Мне было не до веселья. Денег не жаль. Злит только, что меня, который цитирует Ницше, знает все о среднеевропейском ренессансе, переписывается с самыми светлыми личностями эпохи, обманул татуированный аферист. Не мог поверить.
Я действительно не виноват, что не выношу охранников культурных ценностей, весталок духовности, гвардейцев народности, жрецов нравственности, гусаров эстетики, дворников веры, печников любви, живодеров благотворительности. Если у кого ко мне есть претензии, пусть обращается к мертвым, не стремившимся ничего доказать.
В комнате, сколько бы в ней ни было книг по лингвистике, больше нечего делать. Могу только позавидовать Анайи Нинь, написавшей в 1932 году шесть романов. Ей хватило терпения и усидчивости. Три дня высидел дома, никуда носа не высовывал, однако теперь эта статика стала невыносимой. Мне удалось даже одолеть пьесу Борхерта на немецком языке, правда, прочитав ее, мудрее не стал. Может, и наоборот.
Люди откровенно изучают раскрытые репродукции. Не понимаю такого интереса, потому что, пройдя пешком десять минут, они могли бы часами наслаждаться оригиналами. Оригиналы им не нужны. В нынешние времена никому не нужны оригиналы – ведь существует такое множество вторичных и третичных продуктов, которые часто выглядят лучше оригиналов. Мне странно, с каким интересом они изучают Ван Гога, Гогена, Мане, Дали, Дега, Писарро и других.
На репродукции они смотрят с таким выражением, словно впервые узнали, что земля круглая, вращается вокруг Солнца да еще и сама – вокруг своей оси. Они действительно не совсем нормальные, хотя из многих лиц прямо-таки выпирает интеллигентность. Часть их, может быть, даже преподаватели и студенты Сорбонны, так как университет – на другой стороне улицы.
Какой-то извращенец, открыв альбом Леонардо да Винчи, уже десять минут не отрывает глаз от Джоконды. Другого
– Это совсем другое.
Это «это совсем другое» меня просто бесит. Это словосочетание – лучшее объяснение, когда ничего объяснить и доказать не можешь. Жаль, что я так редко им пользуюсь. Нужно будет запомнить и при случае, когда почувствую, что безнадежно проигрываю, ударить противника этой конструкцией. Непременно запомню.
Ползу лабиринтами метро и ни о чем не думаю. Здесь никто не думает. Не скажу, что думать в метро запрещено, но такова традиция.
Он немой.
– Лингвист?
– А что здесь такого!
У меня вызывает интерес история о немом лингвисте, который режет газеты и рассказывает невероятные истории о языках.
Он больной, однако не знаю, как называется эта болезнь, когда на мир смотришь только одним глазом, а другой закрываешь. Название должно быть.
Он медитирует перед кучами мусора и ностальгически объясняет, что каких-нибудь полсотни лет назад весь Париж был такой. Все это он вспоминает как нечто величественное и поразительное. Пораженная грибком стена дома для него словно какое-нибудь чудо света, уж никак не хуже, чем висячие сады Вавилона или египетские пирамиды.
Эпоха постмодернизма много от чего отреклась, много от чего отрекается, однако не отваживается поставить под сомнение традицию еды. Она непоколебима и стабильна – последняя неоспоренная ценность.