Оглавление

Победительница в конкурсе красоты среди красных рыб

Если бы среди рыб проводился конкурс красоты, то, несомненно, первенство среди них принадлежало красным рыбам…

Биолог Дэвид Аттенборо

Когда-то давным-давно Форель была рыбой ничем особенно не примечательной, хотя и принадлежала по происхождению к созданиям далеко не простым и заурядным, как какая-нибудь камбала или треска. Она относилась к так называемым красным «благородным» рыбам, коих природа чрезвычайно щедро одарила красотой, грацией, силой и ловкостью. Огромными симпатиями пользуется эта рыба и среди людей, главным образом благодаря отменным вкусовым качествам их мяса и икры.

Но разговор сейчас вовсе не о том — не о наших гастрономических вкусах и пристрастиях; да и не о людях вообще, будто у рыб нет своих собственных забот и дел, кроме как ждать у берега рыбака, чтобы «подсекнуться» на его удочку.

Ну так вот, Форель (назовем ее для удобства именно так) среди своих красных сестиц, о которых днем и ночью грезят браконьеры… тьфу ты! опять эти двуногие хищники… прямо ум за разум уже заходит от этой напасти… Никуда от них не денешься: из-под коряги или из-под камня зацепят за живое и тащат, тащат немилосердно, как ни сопротивляйся, как ни бейся. Так вот Форель среди себе подобных была чем-то вроде белой вороны. Она была тоже очень красивой, даже более красивой, чем ее подруги Кета, Горбуша, Кижуч, Нерка или еще кто-то другой из лососих, поскольку обладала такими же ровными и крепкими зубами, таким же изящной формы хвостом, столь непохожим на куцые или «обшарпанные» хвосты прочих рыб, ну а тело ее, пожалуй, было даже постройней, чувство прекрасного несомненно более развито, хотя все без исключения «благородные» рыбы очень гордятся и даже кичатся наличием последнего качества.

Все дело на мой взгляд заключалось в необычайно яркой золотистой расцветке Форели. Красным рыбам было невдомек, почему это Форель так сильно отличается от остальных? Куда бы еще ни шло, если бы она была некрасивая — рыбы простили бы ей это, но дело было как раз-таки наоборот, и посему они дружно невзлюбили свою сестру. А жаль… Приглядитесь внимательно к Нерке или к Семге, если вам посчастливится, дай-то бог хоть раз в жизни увидеть это чудо природы в незаконсервированном, необработанном виде, а в натуральном обличие, особенно если рыба отловлена в период икрометания (но не в самом конце его, когда рыбы уже истощены до предела), то при всей красоте их и неодолимой тяге к ним с вашей стороны, вы все равно невольно отметите про себя, что это сами по себе — весьма сердитые существа. То ли холодное выражение глаз виной тому, то ли острые зубы, то ли все дело тут еще в чем-то другом — в общем, надо полагать во всех этих метаморфозах есть немалая доля вины и золотистой красавицы Форели. Не появись бы она среди них белой вороной не теряли бы извечный покой и остальные, а вместе с ним и чувство собственного достоинства, справедливо развитое у красных рыб в столь высокой степени.

Увы, Форель была обречена: будь даже она кротка как ангел, столь яркое своеобразие не простилось бы ей — конкуренция среди красавиц или красных рыб и девиц намного острей, чем среди обычных созданий. Да только сама Форель была — молодец, не придавала ровным счетом никакого значения мнениям других о себе. Хотя многое, если не все, объяснялось образом жизни, который она вела. Начать с того, что ее отличали прямо-таки сумасшедшая необузданность, необъяснимые порывы и стремления идти всегда наперекор общему потоку воды. Чем мощнее были это сопротивление, поток, тем мощнее было ее сопротивление. Лососям даже казалось, что она умышленно идет «против шерсти». Форели же казалось, когда она шла в общем потоке, что ее насильно волокут волоком куда-то.

Поэтому, когда красные рыбы собирались в большие стаи, чтоб ориентируясь по подводным рекам, потокам и водопадам и плывя по разным течениям, выйти на известные только им рыбные пастбища далеко в морях и океанах, Форель всегда держалась в стороне, отбивалась от них, так как она предпочитала не плыть по течению, а наперекор им, преодолевая подводные морские буруны, пороги, водопады, опасные, засасывающие невесть куда водовороты.

С этой же целью, когда косяки красной рыбы держались близко к крутым берегам где-то в Охотском или Японском морях, в холодных водах вокруг Аляски, Норвегии или где-то еще, Форель всегда заплывала в многочисленные прибрежные фиорды, заливы, поближе к скалам, отделяющим две стихии, где из тесных расселин и поросших кустами ущелий вырывались к морю бурные потоки горных рек, сбегали ручьи. Там, в прозрачной и полупресной воде она охотилась и резвилась, поднималась выше по течению, хотя это было довольно опасно. Неведомый, безбрежный мир суши открывался ее глазам из-под воды, манящий и одновременно отпугивающий. Кто знает почему это происходило? То ли с генами у нее было не совсем так, как у всех, какие-то, вероятно, произошли мутации, когда из тысяч рыб одна рождается не красной, а золотой, — одним словом, морская вода ей пришлась не очень по вкусу, как это не звучит кощунственно. Должно быть многовато в ней было соли. Неодолимо влекло ее куда-то вверх по руслам рек, несмотря на то, что до поры до времени это было строго-настрого запрещено самой природой.

Подруги посмеивались над ней: «Что, кумушка, замуж захотела?.. Погоди немного, золотая красотка, — грянет час: на тебя тоже накинут супружеское ярмо — не сбросишь его вовек. А покуда будет тебе икру-то метать, еще распылишься до срока».

Выходить замуж, то есть это когда на тебя накинут супружеское ярмо у красных рыб означала испытание даже похлеще, чем у людей, когда они приступают к созданию семьи.

Это означало в нужный час по зову сердца и крови пускаться в дальний и тяжкий путь, собираясь при этом в огромные косяки, чтобы поплыть вверх по рекам, к самым их истокам; а там уже на мелководье влюбленные парочки расходятся кто куда, при этом нередко ожесточенно сражаясь между собой за место, участок на речном мелководье, галечнике, где прежде чем сотворить таинства бракосочетания и выметать икру, следовало построить укромное песчаное гнездышко.

Если у того или иного самца по каким-то причинам, — из-за неказистой ли внешности или полного отсутствия каких-либо способностей и талантов подруги и вовсе не оказывалось, тем не менее он очень торопился занять квартиру, выписать всеми правдами и неправдами ордер на нее у представителей местной власти, должно быть усатого Бычка, подобравшего себе секретарей половчей и поскольже, вроде Вьюна или Гальмана. И добивался-таки такой настырный и пронырный товарищ своего, потому как и у рыб квартира — это почти все. Как только самец получал право на нее, как тут же к нему подплывала очаровательная особа, иногда их было даже сразу несколько, и лосось, имея счастливую возможность выбора, предлагал руку и сердце самой обворожительной из них, уже и позабыв о том, кто он есть в действительности, часто с презрением поглядывая из окошка своего домика на менее удачливых своих собратьев, будь даже они и семи пядей во лбу, а практической сметки ни на грош.

Мы далеки от мысли, что мир красных рыб — это мир сплошного обмана и беспорядков. Нет, вовсе не так. Были там и по-настоящему влюбленные и прекрасные пары, жертвующие всем во имя своего чувства, были и есть и долго еще будут счастливые в шалашах и несчастные во дворцах и хоромах, добавим сюда же, что не все бычки были бюрократами и бессердечными существами и не каждый вьюн — проныра, стяжатель и скользкий тип, мгновенно реагирующий на малейшие колебания погоды. Просто жить да выживать надо было всем: и талантам, и бездарям, и неучам, и грамотеям — и они все жили так, как могли.

Так что же влекло Форель к этой самой житейской, изматывающей карусели и чехарде, именуемой замужеством, оставалось загадкой и для нее, и для других, так как она вопреки логике своего поведения отнюдь не засматривалась на парней и не собиралась, видимо, влюбляться в кого-нибудь. И тем не менее она вела себя очень странно, дико металась, суетилась — словом, выпадала из общего ритма, который и без того был суматошным. «Ну разве нормально примеру нестись как полоумная навстречу волнам?» — шушукались между собой симпатичные лососихи. «Ну, ей богу, никакого такта и воспитания, будто с цепи сорвалась…»

А та, которая поумней неожиданно добавляла: «Глянь, Кижуля, а ведь твои новые сережки пришлись бы ей больше к лицу. Что ни говори, а красавица она у нас, хоть и со странностями».

«Ну прям… не привирай», тут же возражали её другие рыбы.

Как мы уже говорили, Форель очень любила подходить к устьям рек и даже поднималась чуть выше по руслу — все это из-за своего увлечения идти против воды. По той же самой причине, когда море яростно штормило, рождая огромные волны, закипала и разыгрывалась вовсю и ее кровь, так что она начинала признавать море своим родным домом. Но морские бури быстро проходили, и Форель опять была вынуждена подплывать к устьям порожистых рек, отводя душу в потоках пресной воды, резвясь в пенных бурунах и крохотных водопадах — в понимании рыбы во всем этом заключалась как бы в миниатюре та же самая буря.

Это было действительно странное создание. Казалось, отдыхать она может только в стремительном движении вперед, а в минуты покоя, недвижности — наоборот, утомлялась донельзя. Чем сильнее, яростнее и неодолимее был встречный напор, тем мощнее и вдохновеннее шла она на приступ, отвоевывая самозабвенно каждый новый метр, и тем ярче, красивее и стройнее она становилась.

Впрочем, «отвоевывала» здесь сказано ради красного словца, поскольку Форель еще не встречалась с настоящим натиском — все это ее еще только ожидало.

Ревущие горные потоки, срывающиеся с выступов и возвышений, перекатывающие и переламывающие огромные камни, как щепки; оглушительные водопады высотой в пять и более метров, когда даже свирепые медведи, охотящиеся на рыб, не смеют подойти к краю бурлящей пропасти, чтобы попытаться схватить летящую вверх как стрела лосось — вот о каких препятствиях и развлечениях помышляла она в своих сокровенных форелевых думах.

Добавим попутно, что подобное отношение к миру не сулит ничего хорошего ни самим препятствиям, ни тем, кто их искусным образом возводит. Да и много ли найдется желающих побороться с той, кто неукротимо поворачивается против течения? Ведь всякое противодействие идет только на пользу этой светоносной рыбе. Вы будете рисковать своим здоровьем, авторитетом, положением, а она расцветать и расцветать. Больно надо! Пусть бесится как ей вздумается. У каждого в глубине души звучит своя сокровенная музыка. Радоваться только надо бесконечному разнообразию проявлений жизни, ее мощному творческому порыву. Те же, кто все-таки не могут перенести этого, во все века возводили и будут возводить всевозможные запруды и преграды, стремясь увековечить то, что невозможно увековечить, забывая начисто, что вместе с этими препятствиями где-то вдалеке неминуемо рождается и тот, кто подобно выпущенной торпеде уже несется к цели, чтобы преодолеть и разрушить эти преграды.

Вверх по реке Амур

А тем временем наступила пора миграции красной рыбы по великой реке Амур, время больших испытаний и поистине великих дел, если учесть, что рыбам предстояло преодолеть тысячи и тысячи километров вверх по руслу реки, на каждом шагу подвергаясь смертельной опасности. Но для Форели это было началом не испытаний, а воплощением мечты.

Правда, воды Амура в нижнем течении далеко не так прозрачны и прохладны как хотелось бы, но зато ведь теперь ей приходилось преодолевать постоянно плотный поток встречной воды, и это незамедлительно сказалось на ее общем самочувствии. Покуда ее многочисленные подруги и знакомые, движущиеся в огромной колонне красной рыбы, теряли в весе, бледнели, выглядели все более и более измученней, по утрам даже непростительно забывая подрумяниться и привести себя в порядок, Форель без особого труда переносила дорожные тяготы и лишения, день ото дня становясь все прекраснее и свежее.

Чем ближе к истокам реки подходили лососи, тем холодней, прозрачной, а главное чище становилась вода — и тем веселей, здоровей чувствовала себя Форель. Но это происходило не только из-за перемены к лучшему для нее. Вокруг менялись чередой самые удивительные картины далекого детства, рыбы ведь неслись к тем заповедным истокам, уголкам, где они явились на свет, проклюнушись из рубиновых икринок, отложенных на речном песке их заботливыми мамашами. Там и прошли их первые месяцы жизни. А когда они уже чуть подросли и окрепли, так что при случае могли уже и постоять за себя и дать стрекача, то инстинкт повелел им спускаться с верховьев рек в низовья, увлекаемые бурным потоком.

Так они и добрались, постепенно набирая в весе, взрослее, вместе с разрастающей водной стихией и массой главной реки на континенте, покуда не добрались до самого моря.

Вот уж где перед ними раскрылись бескрайние просторы! Жадно ринулись молодые, полные сил лососи в большую жизнь, исколесили по морским тропам чуть ли ни весь океан, многое увидели и многому научились, так и думали уже что весь век будут пировать да развлекаться — ан нет, наступила и для них пора, когда мощный зов великого инстинкта продолжения рода позвал их всех в обратную дорогу.

Чем выше поднимались рыбы, тем дальше и глубже увлекались в страну своего детства. Прекрасное это было путешествие, быть может самое прекрасное из всех, пережитых до этого ими, но однако оно отнимало столько сил, что даже самые сильные и выносливые лососи, отягощённые неимоверными заботами и напряжением, не обращали внимания ни на красоты природы, видимые им из под воды далеко вокруг, ни на всплески воспоминаний давних и щемящих, неожиданно подстерегающих их за тем или иным поворотом реки, как, например, знакомый до боли распадок, крохотный подводный водопад или широкое углубление под невысоким мшистым берегом.

Увы, на все это красные рыбы если и обращали внимание, то лишь как на своеобразные ориентиры, разметки, сверяя по ним правильность маршрута. И уж конечно никому и в голову не пришло бы повторить детские шалости: прокатиться по тому же самому водопаду, погрузиться в нежное мечтательное облачко бурунов, поиграть в прятки среди камней. И дело было тут не только в утомленности. Эти гордые рыбы не выносили сентиментальностей. Невозможно было представить их расчувствовавшимися, хотя все они если разобраться были милыми существами.

Но таков уж стадный инстинкт — пусть даже это инстинкт, по своему благородный, жизненно необходимый, чтобы преодолеть его, как и любой инстинкт, надо быть натурой незаурядной, в особенности, когда он (инстинкт) овладевает такими прекрасными созданиями, окрашен обаянием их великолепия и носит характер ультрасовременной моды. Что там ни говори, друзья, а ведь и нас в первую очередь привлекает и завораживает эта вечно загадочная и таинственная холодная красота, может быть оттого, что в нас самих жару чрезмерно. Было бы странно в высшей степени, если вдруг Семга стала покладистой и доверчивой, как японский карп, хватающий крошки из пальцев. И в тоже время у каждого — своя красота и даже обыкновенная селедка стоит того, чтобы ее воспевали в стихах. Ведь мы то с вами не отказались бы — подвернись только случай — ни от той, ни от другой, ни от третьей. Что-то, а вкусы наши ширятся и совершенствуются из года в год, из века в век — каких только блюд не напридумал человек, не научился, не перенял у других — все, что ползает, плавает, летает, бегает, прыгает между небом и землей, на воде, под водой и под землей, как пишется в одной древней поваренной книге, годится для употребления в пищу. Главное — уметь приготовить. Не за горами время, когда придется выйти на охоту «за младшими нашими братьями, обитающими на других планетах.

Много за нами поднакопилось долгов по отношению ко всякой живности, и как будем рассчитываться — не представляем. Было бы просто, если рыба там или козленок сами просились к нам в рот. Так нет же — отчаянно бегут от нас они, спасаются как могут и не могут спастись от нашего желудка. Даже рожь или яблоня, когда человек посягает на них, издают какие-то принятые между собой сигналы, от коих вздрагивают их соседи, даже они заявляют о своем праве на жизнь, и, вероятно, когда-нибудь настанет день, когда мое удивление последним обстоятельством будет кощунственным и варварским, как, допустим, канибализм для нас, настоящих. «Вы, представляете, их, оказывается, не следовало кушать!..» «Какая-та травинка, но и без нее вселенная уже не та…»

Но послушаем, что было дальше.

Уже сотни и тысячи километров остались пройденными позади; мигрирующие косяки красной рыбы начали распадаться по многочисленным рукавам и притокам, поднимаясь уже по ним еще дальше и выше, заходя в конце концов в совсем уже мелкие ручьи, безошибочно отыскивая место своего рождения, чтоб там уже не мешкая приступить к метанию икры, после всех обрядов и таинств бракосочетания.

Форель же продолжала путь вверх по основному руслу реки с теми немногими рыбами, которым угораздило родиться особенно далеко от моря. Потом и они отстали, разбрелись кто куда, а Форель все плыла и плыла не ведая устали в восхитительно холодной воде, каждый глоток которой вливал в нее во новые и новые силы.

Река стала совсем уже небольшой, но зато как быстро неслись ее воды, теперь уже путешественнице на каждом шагу приходилось прыгать с уступа на уступ, а иной раз с разбега преодолевать трех-четырех-метровые водопады и даже целые каскады их, громоздящиеся друг на друге, так что требовался тончайший расчет для целой серии прыжков. Маленькая ошибка грозила ей непоправимой бедой — шутка ли идти так вот, против ревущей воды, готовой в каждую в любую минуту расшибить тебя насмерть о камни.

Высоко в горах

Наконец, уже высоко в горах, где ничего не росло, куда ни глянь — кругом только голые скалы, хребты, угрюмая пустошь, речка и вовсе превратилась в ручей и даже в ручеек, находиться в которой долго такой рыбе, как наша Форель, стало не только опасно, но и невозможно.

И тем не менее из последних сил она продолжала свое восхождение у нее было отменное зрение и слух, так что она вовремя пряталась, чувствуя малейшую опасность со стороны того необъятного мира, который окружал ее со всех сторон. Но вскоре ручеек настолько истощился и обмелел, что уже почти невозможно было ни плыть, ни прятаться, разве что передвигаться ползком.

Положение становилось безвыходным и ужасным, но тут, к счастью, путешествие форели подошло к концу: высоко-высоко в горах ручеек, будто сосущий ягненок, припадал к леднику, упирался в его дымящееся подтаявшее снизу чрево, пронизанное многочисленными невидимыми сосудами и капиллярами, по которым со всего тела ледника по капельке собиралась талая вода.

Дальше уже никак нельзя было пройти.

У самого подножия ледника, под небольшим камнем, Форель вырыла углубление, которая заполнилась мутной водой и полностью скрыла ее тело и впервые, за долгие месяцы пути перевела дух. Почувствовала себя она необыкновенно усталой и разбитой, да и многочисленные ссадины по всему ее золотистому телу давали себя знать, несмотря на то, что и пресная вода и движение против течения только бодрили ее, противостоя смертоносному инстинкту всех лососевых рыб, когда они в конце пути все погибают. И вот теперь это чувство неизбежного конца начало овладевать и плотью Форели.

Ей было тяжко сознавать, что после стольких испытаний путь ее так неожиданно оборвался. Голубые горы, влекущие в заоблачные выси издали, здесь превратились в угрюмые серые скалы, и это бы еще ничего. Форель привыкла к тому, что самые розовые и самые хрупкие мечты и надежды не cбываются, и тем не менее, никогда не позволяла себе опуститься вот до такого изнеможения и бессилия. А всему виной — непреодолимая преграда, гребень горы, с которого стекал сверкающий, как зеркало, ледник. Значит, прекрасного неизвестного, к которому всю жизнь стремилась ее душа нет и предстоит обратный унылый путь к океану такому огромному, просторному, постылому. А как верилось, что дорога ни за что не оборвется, каким-то чудом в конце концов приведет в неизведанные дали.

Глянула тоскливо Форель на огромную массу льда, на оголенные вершины, и снова мелькнула в ее чистом родниковом сознании все тот же вопрос — а что сокрыто за всем этим?

Пусть кончились ее силы, последние искорки надежд вот-вот готовы покинуть ее, так неужели вместе со всем этим исчезнет и «тот» мир — и за этим гребнем уже нет ни синего неба, ни ледников, ни горных рек. Конечно есть, но только ей туда не попасть. Не надо было вообще стремиться к неизвестному. Жила бы себе как все лососи, усмиряла свои порывы. Но тогда зачем природа наделила ее столь неукротимой энергией, будто предчувствовала что она все равно совершит это безумство и поднимется сюда и тем самым вдохновляя ее на это?

Синяя птица

Тут ее мысли неожиданно прервались… С ужасом увидела она прямо над собой силуэт невесть откуда появившейся крупной и сильной птицы. Должно быть размышления о своей печальной судьбе убаюкали ее настолько, что она не услышала шума крыльев подлетевшей птицы, не говоря уже о том, чтобы чутко отреагировать на живую тень.

В горной тишине раздался резкий и пронзительный свист.

Птица была размером с ворона, только более грозная и сильная и очень красивая, с ног до головы укрытая густо синим оперением. Внимательно приглядевшись можно было отметить голубой отлив, проступающий сквозь оперение изнутри по всему телу.

Птица еще раз пронзительно свистнула, а потом спрыгнула и посмотрела на замеревшую Форель.

— Да, не позавидуешь тебе, — насмешливо произнесла она. — И как ты только сюда попала? Ты кто такая?

— Форель… — ни жива, ни мертва ответила рыба.

— А я — Синяя птица, — не без гордости представилась птица и подняла клюв чуть вверх, отчего голубой отлив особенно явственно выступил на шее. — Не бойся, я тебя не съем, даже если бы была очень голодной. Не в моих правилах нападать на беззащитное и такое красивое, так всегда говорит мой супруг, гроза всех окрестных змей, ящериц, сорок, ворон. Как же ты сюда попала?

— Я плыла вверх по реке, против течения, с самого моря.

Синяя птица присвистнула от удивления.

— Здорово! А ты начинаешь мне нравиться. И что же ты искала здесь?

— Так… — промолвила Золотая рыба, не зная что и сказать. — Думала, что путь мой продолжится и дальше, а он оборвался здесь, у ледника.

— Это для тебя оборвался, — деликатно поправила Синяя птица. А если хочешь знать, точно такой же ручеек стекает с продолжения этого ледника, по ту сторону гребня. От нее образуется река, которая несет свои воды быстрые совсем в другую сторону, чем та река, по которой ты плыла, добиралась в эти места.

И куда же она ведет? — встрепенулась форель.

— Не обольщайся особенно. Там нет ни мореи, ни океанов. Зато есть бескрайние степи и пустыни. Правда… (тут птица многозначительно посмотрела на Форель), если ты сможешь выбрать верное направление, то после некоторых мытарств, сущих пустяков по сравнению с тем, что ты уже перенесла, сможешь-таки попасть в страну сплошных гор, стремительных рек, голубых озер. Все реки там связаны многочисленными каналами друг с другом, так что из любой из них можно попасть в другую, третью, четвертую и так далее.

— А ты не могла бы помочь мне перебраться туда? — обратилась к птице Форель. Если я отступлю, у меня уже не хватит сил, и я погибну — смерть движется по моим пятам с этой стороны горной гряды. Но если ты перенесешь меня через этот ледник и хребет, я снова оживу и буду благодарить тебя всю жизнь.

— Ах, вот даже как! Не затем ли я здесь и появилась, чтоб помочь тебе? — искренне удивилась Синяя птица. — Что ж, это не так трудно… Только ты не испугаешься? Сможешь перенести боль? Ведь мне придется покрепче схватить тебя своими острыми когтями, ты ведь вон какая нежная и скользкая?

— Нет, — мотнула упрямой головой рыба.

— Ну так и быть тому! — резко произнесла птица, — хотя ты и тяжеловата для меня, но лететь недалеко — я справлюсь и сама, не обращаясь к орлу, он может съесть тебя…

Не успела Форель и ахнуть, как уже была подхвачена в воздух, вырванная из воды сильными лапами Синей птицы. Ах, как ей было больно от когтей, впившихся в ее тело! От стремительного набора высоты у нее закружилась голова и потемнело в глазах. А когда они достигли самой вершины гребня, рыба и вовсе стало невмоготу, лепестки ее розовых жабер пересохли, глаза помутнели. Думала она, что и конец ей пришел, но птица на удивление быстро спланировала вниз, к истоку точно такого же ручейка, который подпитывался продолжением того же самого ледника, но только уже по «ту» сторону, на обратной стороне гребня.

Правда, во время этого перелета, уже миновав горный хребет, на спуске, Синяя птица ненароком уронила скользкую рыбу из своих острых когтей, но тут же круто спикировав, подхватила ее прямо в воздухе.

Через мгновение опасный перелет был уже позади, и рыба, опущенная в студеную талую воду, переводила дыхание часто-часто открывая и закрывая зубастый рот.

— Я, кажется, немного поцарапала тебя, прошу прощения, — произнесла Синяя птица — тяжело дыша, все-таки этот перелет через хребет, хотя и был коротким, но все же требовал большого напряжения ее сил. — Но, поверь мне, следы моих когтей не только заживут до свадьбы, но и украсят тебя. Такая уж я птица. Ты не обижаешься на меня?

— Ах, что вы, что вы! — засмущалась наша странница, хотя раны, нанесенные когтями, и болели нестерпимо. Я бесконечна благодарна и обязана вам и даже не знаю, смогу ли когда-ни будь отблагодарить столь прекрасное и великодушное существо, как вы.

Подобные речи вконец развеселили птицу, столь желанную всем ищущим, она даже сочла необходимым немного проводить вниз диковинное создание, пока ручеек, слившийся с другим ручьем не станет достаточно многоводным и безопасным. Согласитесь, что Форель заслужила этого. И даже простившись с ней Синяя птица дала знать, что не будет возражать, если Форель пригласит ее на свою свадьбу.

А это тоже было большой удачей — подобные заверения Синей птицы! Вы понимаете, что это значит, если Синяя птица изволит явиться на вашу свадьбу? Это значит, что если вы свяжете свою судьбу с самой капризной на свете принцессой, то все равно будете счастливы и довольны всю жизнь…

Но наша неопытная героиня засмущалась пуще прежнего, даже и не зная, что и сказать в ответ, потому что, была совсем новым существом в этой стороне, гостьей — и было бы нетактично и чересчур самонадеянно говорить о вещах столь серьезных и непредсказуемых.

По ту сторону великих гор

Вот так вот Форель и оказалась перенесенной по ту сторону гор, попала в совсем другую «внутреннюю» систему рек, озер и даже морей Азии, которые на деле являлись гигантскими озерами вроде Арала или Каспия, Иссык-Куля, так как не сообщались с настоящими морями.

В этой самой стороне, в ее преимущественно горной области, все реки, большие и малые, были связаны друг другом: люди понастроили там такую густую сеть каналов, водохранилищ, что вся страна была чем-то вроде Венеции и надо сказать в ходе всего этого проявили прежде всего заботу и внимание по отношению к рыбному населению, чтоб им в итоге и легче жилось, и вольготнее путешествовалось на самые дальние живописные окраины, и только уж после думали о своих насущных заботах.

Никогда там не бывало такого, чтобы пересохла или даже немного обмелела хоть какая-нибудь пустяковая речушка или ручеек. Каждый родничок там был на строгом учете. Люди там, видать, хорошо понимали, что реки для рыбы гораздо важнее, чем дороги для них самих и что если иногда и можно оставить мусор на тропинке или тротуаре, то ни в коем случае нельзя этого делать с ручейком, канавкой, потому что мы можем сойти с дорожки, а рыбам куда деваться?

Вот потому-то в той стране даже в городах по обочинам в канавах и арыках всегда текла чистая-пречистая вода, и в них резвилось вдоволь самой разнообразной рыбы, не только мелюзги, но и их крупные сородичи спокойно прогуливались — в тесноте как говорится, да не в обиде, ведя под руку малышей, тогда как бок о бок с ними по асфальтированному тротуару расхаживались горожане и тоже с детишками.

Я правда не разглядел, пользуются ли рыбьи мамы и папы колясками и как последние выглядят из себя, но их дети, впрочем, как и все дети в том городе, всегда тянут своих родителей к фонтанам в центре города, где, кстати, вдобавок ко всему размещен и цирк.

Там всегда их собиралось великое множество, оно и понятно, ведь фонтан для рыбешек все равно что карусель для детей: плещутся, веселятся, хохочут, бегают друг за дружком в просторных чашах, играют в прятки и в жмурки в пенных клубах и бурунах, выпрыгивают вверх — вообщем, творят всякие шалости, покуда их родители сидят себе в стороне, между собой говорят да и на детей посматривают, чтоб не случилось чего-нибудь. А если дело происходит летом, то почти всегда вместе с рыбешками купаются под фонтанами и наша с вами детвора.

То-то бывает веселье! То-то потеха! Видали когда-нибудь такое? Рыбки там вовсе не боятся детей, а дети не могут без них, я скажу больше, покуда те и другие вместе развлекаются, их родители — иногда это бывают усатые дедушки и полные бабушки — тоже сидят в укромном углу за одной скамейкой, судачат как ни к чем ни бывало о чем-то своем. Даже сразу и не отличишь — кто из них рыба, а кто человек? Да и какая разница, кем быть в такой стране — рыбой или человеком? Честное слово, я даже предпочел бы водный образ жизни — уж очень мне хотелось бы взглянуть на мир из-под воды.

Союз Форели и Османа

Да, не напрасно стремилась сюда Форель. И конечно-же, здесь нашла она наконец того, кто стал ее судьбой.

И кто же им оказался, как вы думаете? Иссык-Кульский чебак, илийский сазан или быть может сом из среднего течения Сыр-Дарьи?

Нет, не эти многоуважаемые рыбы и даже не толстолобик, — с ними было бы очень трудно ужиться Форели из-за слишком больших расхождениях во вкусах и привычках, образе жизни.

Посмотрела направо и налево наша красавица как только обжилась немного, семь раз отмерила прежде — да и влюбилась с первого же взгляда в того, кто давно не мог найти потерянную по ней голову.

Эта была рыба, живущая исключительно в горных реках и ручьях, что имела привычку забираться особенно высоко в поднебесье, за что и именовалась Османом, что к значит небо. Что и говорить есть много общего между Форелью и Османом: тут тебе и исключительная требовательность к чистоте, прозрачности воды, к прохладе среды обитания, к обязательному наличию бурных потоков, порогов, водопадов. Было бы удивительно при такой природной заданности и направленности их чувств, они не полюбили друг друга, тем не менее кое в чем эти рыбы все же отличались.

Ну хотя бы тем, что Осман — рыба не столь бойкая, как его ссуженная: плавает отлично, но и поспать в удобной заводи между делом большой охотник. Если Форель достигает своей отличной формы, обитая в достаточно многоводных и мощных горных реках, то Осман не менее прекрасно может чувствовать себя и в малых притоках и даже в ручейках. Главное — повыше. И еще: Осман не имеет зубов, ну, тут конечно же, ему явно не повезло, ничего не поделаешь. Одно лишь успокоение, что брак с Форелью хоть как-то восполнил этот недостаток.

И, действительно, ему повезло необыкновенно, ведь любимая его попалась с характером — из тех, которые и себя не уронят и тебя человеком сделают. Да и как не покориться тому, кто весь свет исколесил, чтобы в конце концов сделать выбор на тебе тут, брат, всякая логика треснет.

Но отметим сразу же, что и Форели повезло не меньше. Разумен был ее супруг, хоть и с ленцой, да свое суждение обо всем имел. Иначе бы родственники его, как и бывает обыкновенно в таких случаях, отговорили и переубедили его, еще чего доброго насильно сосватав за какую-нибудь местную красавицу, как и положено ему на роду и как это было написано на его усатой физиономии, но нет, не бежал Осман от своей судьбы в малодушии, и прекрасная незнакомка вошла в его дом.

Стали они жить да поживать, и принадлежали им все чистые и заповедные реки и озера того горного края. Весной, летом, большую часть осени вели активный образ жизни в пенистых горных потоках, на лоне природы.

А ближе к зиме подыскивали места поукромнее и поглубже, под камнями, обставляли там все как следует, где и коротали долгие зимние ночи, защищенные от стужи толстым ледяным панцирем; рыскают где-то наверху лисы, бродят серые разбойники, ухают совы — а им и дела нет до всего этого, сидят себе за чаем да кипящим самоваром, да за красными разговорами в кругу своих близких и родственников. А их у них очень много. Живут в разных концах той страны и пользуются доброй славой. Но особенно радуется сердце Османа, когда из города приезжает любимая дочурка, вы, наверное, ее хорошо знаете, если конечно же время от времени ходите в цирк. Видали там красавицу в ярко-золотистом костюме, летающую под самым куполом, когда даже у самых смелых зрителей захватывает дух, а она легко и свободно парит над всеми и одаривает всех улыбкой, выполняя сложнейшие трюки на трапеции. Кто же еще на это способен? Конечно же, только она.

Да, чуть не забыл. В память о том перелете через гребень горы и ледник до сих пор по бокам и спине Форели следы от когтей Синей птицы алеют ярко-красные пятнышки. Они, разумеется, давно уже зажили и не мучают ее — наоборот, Форель как и предсказала та, которая приносит счастье, только выиграла от всего этого, и весь форелевый род стал еще более красивым.

чтоб счастливы были люди,

чтоб счастливы были звери,

чтоб счастлив был тот, кто будет

завтра счастлив за форелей,