Оглавление

Линия фронта

Глава 1. «Давай представим»

«Куда же мы всё потеряли…»

Дождь не прекращался ни на минуту — монотонно, неумолимо, словно отсчитывая секунды уходящего времени, капли барабанили по металлической крыше. За окном бушевала стихия: порывистый ветер гнул и крутил ветви старых деревьев, заставляя их скрежетать по стёклам. Звук был настолько пронзительным, что проникал в само сознание, будто кто-то настойчиво царапал ногтями по оконному стеклу. Я жил на третьем этаже, и эти деревья, росшие на детской площадке прямо под моими окнами, в ночной тьме и при такой непогоде выглядели особенно зловеще. Их искривленные ветви напоминали длинные, костлявые пальцы, а тёмные провалы между сучьями казались пустыми глазницами, следящими за мной. Казалось, они тянулись ко мне, пытались дотянуться, проникнуть внутрь квартиры.

Но мой дом — моё убежище. Он надёжно ограждал меня не только от этих мрачных деревьев, но и от всего остального мира. А под «остальным миром» я подразумевал Петербург 1995 года. Мой отец, человек старой закалки, упорно называл его Ленинградом. Для него распад Союза стал личной трагедией. Он не мог смириться с тем, что прежняя жизнь рухнула, что теперь нам предстоит существовать по новым правилам, следовать незнакомым модам и стилям. Но отец больше не мог бороться с этим новым миром — он ушёл на войну.

Весточка о мобилизации пришла неожиданно. Штурм Грозного… Чеченская война, начавшаяся еще в 1994 году, дотянулась и до нашего дома. Уже целый месяц отец отсутствовал в родном городе. Мы с мамой остались одни — если не считать дальних родственников, которые изредка наведывались, но особой помощи от них ждать не приходилось. Наша жизнь стала скромной, почти на грани существования. Мы экономили на всём, что только можно.

Наша квартира располагалась на третьем этаже одной из петербургских (или, как настаивал отец, ленинградских) хрущёвок. Пространство было предельно компактным: маленькая кухня площадью от четырех до шести квадратных метров, низкие потолки — не более двух с половиной метров. Мебель в квартире почти вся была самодельной: шкафы, полки, журнальные столики — всё это мастерили когда-то наши бабушки и дедушки, передавая из поколения в поколение. В отличие от многих соседей, которые просто красили стены, мы могли позволить себе обои. Отец купил их ещё в 1989 году — красивые, с геометрическим узором. Он мог себе это позволить, ведь работал преподавателем математики в старших классах.

На полу лежал линолеум с «ковровым» рисунком, уже изрядно потрепанный временем. Из окон открывался вид на полуразрушенный, бандитский город. Деревянные рамы с двойными стёклами едва удерживали холод, а на подоконнике стояли горшки с геранями — единственное яркое пятно в этом сером пейзаже.

В зале на старой тумбочке стоял телевизор фирмы «Рекорд». По нему то и дело крутили балет «Лебединое озеро» — тот самый, который транслировали в 1993 году во время обстрела Белого дома в Москве. Тогда Борис Ельцин подписал указ о «Поэтапной конституционной реформе РФ», фактически прекратив полномочия Съезда народных депутатов и Верховного Совета РФ. От скуки и безысходности я часто запускал на этом телевизоре «Тетрис» — простую игру, которая хоть ненадолго отвлекала от реальности.

Ещё у нас был отцовский магнитофон фирмы «Маяк». На полках стояло множество кассет: Владимир Высоцкий, группа «Кино», «Сектор газа», «Комиссар», «Ария». Эти записи словно связывали нас с папой.

У входа на тумбе стоял чёрный телефон. При попытке дозвониться в газовую службу или полицию, линии почти всегда были перегружены. Никто не спешил нам помочь.

Зимой отопление работало так плохо, что приходилось ходить по квартире в тапочках и свитерах. Летом же нас ждала другая напасть — отключение горячей воды на две-три недели. Это было привычным испытанием, с которым сталкивались почти все жители города.

Если же возникало желание выйти на улицу, подъезд превратился в настоящее испытание. В нём постоянно стоял запах мочи, на полу то и дело попадались пустые пластины от таблеток, а иногда — шприцы. Уборки практически не проводилось. На дверях и стенах висели объявления о работе или номера телефонов молодых проституток. На каждом этаже красовались граффити: от безобидных надписей вроде «Цой жив» или «Быть воином — жить вечно» до пугающих лозунгов и рисунков со фашистскими свастиками, оставленных группировками скинхедов.

И это было лишь верхушкой айсберга. Убийства, грабежи, изнасилования, теракты — всё это происходило с пугающей регулярностью. Город, как и вся страна, превращается в хаотичную смесь страха, отчаяния и безысходности. Отец и дед часто говорили, что во всём виноваты Горбачёв и Ельцин. По их мнению, Советский Союз успешно ограждал своих граждан от западной пропаганды и чуждой культуры. Но теперь всё рухнуло. Окрепшая власть, строгие законы — всё это исчезло, оставив после себя лишь выгребную яму, куда можно было выбросить не только человеческие отходы, но и окурки, испорченные продукты, надежды…

Стыд и разочарование переполняли меня. Дефицит рос, а некогда жёсткая система, воспитывавшая в молодёжи коллективизм, патриотизм и веру в светлое будущее, превратилась в сущую деградацию. Но несмотря на всё это, я не переставал любить свою родину. Ведь я родился и вырос здесь.

«Перемен, мы ждём перемен!» — эти слова звучали в моей голове, словно мантра. Когда-то я состоял в пионерской и комсомольской организации, верил в идеалы, которые теперь казались далекими и нереальными. С распадом Союза рухнуло всё, к чему мы шли. Молодые люди, выросшие в условиях прежней идеологии, оказались в вакууме: старые ценности были дискредитированы, а новых еще не появилось. Это породило потерю ориентиров, чувство бессмысленности и пустоты.

«Куда же мы всё потеряли?» — снова и снова задавал я себе этот вопрос.

Но слова не могли изменить мир. Скоро должна была вернуться с работы мама. На часах было около восьми вечера. Она ездила на отцовской «копейке» (ВАЗ-2101) и работала в прачечной почти в центре города. Я не представлял, что она переживает: отец на войне, а ей приходится тянуть нас на своей нищенской зарплате. Но мы жили по принципу: «Нам много для счастья не надо».

Сейчас я сидел на кухне под мерцающим светом лампы. Эти мысли — словно разговор вслух. Я расположился за кухонным столом, передо мной лежала газета «Жизнь». Взгляд мой был устремлен в окно. Поздний вечер скрывал детали города, оставляя лишь силуэты крыш зданий. За окном бушевал ливень, ветер срывал листья и гнал их по пустым улицам. Город казался раненым животным, умирающим у меня на глазах, а я ничем не мог ему помочь.

В некоторых местах горели фонари, в других — тьма поглощала всё. Где-то вдалеке слышались крики пьяных людей, поднимавшие бутылки «RASPUTIN VODKA» в тостах. Я же продолжал представлять светлое будущее — единственное, что еще согревало мою душу.

Возможно, я умру не от ножа гопника, а от собственных мыслей, от давящих стен, от пугающего вида из моего окна.

Я — Сергей Шестопалов. Три дня назад я покинул свою первую школу. Причина была проста: жестокий контингент, обитавший там, превращал каждый день в испытание. Неприятно вспоминать, как у меня отбирали деньги и завтраки, как я находил свой рюкзак в мусорке, как меня били и плевали в тетрадь.

Я часто делаю вид, что разговариваю с вымышленным другом — или со своим внутренним голосом. Это тяжело объяснить тем, кто живет лучше меня. Сейчас я живу надеждой, что в новой школе не столкнусь с проблемами прошлого. Страшно осознавать, что на улицах живут «звери», готовые разорвать таких, как я. Особенно учитывая, что мне уже 16 лет, я учусь в 9 классе, а в этом возрасте подростки часто превращаются в настоящих отморозков.

Но жизнь продолжается. Нужно уметь выкручиваться из сложных ситуаций и стремиться к лучшему. Завтрашний день всё покажет.

Как говорится в песне:

Пусть всегда будет солнце,

Пусть всегда будет небо,

Пусть всегда будет мама,

Пусть всегда буду Я.

Глава 2. «Улётный день»

«Я просыпаюсь в лужах холодного пота».

Пробуждение оказалось вовсе не таким, как я ожидал. Едва приоткрыв глаза, я ощутил пронизывающий холод, будто сама зима ворвалась в комнату сквозь невидимые щели. Тело мгновенно отреагировало — кожу покрыла мелкая дрожь, а мышцы будто сковало ледяной коркой. Мама ещё спала, её ровное дыхание едва слышно раздавалось из-за перегородки. Я потянулся к тумбочке, нащупал тёплые носки и торопливо натянул их, стараясь не шуметь. Каждый скрип пола мог разбудить её — а сегодня ей предстояло снова идти на работу.

Выйдя на кухню, я замер на пороге. На стуле, словно забытый кем-то артефакт, висела вешалка с моей школьной формой. Ткань выглядела уныло — выцветшая, с едва заметными пятнами, будто напоминание о бесчисленных днях, проведённых в стенах прежней школы. Я включил чайник, звук которого тут же наполнил пространство монотонным гулом. Бросил в стакан пакетик чая, а затем, поддавшись внезапному голоду, принялся нарезать колбасу и хлеб. Три бутерброда — ровно столько, чтобы утолить голод, но не перегрузить желудок перед первым днём в новой школе.

Пока вода закипала, я присел у окна. За стеклом разворачивалась картина, словно сошедшая с полотна художника-экспрессиониста: серое небо, размытые очертания домов, капли дождя, стекающие по стеклу. Погода не изменилась с вчерашнего вечера, но ливень, к счастью, утих, превратившись в монотонный, почти успокаивающий шелест. Я смотрел на город, который медленно пробуждался, и пытался представить, что ждёт меня впереди.

Через несколько минут чайник взорвался пронзительным свистом. Я подскочил, словно от выстрела, и бросился выключать его, стараясь не издавать ни звука. Мама не должна проснуться — ей нужен отдых. Наливая кипяток, я вновь и вновь прокручивал в голове информацию, которую она рассказала вчера: адрес школы, имя классного руководителя, номер класса. Всё это казалось абстрактным, словно детали сна, которые вот-вот рассеются при ярком свете реальности.

За окном город начинал оживать. В некоторых окнах загорался свет, но многие дома оставались тёмными — их обитатели, видимо, не могли позволить себе даже эту малость. Я взглянул на часы: первый урок начинался в 8:30. Дорога занимала около получаса, а значит, пора было собираться. С чаем и бутербродами я справился за десять минут — аппетит, несмотря на волнение, оказался на удивление крепким.

Накинув форму, я проверил рюкзак: учебники, тетради, ручка, карандаш — всё на месте. Мама оставила на столе записку с расписанием на неделю, и я бережно вложил её в карман. Взяв зонт, я вышел из квартиры, плотно закрыв за собой дверь. Спустившись по лестнице, я невольно задержал взгляд на стенах: рисунки, оставленные детьми, напоминали хаотичные вспышки творчества. Но среди них виднелись и следы иного рода — пустые блистеры от таблеток, шприцы, использованные контрацептивы, бутылки из-под алкоголя. Это был не просто подъезд — это была маленькая вселенная, где соседствовали надежда и отчаяние.

Выйдя на улицу, я раскрыл зонт. Дождь тут же застучал по ткани, создавая ритмичный аккомпанемент моим шагам. Прямо перед подъездом лежали ещё несколько бутылок — словно молчаливые свидетели ночных событий. Я подумал, что оказался в настоящем фильме ужасов, где каждый шаг может привести к неожиданной развязке. «Так нельзя жить, — пронеслось в голове. — Нужно жить, а не выживать!»

Выйдя из двора, я оказался на главной дороге. Вокруг — небольшие магазины, ларьки, вывески, уже успевшие выгореть под дождём. Тротуар был почти пуст: лишь несколько бабушек неспешно брели по своим делам, а мимо проехали пять машин, каждая с интервалом в пару минут. Куртка уже начала промокать, и я подумал, что главное — не подхватить простуду. Дорога до школы лежала прямо, и на окраине улицы, у кольца, меня ждал новый этап жизни.

Пройдя примерно половину пути, я заметил переулок. Он выглядел мрачно, словно чёрная дыра, поглощающая свет. Я уже собирался пройти мимо, но вдруг остановился. Из темноты донеслись странные звуки — то ли шорох, то ли всхлипы. Сначала я подумал, что это животные или какой-нибудь пьяный, пытающийся протрезветь. Но едва эта мысль оформилась в голове, из переулка выехал зеленый мусорный бак. Она была ржавой, с дырами, а запах, исходивший от неё, был настолько отвратительным, что я едва сдержал рвотный позыв. Казалось, внутри лежало что-то, мёртвое уже не первую неделю.

Я схватился за ручку машины и остановил её. В голове тут же возникла мысль: «Это тот самый пьяница, который скулил. Наверное, у него белая горячка». Но несмотря на кажущуюся логичность, внутри зародилось нехорошее предчувствие. Дождь начал усиливаться, и я откатил машину в сторону закрытого магазина. Ветер ударил в лицо, словно ледяной кулак, а переулок вдруг показался мне огромной пещерой — или порталом в ад.

И тут во тьме появился силуэт. Он был похож на человеческий, но что-то в нём было не так. Телосложение — вытянутое, конечности — длинные, но всё же он напоминал человека. Костлявая фигура не могла устоять на ногах, она переминалась из стороны в сторону, словно пыталась найти равновесие. Затем она замерла. Она заметила меня.

Её глаза открылись. У неё не было зрачков — лишь жёлтое свечение, от которого по спине пробежал ледяной холод. Я стоял, словно парализованный, а страх сковал моё тело. Фигура подняла руку и начала махать, словно аниматор, пытающийся привлечь внимание ребёнка. Её движения были неестественно плавными, а голос, раздавшийся в тишине, звучал одновременно как человеческий и нет.

— Сергей… что ты ищешь? — произнёс он.

Откуда она знала моё имя? Голос был монотонным, словно у дряхлого старика, теряющего рассудок. Он растягивал слоги, пытаясь ввести меня в гипноз.

— Пошли со мной… и ты станешь счастливее, чем когда-либо был.

К горлу подкатил ком, а сердце сжалось от ужаса. Я резко развернулся и побежал. Лужи брызгали под ногами, а в голове крутилась лишь одна мысль: «Педофил? Убийца? Или что-то похуже?» Я бежал так, как никогда раньше. Эхо голоса прес