Короткие смешные рассказы о жизни

В рамках проекта «Юмор лечит»

Выпуск 4

Светлана Лучкина — Гармония

 

Вот что в жизни главное?

Ну, скажете вы, здоровье… Не буду спорить, важная вещь. Но бывает — человек здоров, а ему кажется, будто он и не здоров вовсе.

Деньги, скажете. Понятное дело — все бедные так думают. А ведь богатые просто заколебались… У соседа денег больше, яхта длиннее. Богатые очень страдают. И лица у них оттого вечно удивленные и вытянутые. Посмотрите любой список Forbes — таких ошарашенных людей вы нигде больше не увидите. Как будто у них перед лицом только что взорвали петарду.

Некоторые скажут, что главное — любовь. Куда ж мы без любви! И жизнь — любовь. И душа — любовь. И труд — любовь. Куда хочешь, туда ее и пристраивай. Почти как у корпорации Яндекс. Только вместо слова «Яндекс» подставляй «Любовь».

Любовь. Еда.

Любовь. Музыка.

Любовь. Здоровье.

Даже Любовь. Деньги.

В общем, полная идиллия.

Но надо смотреть правде в глаза. Самое важное в жизни — это умение договориться с самим собой. Внутренняя гармония. Все остальное — ерунда!

Вот видите, вы об этом не догадывались. А я во всем уже давно разобрался! На самом деле, я как будто знал истину с детства. Просто чувствовал. Я могу быть счастливым в любом моменте. В любой компании. И почти при любых обстоятельствах.

Мне нужно только одно: уверенность, что я круче всех. Если я это знаю и все это признают — я счастлив. Точка.

Простой пример.

Оказался я в компании ватерполистов. Ну занесло невзначай. И стоят они вокруг меня — свет белый закрывают. Плечи здоровые. Руки до пола. Затылки отполированные. Какие-то гормональные искривления, а не люди. А я, хоть внешности и хипстерской, яркой, и даже почти с жену ростом, но в таком обществе легко могу потеряться. Точнее, мог бы! Если бы не моя природная мудрость, знание человеческой природы и три минуты гугла перед атакой.

— А я ведь в тоже в сборной олимпийского резерва плавал, — неспешно так говорю.

Не все расслышали. Просто у парней рост чрезмерный. И вода годами в уши заливалась…

— Плавал, — продолжаю, — в сборной олимпийского резерва. Потом и в саму сборную взяли.

Информация попала. Секунда тишины.

Самый большой шкаф уточняет:

— В олимпийскую сборную? Тебя?! Взяли?

— Ага… Мне шестнадцать стукнуло, там что-то с бумажками поколдовали. Взяли.

Они все развернулись ко мне и смотрят, как деревья на зайца. Кто-то решил пошутить:

— Мож, ты и на олимпиаду ездил?

— Конечно, ездил… В Афины ездил. Первая олимпиада моя. Мы третье место заняли.

— Че-то не похож ты на ватерполиста.

— Ну, похож — не похож, зато я легкий, с поднятой рукой ходить часами могу. И кидаю четко.

— Подожди, Шурик, как твоя фамилия? Я почти все фамилии сборной с детства помню. — Это Макс, очень умный по меркам водного поло.

Надо сказать, такие умники — самое плохое в борьбе за собственное благополучие. Они присутствуют в каждой компании, они всегда есть и всегда найдутся. Чудик, который помнит все фамилии сборной, или с детства выучил все созвездия, или посмотрел все фильмы Жоржа Мельеса. Ничего удивительного: по статистике, восемьдесят процентов людей имеют недиагностированные психические отклонения. Поэтому порой приходится импровизировать.

— Ну я в том матче не выходил. Сергеич меня на скамейке держал. У меня просто точность высокая, а там игра чисто на физике держалась.

— А с кем играли в Афинах? — спросил кто-то.

— Так с хозяевами. С греками. Игра была жесть, ребята. Я пацан был совсем. До сих пор по минутам все помню.

— Сергеич — это Кабанов, что ли?

— Да, я с ним несколько лет тренировался, пока он к бабам не ушел.

Шкафы помолчали. Должно быть, пристраивали в своих тугих головах мысль, зачем Сергеич ушел к бабам. Я решил их добить.

— Суперчеловек Александр Сергеич. Болеет сейчас, конечно, здоровье не то. Всегда мне говорил: «Дохляк ты, Шурик, но мозги гениально работают. Все чемпионы только мозгами играют. Без этого никуда».

Помолчали снова. Самый компактный из них спрашивает, почти робко:

— А что за точность у тебя? Фишка какая есть?

Вот он, момент счастья!

Все выжидающе смотрят на меня. Эти горы мышц, молотящие воду и друг друга, как машины, реально думают, что я со своим живым весом в 65 кг знаю что-то волшебное.

— Да не, — медленно так роняю, — просто вратаря дергаю. И в нужный момент кладу мяч. Чисто на реакции.

Они переглядываются:

— Да все же так… Чего тут…

— Не знаю, как это работает, мужики, — по-доброму смеюсь я, — но работает!

Они меня, конечно, на игру позвали. Руку долго жали своими подносами железобетонными. На игру я, понятное дело, не поехал. Зачем? Я и так был счастлив еще неделю после этого эпизода.

Вот так все просто.

 

Попросила жена дочку в театральную студию отвести и подождать час.

Да не проблема! Пришли мы. Атмосфера какая-то нездоровая, как на войне. Прямо в воздухе конкурентный смог висит. Мне сразу тоскливо становится в такой обстановке. Маня моя тоже обычно теряется.

Сел, жду. И со всех сторон от мамаш летит информация, способная разрушить мое самоощущение счастливого отца. Летит прямо в меня:

— А кто в нашей сказке Буратино играет, уже известно?

— Боря — Буратино. Петя — Пьеро. А Артем — Артемон.

— А Мальвину выбрали? А, ну Мальвина, конечно, Майя. Она ж у нас первая красавица.

— Ой, девочки, мы вчера на съемках были!

— Да что вы! И где снимались?

— В рекламе майонеза. Лизоньку сняли. И крупный план был. И даже текст. Скоро на всех каналах.

— А нам из шоу Галкина ответили. Ну вот это, про талантливых детей. В четверг едем.

— Правда? Это замечательно.

— А я не знаю даже, что делать, девочки… Вероничке педагог сказала, что надо срочно оперным вокалом заниматься. Говорит, срочно надо показать кому-то. Обещала с Гнэсинкой поговорить.

И все это валится мне прямо в душу. В незащищенную душу отца! Неподготовленную для переваривания успехов чужих детей. Ну нет, думаю, просто так я вам не дамся. Покашлял и говорю:

— Простите, а вы не знаете, как здесь к пропускам занятий относятся?

Они вяло повернулись ко мне, как многоголовая гидра с одним выражением в двадцати глазах. И забулькали своими снисходительными объяснениями про то, что надо «предупредить» да «поговорить», но «вообще, не очень». Выслушал я это с великой благодарностью и говорю:

— Спасибо большое, сегодня же поговорю. А вы не знаете, кого в «Буратине» Маня моя играет?

— Она играет куклу в первом действии. И чайничек во втором. Кажется, так.

— Ясно… Не хотелось бы коллектив подводить. Можно будет договориться, чтобы кто-то другой сыграл? А то мы, скорее всего, около двух месяцев не сможем ходить.

— Два месяца? Так это как раз до спектакля осталось!

Делаю очень серьезное лицо, сокрушенно вздыхаю.

— Вот как раз до мая не сможем. Никак. Маня так переживает за спектакль.

— Да вы не волнуйтесь. Может, Ирина Борисовна и совсем чайничек уберет. Он никакой нагрузки не несет. А что у вас случилось?

Гидра о десяти головах доверчиво повернута ко мне, проникнута жалостью к театральным чайникам и прочему реквизиту. Я достаю невидимый меч. И говорю:

— У Мани съемки до мая. Проект «Диснея». Сказка. Полный метр.

Глаза гидры застывают, улыбки делаются неподвижными, как будто их только что спрыснули фиксатором.

— У Мани? Полный метр?

Я так расстроен, что некому будет играть чайник!

— Да-а… И никак ее не отпустят. Главная роль! Сказочника Никита Сергеич играет. А царя — Федор Сергеич. С ними графики согласованы. Машу, конечно, не отпустят на «Буратино».

— Подождите… Кто играет?

— Сергеич.

— Простите, это Михалков, что ли?

Я ощущаю подступающее чувство счастья в районе кадыка, оно медленно заползает в горло и сейчас оттуда тепло польется по всему телу.

— Да, да… Михалков и Бондарчук. А маму Машину Ходченкова играет. Говорят, сходство большое. Ну, у Светланы с Маней.

— А-а… — выдыхает гидра, беря цепное дыхание. — Ну да. Она ж такая бледненькая девочка…

— Блондинка, — поправляю я, — искали девочку как раз такую. Говорят, даже в Прибалтике искали. Но цвет волос — не основное. Там роль сложная. Надо было, чтобы актерски еще потянула. Как продюсер нам сказал, искали талантливую и красивую. Ну мне, по крайней мере, так перевели.

— Перевели? — шумно дышала гидра.

— Ну я английский бегло не очень понимаю. Продюсер с нами разговаривал. Из Голливуда. Объяснял. Вот… такие дела.

Гидра была повержена. Коллективная челюсть безвольно висела. Слюна капала и с шипением испарялась прямо в раскалившемся воздухе. Они смотрели друг на друга потерянно и бессильно, как будто я сделал что-то непотребное, как будто надругался над ними. До конца занятия в раздевалке царила тишина. Когда Маня вышла, мамаши сканировали ее глазами, стараясь найти, нащупать, понять, что ж в ней такого, почему она?.. Почему она?! Потому что у нее отец, который знает, как принести в семью счастье! Так-то!

С женой, правда, потом неприятный разговор был… Она человек немного другого склада, совсем простой. Ей для счастья надо удивительно мало. Иногда я думаю, что это общая женская черта: достаточно чувства безопасности и уверенности в каком-то «будущем». Вот смех! Кто знает, что будет завтра — может, кирпич на голову? Но находятся люди, которых греет будущее. Я жену не осуждаю, в целом Нюрочка у меня веселая и симпатичная.

Но бывает, уставится серо-ледяными глазами, брови насупит, как мохнатый мотылек. И смотрит.

В такие моменты я представляю, как она стремительно стареет прямо на моих глазах. Кожа усыхает и покрывается бороздами морщин. Волосы поднимаются дыбом и замирают колючими клочьями. Из милого мотылька проступает хищная старуха с серыми лезвиями глаз. И становится до жути страшно. Представьте: подходит к вам бабка, медленно, еще медленнее. И вдруг заглядывает в лицо, глубоко и долго. Реально жесть, ребята. Я еле сдерживаюсь, чтобы не вскочить и не убежать с диким воплем. Но вдруг старуха резко и беспомощно вздыхает, взгляд теплеет, льдинки трескаются, и лицо оживает добротой и цветением. Короче, повезло мне с женой, если оценивать крупно и на всякие мелочи закрывать глаза.

Но осадочек после этой истории с «Диснеем» все же был. Подошла она ко мне, демонстрируя скорбь всего женского населения земли, и говорит:

— Я тебя попрошу об одной услуге. Ради меня.

— Все что угодно, моя крошка!

— Перестань врать.

И смотрит. А потом повторила зачем-то:

— Перестань. Врать.

Я хотел отшутиться. Но чувствую, она снова превращается в старушку. И поспешил:

— Зайка, обещаю! Но только это же не вранье. Это же…

А она руку подняла, как индейский вождь, и говорит мне страдающим голосом:

— Шурик. Я устала. Правда.

Повернулась и пошла так, будто в нашей квартире реально можно куда-то существенно удалиться.

И почему люди не умеют быть счастливыми? Большинство даже не понимает, как это просто. Когда вы хотите есть, вы что делаете? Правильно, берете нечто съедобное и едите. Ну так и здесь! Просто будьте! Вот все хотят крутую работу и огромную зарплату. Ну как пример, да? Так и где здесь проблемы? Встаете и идете на свою работу мечты, если вам приспичило трудиться.

 

Был у меня такой период…

Все вокруг карьеру делали. Какие-то блага приобретали. Какими-то словами в разговоре сыпали из бизнес-справочников. И появилось знакомое чувство, как будто ноет что-то в районе солнечного сплетения. Такая смесь тревоги и раздражения. А ведь я знаю: если позволить процессу течь дальше, можно дойти до депрессии. Значит, мне тоже нужна карьера. Но с нуля было уже слишком поздно и хлопотно. Мне нужна была в существенных моментах пройденная карьера, близкая к своему пику и стабильному расцвету. Я пошел постриг бороду, придал бакам европейский вид и, пока сидел в кресле парикмахерской, мысленно набросал сценарий успешного взлета молодого, талантливого топ-менеджера.

Я ж юридический закончил. В Омске. Учиться любил. Точнее, не учиться, а сессии сдавать. Все боятся, у стенки трясутся, в обмороки падают. А это же самый кайф. Игра! Азарт и противостояние. Я приходил с настроением «кто — кого». Пусть препод докажет, что я не знаю. Хотел бы я посмотреть на такого специалиста. В общем, провалов в университете у меня не было. Одно я понял: Омск не для меня, надо выбираться. Батя всю жизнь в этих своих гарнизонах, погонах, батальонах. Говорит по уставу. Сидит по уставу. Батя считает, что я… как бы это сказать… не получился у них. Они с мамой все сделали, чтоб получился, а я сломанный вышел. Давайте следующего.

В общем, я в Питер от них сбежал. В аспирантуру. Нет, я правда отучился. Даже что-то пытался защищать. Но тема такая интересная была: «Развитие и перспективы структурных институциональных реформ в российской экономике». Защитить ее мог только искусственный интеллект. А я ж живой, ребята!

В общем, прикинул я возможное развитие событий в случае, если бы я защитился и весь мир бы лежал у моих ног, и с этой позиции начал новый виток своей карьеры в России.

— Конечно, очень интересен ваш американский опыт.

— Не только опыт, еще и образование.

— Да-да, конечно, впечатляюще, более чем… Бизнес-школа Лос-Анджелеса, потом Отделение международной экономики и финансов Колумбийского университета в Нью-Йорке. Потом…

— Потом я снова вернулся в Калифорнию. Защитил степень магистра MBA в университетe Южной Калифорнии в Лос-Анджелесе.

— Да, да… Вот, вижу.

— Сейчас я доктор экономических наук.

— Поразительно… У нас, как вы знаете, консалтинговый бизнес…

— Я работал в Маккинзи около пяти лет.

— У нас второй вице-президент тоже работал в Маккинзи! Какое совпадение!

— Он в России работал?

— Да, в Москве.

— Я-то работал в Штатах. Был эпизод в Швейцарии несколько месяцев — проект требовал моего участия.

— О… У нас, вы понимаете, российская консалтинговая компания. Крупнейшая российская… Не такая, конечно, как Маккинзи. Но как раз перед нами и стоит задача добиться масштабирования бизнеса. Поэтому мы ищем новый управленческий штаб.

Такая смешная была эта директор по персоналу. Уточняла, терялась. Я был совершенно счастлив в этот момент. И, представляете, они меня взяли!.. И не понадобилось ни одного подтверждения моей американской легенды.

— Я понимаю, что у вас есть все основания гордиться… Но при оформлении мы же используем только российские данные, — извинилась эйчар-герл.

Я проработал в управленческом консалтинге два года. Два года в должности вице-президента. Все, что надо было сделать, — набрать команду, которая и совершала необходимые подвиги. Но постепенно мне стало скучно. Принялись что-то считать, измерять. Внедрять какие-то коэффициенты, метрики. И я пошел. В общем, было ясно, с чем едят эту блестящую карьеру. Не мое! Творческий полет с виражами и чудесами мне ближе.

Удивительно, но Нюрочка опять расстроилась. Она этот период гигантской консалтинговой аферы (так по-крупному я еще не врал) почему-то называла «взялся за ум». Женщины — совершенно далекий от реальности народ. Вечно витают в облаках.

 

После моего увольнения Нюрочка (видимо, не понимая, чего она хочет от жизни) пошла работать в лабораторию «Инвитро». Она ж химик. Или биолог? И вот занялась вроде как профессией. Мы с Маней смеемся, что «мама проверяет какашки».

Проверяет она свои экскременты и все мечтает об отпуске. А тут те самые приятели-ватерполисты предложили поехать в поход в Карелию. Палатки, сосны, озеро. Собралась у них компания абсолютно диких туристов.

— Шурик! Давай с нами всей семьей! Отдых самый настоящий. Никаких отелей. Полное единение с природой.

— Дайте подумать, черти…

— Да что думать! Мы уже третий раз едем. С детьми даже. Лодки берем. Перезагрузка глобальная. Телефон не ловит. Озеро как море. Мы уходим вглубь. Рыбалка отличная. В лодку садишься…

— Да что ты мне рассказываешь! Я знаешь на каких порогах сплавлялся? Я по Уралу ходил…

— Ну так сам бог велел. Мы на опасные пороги не поедем. Там по большой воде можно до скалистых островов доплыть. Нереальная красота.

— Да я все это знаю… Я еще в старших классах пол-Карелии облазил. В экспедиции ходили по месяцу. А парень один в группе обе ноги сломал. Новичок был.

— Шурик! Ты должен быть с нами! Нам опытные люди нужны! Бери семью и айда!

 Искра уважения к моему походному опыту затеплила во мне огонек счастья. Вечером рассказал Нюрочке и Маньке о предложении. Дочка была в восторге.

— Поехали! Поехали!

У Нюрочки лицо стало слегка тревожным.

— Шурик, ну а как мы? Мы ж никогда не ездили! Вдруг будет сложно?

— Ну не понравится — соберемся и уедем, не насильно же нас будут держать в карельских лесах!

— А лодки эти…

— На лодках никуда не поплывем! Откажемся — у нас лодки же нет. Просто по лесу погуляем, черники пособираем. Маня воздухом подышит.

Маня визжала и прыгала: «В лес! В лес!»

И жена сдалась. Собираться начала за месяц. По какому-то продуманному списку. Были предусмотрены любые повороты сценария: грозы, ливни, засухи, землетрясения, оползни, сходы снежных лавин, дикие животные, клещи, змеи, йети… Я давно так не веселился, как во время ее сборов.

Наконец мы погрузили невероятных размеров багаж во все отсеки машины и тронулись навстречу приключениям.

Первые пару дней все как будто было отлично. Все барахтались у песчаного берега. Грелись на валунах. Осваивали лес (с различными целями). Если честно, я воду не очень люблю. Плавать в принципе умею. В море бодро вбегаю и заныриваю. Но не так, чтобы месить руками и ногами до полного изнеможения. Это уже лишнее. К чему это?

Я, конечно, заметил, что купленная палатка наша тесновата. Оборудования у меня особо не было. Удочки у этих чертей-походников были зачетные. Лодки — вообще шик. Мы превосходили остальных только размерами собранной Нюрочкой аптечки, гастрономическими запасами и умением из этих запасов создать нечто вкуснейшее. Ну это все жена…

Невидимый червь начал подпиливать мой душевный баланс. Чего-то не хватало.

Крутого топорика. Или умения раскрошить полено. Прикольного мангала. Или заплыва на середину озера с другими дикими туристами. Суперского спиннинга. Или огромных рыбин, которых они ежедневно таскали невесть откуда. Они смотрели на меня дружески и весело, но… без восхищения. Да что уж! Я замечал, что с гораздо большим уважением они глядели на Нюрочку и кружили вокруг нее, особенно когда она колдовала над котелком или давала детям попробовать «картошечку».

А вечером четвертого дня собрались все эти черти общей сходкой и обсуждают:

— Завтра идем на остров Саари.

— Большой заплыв — круто!

— Ну, смотрите, как завтра делаем. Через наше озерцо плывем к протокам. Они узкие. Сейчас выберем один, по которому пойдем. Он нас выведет в большую Ладогу.

— Шурик, ты чего скучаешь?

Я выдавил снисходительную усмешку.

— Да все хорошо, отдыхаю!

— Слышь, завтра твой опыт очень пригодится. Первые две лодки пойдут с серьезными бойцами. В середине остальные. И кто-то сильный должен замыкать. Смотреть за всеми.

— Так… ну все верно. Мы тоже так делали. И на Урале… да… Только у меня ж лодки нет, мужики! — радостно завершил я.

— Тебе Макс свою даст. Он сядет в середину на весла.

— Да, ты нужен, старичок! Хватит по ягоды ходить! — И все заржали.

— Не вопрос, — солидно говорю я, — идем так идем.

Прорвемся — понятное дело. Лодка моя пойдет последняя, никто особо не будет мне в спину дышать и смотреть, как я гребу и чего там делаю. Нюрочке с Маней я запретил ехать. Это лишнее. Один как-нибудь справлюсь, оно и полегче будет.

Собрались с утра выходить. Грузимся. Пацан Макса, мальчишка лет одиннадцати, скачет вокруг и просится, чтоб тоже взяли. А Макс не умеет с детьми общаться. Вот я сказал своим: «На берегу!» — и все. Никто не прыгает, не канючит, под ногами не путается. А здесь — полная анархия.

— Ну, па… Ну я с вами!

— Вовка, я в середине сяду для страховки. Там лодка вся расписана уже.

— Па, а в нашей лодке можно?

— В нашей лодке дядя Саша идет замыкающим, он следит за колонной.

— Па, я ему помогать буду! Я ж с тобой сколько раз ходил! Можно, а? Па! Можно я в нашей лодке?

— Вовчик, если дядь Саша тебя посадит к себе, то можно. Но помогал чтоб.

— Я все буду делать. Я даже грести могу. Я сильный.

— Шурик, возьмешь пацана моего? Он стреляный воробей. Можешь эксплуатировать его по полной!

Я криво улыбнулся… и безысходно потряс головой.

Мальчик этот странный, конечно. Сел и уставился на меня, как на что-то диковинное. Первые минут двадцать ничего не говорил, только таращился. И лицо такое ошарашенное делал, как будто мы не в лодке плывем, а какие-то вещи небывалые совершаем. Я что, полный идиот перед ним?

Из маленького озерца, на берегу которого стоял наш лагерь, мы двигались в большую Ладогу. Впереди было узкое место. Постепенно мельчало, и дно ощущалось все ближе. Наша колонна двигалась не спеша. Но потом я стал замечать, что они как будто прибавили ходу.

— Сейчас будет глубоко, — внимательно глядя на меня, пробубнил Вовчик.

— Не сказал бы, — уверенно бросил я.

Вовчик глянул на меня немного удивленно.

— Будет глубже. Нам надо аккуратнее.

Я смотрел на удаляющиеся от нас лодки, и казалось, они пошли быстрее и увереннее.

— Это где мелко — надо смотреть в оба, чтобы на мель не сесть. А если выплываем на глубокое место, то не боись! Можно прибавить.

А парень меня не слушал даже. Вертел башкой. С борзым видом.

— Там может быть подводный камень.

— Ты под водой видишь?

— Вода — видите, такими кругами ходит? Бывает, когда огромный валун рядом.

— Старик, мы в Карелии, тут огромные валуны везде рядом. Вот отстаем мы — это действительно непорядок.

Раздражал этот мальчишка. Умничал. Не доверял мне. Вдруг он как заорет:

— В сторону, меняйте направление! Левее!

Вот псих! Вскочил, показывает мне на что-то.

— Сядь, блин! Ты больной, что ли? — заорал я тоже.

— Сейчас врежемся, обходите! Куда ж вы правите?!

Он попытался схватить мое весло. Я хотел отпихнуть его руку, весло выскользнуло и, глухо ударившись, поползло в воду. Пытаясь его поймать, я резко наклонился. Не успел. Свесился, чтобы черпануть его в воде.

— Что вы делаете?! — завизжал пацан. — Дурак! Вы дурак! Папа-а-а! Па-а-а!

 

Ничего страшного не произошло, если судить по-крупному. Ну перевернулись.

Лето. Озеро. Искупались, считай. Пацан цел. Не утонул. Не ударился. Испугался только. Причин для паники вообще нет. Вон у костра в лагере уже смеются над этим. По шестому разу вспоминают, кто что услышал, как кто обернулся и что увидел. Ну подумаешь…

Нюрочка немой старушкой сидит рядом и смотрит на меня цементным взглядом. По-моему, у нее вообще нет чувства юмора. Женщины — такой народ, у них это чувство напрочь отсутствует. А мне произошедшее даже нравится, если разобраться. Все хлопают меня по плечу. Интересуются, как я себя чувствую.

Вовчик только — противный ребенок — все бегает за папой и пытается ему что-то рассказать. Неприятный мальчик. Я слежу за ним и кутаюсь в плед. Я давно обсох, но как-то потрясывает. Адреналин, наверное.

Народ поднимает алюминиевые кружки и чокается.

— Ну что, ребят, завтра по плану карельские скалы. Есть тут такое место. Потрясное! Доедем на машинах. Потом пять километров пешком, а потом вверх. — Это Макс все не может успокоиться и пытается сделать наш отдых экстремальным.

— Круто! Завтра в скалы! Лезем! Решено! — басят со всех сторон.

Я поддаюсь воодушевлению и тяну свою кружку в общий букет.

— Лучше гор только горы, ребят! Я ж в юности альпинизмом занимался! На Эльбрус ездил. Ох, бригада у меня крутая была. Мы как-то зависли над пропастью…

Сбоку что-то жестко хрустит. Я осекаюсь и поворачиваюсь на звук. Нюрочка, резко встав, быстро уходит в темную, неосвещаемую глубь…

 

 

Пётр Самсонкин — Живой покойник

 

Митьку Звонарева, тридцатипятилетнего мужика под два метра ростом, кареглазого и чубатого, знает в поселке каждый. Однако больше знают по прозвищу — Покойник. Не злобный, веселый сам по себе. Трезвый. Давно не пьет. Завязал окончательно и бесповоротно, хотя свое время и самопальную глушил.

Она-то его в один момент и подвела. После того злосчастного случая получил он прозвище.

Играл в тот памятный вечер в карты. Сговорились: кто продуется, тому идти за выпивкой. Явно не везло ему тогда — продул. Пришлось идти на поиски самогонки. Зашел в ближайший дом к Полинке Воробьевой. Самой хозяйки не было, дома один малец.

— Сейчас, дядь Митя, найдем.

Вынул он из-под кровати трехлитровую банку, полез за второй. Митьку он хорошо знал, потому с наивной доверчивостью и признался:

— Я только точно не знаю, в какую банку мать пшикала. — И достает с полки дихлофос. — Для крепости. Я сейчас еще разок пшикну.

У Митьки глаза округлились.

— Я тебе, паршивец, сейчас так пшикну! — матерно заругался он. — Мать твоя от тебя окромя пшика ничего не найдет.

— А она всегда так делает. Или во флягу, или в банку, — раскрывал секреты домашнего виноделия мальчуган.

— Убить твою мать мало.

Шапку в охапку и бежать из Полинкиной избы. На улице призадумался: «Куда же идти лучше? Не возвращаться же без проигранной литрухи самогона». Решил к тетке Дарье топать. «Уж она-то наверняка ни дихлофос, ни куриный помет не использует для крепости». Говорят, первач у нее — с одного стакана лошадь свалит. Градусов под шестьдесят и больше. С водкой магазинной никакого сравнения.

«Подороже — ну да ладно, где наша не пропадала», — рассуждал Митька Звонарев, шагая к дому тетки Дарьи.

Литровку картежники уложили быстро. Показалось маловато — самый разговор пошел. Сбросились и отправили нового гонца. Скоро с трудом ворочали языками. Расходились поздно, давно уже ночь настала. Митька потерял ориентацию. Еле-еле передвигал ногами, идя в противоположную от своего дома сторону. Соображалка не работала, тянуло ко сну. Споткнулся и упал у дороги, ударившись головой о бревешко. Не чувствовал, как полилась кровь. Свалился и заснул мертвым сном.

Не помнил потом, сколько пролежал, как подобрала его проезжавшая мимо автомашина, как сердобольные люди доставили в больницу «мертвого мужика, сбитого, по всем признакам, у дороги». Бесчувственный Митька не показывал признаков жизни. В больнице долго не стали себя утруждать: коль мертвый — в морг его до утра. На том и порешили.

Осень была прохладной. Морг находился в старом кирпичном здании, построенном еще в царский период. К утру свежо стало. Митька пришел в себя от холода. Голова болела. Сразу не разобрал, где он.

Из небольшого окошка струился свет. Осмотрелся кругом.

«Мать честная, оказывается тут морг! Покойники кругом. Вот влип!»

Подошел к двери, запертой снаружи на висячий замок. Попытался плечом надавить — не поддается. Окно маловато, не пролезть.

Ближе к началу рабочего дня во дворе больницы стали слышны голоса.

«Должны же вспомнить обо мне, — подумал Митька Звонарев. — Чего они меня сюда засадили с мертвецами рядом? Ну я вам устрою спектакль, эскулапы».

Рассадил покойников в кружок. Рассовал карты — кому в зубы, кому в руки. И давай на разные голоса:

— Хожу дамой!

— Бью королем!

— А я козырем вас!

— Ни хрена подобного, моя всех бьет!

Услышал, как кто-то дверь открывает, вставляя ключ в замок. Это была Мария Петровна, добродушная старушка, проработавшая полвека в больнице санитаркой. Она отчетливо услышала голоса в морге. Покойники играли в карты.

«Сроду такого не было», — прошептала. Приоткрыла дверь — так и есть, играют прямо голышом.

Бросилась к Назару Фроловичу, главному хирургу, исполняющему обязанности главврача. Сразу с порога и выпалила, что в морге покойники то ли в «козла», то ли в «дурака» играют. Назар Фролович рассмеялся, дескать, до первоапрельских шуток далеко.

Мария Петровна свое:

— Истинный бог не обманываю, покойники ожили. Идите и сами убедитесь.

Назар Фролович и Мария Петровна зашагали через больничный двор в сторону морга. Любопытства ради за ними следом пошли медсестры из хирургического отделения — посмотреть на живых покойников.

К ним присоединился судмедэксперт Василий Иванович, подшучивая дорогой над женщинами. Главный хирург впереди, за ним все остальные. Женщины шушукались, отмахиваясь от страшилок, которые рассказывал Василий Иванович.

Митька Звонарев тем временем выстроил всех покойников в ряд, прислонив друг к дружке, чтобы никто не свалился. Посмотрел в окошко, увидел идущих к моргу медиков. Усмехнулся и зычным голосом подал команду:

— Отделение! В одну шеренгу становись!

— Товарищ командир, Белогривов мне на ногу наступил.

Подошедшие к моргу медработники остановились.

— Разговорчики в строю. Р-равняйсь!

Женщины испуганно переглянулись.

— Что еще за чертовщина? — возмутился Назар Фролович.

Чтобы успокоить коллег, он первым шагнул к двери и потянул ее на себя. В это время Митька подал команду:

— Шагом марш!

Голые покойники так и повалились на ошалелого от испуга главного хирурга. Он закричал благим матом, оказавшись под трупами мертвецов. С трудом выкарабкавшись, бросился бежать за коллегами, которые рассыпались с криком по всему двору. Посмотрел назад: в проеме двери стоял живой человек, у ног его вповалку лежали голые тела людей. И, кажется, шевелились.

Пробежав несколько шагов, Назар Фролович за что-то зацепился и свалился, почувствовав резкую боль в правой ноге. Скоро он был доставлен в палату с переломом. Говорят, именно после перенесенной операции он и стал прихрамывать.

Митька преспокойненько покинул больничный двор и с автовокзала рейсовым автобусом отправился домой. Вечером нагрянула милиция, забрала с собой. По факту злостного хулиганства в милиции завели дело на «живого покойника».

С того случая в морге Митька Звонарев навсегда завязал с выпивкой. Однако шутить над другими не бросил.

Прозвище «Живой покойник» накрепко прилипло к нему.

 

 

Нико Чернилов — Кот-волонтер

 

Мой кот — волонтер. Можно даже сказать «волонтернутый». Вся фишка в том, что ему до всего есть дело. Что творится в доме, во дворе, в стране и даже в моей личной жизни. Но этого ему порой бывает мало, и пушистый активист занимается жизнями других. С особым рвением. Не спрашивая меня.

Начнем с малого, а именно — с дома.

Мой пушистик — чистюля, а я, как холостой человек и уважающий себя мужчина, не люблю слишком уж часто заморачиваться генеральной уборкой. Когда благоденственный период моей «незаморочки» подходит к концу, каждый раз с терпением кота, то этот усатый начинает устраивать бунт, провокации и всякие акции. К примеру, он любит лазить под диван — вот нравится ему там иногда сидеть, и все тут. Когда его достает мое бездействие, он залазит туда и начинает выгребать пыль, какой-то мелкий мусор, непонятно как оказавшийся там, и все это разносится по дому на четырех лапах и рыжей мордашке с громким урчанием и вурчанием.

Если на меня это не действует, умный питомец начинает стягивать ковры со своего места. Может своей, как оказалось, недюжинной силой разворотить постель. Словом, все, что лежало спокойно и на своем месте, — лежит не спокойно и где попало, тягаемое рыжей бестией. Также требователен к своей миске для еды. В случае, когда она не споласкивается раз в два дня, он устраивает голодовку. Принципиально ничего не ест, пока не помою. А если не мою долго, то он залезет на меня, посмотрит в глаза и выразительно произнесет:

— Вур-р?

Мне это напоминает фразу: «Ах… охренел?». Он наверняка так и думает, гарантия!

Все же, когда до меня долго не доходит, что пора убраться, в ход идет тяжелая артиллерия… Не знаю как, но этот гад умеет открывать дверцу тумбочки под раковиной. Между прочим, так и не попался за этим занятием. Там у меня мусорное ведро. Думаю, не стоит говорить, что его содержимое разносится по дому, а иногда и по спящему мне, с тем же урчанием и вурчанием.

— Перестань разносить дом и мусор, рыжий дьявол! — гоняясь за котом, ору я.

— Вур-р! — с задором отвечает он, продолжая свое дело.

Уборочное дело, все же начавшееся, тоже не проходит без него. Он катается на метле и швабре, взглядом и урчанием указывая на плохо, по его кошачьему мнению, убранные участки. Пылесоса все-таки немного побаивается после локального облысения в форме круга на своем теле, аккурат диаметром трубы агрегата. Благодаря трудам и убедительным просьбам, дом почти всегда находится в чистоте, с минимальными интервалами декаданса и римского упадка. Когда я, уставший после уборки, встречаюсь с пушистиком взглядом, то всегда состоится диалог:

— Ну что, чисто? Доволен?

— Ур-р! — проведя лапой по полу, удовлетворенно отзывается принудитель.

Кошачьему сожителю еще нравится гулять. Во двор он выходит медленной походкой, с поднятыми хвостом и головой — аки царь во дворце. Коты перед ним расступаются и обращаются к нему лишь после его урчания как разрешения говорить. Кошки чуть ли не выстраиваются в очередь перед этим самцом, наверняка попискивая в предвкушении удовольствий сладострастия, чем наглая рыжая морда бессовестно пользуется. На весь двор только и слышно его похотливое «ур-р». Прям как в этих самых ваших фильмах.

Напившись нектара любви, мохнатый идет собирать информацию. А кто всей инфой владеет? Правильно — бабки у подъезда! Рыжий царь садится напротив своей палаты политиков, знатоков, рукодельниц, чистюль и бог весть кого. Внимательно слушает всех и время от времени благосклонно опускает голову, как бы соглашаясь, не забывая съедать угощения, подаваемые ему теми же бабками.

— Держи колбаску, мой сладкий, — воркует с ним Надежда Петровна.

— Ур-р! — соглашается он.

— Возьми хлебушка, — предлагает Зинаида Ивановна.

— Вур-р, — нахально морщится мой кот и трясет лапой над угощением.

— А как ты думаешь, — спрашивает Анна Евгеньевна, — Самойлов Олег из второго подъезда — наркоман? Рожа у него больно помятая.

— Вур-р, — отвечает главарь посиделок старушкам, оценив ситуацию и подумав.

— А Ирка, что из нашего, нового дружка себе привела! Гляди как тоже на неделю хватит.

— Ур-р! — соглашается мой питомец и наклоняет голову.

— Во, видите, бабоньки? Вон даже животина и та знает Ирку бесстыдницу! — горячо начинает новую стирку чужого белья Анна Евгеньевна.

Любит и уважает Надежду Петровну, Лилию Тарасовну и Валентину Яковлевну за особо точные, хоть и едкие высказывания, переходящие в откровенную мойку костей тем или иным жильцам дома. Удивительно, ведь когда речь идет о ком-то конкретно провинившемся или еще как-то накосячившем, пушистый всевидец поднимает голову и смотрит на нужный этаж — недолго, несколько секунд. На следующее утро раздаются громкие ругательства по поводу кучи под дверью, а особо злостным нарушителям бабкиного покоя — даже на дверной ручке.

Не спрашивайте, просто знаю, что это он. Предводитель лиги мстителей, блин.

На глобальные дела внутренней важности кот тоже имеет свою точку зрения. Мои рассуждения про политику слушает внимательно и поддерживает наши дебаты своим фирменным «ур-р» и «вур-р». Когда смотрим с ним политические шоу, а выступающий политик ему не нравится, он подходит к дисплею, задирает хвост и нагло передо мной его метит. Вот так и прибил бы за такое, не будь согласен с ним насчет лица на экране.

Случается, что мой кисулькен при ситуациях особо тяжких для страны достаточно тяжело заболевает. Приходится выхаживать, возить по ветеринарам, колоть, кормить с ложечки и поить лекарствами. Позже, когда кризис немного отступает, животина чудом выздоравливает и даже дерется со мной при очередном приеме препаратов. Дело заканчивается не в его пользу, после того как я угрожаю измерить ему температуру. А как котам меряют температуру? Гугл в помощь! В общем, мой питомец очень следит за новостями страны, даже спать себе не позволяет. Бдит, зараза, не хуже своей палаты политиков.

Мою личную жизнь тоже контролирует посредством встречи потенциальной близкой подруги сразу у входа в дом. Как только девушка переступает порог, так сразу прибегает мохнатый проверяющий, блистая своей рыжей шубкой. После мой политик, мачо и мститель, осматривает ее некоторое время, ходит рядом, о ноги трется, но гладиться не идет. Если ему она не нравится, кот сразу и без всяких предупреждений ложится между нами и отталкивает ее от меня лапами. «Не хорошая» — это я понял после случая, как одна особа пыталась фиктивно выйти замуж, не помню почему.

Некоторых в дом не пускает. Выпячивает глаза, выгибает спинку, накидывается и шипит, при этом пытаясь пометить свою цель. Вот прикол у него — метить все, что нравится и что совсем не нравится. Не вникайте. А после того как я все-таки провел одну против его воли, та ночью попыталась обчистить нас. Но и тут кот не подкачал. Ваза, несколько лет находившаяся на полке в зале, удивительным образом упала на голову девушки. Так еще прямо на горячем, когда она все ценное собрала в свою сумочку. Сразу тебе преступление, наказание, улики и еще одна медаль на рыжую шубку.

Также зависает со мной на сайте знакомств. Не понравившихся сразу перелистывает на телефоне своей лапой. Да, даже такое может мой сожитель. А понравившихся пытается метить, что заставляет меня убирать гаджет подальше от его причиндалов. Вот так и проходят наши совместные кастинги — до сих пор не найдена «та самая». Складывается впечатление, что я так и умру холостым.

Но есть еще одна особенность у него. Мой кот — волонтер. Точнее, волонтернутый. Помните, я говорил? Так вот: время от времени он приводит или притаскивает в зубах домой по два-три котенка. Конечно, мне же заняться нечем, и под его пристальным взглядом приходится их мыть, кормить и убирать за ними. Пристраивать их тоже приходится мне. Когда через знакомых, когда через сайт. Это процесс, тоже контролируемый моим дружком. Все котята как один имеют рыжие краски. Не своих ли деток сваливает на меня этот гад? Чувствую себя слегка оленем, а когда начинаю выяснять с котом, кто есть кто, то натыкаюсь лишь на твердое «ур-р». Обидно, блин.

Все бы ничего, но мой активист приволок щенка. Щенка! Серьезно? Наверняка где-то сп… стыбрил, как и соседского попугая. Не желая разбираться, щенка я даже не мыл, а сразу разместил на сайте животных, а также пропаж и находок одновременно, от греха подальше. Не помню подробностей, но Жучку мы пристроили. Кстати, на это имя кот шипел и дико метил бедную ножку стола.

После всех удачных операций кисулькен довольно урчал и ластился ко мне, облизывал и всячески играл. Но однажды, когда он привел за собой четверых котят, притом одного сиамского и с ошейником, мое терпение лопнуло. Глядя на расползающуюся по квартире банду и ее главаря, я, неистово тыкая пальцем в последнего, стал угрожать:

— Да я самого тебя сдам в приют!

— Вур-р, — ответил он твердо.

— Вот возьму и сдам! — продолжая жестикулировать, настаивал я.

— Вур-р, — округлив глаза, как кот из «Шрека», ответил мой питомец.

— Сдам в приют! И все твои находки тоже, — пытаясь собрать в кучу котят, продолжаю гнуть свою линию.

— Ур-р? — спросил мой собеседник с нотками обиды.

— Да. Так и сделаю, — погрозив пальцем, подтвердил я.

Собрав все находки, уже успевшие разбрестись по дому, снова принялся за привычные дела. А мой волонтер не ел в тот день. Не ел и на следующий, к тому же лежал почти все время, смотря в стену. Когда я шел проведать найденышей, он отворачивался от меня. На мои слова только молчал, даже не поворачивая головы. Гулять перестал, полностью потерял интерес ко всем дворовым кошкам. На государственные дела забил, не прибегал, как обычно, на музыку из интро любимого политического шоу. Ночные беседы тоже стали воспоминаниями. Так прошла неделя, необычайно тусклая и унылая. Надо было возвращать расположение кота, к тому же уборка за его находками умотала вконец. В начале второй недели, взяв белый флаг в одну руку и миску корма в другую, обратился к лежащему страдальцу:

— Ладно, помоги хоть собрать их, пристроим, — сдался я, не в силах выдержать этого положения дел.

— Ур-р! — радостно издал мохнатый и кинулся собирать котят.

— Доволен?

— Ур-р! — принялся рыжий террорист тереться о мои ноги.

Так и живем с ним — припеваючи, я бы даже сказал. Он оберегает мой дом, поддерживает популяцию кошачьего семейства во дворе, проводит кастинги и обсуждает политиков с последующим нанесением на их лица вердикта. А мне взамен нужно лишь поддерживать его в этих ситуациях, вовремя выпускать, кормить и вытирать экран ноутбука. Ах, и еще помогать ему в других порывах волонтерства, а именно:  пристраивать в хорошие руки найденных им котят, щенков, ежиков, попугаев, даже диких и декоративных крыс.

Вот такой он у меня — кот-волонтер!

 

 

Эдуард Нейбург — Петушок

 

Так получилось, что у меня почти всю жизнь два имени: одно — по паспорту, а другое — Петушок. Правда, это только для родных. И приклеилось оно ко мне после одного события, когда я учился в классе шестом или седьмом. Но все по порядку…

В середине пятидесятых годов послевоенные постройки в нашем Воронеже сохранились еще повсюду. В таких городах обычно возводились двух-пятиэтажные дома, а во дворах — ряды деревянных сараев.

Каждый сарай размером примерно два на два метра. Крыша такого сарая сильно скошена — для возможности сползания весной подтаявшего снега.

Примыкающие друг к другу сараи смотрелись очень убого. Длинная одноэтажная постройка-колбаса в один или несколько рядов, высотой меньше двух метров. Она одновременно являлась и границей между соседними дворами. Эти унылые сооружения были сколочены из досок, которые со временем по-разному скручивались, становились серо-грязными и явно не украшали город.

Но на их вид никто не обращал внимания, так как главным достоинством этих сооружений было то, что там хранился уголь для печного отопления квартир, и погреба́, вырытые внутри сараев.

О, погреб!.. Его владелец чувствовал явное преимущество перед теми, кто лишен такого богатства. И он имел все основания для этого, потому что в магазинах не всегда хватало качественных овощей на всю зиму. Это относилось прежде всего к картошке — основному продукту питания в те годы (конечно, сейчас говорят «картофель», но в то время такого слова почти не употребляли).

Массовые осенние поездки горожан в колхоз для заготовки картошки — это отдельная песня, и я сейчас не буду на это отвлекаться. Хотя есть о чем рассказать: как ездили туда осенью, сами собирали ее в поле, там же и ночевали под открытым небом…

Так вот, попадали в погреб через небольшой утепленный квадратный люк в полу сарая, у самого входа в него. Даже в сильные морозы овощи в погребе не замерзали, и благодаря этому он являлся основным кормильцем всей семьи.

Но погреб устраивали в земле, а вот на уровне пола свободное место сарая обычно было занято разными ненужными вещами. Постепенно становилось их столько, что с трудом выбирали место для ноги. Всё покрывала толстым слоем пыль, углы сарая затягивала паутина. По существу, сарай становился многолетним промежуточным складом между квартирой и мусорной свалкой.

Вот теперь, когда вы получили некоторое представление о том времени, я перехожу к основным событиям.

Одним из горожан-счастливчиков, имеющим сарай с погребом, был и наш родственник, глава своего семейства дядя Миша. А вот наша семья такой роскоши не имела, и он разрешил нам (бедным родственникам) хранить овощи в его погребе, благо жили мы через улицу друг от друга.

И вот однажды днем, свободным от занятий в школе, я отправился за картошкой. Как обычно, сначала расчистил плотный снег перед дверью в сарай, чтобы хотя бы приоткрыть ее и протиснуться внутрь.

Я спустился в погреб, набрал картошки и уже хотел закрывать дверь, как вдруг услышал негромкий шорох. Сарай освещался только через приоткрытую дверь, поэтому пришлось долго всматриваться после уличного света. Попривыкнув, я увидел петуха-красавца — большого, гордого, в оперении разных цветов… Так бы и любовался им. Он сидел наверху старой этажерки в дальнем углу сарая. В его взгляде читался немой вопрос: «А это что за образина появилась из-под земли?».

«Наверняка петух зашел сюда, когда я спустился в погреб, — ничуть не сомневаясь, решил я. — Если сейчас закрою дверь сарая, то он не сможет выйти и неизбежно погибнет от голодной смерти, да еще при таком собачьем холоде. И это под Новый год».

И так мне стало жалко петушка, что решил я помочь ему.

Сначала я пытался выманить его из сарая — изображал, что, выходя спиной, сыплю зерна с призывным «цып-цып-цып». Но петух только смотрел на меня и удивленно наклонял голову то в одну, то в другую сторону. В конце концов я решил, что петух просто бестолковый.

Надо было торопиться — картошка могла промерзнуть в сумке. И тогда с возгласом (мысленным): «Свободу петуху!» — я начал операцию по изгнанию его на улицу силой. Но надо еще подобраться к нему. Учитывая многолетнюю захламленность сарая, это оказалось совсем не просто — ведь пришлось постоянно искать опору под ногами.

Когда я уже протянул руку к лапе петуха, он с шумом замахал крыльями и перелетел на другое место, поднимая тучу пыли — серой от старья и черной от угля. После нескольких перелетов воздух так наполнился ею, что стало трудно дышать.

В полумраке я двигался только на звук хлопающих крыльев. Когда петух, перелетая с места на место по периметру сарая, сел опять на этажерку, стало ясно, что голыми руками его не возьмешь — надо менять стратегию изгнания.

Я выбрал самую большую тряпку (это оказалось старое осеннее пальто) и начал размахивать им двумя руками в разные стороны, постепенно оттесняя петуха к открытой двери.

Мое усердие привело к тому, что в какой-то момент я слишком наклонился вперед, нога запуталась в тряпье, и я упал лицом в эту пыльную мягкую свалку. Когда медленно вставал, выглядел я наверняка так, что даже любители фильмов ужасов кричали бы не меньше, чем от видеострашилок.

Вместо потерянной шапки голову украшали серые от пыли патлы. Ранее коричневое пальто стало серо-грязным, расстегнулось, невообразимо перекосилось и оголяло одну руку, свисая с другой. На лице появилась маска из пыли, разрезаемая струйками стекающего грязного пота. Густо разбросанные на мне клочки паутины неплохо дополняли этот вид. И вот такое страшилище приближается с растопыренными грязными полусогнутыми пальцами на вытянутых вперед руках.

Но цель не достигнута. Моя решимость победить в этом сражении только возросла. Я схватил в руки какую-то подвернувшуюся тряпку и начал с удвоенной энергией размахивать ею, как тореадор перед быком.

Наши маневры напоминали настоящий петушиный бой, когда один петух ни в чем не хочет уступать другому. Противники оказались почти равные — по интеллекту.

Эту битву, проходившую в полутьме, осложняли и «отравляющие вещества» в виде клубящейся грязной пыли запредельно высокой концентрации.

Но наконец-то в сражении наступил перелом: петух не выдержал моего натиска и начал позорно отступать. Когда он пересек границу «улица-сарай», радость моя не знала предела — ведь я уже почти не мог дышать из-за пыли. Выбравшись из сарая, я быстро закрыл за собой дверь, прислонился к ней спиной и начал жадно хватать воздух.

Чуть отдышавшись, я нашел шапку, очистил лицо и руки снегом, немного привел в порядок одежду и уже собрался домой, как вдруг увидел, что петух-то никуда и не делся — он стоял невдалеке, с интересом наблюдая за мной.

«Отгонять или не отгонять, вот в чем вопрос, — мелькнуло в голове. — Ладно, пойду, а он сам отыщет дорогу к своей курочке», — решил я.

Закрыв сарай, поднял сумку с картошкой и пошел домой. Отойдя метров на тридцать, я оглянулся перед тем, как завернуть за угол.

— О господи, вот ведь навязался на мою голову, — невольно вырвалось у меня.

Петух стоял у двери сарая, из которого его изгнали, и, наклонив голову набок, как-то задумчиво смотрел мне вслед. После недолгих раздумий я вернулся, опустил сумку и, энергично размахивая руками, начал отгонять его. Петух перебегал то вправо, то влево от сарая, и стало ясно, что он совершенно не желает удаляться от него. Понимая, что так мне придется долго играть в догонялки, я начал лепить снежки и кидать их в него.

Эх, жалко этого не видели наши пацаны — вот они бы поняли и поддержали меня.

В результате односторонней игры в снежки с петухом мне стало опять жарко, я расстегнулся, и вскоре мой вид мало чем отличался от недавнего. В какой-то момент обстрела петух, наверное, решил, что от ненормального (меня) лучше держаться подальше: он отвернулся, величаво зашагал и скрылся за углом дома.

— Сделал дело — гуляй смело! — облегченно вздохнул я и с чувством гордости отправился домой. Но я не знал, что самое главное ждет меня впереди.

Через несколько часов к нам неожиданно прибежал дядя Миша, владелец того самого сарая. Он выглядел очень взволнованным и, узнав, что я ходил в сарай, не стал выяснять подробности, а сразу спросил:

— Где петушок? Я пошел давать ему теплую воду, а сарай пустой».

Услышав о нашем поединке, он посмотрел на меня как на безнадежно больного на всю голову, махнул рукой и молча ушел.

Уже через пару дней мама все объяснила мне. Оказывается, дядя Миша решил на Новый год устроить настоящее семейное пиршество. Специально для этого он несколько недель назад купил очень дорого живого петуха-богатыря и стал хорошенько откармливать его к празднику. А поселил он этого петуха, разумеется, в сарае. Но об этом дядя Миша нас не предупредил — виделись мы нечасто, а телефоны в квартирах имели только о-очень ответственные работники города.

И все это время он кормил петуха «как на убой». Это теперь я понимаю, почему петух не уходил от сарая, — да при такой жизни он и с места не хотел сдвинуться, не то что искать где-то курицу, да потом еще и топтать ее. А зачем? Питья — от пуза, жратвы — навалом, никто сварливо не кудахчет рядом, не ломает кайф. Закатил глаза и сиди балдей в полудреме, как все нормальные петухи.

После этого случая дядя Миша долго не разговаривал со мной. Мама тоже боялась касаться этой темы при нем — ведь, разволновавшись, он мог лишить нас доступа к погребу.

Уже прошло много лет, и он давно помер, но я никак не могу простить себе, что так и не узнал — нашел он тогда петуха или нет? А если разыскал, то как? Я все время боялся своими вопросами воскресить в его памяти этот случай и соответствующее отношение ко мне. Как говорят, эту тайну он унес с собой.

И с тех пор, когда я делаю что-то неудачно, но из самых лучших побуждений, мои близкие картинно вздыхают, поднимают глаза вверх и произносят нараспев: «Петушо-о-ок!». Причем говорят мне это даже те, кто намного младше меня, например мои внучки.

Но я не обижаюсь, ведь они при этом всегда улыбаются — очень по-доброму. Улыбаюсь и я…

 

 

Александр Кожемякин — Навоз как средство от простуды

 

В мартовский вечер високосного 2020 года, когда после рабочего дня председатель колхоза «Новые Оглобли» Петр Авдеич Тарасенко и Женька Гишгорн сидели на кухне в доме у председателя, в гости заглянули студенты местного аграрного колледжа. Из-за эпидемии нового вируса студенты перешли на заочно-дистанционное обучение и пристроились помогать в колхозе Авдеича, где осваивали инновационные методы выращивания зерновых и зернобобовых.

Понятное дело, студенты пришли не с пустыми руками. Перед этим они зашли к бабе Дусе, которая снабжала деревню крепким буряковым самогоном. Водку в деревне пили только на торжествах. На похоронах и свадьбах стол украшали бутылками водки вперемежку с вином и лимонадом. Управившись с вином и водкой, употребляли исключительно самогон. Его же использовали в будние дни. Так что отдыхать бабе Дусе было некогда.

Хорошо уже выпив, компания стала обсуждать эпидемическую обстановку в окрестностях. По сообщению телевизора, закладка будущего урожая шла полным ходом, белорусское крестьянство вступило в очередную битву за надои и привесы. Тем не менее слухи, распускаемые в телеграм–каналах, портили показатели. Эпидемия неумолимо стучалась в двери: надои падали, поголовье уменьшалось, президент, как обычно, был недоволен.

— Как раньше лечили? — неожиданно вспомнил захмелевший Авдеич. — Грели навоз и заставляли чахоточного дышать этим паром.

— И что, помогало? — живо откликнулся Женя.

— Если больной не откидывал кони, то помогало — насморк как рукой снимало! — сообщил председатель.

— Больной перед смертью потел? — словно лошади, заржали студенты, вспомнив старую шутку.

Именно в этот момент Женьке пришла светлая мысль испробовать народное средство для лечения модного вируса. А если к Жене приходила «светлая мысль», он не медлил с ее воплощением в жизнь.

Помещение для претворения идеи нашлось по соседству с колхозной фермой. В пустовавший со времен «перестройки и ускорения» промышленный холодильник поставили несколько бочек из-под солярки. Бочки наполнили жидким навозом, которого в хозяйстве Петра Авдеича было с избытком.

Женька съездил в город и дал объявление в «Гомельскую правду». Реклама со слоганом «Навоз родины — богатство всех!» была на первой полосе газеты. Дальше объявление призывало «убить в себе микроба».

Реклама возымела действие: буквально на следующий день скорая привезла первого клиента. Врачи, испробовав лекарства от вшей и глистов, арбидол и прочие средства, которыми в самом начале эпидемии пытались лечить инфекцию, не знали, что дальше делать. Поскольку официальные власти Белоруссии эпидемию еще не признали, лечить больного легальным путем возможности не представлялось.

Пациент — пожилой толстый мужик — закатив глаза, тяжело дышал в машине скорой. Бледный врач сердито курил. Он не хотел, чтобы больной скончался у него на руках, а ему влепили за это выговор.

Студенты в армейских противогазах, облаченные в костюмы химической защиты, с трудом выволокли дядьку из машины. Пациента погрузили в тачку, в которой Авдеич обычно возил удобрения на свой огород, и повезли в морозильник. Доктор нервно подпрыгнул от этого зрелища, потом плюнул, отвернулся и снова закурил.

Нужно признаться, что сами студенты мало верили в народные средства. Они лечились настоями на самогоне, добавляя туда боярышник, календулу и другие приправы по вкусу. Заправившись с утра для профилактики, студенты весело проводили свои трудодни. Вот и сейчас их сотрясало от смеха.

Больного, не раздевая, сунули в бочку с головой. Навозная жижа забулькала и выпустила облако неимоверного смрада. Женька с председателем, стоящие поодаль, зажмурились — видение было жутковатым. Над бочкой клубился пар, студенты таращили глаза через круглые стекла противогазов. Картина напоминала кадры из сериала «Во все тяжкие».

Через секунду пациент всплыл. Он хрипел и плевался говном.

— Три раза, три раза окунай! — закричал Авдеич.

Студенты снова макнули больного в народное средство. А дальше случилось невероятное. Мужик вынырнул, заорал благим матом и стал отмахиваться от студентов, разбрызгивая «лекарство» по сторонам. Бочка неожиданно накренилась, на секунду застыла в воздухе и опрокинулась на бок. Студентов обдало темно-зеленой жижей, залепив им очки. Воспользовавшись заминкой, больной выскочил из бочки и через открытую дверь рванул на соседнее поле.

— Лови его! — заорал Авдеич.

— Лови его! — закричал Женька.

— Лови его… — едва прошептал оторопевший доктор.

Студенты кинулись вдогонку. Бежать в резиновых костюмах химзащиты было непросто. Пациент несся по полю, оставляя за собой облако вонючего пара. Увидев погоню, тракторист, пахавший зябь, резко развернул машину и бросился наперерез беглецу. Но больной увернулся от трактора, перескочил через плуг и скрылся в ближайшем лесочке. Студенты какое-то время еще бежали по следу, потом устали и вернулись обратно.

Авдеич, Женька и доктор все еще стояли с открытыми ртами у распахнутых настежь ворот холодильника. Первым пришел в себя председатель. Он деловито махнул рукой, как бы говоря «да и черт с ним», и поручил студентам сбегать к бабе Дусе за лекарством.

— Не хватало мне только в колхозе жука навозного, — подвел председатель итоги клинических испытаний. — Будет тут бегать, скот пугать. Доярки и так недовольны чем-то. А где я им лучше возьму? Больной этот… нормальный вообще, можно ему доверять? — обратился Авдеич к доктору.

— Был вроде нормальный, — почти прошептал бледный врач, который не мог прийти в себя от увиденного. — Что теперь делать? — воскликнул он, ни к кому, впрочем, не обращаясь.

— Спиши его нахрен, как старый комбайн! — неожиданно разозлившись, заявил Авдеич.

Через десять минут студенты притащили самогон и немного закуски. Стаканов не было. Председатель скрутил плафон с лампы на стене, студенты пили из крышек противогаза, Женьке с доктором посуда не потребовалась, они принимали успокоительное прямо из бутылки. Пили молча. Произошедшее не укладывалось в голове. Избалованные таблетками, в народные средства почти перестали верить. А тут такое.

После третьей за углом что-то захлюпало, и через секунду оттуда показалось зеленое чучело в сопровождении зловонного облака.

— Халк, Халк! — заорали студенты, указывая пальцами.

— Цыц мне! — среагировал Авдеич. — Не видите, больной вернулся. Давай, болезный, присаживайся. Как самочувствие? — обратился он к пациенту.

Умирающий медлить не стал и быстро влился в компанию. Он даже не закусывал, занюхивая самогон рукавом больничного халата.

Студенты еще несколько раз бегали за бабыдусиным средством. На радостях пили за здравие, за победу и дружбу народов, за что обычно пьют мужики на деревне. Расходились за полночь. Доктор увозил пациента на такси. Водитель долго сопротивлялся, пока больного не засунули в костюм химической защиты, откуда почти не пахло.

 

 

Мария Косовская — Котоиваномахия, или Про кота

 

Иван завел кота. Никто его за руку не тянул, не уговаривал, не плакал: «давай заведем кота, давай заведем кота». Оля, конечно, хотела кошечку, но не настаивала. Иван был не из тех, с кем можно «настоять». Но тут он сам подобрал кота в переходе: жалко, говорит, стало. Потом, правда, не мог понять, как это произошло, Иван же с детства котов ненавидел.

Оля называла кота Маркиз, а Иван — «ушастая скотина». Иван часто говорил коту, как Тарас Бульба — младшему сыну: «я тебя породил, я тебя и убью». Но кот не верил. Или Гоголя не читал.

Иван думал, что с котом будет, как с собакой. Животина станет его любить, преданно приносить тапки, слушаться и выполнять команды. Но едва кот пришел после кастрации в себя, между ним и Иваном сразу же возник конфликт интересов, хотя должно быть наоборот. Конфликт перешел в острую стадию из-за банального паштета.

Ну, не совсем банального. Паштет из гусиной печени «ВкусВилл»: натуральные ингредиенты, сверху нежная пленка виноградного желе. Когда Иван первый раз его купил, они с Олей сразу всю банку съели. На следующий день Иван снова принес паштет, открыл, порезал хлеб, разложил маринованные огурчики на тарелке. Пошел звать Олю. И пока они игриво препирались, кто кого сильнее хочет съесть, кот сожрал паштет. Когда они вошли на кухню, кот сидел на столе и, придерживая лапами, вылизывал банку. Он имел борзый вид, будто был в своем праве.

Иван взбесился и понес кота мочить. Нет, не убивать. А в буквальном смысле мочить, под краном. Кот бесстрашно молчал. Зато орал муж. Испугавшись за психическое здоровье Ивана и за физическое — кота, Оля прибежала в ванную комнату. Муж прижимал кота ко дну ванной и лил ему в морду из душевой лейки. Кот, придавленный, но не сломленный, воротил под струями воды морду и исподлобья так смотрел, что было понятно — мучителя своего он презирает.

— Он не сопротивляется, скотина! Специально бесит меня!

— Тихо, тихо, — успокаивала Ольга, один за другим расцепляя пальцы Ивана на загривке кота.

Ночью, едва Иван захрапел, что означало переход его сна в глубокую фазу, на кухне со звоном что-то рухнуло. Оля даже не встала, сразу все поняла. Иван же вскочил, как ошпаренный, и, не сообразив, стремительно ринулся на кухню. Вскоре из ванной послышались его крики и звук льющейся воды. Кот опять молчал.

— Ты представь, эта ушастая скотина скинул со шкафа коробку коньячных бокалов, — негодовал муж, вновь укладываясь в кровать. — Вдребезги весь набор.

«Надо же, какой умный, — не без гордости за кота думала Оля. — Винные не тронул. Как он только догадался, какая из коробок моя?»

Утром все было тихо-мирно. Оля выпустила кота из ванной и накормила. Разбудила и накормила мужа. Иван собирался на работу. Кот спал.

Оля вышла к дверям провожать мужа. В коридоре почему-то валялась на полу куртка. Оля подняла, подала мужу. Тонкая, суперлегкая, на каких-то там мембранах — куртка была разодрана на груди, ошметками торчали серебристо-синий нейлон и белая нанотехнологичная вата.

Когда муж понес еще спящего и сладко потягивающегося кота на экзекуцию, Оля воспротивилась.

— Зло порождает зло! — сказала она. — Кто-то из вас должен остановиться первый.

— Только не я, — возопил муж. — Я поселился здесь раньше. Если он отказывается подчиняться, придется ему переехать в кошачий рай.

Тогда Оля тихонько сняла свой плащ, который, кстати, висел на той же вешалке, что и злосчастная куртка, но остался при этом совершенно целый, взяла сумочку и вышла за дверь. Это была не ее война.

После разодранной куртки Иван решил избавиться от кота.

— Бесполезное существо! Дом не охраняет, о ноги трется, только когда жрать хочет. Отказывается правила выполнять.

— Скажи спасибо, в ботинки не ссыт. — У Оли были коты в детстве. — Мы ведь кастрировали его! Представь, как бы ты относился к тому, кто лишил тебя возможности размножаться. И потом, ты же сам его завел. Он уже часть семьи. Может, ты и меня выкинешь однажды?

И пришлось Ивану усмирить пыл, начать строить отношения с начала, с конструктива. Он купил коту когтеточку и колокольчик на палочке, играл с ним и даже сам показывал, как точить когти. Кот смотрел с презрением. Он лениво побегал за колокольчиком; делая одолжение, потерся о ноги Ивана. А потом пошел и поточил когти о его пиджак, висящий на спинке стула. Иван не выдержал, обмотал кота стрейч-пленкой и состриг нафиг когти со всех, в том числе с задних лапок.

Кот лежал, похожий в пленке на меховое бревно, и с уверенной наглостью смотрел на Олю. Во взгляде его читалось: «Мое время придет». Оля взглядом же ему отвечала: «Ты мой хороший, не волнуйся. Завтра останемся вдвоем. Будешь мурлыкать, тыкаться в меня мордой. Ты хоть и кастрированный, а я все равно люблю тебя». Иван же ничего не пытался выразить взглядом, а тупо снимал на телефон унизительные для кота кадры.

А потом, после очередной водной экзекуции, кот заболел. Простудился и стал кашлять. Оля боялась шприцев, и Ивану пришлось делать коту уколы. Обессилевший, потерявший волю к жизни, бедный кот даже не сопротивлялся. За эти свои усилия Иван неожиданно кота полюбил. А когда сам слег с простудой, кот, как грелка, лежал у его ног, запуская внутри себя вибрирующий моторчик.

Так болезнь смягчила непримиримых самцов, и семейство зажило мирно, душа в душу. Но когда Иван, вернувшись с работы, тянул по полу колокольчик на палочке, а «скотина ушастая» с энтузиазмом прыгал за ним, Оля чувствовала какую-то легкую неприязнь, похожую на обиду. Ведь на нее в эти моменты не обращал внимания никто из мужчин.

 

 

Мария Шелкопряд — Кошачьи крылья

 

Это был уже пятый экстрасенс, и Руслан потихоньку сатанел. Психотерапевт, по крайней мере, не лез с советами. Но, увы, сегодня беседы в уютном кабинете закончились окончательным фиаско. И тогда в отчаянии Руслан решил перепробовать все соломинки, способные спасти брак…

Первая колдунья, молоденькая девушка, увешанная браслетами, пробормотала над чашей с водой заговор, бросила туда щепотки измельченных в порошок трав, налила получившуюся смесь во флакончик и велела добавлять жене в чай по несколько капель в течение двух-трех месяцев.

Но у Руслана не было этих двух месяцев! Даже недели! И он отправился на поиски следующего экстрасенса.

Второй, выслушав историю, отложил в сторону шаманские прибамбасы и поинтересовался, почему Руслан просто не отдаст кому-нибудь чертову кошку? Нормальным мужикам, сказал он, незачем ходить к психологам, голову морочить. Иначе вопрос, что важнее — комок шерсти или жена — вообще не стоял бы. И добавил, что денег за прием с Руслана не возьмет.

Из кабинета экстрасенса Руслан вышел глубоко шокированным — как прошедшим приемом, так и снисходительной щедростью мужика. Как будто он собирался платить вот за это!

Дальнейшее оказалось еще хуже: кто, выслушав, предлагал снять порчу с кошки; кто утверждал, что порча на Руслане. Пятый порчи не увидел, но зато сочинил целый детектив: мерзавка Вероника, разлюбив Руслана, решила от него уйти и, зная про детскую мечту мужа о кошке, попросту использует животное как повод для развода.

Руслан злился, сдерживался, но… шестая гадалка побила все рекорды! Едва он договорил, как тетка взвыла и, схватившись за сердце, заголосила, словно кликуша в былые времена:

— Ой! Родненький! Да беги ж ты от нее! Беги! Да какая ж баба из-за кошки от мужа уйдет?! Ты сам подумай, родненький! Животиночку не любит — это ж ясно, что за человек тако-ой! И деток любить не будет! А как не заморит такая мать родную детиночку, так какими деток воспитает?! Тебе нужно такое горюшко? Ты о деточках подумай!..

Тут налет цивилизованности соскочил с Руслана, выпустив на свет то свирепое и темное, что досталось людям от диких пещерных предков: взбешенный Руслан наорал на тетку и обложил матом в три этажа. Он и не подозревал, что знает столько нецензурных слов.

 

В себя он пришел в каком-то баре, где в окружении пустых стопок рассказывал незнакомцу о несчастной жизни: как в детстве не мог завести питомца и даже погладить бездомную кошку после школы — мать и сестра, обе жуткие аллергики, сразу узнавали об этом проступке. Нет бы и ему чихать, покрываться красными пятнами, задыхаться и, в конце концов, возненавидеть всех пушистых или хотя бы обрести устойчивое желание держаться от них подальше! Но, к своему несчастью, Руслан оказался совершенно здоровым, и любовь к зверушкам с годами только усиливалась. Еще бы! Запретный плод… Тут и без психолога понятно.

Собутыльник глядел с сочувствием и пониманием. И Руслан чувствовал, что снова находится в привычном и уютном цивилизованном мире, где люди принимают друг друга такими, какие есть, а не учат, как правильно жить, и не вешают на незнакомых людей ярлыки: «будет плохой матерью», «дурак, готовый променять красавицу-жену на блохастую кошку».

Потому продолжал охотно делиться с посторонним человеком сокровенными воспоминаниями: как повстречал Веронику, как перебрался со съемной квартиры в долгожданное собственное жилье, как подобрал на улице трехцветную Эсмеральду, и та из крохи, помещавшейся на ладони, быстро вымахала в пушистую красавицу с шелковистой блестящей шерстью — хоть на выставку.

— Женщины! — значительно и печально изрек собутыльник, когда Руслан дошел в рассказе до момента, где Веронику стала все сильнее раздражать Эсмеральда, и Руслану захотелось обнять этого понимающего человека.

— На последнем приеме после всех самоанализов она сказала, что Эсмеральда не оправдывает ее ожиданий. Веронике всегда хотелось, чтобы все было как на фото из интернета — кошка лежит в ногах, запрыгивает на колени и спит там, трется о щеку, и еще куча всяких милых вещей. А Эсмеральда предпочитает спать на подушке, и желательно подальше от хозяев. Когда ее берут на руки, сразу начинает вырываться. Никогда не залазит на колени и уходит, если сесть рядом с ней на диван. А еще запросто может обидеться, и тогда корм целый день лежит в миске нетронутым, пока терпеливо не потратишь минут двадцать на извинения и уговоры. Это не говоря уже о шерсти по всему дому, подранных обоях и пристрастии Эсмеральды лежать на обеденном столе. Но я сомневаюсь, что какая-нибудь кошка будет соответствовать ожиданиям Вероники, хоть обойди все кошачьи питомники! Завести собаку с нашим графиком работы мы не можем — некому будет ее выгуливать. И опять же, нет гарантии, что Вероника полюбит собаку. А всякие хорьки, хомячки — не мое. В общем, все кончено…

— Так, погоди, — сказал собутыльник. — Какая у тебя, говоришь, жилплощадь?

Внезапность вопроса поставила Руслана в тупик, заставив заподозрить, что собеседник сильно опьянел, но тем не менее он назвал параметры своей скромной квартиры.

— Хм, — сказал тот. — Вам троим просто нужна квартира побольше. Еще две-три комнаты, а лучше — целый дом. Что это даст?

«Больше комнат для уборки, — хотел ответить Руслан. — Больше жалоб на шерсть по всему дому». Но оказалось, его ответ не требовался.

— Вероника будет меньше видеть Эсмеральду. Меньше раздражаться, — пояснил свою мысль собутыльник. — Вот моя визитка, звони в любое время, я все устрою.

«Риэлтор» — значилось на кусочке картона.

 «Экстрасенс! — с ужасом подумал Руслан. — Как экстрасенс, только берет за снятие мнимой порчи гораздо больше!»

Он почувствовал, как волосы на затылке становятся дыбом. Вопреки всему, именно здесь, в современном баре, без сушеных трав под потолком и амулетов на стенах, Руслан ощутил нечто ужасающее, запредельное. С мира словно приподняли занавес, за которым чудились тянущиеся со всех сторон когтистые руки, готовые вот-вот в него вцепиться и крепко ухватить. Откуда-то он знал, что если это произойдет — ему никогда не вырваться.

В теле вдруг включился какой-то особый автопилот, который лучше стремительно трезвеющего разума знал, что делать. Ни дать ни взять штурвал управления перехватил его ангел-хранитель!

Руслан спокойно поднялся и, пообещав улыбавшемуся собеседнику, что вернется через минутку, вырулил к барной стойке, где, несмотря на медлительность персонала, никак не проявил недовольства и торопливости, расплачиваясь за выпивку. После он извлек из кармана телефон и, делая вид, что роется в контактах, выскользнул из бара. К облегчению Руслана, риэлтор-экстрасенс остался внутри, за столом.

 

Дома, вопреки ожиданиям, Вероника не собирала вещи.

Более того — со счастливым видом сидела на кухне, глядя на Эсмеральду, лежавшую на столе, и не пыталась утвердить порядок, согнав ее на пол.

…А из спины кошки росли черные крылышки летучей мыши. Вдвойне чертовщина!

Руслан тяжело прислонился к стене. Поднимаясь к квартире, он почти убедил себя, что пережил сегодня обычный стресс, подкрепленный в конце алкоголем. Его сердце гулко стучало, а в голове вертелась мысль: ему не выбраться из исказившегося мира, потому что исказился не мир, а сам Руслан. Где-то по дороге от первого экстрасенса до порога квартиры наступил на волшебный круг и навсегда обречен видеть то, что видеть не положено…

— Я тут подумала, на психолога мы угробили кучу денег. Практически на ветер выкинули! А нужно лишь сделать так, чтобы Эсмеральда мне нравилась… — Вероника счастливо улыбнулась и протянула мужу чек. Самую обычную тонкую бумажку со строчками, распечатанными кассовым аппаратом на последнем издыхании чернил. Руслан машинально схватил чек.

Какое-то время его разум отказывался распознавать смысл обычных букв и цифр, но когда мужчина почти поверил, что бумажка заколдована, мозг наконец справился с привычной задачей.

— …И совершенно случайно увидела в зоомагазине эту маскарадную шлейку, — продолжала рассказывать Вероника. — Правда же, с крыльями Эсмеральда такая безумно миленькая, что я могу теперь простить ей все остальное?

Не веря своему счастью, всего за сто пятьдесят рублей, Руслан согласно закивал.

Его мир возвращался в норму.

 

 

Светлана Дурягина — Покушение

 

Люблю я наших российских бабушек, сама не знаю за что. Может быть, за неиссякаемый оптимизм и любовь ко всем окружающим? Любой мужчина не старше пятидесяти лет для них «сынушка», а женщина моложе пятидесяти — «доченька». В народе говорят: «Старые — что малые» — видимо, из-за беззащитности и непосредственности тех и других.

Однажды я на три недели попала в компанию женщин старше семидесяти лет. Произошло это в терапевтическом отделении районной больницы. Моими соседками по несчастью оказались четыре женщины: баба Маня, баба Нюра, баба Вера и не старая еще Клавдия, которая всех этих бабушек знала. В первый день знакомства Клавдия пыталась как можно больше узнать обо мне, но, поскольку я предпочитаю слушать, а не говорить, Клавдия сама словоохотливо рассказывала мне истории из жизни наших пожилых соседок.

Заметив, что я с особой симпатией отношусь к бабе Мане, Клавдия сказала мне:

— Ты с ней осторожней: блаженная она, Манюня-то.

— Почему это? — удивилась я.

 Аккуратная и приветливая восьмидесятишестилетняя бабушка Маня понравилась мне с первого взгляда. Ее загорелое, румяное, как корочка свежеиспеченного пирога, лицо было сплошь покрыто морщинками, а карие глаза излучали доброту и радость. Всех она называла ласково: «Галенька», «Светонька», «Клавонька»; всех благодарила за любую малость.

— К ней ежики из леса питаться ходят, — сделав круглые глаза и поглядывая на бабу Маню, громким шепотом сообщила Клавдия. — Нынче летом сын к ней приехал. Капитан он, Володька-то. Нечасто навещает. Ну и решил ей усадьбу окосить. Я иду мимо, а он косит. Вдруг Манюня выскочила из дому, бежит, одной рукой за сердце держится, другой сыну машет, кричит: «Стой, сынушко, не коси боле!». Тот испугался, спрашивает: «Мама, что случилось-то?». А она ему: «Не коси тут, сынок, а то ежику стерня пузико колоть будет». Ой, умора, ой, не могу!

Баба Маня, прилаживая слуховой аппарат к уху, интересуется:

— Про меня говорите?

Клавдия кивает:

— Ага, про ежиков твоих.

Баба Маня, улыбаясь, включается в разговор:

— Домик у меня на краю поселка стоит, вот ежики и повадились ходить в гости. И все норовят к Шарику в будку забраться, у него там всегда есть чем поживиться. А пес сердится. Так я Шарика стала в сарайку запирать на часок. Один ежик приходит, как поезд по расписанию, в девять часов вечера. Я пса запру, в будку мисочку с молоком поставлю, булочку покрошу и жду. Вижу, трава шевелится — это ежик мой идет. Я подойду тихонько, а он в будке-то чавкает да фыркает. Наестся и обратно в лес топает. Славный такой, глаза что бусинки!

— Ой, Маня, дожила чуть не до ста лет, а все как дитя! — хихикает Клавдия. — Погляди вот на Нюру. Она тебя на двадцать лет моложе, а какая степенная!

Баба Нюра, худая, бледная и меланхоличная, ходит на костылях. Десять лет назад она сломала шейку бедра, но операция ей противопоказана, и баба Нюра терпеливо, без охов и стонов носит свою боль.

— Ничего, Бог терпел и нам велел, — говорит она тем, кто выражает ей свое сочувствие.

Зато баба Вера, громогласная, пышнотелая, словно из батонов сложенная, требует к себе постоянного внимания, нашего и персонала. Она ходит мало, больше лежит, постоянно охает и стонет, ругает санитарку за то, что та не дает ей белого хлеба (врач прописал бабе Вере диету).

— Так и с голоду недолго помереть! — говорит она каждое утро, с отвращением разглядывая кусок черного хлеба на своей тарелке. — А мне ведь всего восемьдесят два годика. Пожить-то охота!

Вечером баба Вера, не желая ждать, пока санитарка доделает процедуры лежачим больным, кричит в открытую дверь палаты:

— Наталья! Сколь тебя ждать-то можно? Иди мне панцирь надевать!

Так она называет памперс, который всегда надевает на ночь, боясь не успеть дойти до туалета.

Однажды утром к нам, постучав, вошел высокий худой старик из соседней палаты, церковный староста Дмитрич. Он остановился напротив кровати бабы Веры и стал хмуро и пристально ее разглядывать. Всем на удивленье баба Вера продолжала спать, когда все уже давно бодрствовали, и даже похрапывала слегка, что указывало на сон глубокий и сладкий.

— Вот, полюбуйтесь на нее! — Дмитрич ткнул пальцем в направлении спящей. — Спит, как голубица, а я сегодня по ее милости с двух часов ночи глаз не сомкнул!

Все удивленно воззрились на него, а Клавдия живо поинтересовалась:

— Чего так?

— Ваша сожительница на мою честь покушалась! — с негодованием произнес Дмитрич. — Причем два раза за ночь!

У нас непроизвольно открылись рты, а Клавдия хлопнула себя руками по бокам и захохотала. Тут баба Вера открыла глаза и недружелюбно ответила:

— Полно врать, Дмитрич! Ну перепутала я палаты сослепу. А ты такой сухой, что тебя из-под одеяла и не видно вовсе, я и улеглась.

Дмитрич перешел на фальцет, выплескивая перед нами свое негодование:

— Шмякнулась на меня среди ночи со всей дури, а весу-то в ней, как в моей корове Зорьке! Я чуть Богу душу не отдал без покаяния! Особенно второй раз страшно было: я решил, что это уже осознанная диверсия!

Мы с Клавдией, забыв о приличиях, валялись по кроватям, держась за животы от смеха, глухая баба Маня тихонько хихикала, желая присоединиться к веселью, и даже баба Нюра не удержалась от улыбки.

— Да ничего не осознанная! — рассердилась баба Вера. — Просто я на ночь приняла мочегонное, которое утром выпить забыла. Вижу худо, ну двери и перепутала. А кровать у него стоит у той же стены, что и у меня, — пояснила она нам, пытаясь перекричать Клавдиин хохот.

Дмитрич махнул рукой и хотел было уйти, но тут в палату вошла санитарка, привлеченная небывалой жизнерадостностью пациентов. Дмитрич, указуя на бабу Веру, сердито произнес:

— Наталья, ради Бога, выдай ей горшок, не то я до выписки не доживу. А ты писай в горшок, клюшка слепая, да не шастай по ночам! — сверкнул он глазами на бабу Веру и ушел, хлопнув дверью.

Баба Вера, желая, видимо, оставить последнее слово за собой, в сердцах плюнула вслед гостю со словами:

— Тьфу на тебя, старый греховодник!

Дождавшись, когда стихнет гомерический хохот в палате, она сурово, как всегда, вопросила санитарку, утирающую выступившие от смеха слезы:

— Наталья, мы сегодня завтрикать будем аль нет?

Наталья сделала подобострастное лицо, втянула живот, приложила ладонь к косынке, пристукнула потрепанными тапками и отрапортовала:

— А как же, госпожа генеральша! Война войной, а обед по расписанию!

И, скомандовав себе «Кру-гом! Шагом марш!», отправилась на пищеблок за кашей.