Оглавление

Ошибка 404: Слепая зона
Глава 1. Погрешность в пределах нормы

Цифры не умеют ненавидеть, но они умеют ждать. Большинство людей видят в годовом отчете скучную колонку чисел, Максим же видел архитектуру лжи. Когда бухгалтер «Транс-Логистик» вошел в кабинет, Макс даже не поднял головы от монитора. Он как раз изучал транзакцию №4418. Она была идеальной. Слишком идеальной для компании, чьи грузовики гниют на обочинах МКАДа, а логисты путают Тверь с Томском.

В кабинете «Транс-Логистик» стоял запах, который Максим классифицировал как «запах управленческого разложения»: плотная, почти осязаемая смесь перегретого тонера, дешевого растворимого кофе и застарелого табачного дыма, который впитался в пожелтевшие обои еще в те времена, когда здесь торговали ваучерами. Кондиционер в углу — старая модель с дребезжащим корпусом — натужно гудел, выплевывая порции влажного, едва прохладного воздуха. Этот воздух не спасал от июльской духоты, он лишь перемешивал пыль. На столе Максима громоздились папки с выписками — бумажное кладбище, в котором он был единственным живым существом, способным воскресить правду из праха первичной документации.

Максим не искал крупные хищения. Большие суммы крадут дилетанты, ослепленные внезапной жадностью, или те, кто уже купил билет в один конец до Лимассола. Профессионалы и системные паразиты действуют иначе. Максим искал ритм. Для него бухгалтерская отчетность была сложной, многослойной симфонией. Когда кто-то фальшивил — случайно или намеренно — Макс слышал это так же отчетливо, как опытный дирижер слышит расстроенную четвертую скрипку в третьем ряду оркестра. Этот «звук» заставлял его зубы ныть, а мозг — работать на повышенных оборотах.

— Максим Андреевич, ну что вы там, всё копаете? — Голос Кузнецова, генерального директора, ворвался в кабинет раньше него самого, беспардонно разрушая тишину, в которой Макс так нуждался.

Кузнецов был человеком из плоти, пота и плохо скрываемой тревоги. Он заполнил собой дверной проем, поправляя галстук, который явно душил его сильнее, чем сорок градусов в тени. В руках он держал стакан из фастфуда с ледяной колой — единственный современный объект в этом заповеднике девяностых. Директор олицетворял собой тот самый хаос, который Максим презирал: расстегнутая верхняя пуговица, пятно от соуса на лацкане, бегающие глаза человека, который привык «договариваться», а не следовать правилам.

Максим медленно, с почти механической задержкой, поднял взгляд. Его глаза, серые и лишенные всякого выражения, сфокусировались на потном лбу директора. Он зафиксировал три крупные капли пота и подергивание левого века. Клиент нервничал. Но Максиму было плевать на его страхи. Его интересовала только чистота уравнения.

— Я закончил, — коротко ответил Максим. Он не добавил вежливого «к сожалению» или «рад сообщить». В его лексиконе отсутствовали эмоциональные маркеры успеха или сочувствия. Для него информация была стерильна.

— И как? — Кузнецов попытался улыбнуться, но уголок рта дернулся вниз. Он сделал большой глоток колы, и лед в стакане отчетливо звякнул. — Ну, дебет с кредитом сошлись? Понимаете, у нас логистика — дело тонкое, живое. Шины лопаются, горючка дорожает, водилы… ну, вы знаете наш народ, грешат левыми рейсами. Это всё издержки, статистическая погрешность, без этого бизнес в этой стране не стоит.

Максим молча развернул монитор ноутбука к директору. На экране была открыта сводная таблица. Тысячи строк, безликие массивы данных, которые для обычного человека выглядели как цифровой шум, а для Максима были картой преступления.

— Погрешность — это когда водитель слил десять литров солярки, чтобы довезти соседа до дачи, — ровным, лишенным интонаций голосом произнес Максим. — То, что вижу я, — это не погрешность. Это алгоритм. Тонкая, едва заметная пульсация в венах вашей фирмы. Посмотрите на колонку «Техническое обслуживание периферийных терминалов».

Он выделил сегмент ярко-синим цветом. Курсор замер на цифрах, как прицел винтовки.

— Здесь пятьдесят платежей за последние сто восемьдесят три дня. Каждый — на сумму сто сорок два рубля. Проведены через разные статьи: «расходные материалы», «обновление библиотек ПО», «чистка оптических датчиков». Вы замечаете закономерность?

— Сто сорок два рубля? — Кузнецов издал нервный, лающий смешок. — Максим Андреевич, вы меня напугали. Да это цена пачки сигарет или литра паршивого масла! У нас оборот — десятки миллионов в неделю. Я-то думал, вы там дыру в бюджете нашли, пробоину, в которую утекают наши прибыли, а вы мне про копейки… Вы серьезно?

— Сто сорок два рубля, — повторил Максим, проигнорировав иронию. — Это ровно пять процентов от стоимости стандартной годовой лицензии вашего антивирусного пакета, если закупать его через партнерскую сеть в обход официального дистрибьютора. Ваш системный администратор — человек не без таланта. Он настроил скрипт, который вшивается в каждую транзакцию по закупке оборудования или софта. Скрипт «откусывает» эту сумму и переводит её на криптокошелек через цепочку транзитных счетов в платежной системе, которая не требует верификации личности до определенного лимита.

— Да это же… это же просто мелочь! — Кузнецов вытер лоб клетчатым платком. — Стоит ли из-за этого так напрягаться?

— За полгода это семь тысяч сто рублей, — Максим закрыл крышку ноутбука с сухим щелчком, похожим на выстрел. — Для вас это стоимость одного ужина в ресторане, где вы вчера обедали. Но для системы — это раковая клетка. Если человек крадет сто сорок два рубля пятьдесят раз подряд и делает это незаметно для вашей бухгалтерии, значит, вашей бухгалтерии не существует. Значит, любой, у кого есть доступ к терминалу, может выпотрошить вашу фирму, просто делая это медленно. Сегодня он крадет на обед в фастфуде, завтра он продаст базу ваших клиентов конкурентам за пятьдесят тысяч, потому что почувствует безнаказанность. Но это не моя проблема. Моя задача — найти биологический шум в данных. Я его нашел.

Кузнецов замолчал. В кабинете стало слышно, как наглая муха бьется о засиженное стекло, пытаясь вырваться в удушливую свободу улицы. Директор смотрел на Максима не как на нанятого специалиста, а как на пугающую аномалию. Он не понимал, как можно потратить три дня своей жизни, добровольно запершись в этом пыльном склепе, изучая тысячи безликих счетов, чтобы найти несчастные семь тысяч рублей. Это не укладывалось в его логику «быстрых денег» и «широких жестов».

— Люди всегда лгут, Аркадий Викторович, — добавил Максим, поднимаясь и с методичной точностью убирая ноутбук в кожаную сумку. Каждое движение было выверено: блок питания в левый отсек, мышь — в правый. — Они лгут, когда говорят, что любят, когда клянутся в корпоративной верности или обещают сдать отчет в срок. Ложь — это естественный биологический шум, способ выживания вида. Единственный честный язык в этой вселенной — цифры. Они не могут притвориться чем-то другим. Единица никогда не станет двойкой только потому, что у неё было плохое настроение, она не выспалась или ей нужно выплатить кредит за новый телефон. В цифрах нет гордыни, нет страха, нет жадности. В них есть только истина.

— Вы страшный человек, Макс, — выдохнул Кузнецов, инстинктивно отступая на шаг назад, ближе к двери. — Робот какой-то. Вам бы в инквизиции работать или в расстрельной команде. Никаких чувств, одна арифметика.

— Инквизиция искала веру, основываясь на догмах. Я ищу баланс, основываясь на фактах, — Максим коротко кивнул, поправляя воротник своей безупречно выглаженной рубашки. — Мой финальный отчет и счет за услуги придут вам на почту через пятнадцать минут. Рекомендую немедленно сменить все административные пароли на сервере. И системного администратора. Хотя, если честно, новый тоже будет воровать. Просто он выберет другой ритм. Другую цифру. Возможно, это будет сто сорок три рубля.

Максим вышел из офиса «Транс-Логистик», даже не взглянув на молоденькую секретаршу, которая попыталась выдать дежурную улыбку. Он спустился по заплеванной, разбитой лестнице бизнес-центра, стены которой были обклеены объявлениями о микрозаймах и юридической помощи. Выйдя на улицу, он сразу почувствовал, как город обрушился на него своим хаосом. Шум машин, агрессивные выкрики зазывал у метро, запах дешевой шаурмы и раскаленного асфальта — всё это было шумом. Грязным, неправильным, не поддающимся расчету алгоритмом человеческого муравейника, где каждый элемент двигался хаотично, подчиняясь сиюминутным импульсам.

Он перешел дорогу строго по «зебре», дождавшись, когда на светофоре останется ровно три секунды — время, достаточное для спокойного шага без риска застрять на разделительной полосе. Его жизнь была выстроена так же, как его таблицы. Никаких лишних движений. Никаких незапланированных встреч. Никаких «сто сорока двух рублей» мимо кассы. В его мире всё имело свою цену и свое место.

Максим сел в свою машину — чистую, серую, лишенную каких-либо личных вещей, ароматизаторов или забытых чеков. Он завел двигатель и посмотрел на электронные часы на приборной панели. Впереди был вечер в пустой, тихой квартире, ужин из контейнера с четко выверенным составом нутриентов и работа над следующим контрактом в абсолютной тишине.

Это был идеальный баланс. Его персональная крепость, выстроенная из логики и математической определенности.

Он еще не знал, что через сорок минут этот баланс будет уничтожен одним-единственным звонком. Звонком, который не вписывался ни в один алгоритм. Один звонок — и вся его архитектура рассыплется в пыль, потому что в его идеальное уравнение вернется переменная, которую он три года назад вычеркнул, обнулил и стер из памяти.

Переменная по имени Лена, которая всегда означала только одно: катастрофу.

Квартира Максима располагалась на двенадцатом этаже типовой новостройки, которая снаружи напоминала огромный системный блок, а изнутри — камеру сенсорной депривации. Когда за ним захлопнулась тяжелая стальная дверь, шум города отсекся мгновенно, словно кто-то нажал кнопку «Mute» на пульте управления реальностью. Здесь не было звуков, кроме едва слышного шелеста приточной вентиляции. Здесь не было запахов, кроме стерильной свежести очищенного воздуха.

Максим замер в прихожей на три секунды, позволяя своим глазам адаптироваться к монохрому. Его жилье было манифестом минимализма, доведенного до абсурда. Стены цвета «холодный бетон», наливной пол на тон темнее, никаких плинтусов, никаких карнизов. Это пространство не было предназначено для того, чтобы в нем жили; оно было создано для того, чтобы в нем функционировали.

Начался Ритуал.

Максим подошел к консольному столику у входа. Сначала на матовую поверхность легли ключи от машины. Следом — кошелек из черной матовой кожи. Последним — смартфон. Он выровнял их так, чтобы нижние грани предметов образовали безупречную прямую линию, параллельную краю стола с точностью до миллиметра. Если бы кто-то сдвинул связку ключей на градус в сторону, Максим почувствовал бы физическую боль, словно у него сместили позвонок. Этот порядок был его защитой. Если он контролировал положение неодушевленных предметов, значит, он контролировал энтропию Вселенной. По крайней мере, в радиусе сорока пяти квадратных метров.

Он снял пиджак и повесил его на плечики. Рубашка отправилась в корзину для белья, хотя на ней не было ни единого пятна — Максим не позволял себе потеть или совершать резких движений. В его гардеробе висело семь одинаковых белых рубашек и пять одинаковых серых брюк. Выбор одежды не должен был отнимать вычислительные мощности его мозга. Жизнь требовала оптимизации.

Босиком — он ненавидел тапочки за их бесформенность — Максим прошел на кухню. Здесь не было магнитов на холодильнике, не было крошек на столешнице, не было даже чайника на виду. Всё кухонное оборудование было скрыто за глухими фасадами без ручек, открывающимися от легкого нажатия. Максим открыл один из шкафов и достал мерный стакан и кухонные весы.

Его ужин был лишен вкусовых изысков, потому что вкус — это отвлекающий маневр, химическая иллюзия. Еда была топливом. Сегодня по графику был нут, куриная грудка, приготовленная в су-виде, и сто двадцать граммов свежего шпината.

Он взвешивал порции с сосредоточенностью алхимика. Курица — ровно 180 граммов. Нут — 100 граммов в сухом эквиваленте. Макронутриенты: белки, жиры, углеводы — всё должно было соответствовать суточной норме расхода энергии. Любое отклонение вверх привело бы к лишнему весу, любое отклонение вниз — к потере когнитивной продуктивности. Максим ел не для удовольствия, а для поддержания работоспособности биологического процессора.

Пока нут доходил до нужной кондиции, Максим подошел к панорамному окну. Отсюда Москва казалась сложной микросхемой, по дорожкам которой бежали светящиеся заряды автомобилей. Люди там, внизу, были охвачены страстями: они ссорились из-за парковочных мест, плакали в подушки, изменяли женам, брали кредиты на отпуск, который им не по карману. Они были рабами своих гормонов и социальных ожиданий.

Максим же чувствовал себя оператором, вышедшим из системы. Его квартира была его личной клеткой Фарадея — пространством, непроницаемым для электромагнитного излучения чужих эмоций. Он не читал художественную литературу, считая её историей чужих ошибок, возведенных в ранг искусства. Он не смотрел кино, потому что видел в нем лишь манипуляцию монтажными склейками и музыкой. Его единственным развлечением было созерцание чистоты собственного бытия.

Он сел за стол. Тарелка стояла точно в центре матовой салфетки. Максим ел медленно, делая ровно тридцать два жевательных движения на каждый кусок — биологически оптимальный ритм для пищеварения.

В этот момент он проводил свою ежевечернюю процедуру: «Проверку Баланса».

Это был не финансовый отчет, а экзистенциальный аудит. В его внутреннем журнале записи сегодня снова сходились в «ноль». Дебет: Он не причинил вреда ни одному человеку (если не считать увольнения сисадмина-вора, но это было лишь восстановлением справедливости). Он выполнил все обязательства по контрактам. Он оплатил все счета. Кредит: Он ничего не просил у мира. У него не было ожиданий. У него не было привязанностей, которые могли бы стать рычагом давления на него. У него не было долгов — ни денежных, ни моральных.

Полный ноль. Идеальное состояние покоя.

— Баланс закрыт, — негромко произнес он в пустоту кухни. Его голос прозвучал сухо и четко, не вызвав даже эха.

Максим представил свою жизнь как бесконечную белую простыню без единого пятнышка. Три года назад он приложил колоссальные усилия, чтобы отбелить эту простыню, вытравив из неё всё лишнее: случайные связи, ненужных друзей, призраков прошлого. Он верил, что человек может быть самодостаточным, если он достаточно дисциплинирован, чтобы исключить из своей жизни хаос. Эмоции — это всего лишь ошибки кода, результат несовершенства лимбической системы. Их можно игнорировать. Их можно подавлять алгоритмами.

Он доел, вымыл тарелку и вытер её насухо льняным полотенцем. Поставил её в шкаф на отведенное ей место. Вся посуда в его доме была белой и одинаковой, чтобы исключить необходимость выбора.

Он вернулся в гостиную, где стояло единственное кресло, развернутое к окну. Максим сел в него, сложив руки на коленях. Он планировал провести следующие сорок минут в медитативном созерцании ночного города, прежде чем отправиться в спальню, где его ждала кровать с жестким ортопедическим матрасом и серым бельем из египетского хлопка.

Он наслаждался тишиной. Она была плотной, как вата, и надежной, как банковский сейф. В этой тишине он был богом своего маленького, предсказуемого мира. Никто не мог войти сюда без его разрешения. Никто не мог потребовать от него сочувствия, времени или участия.

Максим закрыл глаза. Его пульс был ровным — шестьдесят ударов в минуту. Баланс. Покой. Обнуление.

И в этот момент тишину вспорол звук.

Это не был громкий звук, но в стерильном пространстве квартиры он прозвучал как взрыв гранаты. Смартфон на консольном столике в прихожей начал вибрировать. Ритмичный, назойливый рокот, который передавался от стола к полу, заставляя воздух вибрировать от дурного предчувствия.

Максим не шелохнулся. Он продолжал сидеть в кресле, глядя в темноту. Его мозг уже начал вычислять вероятность. В это время ему никто не мог звонить. Все рабочие вопросы закрывались до 18:00. Спам-фильтры отсекали 99% мусора. Оставался 1%. Ошибка системы. Критическая неисправность.

Вибрация прекратилась. Наступила тишина, но она уже не была стерильной. Она была отравлена ожиданием.

Через пять секунд смартфон зажужжал снова. Тот же номер. Тот же напор.

Максим медленно поднялся. Он чувствовал, как идеальный «ноль» внутри него начинает дрожать, превращаясь в отрицательное число. Он подошел к столику. На экране смартфона, подсвечивая темноту прихожей холодным мертвенным светом, пульсировало имя, которое он не видел тысячу девяносто пять дней.

«Лена».

Имя, которое было стерто из всех таблиц. Переменная, которую он считал уничтоженной.

Максим смотрел на экран, и в его голове против воли всплыла цифра: 142. Сто сорок два рубля — маленькая нестыковка, которая разрушает систему. Лена была его «сто сорока двумя рублями». Она была той самой погрешностью, которую он так и не смог до конца объяснить логикой, а потому просто спрятал в самый глубокий архив памяти.

Он протянул руку. Его пальцы, обычно такие точные и сухие, на мгновение замерли над сенсорной панелью. Он знал: если он нажмет «ответить», Клетка Фарадея перестанет существовать. Тишина закончится. Баланс будет нарушен навсегда.

Он нажал кнопку.

— Да, — сказал он, и его голос показался ему самому чужим, надтреснутым, словно он не говорил несколько десятилетий.

— Макс… — выдохнула трубка, и вместе с этим звуком в его стерильную квартиру ворвался весь хаос мира, от которого он так долго бежал.

Голос в трубке был не просто звуком — он был физическим вектором, направленным прямо в центр его выверенного мира. Максим стоял в прихожей, и холодный свет экрана смартфона выхватывал из темноты его лицо: застывшую маску, на которой не отражалось ничего, кроме предельной концентрации.

— Макс… — повторила она.

Его имя в её исполнении всегда звучало с мягким акцентом на последней согласной, словно она не хотела его отпускать. Три года Максим убеждал себя, что это звуковое сочетание больше не вызывает в его нейронных сетях никаких специфических реакций. Он не удалил её номер не из сентиментальности — напротив, удаление записи в телефонной книге он считал актом признания её значимости. Удалить — значит совершить усилие. Попытаться забыть — значит признать наличие травмы. Он же выбрал тактику архивного хранения: Лена была мертвым файлом в глубокой папке, которую просто не было нужды открывать. До этого момента.

— Здравствуй, Лена, — ответил он.

Голос Максима был стабилен, как частота кварцевого резонатора. Он отошел от стола и прислонился плечом к пустой стене. В голове невольно включился счетчик.

— Я не знала, кому еще… Прости. Я знаю, сколько сейчас времени. Я знаю, что прошло три года, два месяца и восемь дней.

Максим непроизвольно сверился с внутренним календарем. Она ошиблась на один день — был високосный год, который она, скорее всего, не учла в своем лихорадочном подсчете. Но он не стал её поправлять. Он слушал её дыхание.

Частота — двадцать восемь вдохов в минуту. Поверхностное, прерывистое. Тахикардия. Тремор в районе гортани, вызывающий микроскопические паузы между слогами. Лена всегда была плохой актрисой, но сейчас она даже не пыталась играть. Она была в состоянии терминального стресса. Для Максима её голос стал набором данных, которые он мгновенно раскладывал в таблицу.

— Говори по существу, — произнес он, и эта фраза прозвучала как команда «Execute».

— Максим, всё посыпалось. Всё. Фонд «Наследие»… ты слышал о нем? Я работала там последние полтора года. Проект «Зенит». Цифровизация, гранты, облачные платформы… — Она захлебнулась воздухом, послышался сухой всхлип, который она тут же подавила. — Сегодня пришел аудит. Внешний. Не наш, из министерства. Они подняли все транзакции за два квартала. Макс, там дыра. Огромная, черная дыра.

— Насколько огромная? — Максим выпрямился. Его мозг, учуяв запах масштабной финансовой катастрофы, начал работать в привычном режиме анализа рисков.

— Они говорят… — Лена запнулась, и он услышал, как она сжимает трубку так сильно, что пластик начинает жалобно поскрипывать. — Они говорят, что я украла пятьсот миллионов. Полмиллиарда, Макс. И все документы, все электронные ключи, все распоряжения подписаны мной. Моим ID. Из моего домашнего кабинета.

— Это невозможно технически, если ты этого не делала, — спокойно констатировал Максим. — Пятьсот миллионов не могут уйти незаметно. Это не сто сорок два рубля. Это сотни проводок, которые должны были вызвать срабатывание антифрод-систем в трех разных банках.

— Они не вызвали! — почти закричала она, и в трубке раздался грохот, будто она уронила что-то со стола. — Максим, они заблокировали мои счета. У дома стоит машина, я вижу её из окна. Черная «Октавия», они даже не прячутся. Адвокат фонда позвонил час назад и сказал, что «сотрудничество — единственный выход». Он сказал, что завтра утром за мной придут. С ордером.

Максим закрыл глаза. В темноте перед его внутренним взором возникла структура фонда «Наследие». Он знал Волкова — по крайней мере, по его публичным финансовым отчетам. Волков был мастером «белого шума»: он создавал столько позитивных инфоповодов, что за ними легко можно было спрятать движение любых капиталов. Пятьсот миллионов. Это была не просто кража, это была ликвидация активов перед какой-то крупной игрой. А Лена… Лену выбрали на роль «идеального терпилы». Она была исполнительной, преданной и, что самое важное для них, она была одинока. За ней никто не стоял. Кроме человека, который три года назад выставил её за дверь своего стерильного мира, потому что она «вносила слишком много хаоса в его расписание».

— Ты понимаешь, что это значит? — её голос сорвался на шепот. — Они меня уничтожат. Завтра утром меня не станет. Я просто… я просто цифра в их отчете об убытках, которую нужно списать.

— Тише, — Максим почувствовал, как внутри него что-то сдвинулось.

Это не было сочувствием в его человеческом понимании. Это было возмущение аудитора, увидевшего вопиющую несправедливость в балансе. Мир, который он так долго строил, его «Клетка Фарадея», вдруг показалась ему не крепостью, а гробом. Если он сейчас повесит трубку, его «идеальный ноль» останется нетронутым. Он проснется завтра, взвесит свои 180 граммов курицы, поедет на очередной аудит и будет жить долго и безопасно.

Но это будет ложный ноль. Потому что в его уравнении навсегда останется неучтенная переменная — женщина, которую он когда-то любил и которую он бросил на растерзание системе, зная, что она невиновна. Это будет не ноль. Это будет минус полмиллиарда и одна человеческая жизнь. Баланс не сойдется. Никогда.

— Макс? Ты здесь? — её голос дрожал от ужаса перед наступившей тишиной.

— Где ты сейчас? — спросил он, и в этот момент его мир окончательно дал трещину. Через неё в стерильную квартиру хлынул ледяной ветер реальности.

— Дома. Я заперла дверь, но это… это смешно, правда?

— Слушай меня внимательно, — Максим начал говорить быстро, но четко, диктуя алгоритм. — Собери все свои копии рабочих файлов на один физический носитель. Не используй облако. Выключи телефон. Вынь сим-карту. Собери вещи на три дня. Ровно через сорок минут к твоему подъезду подъедет такси. Синее «Рено». Не садись в него. Выйди через черный ход и иди к соседнему кварталу, к аптеке. Там будет стоять серая машина. Это буду я.

— Макс… ты приедешь?

— У нас есть окно в несколько часов, пока они не перешли к активной фазе, — он проигнорировал её вопрос, переходя к логистике. — Нам нужно время, чтобы я посмотрел твои файлы. Если это подстава, в ней есть швы. Ни одна система не бывает идеально герметичной. Пятьсот миллионов оставляют термический след в любой бухгалтерии. Я его найду.

— Спасибо… — она всхлипнула, на этот раз не скрываясь.

— Не трать энергию на эмоции, Лена. Тебе понадобятся силы для концентрации. Сорок минут. Время пошло.

Максим нажал кнопку отбоя. В квартире снова воцарилась тишина, но теперь она казалась враждебной. Стерильный бетон стен больше не дарил покоя. Клетка Фарадея была взломана изнутри.

Он прошел в прихожую. Ритуал был нарушен. Он подошел к столику, где лежали ключи, кошелек и телефон. Они всё еще лежали в идеальную линию, параллельно краю. Максим смотрел на них несколько секунд. Это был натюрморт его прошлой жизни. Жизни, в которой всё было предсказуемо и безопасно.

Он протянул руку и схватил ключи. Его пальцы нарушили безупречный порядок, сдвинув телефон и кошелек. Теперь на матовой поверхности стола царил хаос — мелкий, бытовой, но для Максима он был равносилен взрыву сверхновой.

Он снял с вешалки легкое пальто. Движения его стали резкими, лишенными привычной экономности. Он не стал проверять, выключен ли свет в гостиной. Он не стал выравнивать коврик у двери.

На пороге он обернулся. Квартира смотрела на него пустыми серыми глазницами окон. Его «идеальное состояние», его «полный ноль» — всё это оказалось лишь временной анестезией. Настоящий аудит начинался прямо сейчас. И ценой ошибки в этом расчете будет не потеря лицензии, а нечто гораздо более весомое.

Максим вышел на лестничную клетку и захлопнул дверь. Звук замка отозвался в пустом коридоре финальным аккордом. Баланс был официально нарушен.

Он спускался в лифте, глядя на свое отражение в зеркале. Тот же спокойный взгляд, та же прямая осанка. Но внутри него, глубоко под слоем цифр и алгоритмов, проснулось что-то, что он считал давно ампутированным. Это было нетерпение охотника, который обнаружил в идеальной системе фатальную ошибку и теперь жаждет её исправить.

Он вышел на улицу. Ночная Москва встретила его запахом дождя и бензина. Максим сел в машину, бросил пальто на соседнее сиденье и завел двигатель. На приборной панели зажглись цифры. 00:42.

Время его одиночества закончилось. Начиналось время Проекта «Зенит».

Глава 2. Приговор

Торговый центр на окраине МКАДа в три часа ночи напоминал декорации к фильму о постапокалипсисе, где жизнь имитировалась лишь тусклым светом рекламных щитов и гулом мощных холодильных установок. Максим и Лена вошли через автоматические двери, которые разъехались с болезненным скрипом, словно неохотно впуская их в чрево бетонного монстра.

Десять минут назад Максим подобрал её у круглосуточной аптеки, как и планировал. Она возникла из тени аптечного козырька — маленькая, ссутулившаяся фигура с прижатой к груди сумкой. Она нырнула в его серую машину, не проронив ни слова, и Максим сразу почувствовал, как салон заполнил холодный уличный воздух и запах её страха. Пока они ехали к ТЦ, он трижды сворачивал в случайные дворы и один раз намеренно проскочил на желтый, проверяя зеркала. Хвоста не было, но интуиция аудитора, привыкшего искать скрытые изъяны, твердила, что баланс безопасности уже нарушен.

Они поднялись на пустом эскалаторе, который двигался с едва слышным механическим скрежетом. Максим шел на полшага впереди, машинально сканируя пространство: выходы, слепые зоны, положение камер. Лена семенила следом, пряча лицо в высокий воротник серого пальто.

Фуд-корт на третьем этаже встретил их агрессивным, мертвенно-белым светом люминесцентных ламп. После стерильной тишины и полумрака машины этот свет бил по глазам, обнажая каждую неприглядную деталь: облупившуюся краску на ножках стульев, брошенные кем-то подносы и липкие лужицы от пролитых напитков. Единственными живыми существами были двое уборщиков в оранжевых жилетах, которые лениво возили швабрами по кафелю, производя ритмичный, чавкающий звук.

— Садись здесь, — Максим указал на столик в самом углу, под вывеской закрытого магазина электроники, за пыльной пластиковой пальмой. Это место обеспечивало обзор на оба эскалатора и прикрывало спину.

Лена опустилась на пластиковый стул, который под её весом жалобно скрипнул. В беспощадном свете фуд-корта она казалась выцветшей фотографией самой себя. Тенью, затерянной в складках собственного пальто. Она всё еще мелко дрожала, хотя в ТЦ было душно и пахло пережаренным маслом.

— Рассказывай всё по порядку, — сказал Максим, не снимая куртки и сохраняя готовность уйти в любую секунду. — Только факты. Эмоции оставим следствию.

Лена вздрогнула от его тона, но послушно выложила на стол стопку бумаг, которые она всё это время судорожно прижимала к себе. Листы были измяты, на некоторых виднелись следы от кофейных чашек — следы её бессонной ночи. Максим поморщился: для него документы были священны, их физическая неопрятность была признаком интеллектуального хаоса.

Сверху лежало официальное уведомление из Следственного комитета. Статья 159, часть 4. Мошенничество в особо крупном размере. Полмиллиарда рублей.

— Они прислали это курьером прямо в офис. В руки, — прошептала Лена. Её голос был сухим, ломким. — А через десять минут в мой кабинет зашел Бельский. Знаешь его? Ведущий адвокат фонда. Всегда безупречный, в костюмах по цене моей квартиры. Он улыбался, Макс. Присел на край стола, предложил воды. Сказал, что фонд «окажет мне всестороннюю поддержку», если я «не буду совершать глупостей и мешать следствию».

— Бельский? — Максим прищурился, вглядываясь в фамилию на документе. — Он не адвокат, он ликвидатор. Его задача — сделать так, чтобы пожар не перекинулся на Волкова. Если он предложил тебе поддержку, значит, гвозди в твой гроб уже заказаны и оплачены.

Максим начал перелистывать распечатки. Это были внутренние ведомости проекта «Зенит». Проект, который должен был стать прорывом в сельской медицине, теперь выглядел как дорожная карта к тюремным нарам.

— Рассказывай о структуре, — потребовал Максим, не поднимая глаз от цифр. — Кто такой Волков в иерархии реальных денег?

Лена глубоко вздохнула. Максим зафиксировал, как её пальцы судорожно впились в край пластикового стола, залитого чем-то розовым и липким.

— Волков… он гений маркетинга. Он понял, что сейчас добродетель — это самый прибыльный товар. Фонд «Наследие» строился как империя чистого реноме. Мы строим школы, проводим интернет в глушь… Проект «Зенит» был моим детищем, Макс. Моим триумфом. Мы создавали единую систему для сельских врачей, чтобы старик в забайкальском селе мог получить консультацию столичного кардиолога. Это должно было быть прозрачно! Блокчейн, открытые тендеры… Волков называл меня «совестью фонда». А теперь оказывается, что через мои же защищенные шлюзы кто-то вывел пятьсот миллионов. Деньги растворились, а все цифровые ключи и логи ведут ко мне. Домой. В три часа ночи.

— Пятьсот миллионов не растворяются, — Максим выделил одну из сумм ручкой, которую всегда носил в нагрудном кармане. — Они просто переходят из одного состояния в другое. Если их нет на счетах «Зенита», они осели в другом месте. Вопрос в том, кто спроектировал этот черный ход.

— Только я имела доступ к админ-панели извне, — Лена покачала головой, и на её глаза навернулись слезы. — В этом и ужас. По всем записям это я подтверждала транзакции. Но я этого не делала! Я спала в это время! Клянусь тебе, я даже ноутбук не открывала.

Она внезапно подалась вперед, и её рука метнулась через стол, пытаясь накрыть его ладонь своей. Максим увидел это движение. Её кожа была бледной, почти прозрачной. Он помнил тепло её рук, помнил, как это тепло когда-то пробивало его броню, заставляя совершать нелогичные, глупые, человеческие поступки.

Но сейчас он не мог себе этого позволить. Эмоции — это шум. Шум мешает расчетам. Если он проявит слабость, он станет таким же уязвимым, как она.

Максим мягко, почти незаметно отвел руку в сторону, делая вид, что перекладывает один из листов. Лена замерла. Её пальцы на мгновение зависли над липким пластиком стола, а затем она медленно, с каким-то внутренним надломом, убрала руку в карман. Между ними снова выросла стена из цифр.

— Не надо, Лена, — тихо, но твердо сказал он. — Сочувствие тебе не поможет. Тебе поможет только аудит. Если я начну тебя жалеть, я пропущу ошибку в их схеме. А они наверняка ошиблись. Совершенных преступлений не бывает, бывают плохо проверенные отчеты.

Лена горько усмехнулась, вытирая глаза рукавом.

— Ты совсем не изменился. Всё тот же человек-калькулятор. Иногда мне кажется, что в твоих жилах течет не кровь, а литий.

— Литий обеспечивает стабильность, — парировал Максим. — Давай вернемся к Бельскому. Что еще он сказал?

— Намекнул, что если я признаю вину, фонд добьется условного срока. Сказал, что Волков «очень расстроен моим поступком». Представляешь? Расстроен! Он даже не посмотрел мне в глаза, когда я пробегала мимо его приемной. Он уже вычеркнул меня из списка живых.