Предисловие от автора

Писание предисловия к собственному собранию сочинений мне, человеку хотя и старому, но еще живому и, как кажется, еще достаточно разумному и адекватному, оказалось весьма сложным делом. Несколько раз я начинал сие писание и бросал, вспоминая, как мучился мой друг, покойный великий ученый Виктор Живов, когда сочинял подобное предисловие к сборнику своих статей «Разыскания в области истории и предыстории русской культуры» (М.: Языки славянской культуры, 2002). В конечном счете у него получилась замечательная новелла, изящная и глубокомысленная, у меня такой, к сожалению, не получится.

На пути автора подобного писания возникает масса проблем, множество открытых и скрытых рифов и скал. Ладно, Харибду собственного величия я преодолеваю легко — я и начал это предисловие с того, что еще адекватен. Сциллу самоуничижения я тоже благополучно миную, полагая, что если Ирина Прохорова — выдающийся книгоиздатель научной литературы современной России — сама предложила мне издать десятитомник моих сочинений, то, уж наверное, не все, что я писал последние 40 лет, — черт побери! — так уж плохо.

Но дальше возникают рифы, обойти которые уже труднее. Живов в своем предисловии писал: «Читая собственные сочинения прошлых лет, с особенной отчетливостью ощущаешь, насколько скоропортящимся продуктом оказывается наука вообще, а твои личные опыты — в особенности. Те идеи, которые казались столь увлекательными двадцать лет назад, теперь выглядят наивными и схематичными, ту словесную ткань, которая гармонически, как тогда представлялось, с этими идеями сопрягалась, ты ощупываешь теперь с ощущением слепца, обманутого незнакомой дрянью» [1]. Ну, тут уж галеру Виктора понесло на скалы Сциллы — его статьи превосходны, они не застарели и часто цитируются. Но им затронута важная проблема, которая волнует и меня. Научные труды, как их авторы и люди вообще, с неизбежностью стареют, и, может быть, возможно историку на пару веков спастись от полного забвения только стилем — литературность лекций Василия Осиповича Ключевского второе столетие не позволяет унести их безжалостным потоком времен в Лету, хотя со многими идеями блестящего лектора согласиться уже невозможно.

Начав читать себя — ужасное выражение, — я, кроме схожего с Виктором чувства, еще ощутил настойчивое желание что-то в книгах дополнить, учесть вышедшую литературу по теме и вообще переписать заново то одно, то другое, то третье. Это так естественно в обращении со «скоропортящимся продуктом» — научным трудом. Сходные ощущения возникают у множества авторов. Моя жена перевела уже дюжину книг и очень не любит, когда автор переводимой ею книги… жив и здоров. Как только он узнаёт, что его книга переводится на русский язык, тотчас начинает слать многочисленные исправления и дополнения, а потом еще править и сам перевод, что сильно усложняет работу переводчика. То ли дело покойный автор, он тих и непритязателен!

Понимая, что переписать даже какие-то куски из книги — задача нереальная, ибо это новая трудоемкая работа, я впал в тоску. И из нее меня неожиданно вывел мой молодой коллега и друг историк Евгений Акельев, который сказал, что книжки мои давно вошли в научный оборот и нет смысла что-либо править в том, что уже утвердилось, что стало частью историографии, которая, учтя эти книги, уже развивается дальше по своим законам. Столь неожиданное применение древних пословиц про перо и топор и про то, что вступать в ту же воду дважды невозможно! И я смирился. Поэтому править ничего не буду и посему прошу снисхождения у читателя.

Наверное, будет уместно сказать здесь хотя бы немного о себе и как я дошел до жизни такой, при этом памятуя, конечно, угрозы со стороны Харибды тщеславия и самолюбования. Мне кажется, что я не мог не стать историком. Я, провинциал по рождению, обычно говорю, что родился в столице, только опричной, имея в виду резиденцию Ивана Грозного — Александровскую слободу, ныне город Александров, что в сотне километров от Москвы. Место рождения оказалось необыкновенно важным в моей судьбе. Кажется, что об этом я исчерпывающе написал в мемуарах, изданных недавно «Новым литературным обозрением»: «В километре от моего дома, на противоположном берегу реки возвышался Успенский монастырь — бывшая Александрова слобода — опричная столица Ивана Грозного, место некогда страшное, лютое. Многое там было перестроено позже, но главные соборы и колокольня сохранились со времен царя-убийцы. В Троицком соборе, возле медных врат, умыкнутых Иваном из Великого Новгорода во время кровавого погрома 1570 года, меня крестили в старинной купели, в этот собор меня приводила бабушка на богослужения, которые совершенно не волновали меня. Зато, стоя в храме, я вспоминал страницы „Князя Серебряного“ и думал: „Вот тут стоял князь, а тут Малюта Скуратов, а вон оттуда выходил сам царь“. Казалось, что, особенно в сумерках, царь Иван присутствует здесь. Порой я со свечой в руке поднимался по узкой лестнице на колокольню, с которой якобы слетел на крыльях отчаянный русский мужик и видел над собой низкие покрытые копотью потолки, наверное, думалось мне, еще от факелов времен Ивана, который тоже по этим же стертым каменным ступенькам залезал наверх трезвонить в колокола. И меня била дрожь от страха и восторга. А еще вместе с приятелями мы искали следы подземного хода из Слободы к реке (нет в России ни одного более или менее известного места, где бы старожилы не рассказывали предание о тайном подземном ходе). А еще была мечта прославиться на весь мир: найти, подобно героям романа „Бронзовая птица“, либерию — библиотеку Ивана Грозного, — ведь считалось, что она где-то тут закопана. Наши раскопки были недолгими: хозяева огородов, окружавших монастырь, обычно гнали нас в шею с нашими лопатами и ломами. Но все-таки раз нам крупно повезло — мы выкопали полуистлевшую рукоятку сабли. И тогда меня будто током дернуло — буду историком!»

Как в романах Кинга, из этой рукоятки «нечто» вошло в меня и живет во мне до сих пор, определяя, как гирокомпас, мое движение в умственном и физическом пространстве. Жгучий (именно жгучий) интерес к истории не утоляется во мне уже восьмое десятилетие, что и приводит к непрерывному писанию книг и статей, сценариев и синопсисов. Прошлое для меня давным-давно стало моим сегодняшним днем и днем будущим. Я живу одновременно там и здесь, остро ощущая эту связь. Порой на лекциях по источниковедению я посылаю по студенческим рядам конвертик, на котором рукой императрицы Елизаветы Петровны написано: «Ивану Ивановичу Шувалову», и говорю, что вот она, эта живая связь прошлого и настоящего: этот конвертик держала в своей ручке прелестная государыня, а теперь, почти три столетия спустя, держите вы! — разве вас при этом не пробивает ток времен, идущий через века? Не всех, но некоторых, как некогда меня, пробивает — вижу по глазам.

Конечно, я не живу в башне из слоновой кости и настоящее больно ранит и меня, но все-таки созданный моим сознанием мир является истинным спасением от соприкосновения с порой гнусным настоящим. Тут, в этом мире, я — «в замке король» и ничто суетное не отвлекает от моего занятия. Оказалось, что благодаря этой связи, этому миру я благополучно и незаметно для себя прожил почти всю свою жизнь и вот даже удостоился собрания сочинений.

Следовало бы посвятить несколько страниц благодарностям всем, кто читал, обсуждал, рецензировал, помогал, содействовал моим писаниям, и, подобно моим западным коллегам, надо бы не пропустить даже тех, кто благосклонно кивнул в мою сторону и пр., но делать этого не буду — непременно кого-то пропущу. Лишь хочу сердечно поблагодарить Ирину Прохорову — инициатора этой затеи с изданием моих трудов и всех, кто ведет работу с моими книжками в издательстве «Новое литературное обозрение».

Санкт-Петербург,

16.10.2025

Введение

Тема данной книги не принадлежит к числу забытых. О введении коллегий и преобразованиях Сената с разной степенью подробности упоминается в учебных пособиях по истории России (см., например: Юрганов, Кацва, с. 247–254; Ерошкин, с. 50–60; Riasnovsky) [2], в сводных трудах по истории XVIII века и в описаниях царствования Петра I (Бабурин (1954), с. 291–317; Кафенгауз, с. 381–394; Голикова и Кислягина, с. 44–197; Wittram, 2, р. 114–115) или в биографиях Петра Великого (см.: Павленко (1990), с. 434–474; Massie, р. 747–756). Такое внимание к теме вполне естественно — ведь преобразования аппарата управления в России, в стране, где государство всегда играло ведущую роль, чрезвычайно важны, они во многом определяли жизнь всего русского общества, непосредственно сказывались на его юридическом, экономическом, политическом, социальном состоянии. Более того, государственные преобразования Петра I резко выдвигаются из ряда различного масштаба и сложности административных перемен, которые всегда происходят в жизни государства. Это не просто соединение одних ведомств, переименование других, перенос бумаг из одного места в другое, это — грандиозная, глубокая реформа, изменившая суть устройства и функционирования государственной машины на долгие десятилетия. Многие принципы, заложенные в основу реформируемого государства, просуществовали столетия и имеют значение до сих пор.

Изучение истории государственных преобразований Петра I началось уже во второй половине XVIII в., когда Г. Ф. Миллер, А. С. Князев, М. М. Щербатов сделали архивные подборки сведений о государственных учреждениях накануне Петровских реформ (Каменский (1982), с. 259–272). Много информации о государственных преобразованиях Петра I включено в многотомное издание И. И. Голикова «Деяния Петра Великого (Голиков) и подобные ему апологетические сочинения. Первые аналитические оценки реформы Петра I в сфере управления были даны в 1826–1827 гг. в «Записке о государственных установлениях» М. М. Сперанского (Сперанский (1905), с. 230–249). Но наука начинается по-настоящему лишь с трудом Константина Дмитриевича Кавелина, чья магистерская диссертация 1844 г. «Основные начала русского судоустройства и гражданского судоустройства в период времени от Уложения до Учреждения о губерниях» заложила основу научного подхода к проблемам истории русского государственного аппарата и реформ Петра в этой сфере (Кавелин, с. 213–215, 354–419). Эту работу продолжили К. Н. Неволин (см.: Неволин) и А. Д. Градовский (см.: Градовский) — последователи государственной школы русской историографии, внесшей колоссальный вклад в изучение государства в России. В записке Сперанского, трудах Кавелина, Неволина, Градовского, а также Вицына (Вицын), Ф. Дмитриева (Дмитриев), К. Троцыной (Троцына) были высказаны идеи и оценки государственных преобразований Петра I, которые затем бессчетное количество раз повторялись в учебниках и курсах по истории государственного права в России (см., например: Андреевский; Филиппов (1912) и др.). Речь идет об объяснении причин преобразований государственного аппарата при Петре. «Беспорядки и злоупотребления бывшего прежде личного приказного управления представляли необходимым ввести порядок коллегиальный… Суд не был еще тогда отделен от прочих управлений», — писал М. М. Сперанский. Ему вторил К. Н. Неволин, обратив внимание на «неправильность» распределения «предметов между управлениями», отсутствие «твердого и точного закона» в порядке производства дел и т. д. (Сперанский (1905), с. 236; Неволин, с. 211–212).

В сущности, те же причины реформы приводятся в типичной для пособий по истории государственного права книге В. Е. Романовского, написанной полвека спустя после книги Неволина. О допетровском государстве в ней сказано следующее: «Словом, правительственные функции были перепутаны, неудачно сгруппированы, группировка их была произведена не по главным отраслям государственного устройства (суд, администрация, контроль за ними), а по мелочным и случайным отраслям государственного хозяйства… Петр I застал государственный механизм весьма сложной машиной с грубо, неумело сработанными многочисленными частями, беспорядочно цеплявшимися друг за друга, мешавшими друг другу» (Романовский, с. 305–306). О том же пишут и историк несравненно более высокой квалификации А. Н. Филиппов (Филиппов (1912), с. 759) и другие авторы.

Несомненно, все эти причины действительно имели место. Именно ими объяснял преобразования сам Петр. Но эти причины как бы лежали на поверхности, указывали больше на мотивы преобразований, чем на их суть. Такой подход в целом характерен для историков государственной школы, объяснявших изменения государственной машины почти исключительно внутренней логикой развития государства, не учитывавших многие другие факторы, приводившие к эволюции и реформированию государства. Наконец, нужно учитывать недостаточную изученность допетровских государственных институтов, «пугавших» историков-государствоведов своей «варварской спутанностью» и кажущейся нелогичностью. Ведь эти историки были воспитаны на стройных концепциях государственной жизни по Лоренцу Штейну и другим теоретикам государства XIX в., и проблема историзма, менталитета людей прошлого — все это только начало проникать в историческую науку, а в историю государства и права — в последнюю очередь.

Пожалуй, редким исключением из целого ряда формально-юридических работ являются труды А. Д. Градовского — тонкого интерпретатора не только истории конкретных институтов государства, но и общих проблем развития русской государственности (см.: Градовский). Многие его наблюдения и выводы не устарели и до сих пор. То же можно сказать о блестящей работе И. И. Дитятина «Верховная власть в России XVIII столетия» (Дитятин (1881)), поставившего важнейшие вопросы истории Русского государства в прямую связь с историей самодержавия.

Помимо общих, весьма важных для осмысления Петровских реформ трудов С. М. Соловьева и В. О. Ключевского (Соловьев; Ключевский (1989)), огромную роль в становлении научного знания о них сыграли многочисленные публикации по истории конкретных государственных учреждений: Боярской думы, Сената, Синода, приказов, канцелярий, коллегий (Петровский; Белокуров (1906); Голубев; Горчаков (1868); Гурлянд (1902); Загоскин; История Сената; Очерки истории МИД; Рожков и др.). Особый вклад в изучение истории допетровских учреждений и их делопроизводства внесли историки-архивисты, работавшие в XIX — начале ХХ в. с делопроизводственными материалами приказов: П. И. Иванов, А. А. Гоздаво-Голомбиевский, Н. Н. Ардашев, Н. Н. Оглоблин, С. А. Шумаков, а потом их советские преемники — А. Н. Сперанский, И. Ф. Колесников, А. В. Чернов и др.

Своими целостными концепциями и обилием материала для истории государственных преобразований Петра I примечательны монографии П. Н. Милюкова, М. М. Богословского, А. А. Кизеветтера и затрагивающая последствия областных преобразований книга Ю. В. Готье (Милюков (1905); Богословский (1902); Кизеветтер (1903); Готье). В советское время подобные работы не выходили из печати, не считая историографической книги о регулярном государстве Петра I Б. И. Сыромятникова, второго тома монографии Ю. В. Готье, книги С. М. Троицкого, посвященной истории Табели о рангах, а также серии фундаментальных работ Н. Ф. Демидовой (Сыромятников (1943); Троицкий; Демидова). Единственной специальной монографией по нашей теме является книга Л. А. Стешенко и К. А. Софроненко (Стешенко и Софроненко). Написанная в формальном историко-юридическом ключе, в духе упрощенной идеологии марксизма, рассматривающего государство лишь как машину эксплуатации трудящихся господствующим классом, эта книга не содержит ни постановки, ни разрешения научных проблем по теме. Серию работ о государственных преобразованиях Петра I опубликовал А. Н. Медушевский. Использование автором сравнительно-исторического метода при изучении Петровских государственных реформ не дало плодотворного результата. Сравнение реформ Петра I с реформами в других странах формально, не учитывает исторической реальности этих стран, хронологически некорректно. Сами административные реформы Петра I вырваны из исторического контекста, что приводит автора к парадоксальным выводам о том, что в истории Нового времени административные реформы Петра I подобны открытию Колумба (Медушевский (1994а), с. 78). Выразительно и название главы: «Приказная волокита как способ противодействия реформам» (Медушевский (1994б), с. 37).

Тема реформы центрального и высшего управления при Петре I затрагивается и в зарубежной историографии. Из массы обобщающих работ следует выделить как наиболее содержательные сочинения Р. Виттрама и М. Андерсона — одни из лучших научных книг, написанных о Петре Великом на немецком и английском языках (Wittram; Anderson). Если книга Виттрама является фундаментальным фактологическим сочинением, традиции которого продолжил в своих справочных трудах Е. Амбургер (Amburger), то книга М. Андерсона примечательна своим органичным подходом к истории реформ Петра. В отличие от М. Андерсона многие западные историки разделяют «деструктивную» концепцию Милюкова, пишут об искусственности и нежизнеспособности нововведений в государственной и иных сферах (см., например: Sumner, p. 112–118; Oluva, р. 59). В противовес этому М. Раев стремится увидеть сквозь новизну вводимых Петром институтов черты преемственности старых, дореформенных принципов и идей, опирающихся в конечном счете на незыблемость самодержавия (Raeff (1974)). Важны для нашей работы и исследования по истории культурных и идейных связей России с Западной и Северной Европой, что отражалось в судьбе важнейших законодательных актов и институтов, которые копировались и приспосабливались Петром для России. Эта тема весьма популярна в зарубежной историографии (Petshauer; Anners; Peterson (1983)).

Особое место среди этих исследований занимает книга Класа Петерсона «Административные и судебные реформы Петра Великого. Шведские образцы и реализация их на практике» (Peterson (1979)). Преимущество книги шведского историка перед другими работами на эту тему — в широком использовании материалов не только шведских, но и русских архивов, в умелом сопоставлении источников, в их детальном текстологическом анализе. Важно, что автор искал не столько буквальные совпадения в русских и шведских законах, сколько отражение важнейших идей шведского законодательства в русском. Справедливо критикуя историков, которые преувеличивали творческий характер переработки Петром I иностранного опыта при введении коллегий, Клас Петерсон писал о «творчестве жизни», о том, в какой степени условия функционирования новых учреждений внесли свои, подчас существенные коррективы в используемые шведские образцы, а некоторые сделали просто непригодными к употреблению в России.

Источники книги вполне традиционны. Из архивных материалов с возможной полнотой использованы документы РГАДА. Данные о создании коллегий и преобразования Сената в большом количестве сохранились в фонде Кабинета Петра I (фонд 9, Отделение I и Отделение II), Сената и его учреждений (249), в фонде «Дела, относящиеся до образования различных государственных учреждений» (370), в фондах 286 (Герольдмейстерская контора), 393 (Рекетмейстерская контора), а также в разряде XVI (Внутреннее управление) и некоторых других. О начале работы нового государственного аппарата можно узнать из делопроизводственных бумаг коллегий: Берг- и Мануфактур- (271), Камер- (273), Коммерц- (276), Штатс-контор- (279), Юстиц- (282), Главного магистрата (291). О дореформенном управлении дают представление следующие фонды: 158 (Приказные дела старых лет), 210 (Разрядный приказ), 237 (Монастырский приказ), 396 (Оружейная палата) и многие другие. В работе использованы также фонд 2 (Военная коллегия) РГВИА и фонд 176 (Адмиралтейская канцелярия) РГАВМФ.

Особо важен для исследования реформы и деятельности самодержца фонд 270 (Комиссия по изданию писем и бумаг Петра Великого) АСПбФИРИ. Сорок папок — единиц хранения содержат копии писем и бумаг Петра I за 1713–1725 гг., которые были некогда подготовлены А. Ф. и И. А. Бычковыми для издания. Опубликованные 12 томов ПБП широко использованы в книге, как и т. 2–7 I Полного собрания законов Российской империи (ПСЗ), а также т. 1–6 Докладов и приговоров Правительствующего Сената за 1711–1716 гг. (ДПС). Крупнейшим вкладом в исследование государственной реформы Петра I стал опубликованный в 1945 г. сборник «Законодательные акты Петра I (Акты о высших государственных установлениях)» (ЗА). Историк Николай Александрович Воскресенский в жестоких условиях блокадного Ленинграда совершил подлинный научный и человеческий подвиг, тщательнейшим образом проделал сложную источниковедческую и археографическую работу по выявлению, прочтению, классификации, подготовке к изданию более 400 ценнейших автографов Петра I, которые вошли в первый том Законодательных актов. Два других подготовленных Воскресенским тома так и не увидели свет — они хранятся в Отделе рукописей Российской национальной библиотеки (фонд 1003) и в Отделе рукописных фондов Института российской истории РАН (фонд «А»). Н. А. Воскресенскому не удалось завершить публикацию оставшихся рукописей и написать задуманную им книгу о законодательной деятельности Петра Великого. Памяти Н. А. Воскресенского посвящаю эту монографию.

Приношу свою искреннюю благодарность рецензентам рукописи книги: Лидии Николаевне Семеновой (к сожалению, не дожившей до того дня, когда она смогла бы прочитать эти строки), А. Г. Манькову, также В. М. Панеяху, А. П. Павлову, П. В. Седову и другим коллегам по Отделу древней истории Санкт-Петербургского филиала Института российской истории РАН, общение с которыми для меня очень ценно. Я признателен также моим московским друзьям и коллегам, знакомившимся с отдельными частями работы: А. Б. Каменскому, Н. И. Павленко, С. И. Сметаниной, Ю. М. Эскину, А. И. Гамаюнову и многим другим, кто брал на себя труд содействовать автору в написании этой работы. Рукопись была подготовлена несколько лет назад, ее материалы использовались автором при написании нескольких книг и статей (см.: Анисимов). Однако в дополненном и переработанном виде рукопись превратилась в книгу благодаря финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда и усилиям петербургского издательства «Дмитрий Буланин», которым я выражаю свою глубочайшую признательность. Благодарен я также И. И. Домниной, помогавшей готовить рукопись к печати.

***

22 октября 1721 г. в Петербурге начались празднования по поводу заключения Ништадтского мира, положившего конец Северной войне (1700–1721). В этот день в Троицком соборе Сенат поднес Петру I титулы «Императора», «Великого» и «Отца Отечества». После приветственной речи канцлера Г. И. Головкина, благодарившего императора от имени народа за «произведение из небытия в бытие» России, Петр I сказал ответное слово, к которому, как свидетельствуют материалы, тщательно готовился и текст которого затем редактировал. Описание торжества и произнесенных речей было впоследствии изложено в специальном дипломатическом циркуляре-реляции для посылки за границу (ЗА, 213, 214). Подготовка тезисов речи, сам момент, избранный для произнесения ее, забота о публикации сказанного на церемонии за рубежом, наконец, само содержание речи Петра — все это свидетельствует о чрезвычайной важности происходящего. В сущности, Петр произнес программную речь, в которой очертил как достижения, так и проблемы, стоявшие в тот момент перед Россией. Во-первых, в словах, обращенных к подданным в этот исторический момент завершения долгой и тяжелой войны, он призывает их никогда не забывать Бога, который оказался так милостив к России. Во-вторых, он предупреждает, что мир, завоеванный «храбростию своего оружия», — не повод для успокоения: «И во время того мира роскошми и сладостию покоя себя усыпить бы не допустили, экзерцицию или употребление оружия на воде и на земле из рук выпустить, но оное б всегда в добром порядке содержали и в том не ослабевали, смотря на примеры других государств, которыя чрез такое нерачительство весма разорились». В качестве примера Петр приводит судьбу Византии, погибшей, по его мнению, из‑за такого «нерачительства». Но то, что важнее всего для нас, содержится в третьем пункте. В конспекте речи мы читаем: «Надлежит трудитца о пол<ь>зе и прибытке общем, которой Бог нам пред очи кладет как внутрь, так и вне, от чего облехчен будет народ». В циркуляре-реляции тема достижения этой высшей, общепризнанной цели государства — всеобщего блага («польза и прибыток общий») детализируется: «Надлежит им стараться о начатых разпорядках в государстве, даюы оные в совершенство привесть и чрез дарованной Божиею милостию мир являемые авантажи, которые им чрез отворение купечества с чужестранными землями вне и внутрь представляются, пользоваться тщилися, дабы народ чрез то облегчение иметь мог» (ЗА, 213, 214). Суть сказанного в том, что нужно усовершенствовать государство и, пользуясь полученным миром, достичь с помощью торговли искомого облегчения народа и общего блага.

Здесь мы видим всю совокупность популярных тогда идей достижения общего блага, облегчения тягот народа и процветания страны с помощью усовершенствованного государства и за счет меркантилистической торговли. Из всего этого набора нас более всего интересует положение: «Надлежит им стараться о начатых разпорядках в государстве, дабы оные в совершенство привесть…» Зная язык Петра, имея общее представление о его идеях, можно многое понять из этой краткой фразы, которая отражает суть его реформаторской программы.

Еще за три года до торжественной речи в Троицком соборе, в указе от 19 декабря 1718 г., Петр писал о себе (в третьем лице), что, несмотря на несносные труды, «в сей тяжкой войне, в которой не только что войну весть, но все внофь, людей во оной обучать, правы и уставы воинския делать принужден был, и сие, с помощию Божиею в такой добрый порядок привел, что такое ныне перед прежним войском стало и какой плод принесло, все месть известно. Ныне, управя оное, и о земском правлении не пренебрег, но трудитца и сие в такой же порядок привесть, как и воинское дело. Того ради учинены колегии, то есть собрании многих персон вместо приказоф…» — и далее описываются те преимущества, которые дает коллегиальный строй для решения судебных дел, чему и был посвящен указ от 19 декабря 1718 г. (ЗА, 60).

В 1716 г. в «объявлении к Уставу Воинскому» Петр I писал о поражениях русской армии в XVII в. и что «потом, когда войско распорядили, то такие великие прогресы с помощью Вышняго учинили над таким славным и регулярным народом (т. е. шведами. — Е.А.). И тако всяк может разсудит<ь>, что ни от чего то последовало, токмо от доброго порятку, ибо все беспорядочной варварской обычай смеху есть достойной и никакова добра из оного ожидат<ь> невозможно» (ЗА, 37).

Итак, мысль Петра очевидна: победы в столь трудной войне достигнуты с помощью, естественно, Бога и преобразований в военной сфере, когда в армии воцарился «добрый порядок», который противопоставляется прежнему «варварскому беспорядочному обычаю» и имеет в своей основе регулярное начало, выраженное в законах, уставах, системе воспитания и обучения военнослужащих. Теперь, после победного завершения войны с помощью «доброго порядка», необходимо обратиться к гражданской (земской) сфере и ее «в такой же порядок привесть, как и воинское дело» с тем, чтобы добиться и здесь победы, смысл которой — в достижении благополучия народа. В письме к рижскому губернатору князю А. И. Репнину от 15 ноября 1721 г. Петр, повторяя все сказанное выше, приводит другое, но столь же выразительное определение: «Понеже по милости Всевышнего имеем мир, в котором о разпорядках домовых трудитца надлежит» (АСПбФИРИ, 270, I, 97, л. 305). Мысль эта повторялась царем не раз. Так, задумав коренную перестройку управления Русской православной церковью и намереваясь фактически уничтожить монастыри, сделав из них приюты для искалеченных солдат и нищих, он писал в «Определении» о монастырях 31 января 1724 г. о «расположении правильно всех дел в государстве…» (ЗА, 191).

Следует заметить, что идея государственных преобразований, выраженная Петром в торжественной речи 22 октября 1721 г., к этому моменту уже воплощалась. Как это происходило — и будет рассказано в книге. Но предварительно нелишне дать общую оценку всей ситуации, в которой начались реформы центрального и высшего аппарата в конце Северной войны.

Несомненно, что Петровским реформам предшествовал серьезный структурный кризис, в котором оказалась Россия, ее социально-политическая организация, культура, ее государственность в конце XVII в. (Каменский (1994), с. 137–152). Проявления этого кризиса были остры и потенциально опасны для будущего страны. При этом допустимо, что этот кризис был, в сущности, продолжением кризиса XVII в., корни которого уходят еще дальше, во времена, предшествовавшие Смуте начала XVII в. (об этом писал В. М. Панеях, см.: Власть и реформы, с. 92–110). В экономической сфере в конце XVII в. кризисные черты не были ярко выражены, но они были уже заложены в основе экономики, точнее — в темпах экономического развития. Последующие события, и прежде всего горячка бурного промышленного строительства в начале Северной войны, показали, что в конце XVII в. Россия уже серьезно отставала в промышленном развитии от крупных европейских держав, в том числе и Швеции, и была вынуждена ввозить железо и оружие для нужд армии, что в конечном счете ставило под сомнение не только имперские амбиции власти, но и безопасность страны.

Гораздо сильнее кризис проявился в политической, социальной и военной сферах. События начала царствования Петра ознаменовались острым династическим кризисом, кровавым бунтом стрельцов в мае 1682 г., политическим противостоянием группировок Нарышкиных и Милославских в течение семи лет, с 1682 по 1689 г., и, наконец, мятежом стрелецких полков в 1698 г. Вернувшийся в этот момент из‑за границы Петр крайне болезненно воспринял происшедшее. Он был убежден, что корни крамолы не вырваны до конца, что ненавистная ему «старина», как и в детстве, угрожает его физическому и политическому существованию. Петр прибегает к традиционным мерам борьбы с оппозицией, которые при Иване Грозном назывались кратко — «перебор людишек»: следуют массовые жестокие казни, опалы, конфискации, ссылки, смещение с важных постов ряда крупных деятелей. Одновременно происходит выдвижение на первые роли людей незнатных, но преданных царю, первым из которых становится простолюдин А. Д. Меншиков.

Кризис военный был не менее острым, чем политический. Он наметился давно и свидетельствовал о потере боеспособности русской армии, которая во второй половине XVII в. почти не одерживала побед над не самыми сильными в военном смысле соседями — татарами, турками и поляками. Этот кризис завершился сокрушительным разгромом русской армии под Нарвой в самом начале Северной войны. Истоки хронических военных неудач были в том, что разрушился фундамент, на котором с давних пор стояла русская армия, — поместная система. Поместье как главный источник обеспечения служилых людей претерпело серьезные изменения. Эта форма временного землевладения в течение XVII в. эволюционировала в сторону сближения с вотчиной — наследственным владением служилого. Иерархия поместных окладов — основа традиционной службы — начала распадаться. Это обстоятельство, как множество других, привело к тому, что помещик, служилый человек, был не заинтересован в службе «с земли». Неудачны оказались и попытки реформировать армию путем создания «новоманирных» полков, ибо основа обеспечения офицеров и солдат этих полков была все та же — поместное владение. Пришли в упадок и прежде лучшие, элитные полки стрельцов, политическая надежность которых вследствие распространения в их среде преторианских настроений резко понизилась, а боеспособность из‑за активной торговой деятельности стрельцов стала незначительной.

Итак, военный кризис имел в своей основе серьезные социальные причины — кризис всей служилой, чиновной системы, в которую было сведено почти все русское общество, начиная с бояр и кончая холопами. Организация «Государева двора», как и уездных служилых корпораций — «города», разваливалась под воздействием политических и экономических факторов. Попытки реформировать социальную и военно-служилую организацию, предпринятые при Федоре Алексеевиче и Софье, не оказались эффективными и кардинальными настолько, чтобы предотвратить углубление общего кризиса. То же самое можно сказать о переменах в сфере культуры. Здесь шел мучительный процесс отторжения постулатов традиционализма. Проявления политических, военных, социальных, культурных аспектов кризиса сочетались с крайне болезненным для русских людей кризисом традиционного мировоззрения, идеологии, духовной сферы. Раскол с его ожесточенной борьбой, кострами, на которых одни православные сжигали других, был самым зримым, эсхатологически страшным проявлением кризиса в духовной сфере, в мировоззрении. Накануне Петровских реформ был налицо совокупный, структурный по сути кризис русского общества. Выходом из него и стали крупные военные, социальные и государственные преобразования Петра I.

Здесь неизбежно возникает вопрос о личностном факторе в истории реформ. Если кризис налицо, созрел, то он должен неизбежно разрешиться независимо от того, появился Петр I или нет. «Ветер истории» уже дул в направлении реформ, и многие деятели времен царя Федора и Софьи его явственно ощущали. Можно предположить, что без Петра I средства выхода из кризиса были бы иными, возможно постепенными и не такими жестокими. Но существование Петра как самодержца все изменило. Влияние его личности, интеллекта, политических и психологических установок оказалось невероятно большим для хода, темпов, проявлений реформ. Намерения начать преобразования были обусловлены не только тем, что царь ясно осознавал многие проявления кризиса, но и тем, что он полностью, бескомпромиссно отрицал старомосковский, традиционный образ жизни. Истоки неприятия того, что Петр с ненавистью называл «стариной», «варварским обычаем», коренились в трагической судьбе юного царя, фактически свергнутого с престола в мае 1682 г. и не имевшего долгие годы какой-либо политической перспективы. Вся его юность прошла в атмосфере ненависти, страха, скрытой борьбы с Софьей, в ожидании возможной драматической для него развязки. Да и позже, уже придя к власти в 1689 г., он не без оснований опасался заговоров и бунтов со стороны бояр, многие из которых были противниками его клана. Известно, что, отправляясь в длительное путешествие за границу в составе Великого посольства, он взял с собой цвет молодежи — сыновей крупных бояр, и не только для того, чтобы обучить их кораблестроению или мореплаванию, но и «адамантами верности их отцов» (Нартов, с. 11). И хотя информация об этом известна нам из «анекдота» Нартова, доверять ей можно — практика заложничества была в традициях Востока и имела распространение и в России в тех случаях, когда шла речь о гарантиях заключенных с восточными соседями договоров. В итоге тот заряд ненависти к старому укладу жизни и символизирующим его бородатым боярам и стрельцам, по словам Петра I, «саранче кровожадной», который царь вынес из своих детских и юношеских лет, стал важным психологическим стимулом в его реформаторской деятельности, способствовал его радикализму. Так, в литературе уже высказано то соображение, что в строительстве Санкт-Петербурга проявилась не только рациональная предусмотрительность царя, стремившегося построить город, порт, столицу и тем самым освоить и закрепить за Россией пустынные невские берега, но и максималистское желание начать свою жизнь заново, вдали от традиционной, враждебной ему Москвы. Петербург создавался отчетливо как антипод «варварской» Москве, он противопоставлялся старой столице как город, обладавший иными, лучшими (читай — западными) чертами. Уточнение, заключенное в скобки, крайне важно для понимания реформ.

Поездка за границу, длительное пребывание в Голландии и Англии — странах, в то время технически очень развитых (а это было решающим критерием в тогдашнем европейском понятии культуры), упрочили отвращение Петра к русской традиционной жизни. Он считал «старину» не просто опасной и враждебной лично ему, царю Петру из клана Нарышкиных, но и тупиком для России, ее «варварские обычаи» были для Петра свидетельством очевидного технического, военного, культурного отставания России от других европейских стран. Западная же модель жизни во всем ее многообразии — от орудий труда до государственных институтов и мелких черточек быта — стала для него образцом, по которому он переделывал свою страну, беспощадно расправляясь со «стариной».

Важен еще один факт, поясняющий это. Петр, отстраненный от власти в 10 лет, оказался в Преображенском, вдали от Кремля, от той культурной среды, которая одновременно и стесняла личность царевича, и воспитывала его. Он обрел полную свободу, отразившуюся на его весьма своевольном нраве. Кроме того, царь не получил, подобно своему отцу или старшему брату Федору, традиционного православного образования, позволявшего им на равных с церковными иерархами разбираться в сложных вопросах веры, церковной литературы и культуры. В итоге мир его отцов, помимо политического его аспекта, оказался чужд ему и как явление культуры. Петр не усвоил той совокупной системы ценностей, которая была присуща традиционной русской культуре, основанной на православии и гордом сознании исключительности православного духа и образа жизни. Наоборот, Петра втянула в себя типично протестантская модель существования в реальном, прагматическом мире конкуренции и личного успеха, которую и освящал такой не похожий на православного протестантский Бог. Этой модели жизни Петр во многом и следовал в своей деятельности. Так появилась и развилась идея вестернизации. Внедрение ее в России привело, с одной стороны, к неизвестной для допетровской России открытости общества, перенимавшего с Запада все самое новое, хорошее (как, впрочем, и вполне плохое), а с другой стороны, к тому явлению, которое в современной историографии называется «догоняющей моделью» развития: непрерывную, подчас на пределе сил общества, гонку за наиболее развитыми странами, а также острое, болезненное сознание отставания, которое может привести Россию к гибели. Противовесом этому мировосприятию стала консервативная по сути идея некоей исключительности России, особого «русского пути» в истории.

Принципиально важно было то, что реформы и Северная война совпали по времени, были тесно связаны между собой. Мечта о выходе к морю, о «пристани» была, конечно, важным мотивом к началу войны со Швецией и непосредственно сливалась с важной в государственном мировоззрении идеей праведного реванша, возвращения «отчин и дедин» — территорий, некогда отобранных шведами у России. Шведы, захватив эти территории, по мнению Петра I, «не толико ограбили толь нужными отеческими пристаньми, но и разумным очам к нашему нелюбозрению добрый задернули завес и со всем светом коммуникацию пресекли» (Устрялов, с. 47).

Кроме того, война, точнее, победа в ней была очень нужна молодому царю. В те времена военные столкновения не расценивались как несчастье, как катастрофа. Тогда была распространена концепция полезности войны, приносившей славу и новые территории государю, чины и ордена генералам, подвиги и приключения офицерам, трофеи солдатам и престиж государству и государю, всепобеждающей мощи которого должны были побаиваться соседи. Государь — прежде всего полководец, и что он собой представляет — народ может судить по его победам. Война была и средством решить внутренние проблемы, «выпустить застоявшуюся кровь» армии. Наконец, война вытекала и из агрессивности молодого царя, который, как и его коронованный приятель Август II и коронованный же враг Карл XII, искал, в соответствии с рыцарской этикой, «поле», чтобы утвердить себя как государя-воина и, конечно, как победителя.

Говоря о связи войны и реформы, отметим, что Северная война была стимулятором многих технических, социальных и иных процессов. Благодаря острой военной потребности, усугубившейся в результате поражения под Нарвой в 1700 г., процесс реформирования в стране пошел просто стремительно. Это касалось не только разрушения уже непригодной служилой структуры и других институтов, но и создания всего того нового, что в иное, мирное время создавалось бы десятилетиями. Так, война дала невиданный по силе стимул для подлинной индустриализации экономики, русская промышленность была создана исключительно благодаря военным заказам, финансируема казной и полностью ориентирована на войну. В целом война, остро необходимые преобразования армии «вытянули» всю цепочку реформ: финансовых, социальных, экономических, просветительских, административных и др. (см.: Шмурло).

Мы не можем точно сказать, когда начались реформы Петра I. Условной гранью начала их следует считать рубеж XVII–XVIII вв., а конец приходится на 1725 год, когда, со смертью Петра, реформы оборвались. Важно отметить, что преобразования в различных сферах начинались разновременно и поэтому надолго растянулись, что для русского общества оказалось весьма мучительным испытанием. Реформаторский процесс проходил в «рваном» ритме, реформы поначалу не согласовывались между собой, и создаваемые элементы новой государственной и социальной структуры долгое время не сочетались в единое целое. Эти особенности петровских преобразований привели некоторых исследователей (прежде всего П. Н. Милюкова) к выводу о том, что не было никакого плана реформ, а была просто суета психопатичного царя, «затыкание» образующихся в ходе тяжелой Северной войны «дыр» в экономике и политике, так что Петр I лишь по ошибке назван царем-преобразователем, а на самом деле реформа прошла без реформатора. Это эффектное наблюдение, проходящее через всю книгу Милюкова «Государственное хозяйство России…» (Милюков (1905)), страдает, однако, односторонностью. Конечно, у Петра I часто не было не только плана некоторых конкретных преобразований, но и достаточно ясного представления обо всех аспектах реформ. Непосредственно это относится к начальному этапу преобразований, к первому десятилетию Северной войны, когда над всем, что делал царь, висела жестокая необходимость найти срочное решение и быстрый результат, ибо этого требовала война с опасным и сильным противником. В равной степени это сказывалось при создании промышленности, в реформе армии или преобразовании государственного аппарата. В последний же период войны, когда после оккупации Восточной Прибалтики, Финляндии, успешных действий на море и в Шведской Померании победа была лишь делом времени и искусства дипломатов, реформаторство Петра I существенно изменилось. Новое направление заметно по документам примерно с 1715 г., хотя конкретные преобразования начались только в конце 1717 г. Весьма важным для нового, представляемого царем как послевоенный этапа реформ было длительное путешествие его в Германию, Данию, Голландию и Францию в 1716–1717 гг. Почти за два десятилетия до этого, в 1697 г., Петр также отправился в Западную Европу в составе Великого посольства и привез в Россию скорее впечатления, ощущения, чем точные знания и планы того, что он хочет изменить в России. Во время второго путешествия Петра было все иначе. Несмотря на массу дел, связанных с завершением Северной войны, несмотря на болезнь, он обдумывал и обсуждал со специалистами ряд основных, общих положений для нового цикла преобразований, которые и начались сразу же после возвращения царя в Россию. Этот этап реформ, который Петр характеризовал как воцарение «доброго порядка», представляется достаточно продуманным, хорошо обеспеченным — благодаря усилиям эмиссаров Петра — законодательным материалом.

Важнейшей особенностью начавшегося с конца 1717 г. этапа реформ было и то, что, как и в военном деле, Петр I вознамерился покончить с «беспорядочным варварским обычаем» государственного строя России не просто посредством использования принципов организации и опыта деятельности отдельных государственных институтов других стран, и в особенности — Швеции, а воспроизведением целостного, взаимосвязанного комплекса, системы учреждений разного вида. Речь идет об административных, судебных, финансово-податных, центральных, высших, местных учреждениях, построенных и действующих в этих странах по единому типу, на основе ряда важнейших принципов — одним словом, того, что тогда называлось Anstalt — учреждение, устройство. Именно стремлением Петра I охватить информацию о всей шведской системе объясним указ царя находившемуся в шведском плену князю И. Ю. Трубецкому, чтобы тот достал «книги праф и всех чинов определение, ранги и звания всех Колегей, также и земские поборы и распорядки и, единым словом, весь анштальт государства Свейскова, начен от мужика и от солдата, даже до Сената» (ЗА, 34). Так же предельно широко понял задание Петра находившийся на Аландских островах Я. В. Брюс, сообщавший, что он сумел достать для царя «на шведском языке письменную книжку», в которой «упоминается не токмо о содержании артиллерии, но как морския и сухопутные служители в уездах содержатся, также о всяких земских и гражданских делах подробно, о академиях, о госпиталях, о школах, о сиротстве, о нищих и гулящих людях, о содержании мостов и дорог, о почтах, о рудокопных и прочих делех, вкратце сказать, о всем, что принадлежит ко владению и употреблению губернии» (ЗА, 53). Такое же задание получил находившийся в Копенгагене князь В. Л. Долгорукий: «Дабы весь анштал<ь>т экономии каралефства Датского сыскал печатные. А чего в печати нет писменныя, также чего и в пис<ь>ме нет, для того, что уже обыкло, и то написать же». Ниже Петр поясняет, что именно его интересует: «Все Коллегии и чиноф названия и должность каждой Колеги<и> и каждого во оной, такоже земских и протчих управителей должность и чин, [и] все, что к тому надлежит» (ЗА, 25). Это письмо в Копенгаген датировано 12 сентября 1715 г. Через неделю Петр направил письмо Я. В. Брюсу в Финляндию о присылке полных сведений о системе сбора налогов и содержании армии в Швеции (ЗА, 26). Генрих Фик, посланный в декабре 1715 г. с тайной миссией в Швецию, также получил задание собрать сведения «об ааншталте экономии оного государства» (ЗА, 29).

Петр I не собирался ограничиться реформой центрального административного аппарата, он предполагал начать на основе шведской организации кардинальную реформу местного управления, образовать провинциальные органы власти, которые точно «состыковывались» бы в своих полномочиях и обязанностях с соответствующими центральными органами администрации, финансов, судопроизводства. Ввести новые центральные и местные системы управления предполагалось одновременно — с января 1720 г. (ср.: ЗА, 261 и 54). Судебная система также претерпела реформу на основе шведского образца. Реформатор хотел создать вертикаль независимых от администраторов судов разных уровней (Богословский (1902), с. 164–256). Вместе с организацией системы нового суда началась также разработка нового свода законов — Уложения, в основу работы над которым были взяты кодексы судопроизводства, уголовного и процессуального права ряда стран, и в первую очередь Швеции (см.: Маньков (1970); Маньков (1986); Peterson (1983), р. 369–403; Замураев (1994)). К этому нужно добавить, что в те же годы началась податная реформа, резко изменившая всю систему сбора налогов. Как и в других случаях, основы нового налогообложения (подушное обложение и размещение полков в дистриктах среди крестьян-плательщиков) были взяты из Швеции, а все функционирование налоговой системы было скорректировано с работой нового местного и центрального аппарата (см.: Анисимов (1982)). Если вспомнить, что с 1720 г. началось образование магистратов, гильдий и цехов по западноевропейским образцам (см.: Дитятин (1975); Кизеветтер (1903)), осуществление церковной реформы в начале 1720‑х гг., был издан Духовный регламент — роковая книга в истории Русской православной церкви (см.: Верховской; Cracraft (1971)), а также издана Табель о рангах (см.: Bennett; Троицкий (1974)), то картина задуманных преобразований, осуществляемых одновременно и в разных сферах, но по единому плану, на общих принципах и идеях регулярности, под единым руководством царя-реформатора, представляется поистине грандиозной.

Реформа центрального и высшего управления занимала особо важное место в системе осуществляемых реформ. Принципиально новые коллегии и преображенный Сенат должны были, по замыслу Петра, составить становой хребет всего нового государственного устройства, приведенного в «добрый порядок».

Часть I
Система высшего и центрального управления в конце XVII — начале XVIII в.

1
Высшие государственные институты России в 1689–1717 гг.

1.1. Боярская дума

Придя к власти в 1689 г., Петр I унаследовал традиционную систему государственного управления, которая почти не отличалась от государственного управления его отца царя Алексея Михайловича (1645–1676) и старшего брата Федора Алексеевича (1676–1682). Ее составляли три основных элемента: Боярская дума, приказы и уездные воеводские избы. В литературе по истории государства второй половины XVII — начала XVIII в. стало привычным утверждение, что происходили изменения института Боярской думы, что эволюция этого учреждения проявлялась в усилении ее бюрократизации, как за счет увеличения среди думцев числа неродовитых бюрократов, так и в результате возникновения постоянно действующих бюрократических институтов типа Расправной палаты (Ключевский (1919), с. 391–393; Платонов (1912), с. 476–481; Готье, с. 124–142). Однако эти тенденции не следует преувеличивать: до конца XVII в. в Думе преобладала титулованная и старомосковская знать, а также родственники царя и царицы и фавориты. Ни выслужившиеся приказные, ни выдвиженцы из неродовитых дворян никогда не составляли в Думе сколько-нибудь значительную часть и не олицетворяли новое качество Думы (Востоков, с. 36; Кошелева, с. 7–8).

Как известно, В. И. Сергеевич отрицал сам факт существования Боярской думы как государственного учреждения на том основании, что широко распространенный впоследствии термин «Боярская дума» придуман учеными, а в источниках мы встречаем только термин «бояре». Поэтому, по мнению ученого, никакого учреждения под названием «Боярская дума» в России не существовало вовсе, под термином «бояре» скрывались непостоянные совещания родовитых царских слуг, чей состав каждый раз определялся самим царем (Сергеевич (1888), с. 266–283; Сергеевич (1900), с. 351–384). Не разделяя гипотезы В. И. Сергеевича, отметим, что он тонко подметил недостаточное развитие бюрократизации Думы даже в сравнении с приказами, полтора столетия административно-судебной практики которых отлились во вполне бюрократические формы.

Было бы ошибочным думать, что Боярская дума была чистой фикцией, ничего не решала и представляла собой лишь анекдотическое собрание бояр, которые, сидя в кремлевских палатах, только и делали, что прели в шубах и не могли слова дельного вымолвить. Среди бояр было немало талантливых людей, таких как А. Л. Орлов-Нащокин, Б. И. Морозов, князь В. В. Голицын и многие другие. Были такие деятели и в последнем составе Думы: Ф. А. Головин, князь Я. Ф. Долгорукий, Т. Н. Стрешнев, П. М. Апраксин, окольничий А. А. Матвеев, постельничий Г. И. Головкин. Они вошли впоследствии в число ближайших сподвижников Петра I. В Думе обсуждались важнейшие государственные дела, да и не всегда она просто утверждала резолюцией «Государь указал, а бояре приговорили» все бумаги, что в нее приносили. На ее заседаниях разгорались подчас нешуточные споры, которые не приводили к решению (в таком случае делалась запись «…бояре поговорили» (Савва, с. 55)). Но это не меняло сути Думы как учреждения — те отдельные черты бюрократизации, которые мы видим в ее работе, не были настолько развиты, чтобы Дума смогла преодолеть характерные для нее архаизм и аморфность, приобрести устойчивые юридические, структурные, делопроизводственные формы, отличавшие «правильное» учреждение от группы приглашенных на совещание к монарху «ближних» людей, и тем самым обеспечить себе существование в новых, изменившихся условиях. Она не превратилась в бюрократическое учреждение типа высшего приказа или постоянного совета начальствующих служилых людей, который координировал бы деятельность приказов, хотя появление Расправной палаты как постоянного «судебного департамента» Думы говорило о том, что движение в этом направлении происходило.

Были и другие причины кризиса и гибели Боярской думы. Одна из них заключалась в том, что в России благодаря своеобразию ее истории так и не сложилась аристократия. На протяжении многих веков ростки ее с редким постоянством уничтожали татарские ханы, русские князья в своих нескончаемых братоубийственных распрях и, наконец, цари. Как известно, упрочение королевской власти в Европе не сопровождалось регулярным и поголовным истреблением рыцарей, герцогов, графов и баронов, а практика постоянных региональных и центральных съездов и сеймов аристократии постепенно вылилась в организацию в разных странах учреждений типа «палаты пэров», которые затем органично вошли в систему сословного представительства и высшего государственного управления, составили суть западноевропейских режимов — от абсолютизма до парламентского правления.

Боярская же дума, состоявшая из служилых людей высокого ранга, редких выдвиженцев из дворянских низов и одаренных приказных, а также родственников царя и царицы — всех вместе «холопей государевых», — так и не стала в течение всей своей истории органом сословного представительства. Да и стать таким она не могла потому, что в допетровской России так и не сложилось ни сословного строя, ни отчетливого корпоративного сознания, ни сословной организации и привилегий. Термин «сословие» применим к тому, что в России называлось «чинами», так же весьма условно, как термин «дворянство» к категории служилых людей «по отечеству». Так уж получилось, что к концу XVII — началу XVIII в. Боярская дума не превратилась ни в высший бюрократический орган, ни в русскую «палату пэров».

Если же размышлять о коренных причинах этого, то мы с неизбежностью придем к выводу: и процессу бюрократизации, и процессу аристократизации препятствовала главная политическая сила в России — самодержавие. Его деспотическая природа, уходящая корнями более к власти монгольских ханов, чем к власти древнерусских князей, вплоть до ХХ в. не допускала возникновения ни «палаты пэров», ни тех бюрократических институтов, которые можно называть «ответственным министерством», советом министров. История русских средневековых институтов — в том числе и Боярской думы — полна противоречий, исключений, но все же главная черта деятельности Думы состояла в том, что она работала при царе, который «с бояры думу думал». И хотя известны случаи самостоятельных заседаний Боярской думы, тем не менее, при всем уважении царей к традициям предков, «думавших думу» с боярами в Боярской думе, все же главные вопросы решались не на этих заседаниях, а в узком кругу «ближних людей», любимцев, в личных покоях царя. И когда заходила речь о том, кому «вручать государство» на время своего отсутствия, государь не колебался в выборе — не всей многочисленной Думе, а самым надежным, доверенным людям, знающим то, что неведомо сотне бояр и других думных чинов.

Никакого специального указа о ликвидации, роспуске Боярской думы мы не найдем — его, скорее всего, и не было. Исследования В. О. Ключевского и М. М. Богословского показали, что в самом начале XVIII в. Боярская дума еще существовала, сохранились даже материалы о съездах думцев на заседания, об обсуждении ими разных дел, о приеме иностранных послов и др. (Ключевский (1919), с. 434; Богословский (1948), 1, с. 251–254; ПБП, 5, 1634). Вместе с тем М. М. Богословский пришел к выводу о затухании практики заседаний Думы, о том, что «самый круг предметов, которых касалась ее деятельность, теперь значительно сужен по размерам и уменьшен по значению. Приговоры Думы касаются немногих и притом второстепенных законодательных вопросов, лишь частично дополняют предыдущее законодательство». Исследователь заметил еще одну важную деталь: на завершающем этапе истории Боярской думы стали заметно преобладать именные указы над указами с боярским приговором («Государь указал, и бояре приговорили»). В четвертом томе ПСЗ из 213 указов большинство (182) являются именными, что справедливо трактуется как усиление в конце XVII — XVIII в. самодержавия, личной формы правления Петра I (Богословский (1948), 4, с. 256–257). Окончательно заседания Думы прекратились, предположительно, в 1704 г., думные же чины учитывались в Боярских книгах до 1712 г. и позже фигурировали в других учетных документах петровского царствования.

Данные Боярских списков свидетельствуют о значительном уменьшении числа думных чинов. Со 112 человек в 1698–1699 гг. это число сократилось до 83 в 1702 г., причем численность бояр упала с 40 до 26. В дальнейшем процесс «оскудения» Думы продолжался. Из 83 думных чинов, занесенных в Боярскую книгу 1702 г. (в том числе: 26 бояр, 22 окольничих, 19 думных дворян, 7 дьяков и 9 прочих чинов), к 1712 г. осталось всего 49 человек. В последний, 1712 г., Боярский список было внесено 19 бояр, 11 окольничих, 9 думных дворян, 2 думных дьяка и 8 прочих чинов. В сравнении с 1702 г. число думцев уменьшилось почти наполовину (Богословский (1948), 4, с. 247–248; Медушевский (1982), с. 161; РГАДА, 210, Боярские книги № 46, 49, 51–53, 55–58).

Примечательно, что большую часть выбывших из думцев составляли умершие. Вывод очевиден — в рассматриваемое время Боярская дума, с годами ставшая собранием старцев, лишенная постоянного пополнения (в 1702–1712 гг. пожалованы в бояре были всего 3, в окольничие — 4, а в думные дворяне — 2 человека), была фактически обречена на вымирание. Незначительность пожалований в думные чины позволяет думать, что Петр поступал так намеренно, но не препятствовал естественному вымиранию Думы и усилению ее недееспособности. Известно, что царь-реформатор наряду с коренной, решительной ломкой старых социальных и государственных институтов уничтожал их и тем, что не поддерживал питающую их традицию пожалований в новые чины. Так, после смерти патриарха Адриана в 1700 г. Петр не позволил церковникам выбрать полноправного преемника покойному патриарху, чем подготовил революционную церковную меру — ликвидацию патриаршества и введение синодального управления. Формально не уничтожая институт холопства, Петр I тем не менее издал несколько законов, которые стали непреодолимым барьером на пути существования этого древнейшего социального института, и вскоре холопы как категория населения исчезли. С 1690‑х гг. было почти прекращено пожалование в стольники и другие чины, что неизбежно отразилось на судьбе основной массы служилых, хотя при этом, как в случае с боярами, патриархом или холопами, сами служилые чины долго (или совсем) не отменялись. Думные чины также не были формально отменены, но пожалования в бояре, окольничие и т. д. резко сократились, а это означало естественную смерть Боярской думы.

Неясным остается вопрос о единственном постоянном институте Боярской думы — Расправной палате. По мнению В. О. Ключевского, А. А. Голубева, С. К. Богоявленского и других ученых, ее деятельность, заключавшаяся в разборе спорных судебных дел, продолжалась почти непрерывно вплоть до образования Сената в 1711 г., в подчинение которому она поступила (см.: Голубев, с. 103–112; Богоявленский (1909), с. 414–415). Однако по указанным выше причинам существенно повлиять на судьбу Боярской думы Расправная палата уже не могла: Дума была обречена.

1.2. Боярская комиссия в Ближней канцелярии

На смену Боярской думе пришла так называемая «Консилия министров». В. О. Ключевский непосредственно выводил «Консилию» из Думы, считая, что в начале XVIII в. Боярская дума «сама собой превратилась в довольно тесный совет министров» и «из учреждения законодательного, вырабатывавшего нормы государственной жизни под руководством или по поручению государя… все больше превращается в учреждение распорядительное, ответственно обязанное принимать меры для исполнения воли государя». Этот весьма решительный вывод о трансформации Боярской думы в совет бояр-«министров», заседавший в 1701–1710 гг., был сделан на том основании, что большая часть думцев была разослана по службам, а в Москве остались в основном начальники приказов, которые и составили «Консилию», или «совет министров». В итоге Боярская дума не исчезла, а быстро эволюционировала из законодательного органа власти в исполнительный (Ключевский (1919), с. 442 и 435).

Выводы В. О. Ключевского представляются малоубедительными. Во-первых, кажется, что столь четкое разделение законодательных и исполнительных функций не было характерно для учреждений того времени. Во-вторых, М. М. Богословский показал, что применительно к началу XVIII в. «собрание начальников приказов к царю с докладами по делам каждого приказа следует отличать от заседаний Думы» и в самом начале 1700‑х гг. в Москве оставалось значительно больше думцев, чем было участников заседания в Ближней канцелярии (Богословский (1948), 4, с. 257). Неизбежный из этих фактов вывод о том, что заседание Боярской думы и заседания с участием думцев-руководителей приказов — не одно и то же, кажется весьма важным. Материалы за позднейшее время позволяют утвердиться в мысли, что «Консилия министров» в Ближней канцелярии не есть Боярская дума, трансформировавшаяся в своеобразный совет министров. Боярский список 1705 г. включает 66 думцев, из них в Москве оставалось постоянно 30 человек. Список 1708 г. учитывает 57 думцев. В Москве находилось 38 человек, однако в Ближнюю канцелярию приглашалось в эти годы 10–12 человек, причем даже не все из них были думцами (РГАДА, 9–2, 1, 2, л. 503–508 об.; РГАДА, 210, Боярские списки, 55, л. 1–6).

Что же в таком случае представляли собой заседания в Ближней канцелярии в 1704–1711 гг.? Думаю, что «Консилия министров» генетически восходит не к Боярской думе, а к традиционным для XVII в. боярским комиссиям, оставляемым царем на время отъезда (по терминологии тех лет — «похода») из Кремля — своей постоянной резиденции. Такая комиссия оставалась для управления текущими делами, ведала государственной безопасностью в столице и охраной царской семьи. По этому случаю в дворцовых разрядах писали: «На Москве указал Великий государь быть…», «На Москве оставлял…», «В Верху оставлял…», «Москва приказана…» — и далее следовал список думных чинов — членов такой комиссии (ДР, 3, стб. 314, 413, 727 и др.). Практически каждый выезд государя за пределы Кремля официально считался «походом», будь то поход на войну или поездка по подмосковным монастырям и дворцам. При Алексее и Федоре боярские комиссии оставались в Верху, т. е. в Кремлевском дворце, даже на время выезда царя из ворот Кремля на крестный ход, молебны на Красной площади или церемонию Водосвятия на льду Москвы-реки (ДР, 3, стб. 755, 1164; ДР, 4, стб. 521). Любопытно, что традиция называть «походами» всякое пребывание царя вне Кремля сохранилась и в годы Северной войны (1700–1721). В 1710 г. фактически постоянная жизнь Петра I в Петербурге в приказных документах называлась «походом» и в указах писалось: «По именному указу ис походу, ис Санкт-Петербурга» (РГАДА, 158, 1 (1710 г.), 11, л. 25), хотя для всех было очевидно, что «поход» этот затянулся надолго.

Каждый член комиссии (а комиссий было довольно много — только в 1676–1680 гг., согласно дворцовым разрядам, «Москва приказывалась» не менее чем 38 комиссиям) назначался царем из бояр, окольничих и думных дьяков, причем число членов комиссии колебалось от 3 до 8–9 человек, а персональный состав был весьма неустойчив. С мая 1681 г. комиссия называлась Расправной палатой. Она предназначалась как для разбора судебных дел, так и для управления страной в отсутствие царя («Указал у росправных дел и как он, В. г., изволит быть в походех и мы бытии на Москве…» (ДР, 4, стб. 187–188). Расправная палата только в 1692–1693 гг. оставалась в Верху 21 раз. Но до 1700 г. название «Расправная палата» применительно к комиссии бояр, которым поручалась Москва, исчезает из документов, хотя боярские комиссии по-прежнему продолжали «оставаться на Москве», равным образом как и продолжалось существование Расправной палаты. В 1694 г. «Москва поручалась» комиссии во главе с боярином князем И. Б. Троекуровым. Так было при Азовских походах 1695 и 1696 гг., во время частых поездок Петра в Воронеж, а также в 1697–1698 гг., когда в течение 9 месяцев Петр путешествовал по Западной Европе с Великим посольством. Так было и 18 марта 1700 г., когда Петр, уезжая, «указал на Москве на своем Государеве дворе быть и дела ведать, какие прилучатся» боярину князю И. Б. Троекурову, окольничему М. Т. Лихачеву и думному дьяку Л. А. Домнину (ДР, 4, стб. 898, 904, 1127; Желябужский, с. 52).

С началом осенью 1700 г. Северной войны необходимость в органе общего управления государством стала еще острее, так как Петр подолгу (если не сказать — годами) жил вдали от Москвы. Как и боярские комиссии XVII в., Комиссия часто заседала в Кремле («в Верху», «в палатах»). С 1701 г. можно говорить о существовании некоей устойчивой правительственной структуры — Боярской комиссии, которая уже не распускалась, как раньше, при возвращении государя в столицу. Заседания Комиссии стали проводить в помещении Ближней канцелярии, расположенной в Кремлевском дворце. Ближняя канцелярия являлась типичным для XVII в. счетным приказом и сосредоточивала все данные о состоянии государства, и прежде всего — финансов. Поэтому совещания Боярской комиссии в Ближней канцелярии, а также использование ее материалов и подьячих в работе Комиссии были вполне естественными. Немаловажно и то, что Ближнюю канцелярию возглавлял думный дворянин, бывший воспитатель Петра Н. М. Зотов, который ведал также и Печатным приказом, где хранились государственные печати, без приложения которых постановления властей считались недействительными. Поэтому Зотов, будучи сам членом Боярской комиссии, стал ее своеобразным секретарем, и за его скрепой из Ближней канцелярии в приказы и к воеводам рассылались постановления Боярской комиссии, отправлялись доношения Петру I.

Люди, собравшиеся в помещении Ближней канцелярии (иногда они перебирались в Преображенский дворец), не были членами особого учреждения — «Ближней канцелярии», или «Консилии министров», как ошибочно считают некоторые историки. Ближняя канцелярия оставалась счетным приказом, стоявшим в ряду подобных ему учреждений. Она продолжала работу даже после роспуска заседавшей в ее помещении Комиссии. Под термином же «консилия» («консилиум») понималось тогда собрание, совещание, совет как действие, а не как учреждение. В указах Комиссии мы читаем «Министры, будучи в Ближней канцелярии в консилии, приговорили…» или «Консилиюм в Ближней канцелярии отправлен…», «Вчерашняго дня по отправлении в консилиюме, который был на Генеральном дворе недолго…» (РГАДА, 158, 1 (1710 г.), 11, л. 25–25 об.; РГАДА, 9–2, 1, 9, л. 804). Термин «консилия» применялся позже и к заседанию Сената: «Сенат, будучи в консилии, слушав доношения, приговорили…» (ДПС, 1, 36).

Таким образом, бояре, другие думные и недумные чины, сидевшие в помещении Ближней канцелярии, составляли временную Комиссию с неопределенными (особенно поначалу) составом членов и компетенциями. Все они назначались царем в полном соответствии с традициями московского царства — для управления государством на время «похода» государя. Эта общая цель Комиссии видна во многих документах. В письме Петра Б. П. Шереметеву предписывалось, чтобы фельдмаршал по всем делам обращался к Ф. А. Головину «и прочим, которым я по отъезде своем вручил дела». Самому же Головину по поводу дел Шереметева царь писал в январе 1706 г.: «Извольте учинить по разсмотрению; также и впреть изволте вы ево дела делать (которых я вас на Москве оставил ради управления дел без меня)» (ПБП, 4, 1042).

О составе Комиссии до 1707 и 1708 гг. мы знаем мало — не сохранились источники. Надо полагать, что число членов Комиссии поначалу четко и не устанавливалось. В письме Ф. А. Головину 28 января 1706 г. в числе тех, кто был обязан «трудитца» в его отсутствие, Петр упомянул, кроме самого Головина, Т. Н. Стрешнева и Ф. М. Апраксина и приписал: «…и протчих, ково возьмете к себе» (ПБП, 4, 1051). Так же было и позже — в 1707 г. Примерный состав Комиссии можно выявить по распоряжениям Петра об укреплении оборонительных сооружений столицы осенью 1707 г., когда возникла угроза шведского нашествия на Москву. По примеру строительства Петропавловской крепости руководство сооружением каждого бастиона было поручено конкретному «министру». Среди них были М. А. Головин, И. И. Бутурлин, князь М. П. Гагарин, окольничий князь П. Л. Львов, бояре: князь П. И. Хованский, князь И. А. Мусин-Пушкин, князь П. И. Прозоровский, Т. Н. Стрешнев и А. П. Салтыков (Письма царевича Алексея, с. 20). Более надежные данные о составе Комиссии появляются после того, как был установлен формуляр приговора Комиссии, члены которой были обязаны его подписывать. Так, приговор от 7 января 1708 г. подписали: бояре Мусин-Пушкин, Стрешнев, Прозоровский, окольничий А. Т. Лихачев, думные дворяне Н. М. Зотов и П. С. Хитрово, думные дьяки А. И. Иванов и Л. А. Домнин, а также люди недумные: князь Л. Ф. Долгорукий, М. А. Головин, И. И. Бутурлин, князь Ф. Ю. Ромодановский, Ф. М. Апраксин и князь М. П. Гагарин (ПБП, 6, 609). Приговор 26 мая 1708 г. подписал также окольничий князь Г. И. Волконский. 7 сентября к упомянутым выше лицам присоединились боярин князь М. А. Черкасский и Г. А. Племянников. Под протоколом 11 ноября 1708 г. появляется также подпись боярина князя Б. А. Голицына (ПБП, 7, 559; ПБП, 8, 2842).

Из 17 членов Комиссии, упомянутых в источниках 1707–1708 гг., большинство принадлежали к Боярской думе, что позволяло в документах того времени называть Комиссию в Ближней канцелярии «бояре», а ее заседания — «съезд боярский». Кроме того, Петр I называл членов Комиссии и иначе: «правительствующие лица», «министры». Последний термин стал наиболее употребительным. Дело в том, что появление западноевропейских терминов в русской государственной жизни было обусловлено не только модой или устремлением найти понятные европейцам названия русских институтов и должностей, но и привнесением в русскую жизнь новых представлений о государственном управлении, изменением самого управления. А именно таковые перемены и происходили с Боярской комиссией в Ближней канцелярии.

Две главные причины привели к внутренней коллизии Комиссии как учреждения. Во-первых, упомянутое выше постоянное отсутствие царя в столице заставляло перестроить работу аппарата на новых принципах, вело к неизбежному предоставлению Комиссии больших прав, усилению ее ответственности за принятые решения. При всем своем желании Петр, находившийся в разъездах, был не в состоянии рассматривать многие дела. Весьма характерно в этом смысле письмо Петра Ф. Ю. Ромодановскому от 23 мая 1707 г. из Люблина: «Еще прошу вас, дабы о таких делах и подобных им (речь шла о сборах на артиллерию. — Е.А.) изволили там, где съезд бывает: в Верхней канцелярии или где инде, посоветоваф с прочими, решение чинить, а здесь, истинно, и без того дела много». Раньше — в январе 1700 г. — он же писал Головину из Дубравны, чтобы бояре рассматривали дела, не сносились с ним по каждому пустяку (ПБП, 5, 1765; ПБП, 4, 7042).

Во-вторых, в ходе Северной войны необычайно быстро и значительно выросли масштабы военно-организационных проблем, которые нужно было срочно решать. Все это привело к тому, что временная Боярская комиссия, которой «поручалась Москва», постепенно превратилась в правительственный центр, координировавший работу центрального и местного аппарата в условиях войны. Это отразилось и на составе Комиссии, большинство членов которой являлись руководителями важнейших центральных учреждений: Стрешнев ведал Разрядом, Мусин-Пушкин — Монастырским приказом, Салтыков — Судным Московским, П. И. Прозоровский — Приказом Большой Казны, Иванов — Поместным приказом. Зотов руководил Ближней канцелярией и Печатным приказом, Л. Ф. Долгорукий — Казенным приказом, М. А. Головин — Ямским, Бутурлин — Земским, Ромодановский — Преображенским. Племянников замещал постоянно находившегося в Петербурге Апраксина на посту руководителя Адмиралтейского приказа. Князь М. А. Черкасский был назначен воеводой — руководителем обороны Москвы от шведов, а Гагарин ведал не только Сибирским приказом, но и был комендантом Москвы. Лишь Волконский, Домнин, Лихачев и Хитрово не стояли во главе конкретных учреждений, хотя, по-видимому, также исполняли какие-то важные поручения.

Было бы преувеличением утверждать, что Петр I превратил совещание Боярской комиссии в учреждение — совет министров или в «совет приказных судей». Тем не менее важно то обстоятельство, что условия, в которые была поставлена Комиссия в 1707–1708 гг., задачи, которые перед ней вставали, требовали иного, чем прежде, подхода к ее работе, способствовали необходимой бюрократизации ее деятельности. Петр стремился активизировать работу Комиссии, предоставить ей административный простор — больший, чем тот, который был нужен обычной боярской комиссии XVII в., ограничивавшейся только передачей царских указов в приказы и пересылкой докладов приказов государю. Поручая Комиссии в 1705 г. такие сложные вопросы, как, например, подавление Астраханского восстания, Петр призывал «министров» к инициативной и самостоятельной работе. 28 января из Смоленска он писал Головину: «Уже я с Елкою довольно писал, чтоб вы ко мне оттоль ради решения низовых дел не писали и делали б, и вершили там, ибо мне здешнево, також и времени будет продолжение, что я и сам, будучи в Москве, приказывал, чтоб вам за тем и протчими делами трудитца… И ныне о том подтверждаю: изволте распечатывать (приходящие на имя царя донесения и рапорты. — Е.А.) и делать так, как вам дать ответ в день судной» (ПБП, 4, 1042, 1051).

Петр I также стремился повысить как персональную, так и коллективную ответственность членов Комиссии за принятые ими решения. По его указу от 25 января 1705 г. была заведена особая книга записи именных указов в приказы, чтобы Комиссия была в курсе последних распоряжений царя (РГАДА, 9–1, 1, 8, л. 201–208; ПСЗ, 4, 2622). С желанием царя приучить «министров» отвечать за свои решения связано издание и знаменитого указа от 7 октября 1707 г.: «Объявить на съезде в палате всем министрам, которые в конзилию съезжаются, чтобы они всякие дела, о которых советуют, записывали и каждый бы министр своею рукою подписывали, что зело нужно, надобно и без того отнюдь никакого дела объявляли, ибо сим всякого дурость явлена будет» (ПБП, 6, 2027). Этот указ вызван общей, ставшей весьма характерной для петровского времени тенденцией к бюрократическому упорядочению работы государственного аппарата. Так же следует трактовать и указ от 12 августа 1706 г.: «На Москве во всех приказах и в городах… приказныя и челобитчиковы всякие дела закреплять тех приказов боярам и судьям самим» (ПСЗ, 4, 2116). За 1707–1709 гг. сохранился журнал заседаний Боярской комиссии в две колонки: в левой записывались указы царя, поступившие в Комиссию, а в правой — «что по тому… указу учинено и о том из приказов взнесена ведомость» (РГАДА, 9–2, 1, 8, л. 166–184; ПБП, 6, 609; ПБП, 7, 248–249).

Наметившаяся бюрократизация работы Комиссии видна и в «Статьях», данных царем царевичу Алексею Петровичу при отъезде из Москвы 5 января 1708 г.: «Надлежит три дня в неделю съезжатца, хотя и нужных дел нет, в канцелярию в Верх и все дела, которыя определять, потписывать своими руками каждаму». Нужно было также отмечать отсутствующих на заседаниях (ПБП, 7, 249–250; ПСЗ, 4, 2188). После этого указа заседания Комиссии становятся регулярными.

Осенью 1707 г. Петр назначил наследника престола царевича Алексея своеобразным председателем Комиссии в Ближней канцелярии. До него это место занимал Ф. А. Головин, а после смерти боярина летом 1706 г. — Т. Н. Стрешнев и Ф. Ю. Ромодановский. В этом назначении видно желание царя приучить сына к государственным делам. Работа в Боярской комиссии этому могла способствовать, ибо она осуществляла оперативное управление системой приказов, которые сообщались с ней по всем вопросам. Работа «министров» состояла в слушании докладных выписок, которые присылались из приказов и других учреждений, и в принятии решений «с общаго совету» или «с совету бояр всех» (Переписка, с. 13, 15, 32), которые оформлялись в виде «приговоров»: «Бояре, слушав сей выписки в его, В. г., Ближней канцелярии, приговорили…»

Круг деятельности Комиссии был обширен, а дела, поступавшие на ее рассмотрение, разнообразны. Их можно свести в две категории: финансовые и военные. Это естественно — шла война и вопросы снабжения и финансирования армии считались первостепенными. Руководители приказов обсуждали проблемы вооружения, сбора рекрутов, лошадей, подготовки и транспортировки припасов. Кроме того, приходилось думать о строительстве оборонительных сооружений, снабжении их материалами и рабочими. Обложение населения разнообразными повинностями и налогами, организация их сборов и доставки денег и продуктов, перераспределение поступивших сумм, разработка бюджетных предположений — вот неполный перечень финансовых дел Комиссии. Ее ведению Петр поручал и наблюдение за положением в стране. Под ее руководством действовали отряды, подавлявшие восстания в Астрахани в 1705 г. и на Дону в 1708–1709 гг. Начало первой областной реформы также связано с работой Комиссии (подробнее см.: РГАДА, 9–2, 1, 8, л. 166–184, 201–203 об.; Северная война, с. 153–159).

Комиссия в Ближней канцелярии просуществовала до образования Сената: последний раз Петр присутствовал на ее заседании 19 февраля 1711 г., т. е. за три дня до выхода в свет указа о создании Сената. В работе Комиссии были опробованы многие административные и бюрократические приемы, которые взял на свое вооружение новый высший орган управления — Правительствующий Сенат.