяет также рассказать обо всех женщинах, влюбляющихся в преступника, и что, написав эту книгу, я надеюсь, что люди станут задаваться вопросом, кто они такие, прежде чем судить их. Она тут же отзывается:

— Нас, женщин, вступающих в отношения с заключенными, я называю женщинами из тени, потому что мы живем в тени страха — страха осуждения. Никто не станет хвастаться, что встречается с заключенным, особенно с Нордалем Лёланде! Об этом не говорят, потому что нам стыдно в большей степени за самих себя, чем за них… Вообще, для меня в какой-то степени преступление, что я его любила. Да, именно так… Можно резюмировать именно таким образом, это могло бы стать финалом главы, которую вы посвятите мне. Да, я считаю, что любить его было преступлением.

Я смотрю на часы — половина второго ночи. Мы говорим уже четыре часа. Четыре часа Элизабет изливает мне душу без умалчиваний, не приукрашивая свою роль, не скрывая своих ошибок и слабостей. Четыре часа она излагает мне свою правду. Слушая ее, я испытала весь спектр чувств: недоверие, раздражение, горе, а также злость, направленную то против нее, то против ее бывшего возлюбленного. Иногда страх. Зачастую изумление. И всегда — сострадание. Я благодарю ее за столь обезоруживающее доверие, которое она оказала мне.

Для нее эта беседа, должно быть, тоже была тяжелой. Пора ее отпустить. Она не уснет, я знаю. Ее ночь будет наполнена кошмарами. Я утешаю себя мыслью, что, по собственному признанию, она восприняла эту исповедь как часть своей терапии.

Я выключаю диктофон. Кладу его на стол и методично навожу порядок в вещах. Мне понадобится несколько дней, чтобы собраться с духом, прежде чем снова погрузиться в это интервью. Я действую машинально, мои мысли не здесь. Я все еще потрясена откровениями, этой историей. Я гашу свет в гостиной и иду спать, но под прохладными и уютными простынями мне все равно не спится.

Возможно, мы все — потенциальные Элизабет? Можем ли мы ради любви пойти ко дну, как она? Все ли мы поочередно становимся «сиделками», адвокатами или сестрами милосердия, как говорят психиатры? Конечно, что-то от Элизабет есть в каждой из нас. Остальное определяет жизнь: окружение, воспитание, травмы. Мы несемся навстречу опасности или избегаем ее, когда как. Погружаемся в бурные воды или держимся подальше от обрыва.

Через неделю я наконец решаюсь переслушать интервью, чтобы перенести его на бумагу. У меня разрывается сердце, когда я снова слышу Элизабет и ее историю.

Я понимаю, что с холодной головой, без эмоций, на расстоянии очень просто судить о ситуации и говорить: «Ну слушайте, я бы на ее месте сбежала при первом же тревожном звоночке!» Я бы это, я бы то… Но принять решение в подобных ситуациях никогда не бывает просто. Все женщины в зависимых отношениях вам это скажут, включая самых сильных.

Чем дальше я расшифровываю интервью, тем яснее осознаю: с каждой минутой, проведенной с ней, меня потрясает до глубины души засосавший ее водоворот событий. Я поражена тем, сколько запретов она нарушила, в шоке от жестоких поступков, с которыми она смирилась, напугана ее отрицанием.

Эта беседа укрепила какую-то странную связь между Элизабет и мной. Своего рода приязнь с моей стороны и признательность с ее. Думаю, внимание, с которым я слушала, убедило ее в моей доброжелательности к ней. Я непрестанно думаю о ее истории.

Нужно дать ей выдохнуть. Проходит 10 дней, прежде чем я решаюсь послать ей весточку и спросить, как она себя чувствует. Я также прошу ее без колебаний писать мне, если она захочет что-то уточнить или поделиться другими воспоминаниями. Это начало целого ряда писем, начало нашей долгой переписки. В первом письме она признается, что почти каждую ночь ей снятся кошмары: «Он по-прежнему повергает меня в ужас».

Именно так я узнала, — если она говорит правду (а на данном этапе я все же склонна ей доверять), — что Нордаль Лёланде планировал побег. Это просто позерство, чтобы впечатлить свою подружку и поиграть в крутого парня, или у него реально было такое намерение? Сбежать на вертолете, изменить внешность при помощи пластической операции, уехать в Магриб или Южную Америку… Мне кажется, что я очутилась в плохом детективе или грошовом триллере с героями — старыми плутами. И при этом Элизабет опять-таки позволила себя одурачить, когда взялась узнавать стоимость курсов пилотирования и расспрашивать надзирателей! Правда это или ложь, но она поверила! Представляла ли она себя в бегах вместе с ним и как далеко могла бы зайти?

Также из той переписки я узнала, что она вытатуировала себе на предплечье рунами имя Нордаля, а также молот Тора в честь отца своего возлюбленного, носившего такую же татуировку. Элизабет не отступала ни перед чем или почти ни перед чем — даже запечатлела имя своего мужчины на своей плоти!

Она пишет мне или рано утром, или поздно вечером. Чаще вечером. Во всех ее письмах я вижу это яростное желание, непреодолимую потребность склонить меня на свою сторону, доказать мне, что ею воспользовались, что она совершенно искренне верила в ложь Нордаля Лёланде. Она не хочет, чтобы я сомневалась в ней и ее искренности. Вплоть до того, что посылает мне тридцать три письма своего возлюбленного и скриншоты разговоров со «свекровью» и с братом Нордаля, чтобы доказать, что она действительно была частью семьи.

Источники, близкие к Нордалю Лёланде, были проинформированы о содержании этого разговора с Элизабет. Они резко отвергли это свидетельство и полностью отрицают зависимость, угрозы, акты насилия и сексуальные отношения, которые, по ее утверждению, происходили.

Так кому верить? Элизабет, повидавшей многое женщине, которая рассказывала мне обо всем несколько месяцев, или близким осужденного, в свою очередь искренне убежденным, что она все сочиняет [42]?

В то время как я в глубине души уверена в ответе, пусть каждый решает сам.

Параллельно с этой перепиской я работаю над другими историями любви за рамками нормы, в частности разбираюсь в отношениях некой «Мари» — псевдоним, используемый в прессе, — и серийного убийцы Патриса Алегра. У меня есть несколько нитей, ведущих к этой загадочной возлюбленной. Еще одна. Новая Элизабет?